Юрген Остерхаммель

Преображение мира. История XIX столетия.

Том II. Формы господства

УДК 94(100)«18»

ББК 63.3(0)52

О-76

Редактор Д. А. Сдвижков

Перевод с немецкого А. Ананьевой, К. Левинсона, Д. Сдвижкова

Юрген Остерхаммель

Преображение мира. История XIX столетия. Т. II: Формы господства / Юрген Остерхаммель. – М.: Новое литературное обозрение, 2024. – (Серия Historia mundi).

Обзорный труд Юргена Остерхаммеля – известного историка Нового и Новейшего времени, специалиста по истории идей, межкультурных отношений, а также истории Китая – это масштабный портрет длинного XIX века, включающего период с 1770 по 1914 год. Объединяя политическую, экономическую, социальную, интеллектуальную историю, историю техники, повседневной жизни и окружающей среды, автор показывает эти сферы в их взаимосвязи на протяжении всей эпохи на уровнях регионов, макрорегионов и мира в целом. От Нью-Йорка до Нью-Дели, от латиноамериканских революций до восстания тайпинов, от опасностей и перспектив европейских трансатлантических рынков труда до трудностей, с которыми сталкивались кочевые и племенные народы, – Остерхаммель предлагает читателю панорамы различных образов жизни и политических систем, исследуя сложное переплетение сил, сделавших XIX век эпохой глобального преображения мира. Юрген Остерхаммель – историк, почетный профессор Фрайбургского университета. Его монументальное исследование переведено на все основные языки мира и по праву приобрело статус современной классики.

Фото на обложке: Эйфелева башня: конструкция между первым и вторым уровнем. 15 мая 1888 г. Фото: Луи-Эмиль Дюрандель. J. Paul Getty Museum

ISBN 978-5-4448-2461-0

Die Verwandlung der Welt: eine Geschichte des 19. Jahrhunderts

Jürgen Osterhammel

© Verlag C.H.Beck oHG, München, 2010

© А. В. Ананьева, К. А. Левинсон, Д. А. Сдвижков, перевод с немецкого, 2024

© Д. Черногаев, дизайн обложки, 2024

© ООО «Новое литературное обозрение», 2024

Панорамы (часть 2)

VII. Фронтиры: покорение пространства и удар по кочевому образу жизни

1. Вторжения и пограничные процессы

Крайней противоположностью пространству города в XIX веке являлась уже не сельская местность, служившая сферой жизни оседлых земледельцев, а территория «фронтира». Frontier – это по своему происхождению американское выражение, заимствованное многими другими языками, используется для обозначения подвижной границы, которая смещается в процессе освоения пространств и их ресурсов. При этом те места, в которые движется фронтир, редко бывают в действительности настолько «пустынными», как убеждали себя и других сами участники экспансии. С точки зрения тех, на кого надвигается фронтир, он является не чем иным, как головной колонной массивного вторжения, в результате которого мало что из былого останется на привычном месте. Люди устремляются и в города, и к границам. Общим для этих противоположных целей движения является то, что обе обладали большой притягательной силой для мигрантов XIX века. В то время они рисовались людям в мечтах как места сказочных возможностей и притягивали к себе поселенцев, как никакие другие. Общей чертой для городов и фронтиров является проницаемость и гибкость социальных отношений. Тот, кто ничего не имел, но что-то умел, мог здесь чего-то достичь. Шансы были велики, но и риск не мал. В ситуации фронтира карты игроков перетасовывались заново, эта новая игра предполагала новых победителей и проигравших.

С точки зрения города фронтир представляет собой периферию. Ведь именно в городе в конечном счете происходит организация власти над фронтиром. Здесь в буквальном смысле куется оружие и создаются все те инструменты, которые необходимы для подчинения крайних рубежей. Если на территории фронтиров возводятся города, то внешняя линия наступления сдвигается дальше. Новые опорные пункты торговли превращаются в базы для дальнейшей экспансии. И все же фронтиры не являются пассивной периферией. На их территории развиваются особые интересы, возникают свои идентичности, сценарии жизни, типы характеров, которые, в свою очередь, оказывают воздействие на центры. На периферии город способен распознать, как выглядит его собственная противоположность. В глазах патриция из Бостона backwoodsmen – провинциалы, обитающие в деревянных хижинах в лесной глуши, – были едва ли менее диким и экзотичным явлением, чем воины индейских племен. Общества, формирующиеся в условиях фронтира, живут собственной жизнью в широких и постоянно расширяющихся границах. Иногда они достигают полной самостоятельности по отношению к городу, иногда же сдаются под силой его давления или в результате внутреннего истощения.

Занятие земель и освоение ресурсов

Во всей исторически и археологически документированной истории в изобилии наблюдаются процессы колонизаторского занятия земель. Человеческие сообщества осваивали новые территории, видя в них гарантию удовлетворения собственных жизненных потребностей. XIX век довел эту тенденцию до высшей точки – и в некотором смысле до ее финала. Ни в какое иное столетие раньше земельные площади, обрабатываемые в сельскохозяйственных целях, не расширялись так сильно. Безо всякого сомнения, это явилось следствием увеличения численности населения во многих частях света. Но одного этого объяснения явно недостаточно. Население в XX веке росло еще сильнее, чем в XIX, но все-таки экстенсивное использование ресурсов расширялось более низкими темпами. Для XX века характерно в целом скорее интенсивное освоение имеющегося потенциала, чем увеличение используемых площадей. Вырубка тропических лесов и истощение рыбных запасов морей являются, однако, продолжением старых паттернов экстенсивной эксплуатации природы, которые продолжают применяться и в эпоху, когда в других отношениях развитие человечества вышло на совершенно иную ступень интенсификации посредством внедрения нанотехнологий и новых методов коммуникаций в реальном времени.

В Европе XIX века, за исключением России, колонизаторское занятие земель постепенно становилось редкостью. Происходило оно главным образом путем экспансии европейских поселенцев в разные регионы мира. Старые драмы европейской истории разыгрывались теперь в заокеанских странах. Похожим сценариям следовали процессы, акторами которых выступали китайцы и некоторые народы стран тропической Африки. Процессы миграции к бирманской рисовой границе или к плантационным фронтирам (plantation frontier) в других частях Юго-Восточной Азии были одним из следствий возникновения новых возможностей для экспорта сельскохозяйственной продукции на международном рынке. С колонизаторским занятием земель был связан абсолютно различный опыт, и эти различия нашли свое отражение и в историографии. С одной стороны – активные колонисты, которые – по их собственному убеждению – ехали в своих караванах фургонов в «дикую пустынную местность» и, занимаясь там скотоводством, культивировали «бесхозные» земли и несли с собой плоды «цивилизации». Историография прежнего времени преимущественно превозносила достижения поселенцев-первопроходцев, представляя их деятельность как вклад в дело строительства модерных наций и в прогресс для всего человечества. Лишь немногие авторы ставили себя на место тех народов, которые в течение столетий или тысячелетий жили на местах, считавшихся «дикими». Трагедию упадка индейских племен описывал уже Джеймс Фенимор Купер (сын состоятельного горожанина, чья семья владела земельными угодьями во фронтире штата Нью-Йорк) в серии романов о Кожаном Чулке, вышедших в свет между 1824 и 1841 годами. Но в американской историографии подобный мрачный взгляд на события эпохи появился, и то в единичных случаях, только в начале XX века[1].

После Второй мировой войны и в процессе последующей деколонизации, когда возникли сомнения в положительной роли «белого человека» в распространении прогресса в мире, историки начали интересоваться работами этнологов и задумываться о судьбах жертв колониальной экспансии. Как в научном мире, так и среди широкой общественности постепенно произошло осознание несправедливости, совершенной по отношению к коренному населению Америки, индейской Бразилии или к австралийским аборигенам. Из героических первопроходцев колонисты былых времен превратились в жестоких и циничных империалистов[2]. На следующем этапе, характерном для нашего времени, эта черно-белая картина колонизации дополнилась серыми полутонами. Историки открыли для себя «средний план» (the middle ground), по ставшему знаменитым выражению американского историка Ричарда Уайта, – то есть то пространство длительных исторических контактов, в котором роли жертвы и преступника среди местных жителей и пришельцев далеко не всегда можно четко определить. В этом пространстве существовали компромиссные договоренности, временное политическое равновесие, переплетение экономических интересов, а порой и культурная и биологическая «гибридность»[3]. Исследователи обратили внимание на вариации среди разных региональных условий; в целом научный взгляд на фронтиры стал более многосторонним и полицентричным. Получила освещение роль третьих лиц, участвовавших в процессах экспансии, например китайцев на североамериканском Западе, – как и тот факт, что двигателем многих (хотя и не всех) процессов колониальной экспансии были семьи, а не отдельно взятые энергичные мужчины. Наряду с ковбоями мужского пола существовали и женщины-ковбои[4]. Особенно широкое распространение получила исследовательская литература, посвященная мифам, которые окружали процессы колонизации, и отображению их в средствах массовой информации от иллюстрированных рекламных буклетов туристских контор до вестернов Голливуда.

На фоне всей предпринятой уже детализации колонизационных процессов, ключевое значение сохраняет необходимость ясно понимать, кто оказывался в проигрыше, а кто выигрывал в ходе захвата земель. Хотя некоторые неевропейские народы, такие как маори в Новой Зеландии, оказали более успешное сопротивление колонизаторам, чем другие, следует заметить, что глобальное наступление против устоев племенной жизни почти всюду в мире привело к поражению коренного населения. Целые общества потеряли традиционные основы своего жизненного уклада, не получив взамен места в системе нового социального порядка, установленного на их родине. Те, кто избежал безжалостного гонения, были подвергнуты процедурам «приобщения к цивилизации», которые основывались на полном обесценивании традиционной местной культуры. В этом смысле уже в XIX веке возникли те самые «печальные тропики» («Tristes tropiques»)[5], которые так впечатляюще описал Клод Леви-Стросс в 1955 году. Это было мощное наступление против всех, кого европейцы и североамериканцы считали «первобытными народами». Оно оставило более глубокий след, чем даже – на первый взгляд, казалось бы, более драматичное – порабощение неевропейских народов в ходе колонизаторской эксплуатации ради экономической выгоды. Кристофер Бейли считает этот феномен одним из ключевых моментов мировой истории XIX века и совершенно справедливо ставит его в один ряд с расхищением природных ресурсов[6].

Колониальное господство формально прекратило свое существование в третьей четверти XX века. Однако мало где это привело к фактическому изменению подчиненной позиции этнических меньшинств, бывших ранее хозяевами в своей собственной стране. В зависимость они были поставлены в свое время относительно быстро. Еще в XVIII веке во многих частях света существовали более или менее стабильные пространства среднего плана. Но у этих зон шаткого сосуществования не было шансов сохраниться во второй половине XIX века. Только после 1945 года, в ходе всеобщей делегитимизации колониального господства и осуждения расовой дискриминации были подняты вопросы об изначальном бесправии колониализма, о правах аборигенов и репарациях, включая компенсации ущерба от рабства и работорговли. Начавшееся международное признание освободившихся колоний создало для меньшинств новые возможности в создании собственной идентичности. Но принципиальная, нанесшая непоправимый ущерб маргинализация их образа жизни остается трагически необратимым фактом.

Фредерик Джексон Тёрнер и его последователи

Колонизация с захватом земель была в основе создания империи. Но не всегда первыми шли легионеры. Часто это были торговцы, поселенцы или миссионеры, которые двигались в авангарде большого вторжения. Во многих случаях, однако, предварительно закрепленную территорию «заполняли» в колонизационном отношении сами национальные государства. Существуют своего рода внутренние фронтиры и внутренняя колонизация. Одним из самых наглядных примеров успешного освоения колонистами-первопроходцами новых территорий служит заселение европейцами Северной Америки от Атлантического побережья в западном направлении, движение, которое ранняя американская историография воспевала как «покорение Запада» (the winning of the West, Теодор Рузвельт). Само название этого масштабного процесса имеет американское происхождение. Молодой историк Фредерик Джексон Тёрнер предложил его в 1893 году в своем докладе, который, вероятно, до сих пор остается наиболее влиятельным текстом в американской историографии[7]. В нем Тёрнер говорит о движении фронтира все дальше и дальше с востока на запад – до тех пор, пока этот процесс не пришел к «закрытию». В пространстве фронтира столкнулись «цивилизация» и «варварство» со всей своей асимметричностью распределения сил и исторической справедливости. Усилия колонистов-первопроходцев сформировали особый американский национальный характер. Особенная форма эгалитаризма американской демократии уходит корнями в исторический опыт совместной борьбы с трудностями в лесах и прериях Запада. С термином «фронтир» было найдено ключевое слово, которое вначале позволило создать новый большой нарратив национальной истории США, а позже получило развитие в качестве понятия, которое, имея более общее значение, стало применяться по отношению к иным обстоятельствам[8].

Первоначальная концепция фронтира Фредерика Джексона Тёрнера была подхвачена в сотнях книг и статей, нашла применение в контексте интеллектуальной истории, была детально уточнена представителями неотёрнерианства, принципиально поставлена под вопрос его критиками, прагматически адаптирована для выявления специфических проблем в работах многочисленных историков. Идея национального американского прошлого, связанная с понятием, введенным в оборот Тёрнером, наложила глубокий отпечаток на американское самосознание – даже там, где имя самого историка было неизвестно. Миф фронтира имеет собственную историю[9]. Оригинальность Тёрнера заключалась в том, что он разработал концепцию, которая равным образом могла использоваться как научная категория и подходила в качестве ключа для понимания особенностей исторической судьбы США. Для Тёрнера миграция американского населения на Запад и заселение этих территорий, с существовавшей там низкой плотностью населения, были ключевым фактором американской истории XIX века. Вместе с продвижением фронтира «цивилизация» проникала в пространство девственной природы. В ситуации, когда эта целина уже была заселена местными жителями, фронтир оказывался зоной контакта людей, находящихся на разных «ступенях эволюции» человеческого общества. Фронтир не только двигался географически, но и открывал пространство для социальной мобильности. Люди, проходящие через фронтир (transfrontiersmen), и члены их семей могли достичь материальных выгод в процессе трудной и опасной жизни первопроходцев, проходящей в борьбе с окружающей природой и коренным населением. Они были кузнецами собственного счастья и одновременно строителями общества нового типа. Это общество было примечательно беспрецедентной степенью единообразия и согласованности основных установок и привычек по сравнению не только с Европой, но даже с менее открытым и иерархическим обществом восточного побережья США.

Тёрнер, будучи наблюдательным и педантичным исследователем, создал классификацию нескольких типов границы. Его сторонники позже максимально развили эту классификацию, как это часто происходит с созданными когда-то моделями. Это была попытка приспособить некую общую базовую концепцию к бесконечному многообразию исторических явлений и форм. Один из наиболее успешных неотёрнерианцев, Рэй Аллен Биллингтон, различал в своей модели фронтира шесть последовательно следующих друг за другом «зон» и «сдвигов» при проникновении на неосвоенные территории. По этой модели, первыми приходят торговцы мехами, затем скотоводы, третьими – добытчики полезных ископаемых, четвертыми – фермеры-первопроходцы, за ними появляются фермеры, оснащенные более совершенными сельскохозяйственными орудиями, и, наконец, первые урбанизаторы, строители городов, которые завершают процесс освоения фронтира и создают стабильное городское сообщество[10]. Критики сомневались в верности данной последовательности, находя ее излишне идеализированной, игнорирующей военно-политические аспекты процесса, и размышляли, что именно скрывается за терминами «открытие» и «завершение» отдельно взятого фронтира. Сам Тёрнер не настаивал на абсолютной точности определений. Новейшие исследования в этой области, взяв за основу тёрнеровскую динамику, внесли одну значительную поправку: вместо четко прочерченной линии фронтира, проходящей между «цивилизацией» и «целиной», они ввели в оборот представление о «контактной зоне», хотя и не смогли до сих пор выработать четкое, приемлемое для широкого круга исследователей определение.

Некоторые исследователи, расходящиеся с тёрнеровским трактованием фронтира, подчеркивают его активный характер. Важнейший представитель этого течения – Уолтер Прескотт Уэбб, который при взгляде на всеобщую мировую историю выделяет в качестве особенности то, что фронтир носит развивающийся органический характер, а именно обладает способностью трансформировать все входившее с ним в контакт[11]. Эту идею подхватил Иммануил Валлерстайн, развивая собственную концепцию инкорпорации периферийных областей в динамически изменяющуюся мир-систему. Еще один исследователь, Алистер Хеннесси, описал в своем выдающемся аналитическом эссе сумму процессов, происходивших во всех фронтирах, не иначе как «историю экспансии европейского капитализма в неевропейские области мира». С его точки зрения, это было необратимое распространение товарно-денежных отношений и европейских представлений о частной собственности на заокеанские пространства и территории бесконечных пространств, включая прерии Канады, Великие равнины на Западе США, пампасы Аргентины, южноафриканские вельды, российские и среднеазиатские степи и районы австралийского аутбэка[12]. Уильям Харди Макнилл, крупный специалист в области анализа мировой истории, применил концепцию Тёрнера к Евразии и при этом поднял на щит важный для самого Тёрнера мотив свободы. Макнилл видел фронтир двояким, амбивалентным. С одной стороны, это была четкая граница политического и культурного толка, но с другой стороны – пространство со степенью свободы, недоступной в жестко структурированном обществе стабильно заселенных центральных зон. Примером тому служит положение евреев, часто селившихся на пограничных территориях, где они могли рассчитывать на относительно благонадежное существование в отличие от более устоявшихся условий центра[13].

Следует ли рассматривать фронтир как некую ограниченную в пространстве территорию, отмеченную на карте? Или все же надо учитывать его специфику как особенное стечение социальных обстоятельств? С учетом этих аспектов довольно широкое, но не критически расплывчатое определение может звучать так[14]: фронтир – это особый тип ситуации широкомасштабного, то есть не только регионального, текущего контакта, в ходе которого на некоторой конкретной территории взаимодействуют по меньшей мере два сообщества различного этнического происхождения и разной культурной ориентации, действуя большей частью в условиях угрозы насилия или его применения, причем взаимоотношения этих сообществ не подчиняются некоему единому, вышестоящему государственно-правовому регулированию. Одно из этих сообществ выступает в роли захватчика. Основной интерес членов общества завоевателей заключается в присвоении и эксплуатации территории и (или) ее природных ресурсов.

Специфично для фронтиров то, что они являются результатом внешнего давления, которое носит характер в первую очередь частной инициативы и только во вторую может пользоваться поддержкой со стороны отдельных правительственных структур или империалистического государства в целом. Переселенец – это и не солдат, и не служащий. Для фронтира характерно состояние неустойчивости и высокой социальной нестабильности, которое порой может быть крайне затяжным. На начальном этапе контакта в ситуации фронтира друг другу противостоят как минимум два локальных сообщества (frontier societies), каждое из которых по-своему включено в инициированный извне процесс преобразования. В редких случаях «инклюзивного фронтира» (inclusive frontier) они проникают друг в друга, создавая смешанное (этнически расслоенное) общество, которое по причине своей «метизации» (métissage) существует в «подполье» господствующего белого протестантского общества, как это наблюдается прежде всего в Северной Америке[15]. Как правило, состояние нестабильного равновесия в определенный момент нарушается с ущербом для одной из сторон конфликта, которая в результате исключается из закрепляющегося (модернизирующего) социального контекста более сильного коллектива, что ведет за собой ограничение в правах и даже изгнание представителей слабой стороны. Промежуточной стадией на этом пути является экономическая зависимость слабой стороны от более сильной. В то время как пространства фронтиров были местом зарождения коммуникаций, например посредством развития пиджин-языков, и к тому же открывали возможности для обострения специфического культурного самосознания, главные направления конфликтов лежали не в культурной области. Во-первых, речь шла о захвате земель и обеспечении гарантии владения ими на основе применения концепции собственности на землю. Во-вторых, конфликты были связаны с различиями в форме организации труда и рынка рабочей силы.

Со стороны захватчиков применялись три основных обоснования их действий, взятые, в каждом конкретном случае, либо по отдельности, либо в комбинации друг с другом:

• право победителя, позволяющее объявить недействительными какие-либо существовавшие ранее права собственности;

• доктрина «ничьей земли» (terra nullius), излюбленная уже среди пуритан XVII века, которые рассматривали земли, населенные охотниками, собирателями плодов или скотоводами, в качестве «бесхозных» и поэтому подлежащих освоению и окультуриванию;

• представление о необходимости цивилизационной миссии по отношению к «дикарям», возникающее, как правило, задним числом в виде вторичной идеологической надстройки.

Несмотря на то что понятие «фронтир» сегодня широко применяется во всех мыслимых и немыслимых ситуациях, отсылающих к духу предпринимательства и инноваций, историческим ситуациям фронтиров сопутствовала аура выхода из домодерного состояния. Как только некая область, в которой имела место ситуация фронтира, присоединялась к крупным техническим макросистемам модерна, она быстро теряла фронтирный характер. Покорение дикой природы в таких областях тоже вскоре перетекало в стадию эксплуатации природных ресурсов в крупных масштабах. Так, появление железных дорог нарушило состояние неустойчивого равновесия не только на Западе США. Фронтиры, таким образом, представляют собой социальную ситуацию специфического толка, которая по своей сути относится к переходному периоду, предшествующему появлению паровоза и пулемета.

Фронтир и империя

Как взаимосвязаны фронтир и империя?[16] Аргументация здесь должна быть преимущественно пространственная. Национальные государства никогда не имели на своих границах фронтиров. По завершении первой фазы завоевания территории фронтиры могли продолжать свое существование, только если, во-первых, не были установлены четкие территориальные границы, а во-вторых, государственность находилась в зачаточном состоянии и в ее системе существовали пробелы. С позиции фронтира «государство» находится относительно далеко. Границы империй, как правило, были фронтирами, но не всегда. Как только империи прекращали свое расширение, фронтиры, там, где они еще сохранялись, становились не зонами возможного втягивания территорий в тело империи, а прежде всего открытыми флангами, слабо защищенными от внешних угроз. Они воспринимались скорее как неуправляемые или бесконтрольные территории, находящиеся за чертой защитного периметра; как земли, простирающиеся за последним защитным дозором, из глубины которых могли внезапно появиться партизаны и вооруженные наездники. В Британской империи XIX века северо-западная граница Индии была такой невралгической зоной в линии защиты империи, требующей особых форм ведения войны, как, например, горные войска, состоящие из легковооруженной армии, способной воевать в труднодоступной местности. Приграничные войны подобного типа вынуждены были вести российские войска на Кавказе и французские – в Алжире[17]. В отличие от фронтира на северо-западе Индии на ее северной границе подобных пробелов, угрожающих безопасности, не существовало. Это была настоящая государственная граница (border), а не фронтир (frontier). Ее линия была согласована с соседними государствами и подробно описана в договорах[18]. Границы, протянутые во множестве колонизированных местностей Африки или Юго-Восточной Азии, были также согласованы между европейскими завоевателями, с официальной точки зрения они являлись границами (border). На месте, однако, они оказывали лишь слабое влияние, так что политическая география согласованных границ колониального влияния часто накладывалась на реальную географию «живых» фронтиров. Подобная ситуация нередко возникала в контактной области между жителями высокогорья и долин, часть усугубляясь по причине религиозных различий.

Там, где, используя современную терминологию, две или более колониальные державы спорили из‑за государственной принадлежности территорий, следует говорить не о фронтире, а о «пограничных территориях». Согласно определению, предложенному учеником Тёрнера Гербертом Болтоном, они представляют собой «спорные пространства на границах между сферами колониального влияния»[19]. На таких пограничных территориях коренные народы имели иные возможности действия, отличающиеся от ситуации фронтира, поскольку они могли до определенной степени с выгодой для себя противопоставлять интересы конкурирующих захватчиков друг другу и постоянно пересекать границы. Ситуация, при которой между колонизаторами еще не было достигнуто единство, могла идти на пользу местным жителям. Но после однозначного установления государственных границ коренное население – в экстремальных случаях – могло быть депортировано или колониальные державы договаривались о двухстороннем переселении (так, например, произошло в XVIII веке вдоль границы между Российской империей и Китаем эпохи Цин).

Иногда фронтиры были необходимы империям, иногда – навязаны им внешними силами. Отношения колониальных центров к фронтирам всегда было амбивалентным. Фронтиры испытывали постоянную турбулентность и поэтому, несомненно, представляли собой постоянную угрозу тому, что после фазы покорения территорий колониальным центром было важнее всего прочего, – спокойствию и порядку. Частные вооруженные силы пионеров-колонистов потенциально угрожали монополии на насилие, к сохранению которой стремилось каждое (модерное) колониальное государство. Состояние фронтира могло сохраняться на предельных рубежах империи лишь некоторое время, пока там господствовала переходная ситуация еще не имперского или уже не имперского порядка. Империи могли дольше мириться с присутствием фронтирных сообществ на своих территориях, чем национальные государства, которые терпели такое присутствие, только если их принуждали к этому условия окружающей природной среды. Следовательно, идея империи не могла быть реализована во фронтирах в чистом виде, и они были прежде всего аномалией, с которой приходилось считаться. Обобщая, можно сказать, что поселенческий колониализм и империи – это две совершенно разные вещи. С точки зрения имперских властей, переселенец, если он не являлся вооруженным фермером, внедренным на слабозащищенном рубеже, представлял собой противоречивое явление. С одной стороны, это был «идеальный сообщник» (Рональд Робинсон)[20], с другой стороны – источник политических волнений. Примеры тому многочисленны: от испанских конкистадоров с их американскими рабами и землевладениями до господствующей белой элиты Южной Родезии, которая в 1965 году в одностороннем порядке объявила независимость от империи.

В недавнее время понятие фронтира приобрело новое интересное значение, связанное с экологическим аспектом. Уже Тёрнер выделял наряду с поселенческим фронтиром другой и, возможно, второй по значению тип фронтира, а именно: предельные рубежи, освоение которых брали на себя добытчики полезных ископаемых. На этих горнодобывающих рубежах (mining frontier) обычно развивались более сложные – по сравнению с общественными структурами чисто аграрного фронтира – социальные сообщества. Обобщая, этот тип можно назвать фронтиром эксплуатации ресурсов. При этом речь идет как об экономическом, так и об экологическом аспектах эксплуатации. Уже в случае «классического» освоения фронтира путем заселения экологический вопрос играл большую роль, хотя сам термин «экология» нашел применение в этом контексте только после Тёрнера. Поселенцы с присущими им сельскохозяйственными навыками и методами должны были встраиваться в новую окружающую среду. Осваиваясь вместе с животными, они занимались скотоводством и внедряли свою цивилизацию, основанную на производстве и потреблении говядины, в цивилизацию коренного населения Америки, построенную на выращивании бизонов. Говоря о фронтирах, нельзя игнорировать экологию.

Другой, независимо от Тёрнера сформулированный подход ведет в этом же направлении. В 1940 году американский путешественник, журналист и эксперт по центральноазиатским проблемам Оуэн Латтимор опубликовал свой новаторский труд «Внутриазиатские фронтиры Китая». Латтимор представил в нем трактовку истории Китая в контексте постоянного конфликта между земледельческой и скотоводческой культурами, символом которого стала Великая китайская стена. В центре этого противостояния находились два принципиально разных образа жизни, каждый из которых находился в первичной зависимости от природных условий[21]. Методика Латтимора ни в коем случае не имела геодетерминистического характера. Он исходил из того, что противостояние «пашни» и «степи» является результатом политических действий. Между Китаем и подступающими к нему по периферии степными империями, по обе стороны конфликта образовался широкий спектр возможностей манипулирования ситуацией. В основе конфликта находился антагонизм между кочевниками-скотоводами и оседлыми земледельцами.

В свете новых экологических интересов намеки Тёрнера легко увязываются с широким охватом вопроса, характерным для подхода Латтимора. Непосредственно с представлением о фронтире как о территории освоения ресурсов связано применение концепции фронтира, которое характерно для историков, подразумевающих под этим понятием интенсивное вмешательство человека в природу в целом. Так, например, Джон Ф. Ричардс описывал глобальную историю окружающей среды периода раннего Нового времени, руководствуясь возникающими повсюду фронтирами-поселениями (frontiers of settlement). Уже в раннее Новое время начался тот процесс, который в XIX веке достиг своей высшей точки и своего завершения: технически лучше оснащенные колонисты завладевали землями, которые до тех пор уже использовали пастухи, охотники и собиратели плодов, не подвергая их при этом «глубокой» в сельскохозяйственном смысле обработке. Первые поселенцы всюду действовали под знаком более продуктивного использования земли, вмешиваясь в существовавшие до них формы обработки почвы и охоты. Они очищали земли, осушали болота, орошали засушливые земли и беспощадно уничтожали, на их взгляд бесполезные, элементы фауны. В то же время они были вынуждены приспосабливать принесенные с собой методы к новым условия окружающей среды[22]. Если следовать размышлениям Ричардса, то отделить друг от друга общественные, политические, экономические и экологические аспекты фронтиров просто невозможно. Ричардс целенаправленно искал территории в мире, находившиеся в состоянии фронтиров, и потому смог передать все многообразие их отдельных аспектов. Поскольку эта глава нашей книги не преследует цели представить фронтиры освоения ресурсов в их региональной полноте, такой специфический тип фронтира будет затронут лишь кратко в одном из следующих разделов.

Пересечение границ и огосударствление

Среди заслуг экологического подхода следует выделить то, что он позволяет обострить взгляд на процессы, протекающие во фронтирах. Описать фронтиры статически едва ли возможно. Они представляют собой социально-пространственные образования, приводящие в действия изменения, для обозначения которых даже выражение «социальные преобразования» кажется недостаточно емким. Эти процессы могут быть различных видов. Наиболее распространены из них были два.

1) Пересечение экологических границ характеризует так называемый «трансфронтирный процесс», заключающийся в передвижении групп населения с одной стороны фронтира на другую. Хороший пример – появление трекбуров в Южной Африке последней трети XVIII века. Когда плодородных земель на побережье Капской колонии стало не хватать, многие белые люди, владеющие языком африкаанс, отказались от интенсивного земледелия европейского типа и приняли полукочевой образ жизни. Некоторые из них (по имеющимся оценкам, примерно десятая часть) примкнули к африканским общинам. К началу XIX столетия люди смешанного происхождения, гриква, образовали собственные социальные организации, города и даже полугосударственные структуры (Западный Грикваланд и Восточный Грикваланд). В Южной Америке также были примеры «трансфронтирных» групп населения: в данном случае они пересекали границы не по причине скудности их ресурсов, а благодаря избытку животных, наличие которых позволяло процветать охоте и разведению скота и лошадей. Тем не менее много схожего между Африкой и Америкой существовало, прежде всего в том, что сообщества, пересекающие границы, населяли внутренние районы государственных образований, не испытывая на себе внешних форм управления. Характерным для них было также этнобиологическое смешение колонистов и местного населения, которое только в XIX веке стало регламентироваться расовыми доктринами. Другими примерами могут служить свободные добытчики (буканиры, buccaneer), населявшие Карибский бассейн, или вооруженные банды буш-рейнджеров (bush rangers) в Австралии, которые состояли по большей части из беглых преступников и были уничтожены благодаря правительственным мерам в 1820‑х годах[23].

2) Огосударствление фронтира: государство выступало на первый план, как только речь заходила о гарантии прав земельной собственности. Этот процесс заявлял о себе, даже когда колонизация и овладение фронтиром изначально успешно обходились без постоянного присутствия военных сил и без исключительного применения действующих юридических процедур для принятия решений о преступном или законопослушном поведении населения. Уже в раннее Новое время вклад властей применительно к фронтирам повсеместно заключался в том, что государство легализировало фактическую оккупацию территорий колонистами в целом и отказывало местному населению в каких-либо существующих правах на собственность. Режимы, установленные в зонах фронтиров, различались по степени основательности, с которой государство занималось кадастровым учетом и предшествующими ему процессами межевания и установления границ земельных участков. В частности, на «Диком Западе», где, по расхожим представлениям, господствовала анархия, раздача и гарантии собственности земельных участков уже на самой ранней стадии освоения строго регулировались. При этом государство редко оказывало непосредственное влияние на концентрацию земельных владений. Американские фронтиры с их, казалось бы, неограниченным предложением земли делали принципиально реализуемыми утопические идеи о всеобщем благосостоянии путем относительно равномерного распределения земельных участков. Это было мечтой Томаса Джефферсона: общество без нижних слоев, освобожденное от уз нужды. Показательным в этом отношении является иной подход к использованию земель в Аргентине и Канаде. В обеих этих странах территория фронтиров вначале рассматривалась как общественная собственность. В Канаде предлагаемые земельные участки разбирали мелкие сельскохозяйственные предприниматели, склонные к риску и готовые к максимальной мобильности. Уже на раннем этапе здесь начались спекуляции земельными участками. В Аргентине же, напротив, земля попадала в руки крупных землевладельцев. Арендаторы этих земель часто получали их на привлекательных условиях, но в длительной перспективе фронтир разочаровал тех, кто ожидал от него формирования эгалитарного общества. При наличии сходных климатических условий и экономических отношений на мировом рынке в Аргентине и в Канаде развились разные структуры собственности на землю. Причина отчасти в том, что аргентинское государство с самого начала проводило политику, ориентированную на рост экспорта, тогда как у канадских политиков на передний план выступали социальные цели и задачи. Правящие канадские олигархи не интересовались приобретением земельной собственности, а в Аргентине это было именно так[24].

2. «Дикий Запад» в Северной Америке

Исключительный случай: фронтиры США

На фоне всех фронтиров мира ситуация Соединенных Штатов, особенно в период с 1840‑х годов по 1890‑е годы, выделяется по ряду причин.

Первое. Ни одно другое движение поселенческой колонизации в XIX веке не имело аналогов по демографическому весу и его последствиям. Здесь еще более масштабно, чем в случае с Австралией, речь шла о массовом заселении континента. Это утверждение справедливо относительно как долговременного общего процесса колонизации, так и отдельно взятых моментов драматического ускорения этого процесса. Калифорнийская золотая лихорадка стала самым крупным эпизодом миграционных перемещений в истории США. В 1849 году в Калифорнию устремились 80 тысяч человек, а в 1854‑м там уже жили 300 тысяч белых поселенцев. Подобные масштабы имела, хотя и менее знаменитая, золотая лихорадка в Колорадо в 1858 году[25]. Схожие по структуре «лихорадки» имели место на Южно-Африканском побережье Витватера, в австралийском Новом Южном Уэльсе, на Аляске, но они были более локализованы и меньше связаны с колонизаторским проникновением на огромные территории.

Второе. Никакой другой фронтир не воздействовал на общество с такой силой, оставив мощный отпечаток не только на территории собственного рубежа, но и далеко за его пределами. Нигде больше структуры общества фронтиров не интегрировались настолько успешно в общий национальный контекст. Американский Запад не превратился в отсталую окраину для «внутренней колонизации». Это связано, помимо прочего, с географическими особенностями США. Вдоль Тихоокеанского побережья после золотой лихорадки в середине XIX столетия возник регион с необычайной экономической динамикой, в основе развития которого лежали не только механизмы экстенсивного присвоения и освоения земельных угодий. Собственно территория фронтира лежала между восточным побережьем с его стабильным динамическим развитием – и бурно растущей частью страны на побережье, расположенном на противоположной стороне континента. Территория фронтира была в буквальном смысле «серединой». Основное социально-историческое различие, которое следует учитывать по отношению к фронтирным обществам, определяется следующим. С одной стороны, существовал Запад ферм и небольших городков с проживающими там средними слоями населения. Отличительными особенностями этого Запада были семьи, религия и тесно связанные между собой общинные отношения. Противоположностью этого социального мира было намного более беспокойное общество пионеров-завоевателей Запада, чья жизнь проходила в заботах, связанных с разведением стадного скота, с золотыми приисками и военными фортами. Типичным представителем этого мира был молодой, не связанный семейными узами мужчина, обладающий высокой мобильностью, часто занятый только на сезонных работах, в опасных условиях труда. Наконец, в качестве региональной особенности выделяется форма общества, которая возникла в Калифорнии в результате золотой лихорадки. Она с такой очевидностью противоречила в некоторых своих чертах общепринятой картине Запада, что это вызвало долгие споры о том, в каких отношениях и можно ли вообще причислять к нему Тихоокеанскую Калифорнию.

Третье. Фронтиры США в XIX веке были эффективным механизмом, нацеленным на полное исключение коренного населения Америки из своей системы. Подобную функцию они выполняли и в Южной Америке, в то время как в Азии и в Африке местное население в отдельных случаях получало более широкую свободу действий. Ранее и в Северной Америке имели место случаи интенсивной ассимиляции между индейцами и европейцами. Французам в XVIII веке удалось создать необходимые условия мирного сосуществования, причем в поисках modus vivendi они достигли больших успехов, чем англичане или шотландцы. Отношения между испанцами и коренным населением на территории сегодняшней Мексики регулировались в условиях относительного равновесия, достигнутого в ситуации стабильного фронтира инклюзивного типа[26]. Подобных ситуаций не возникало на территориях в сфере влияния США. Здесь типичной формой обхождения с местным коренным населением, которая сформировалась на протяжении столетия, стала резервация. Чем больше середина континента заполнялась поселенцами, тем меньше оставалось возможностей вытеснять индейцев в свободные пространства дикой природы. После Гражданской войны Севера и Юга и по завершении войн с индейцами в 1880‑х годах система многочисленных рассыпанных по территории США специально отведенных областей стала всюду практикуемой нормой. Ни в каких других фронтирах меры по изоляции коренного населения от внешнего мира, подобные резервациям, не приобрели такого же значения, хотя нечто похожее и наблюдалось в рамках апартеида в Южной Африке XX века[27].

Четвертое. В обличии научной концепции или популярного мифа (который и сегодня не утратил своей силы вопреки новейшим тенденциям дегероизации первопроходцев) фронтир служил интегрирующей темой национальной истории задолго до того, как Тёрнер дал название этому феномену. Уже Томас Джефферсон около 1800‑х годов констатировал, что будущее США лежит на западе континента. В 1840‑х годах в США идеологическая программа доктрины «Явного предначертания» (Manifest Destiny) регулярно использовалась для обоснования агрессивной внешней политики. Некоторые историки в этом же духе интерпретировали и морскую экспансию США в Тихоокеанском регионе, в авангарде которой двигался китобойный промысел; они видели в этом процессе не что иное, как расширение фронтира за пределы сухопутной границы страны[28]. Освоение Запада континента рассматривалось как специфический североамериканский путь формирования национального государства. Эта тема обладала значительным интегрирующим потенциалом, поскольку практически каждый североамериканский регион в определенный отрезок времени своей истории являлся «Западом».

Весь массив исследований об американском Западе здесь охватить невозможно[29]. В исключительных случаях описание истории Запада полностью отказалось от применения концепции фронтиров. Отчасти это было неизбежно – когда исследователи обращали внимание только на историю отдельных регионов и местностей, потому что такая постановка вопроса означала отказ от основного принципа концепции фронтиров Тёрнера, гласящего, что все отдельно взятые географические и секторальные фронтиры связаны между собой и являются элементами единого процесса. Другое направление американской истории, близкое к нашему подходу, направлено против географической материализации «Запада». С этой точки зрения, Запад представляет собой не некий регион, обладающий объективными географическими признаками, а результат отношений зависимости. Соответственно, Запад рассматривается прежде всего как особый вид «силового поля», а не как территория на карте. Еще одна смена взгляда открывает перспективу на многообразие социального состава действующих лиц в этих областях, далекое от противопоставления рейнджеров и «индейцев», и на усиление городского характера Запада в XX веке. Показательно, что в классических вестернах 1930‑х и 1940‑х годов города практически не присутствуют, хотя в то время, когда эти фильмы снимались, Запад был уже наиболее урбанизированной территорией США. Пересмотр исторических интерпретаций редко питается только приростом эмпирических знаний. Соответственно, споры между сторонниками неотёрнерианства и его противниками не могут быть разрешены только путем отсылки к прогрессу исследовательской мысли. Каждый пересмотр научных позиций происходит на определенном политическом фоне, так что и в попытках демонтажа доктрин Тёрнера, кроме всего прочего, читается критика американской исключительности. Отказ от концепции фронтира как исследовательского инструмента может, в частности, привести к исчезновению самой претензии на американский особый путь с горизонта истории.

Между тем с точки зрения глобальной истории XIX века уникальность США бросается в глаза. Как мы уже видели, процессы урбанизации в Новом Свете не просто воспроизводили существовавшие ранее европейские образцы. Развитие предместий городов США во многом сформировало особый новоевропейский путь развития, типологически близкий к Австралии. Если бы покорение и заселение американского Запада в глазах европейцев не являлась настолько колоссальным феноменом, они бы не описывали и не комментировали его с таким энтузиазмом и не принимали бы его за отправную точку своих фантазий и концепций. Американскому желанию иметь «нормальную» собственную национальную историю противоречит удивление европейцев особенным путем развития американских фронтиров. Поэтому европейцы не будут критиковать американскую исключительность так же жестко, как иные американские историки. Если рассматривать освоение Запада США с позиций Южной или Юго-Восточной Азии, то американское своеобразие выглядит еще более ярко – в самых густонаселенных точках мира наличие плодородной земли в таком избытке вызывает просто безграничное удивление. Во многих частях Азии уже к 1800 году почти все плодородные территории были заселены и все резервы свободных земельных участков исчерпаны. Америка в этом отношении казалась землей обетованной – землей излишеств и расточительности.

Индейцы

Размышляя о своеобразии североамериканских фронтиров, первым делом следует обратиться к вопросу об отношениях между американцами европейского происхождения и индейцами Америки. При этом следует учитывать, что любая попытка обобщающего описания этих крайне неоднородных групп едва ли возможна. Так же как это прежде происходило на островах Карибского бассейна, в Центральной и Южной Америке, число коренного населения в Северной Америке вследствие европейского вторжения существенно сократилось. Было бы преувеличением упрекать белое население в целом в геноциде индейцев. Тем не менее некоторые американские этносы были полностью уничтожены, в ряде мест события приняли драматический масштаб. В Калифорнии в 1769 году, при начале возникновения испанских поселений проживало около 300 тысяч коренных жителей, в конце испанского господства, в 1821 году, их осталось около 200 тысяч, а к 1860 году, после золотой лихорадки выжило лишь 30 тысяч индейцев. Болезни, голод и нередко убийства – по мнению одного авторитетного историка, речь даже шла о «программе систематического уничтожения»[30] – были причинами этого чудовищного регресса. Для оставшихся в живых положение оставалось катастрофическим, так как белое общество Калифорнии не делало никаких шагов для интеграции местного населения[31].

Разнообразие племен американских индейцев было огромным. Среди них не существовало не только единого для всех жизненного уклада, но и общего языка. Эти обстоятельства мешали координации военного сопротивления коренного населения. Спектр различий между индейскими племенами простирался от охотников на бизонов, проживавших на западных равнинах, и оседлых общин пуэбло, занимавшихся земледелием, до разводивших овец и изготовляющих серебряные украшения навахо и крайне слабо организованных между собой рыбаков северо-западных регионов[32]. Среди индейских племен, которые и в XIX веке слабо контактировали между собой, не существовало единого самосознания и объединенного фронта борьбы с захватчиками, а часто не было даже очевидной солидарности между родственными и соседствующими племенами. До определенных пор, пока европейцы рассматривали их как своих союзников, индейцам удавалось использовать в собственных интересах конкурирующие между собой силы британцев, французов, испанцев и восставших против властей колонистов. Но после Англо-американской войны 1812 года такая возможность исчезла. Шансы возникновения всеамериканского индейского сопротивления в духе религиозной военной идеологии с Севера были потеряны[33]. Во всех последующих войнах ренегаты из коренного населения сражались на стороне евроамериканских войск и оказывали помощь колонизаторам в решении логистических задач.

Общим для всех индейских племен Великих равнин было влияние технологической революции. Именно таковой было появление лошадиной силы для перевозки грузов и верховой езды, которое началось в результате колонизации испанцами южных регионов североамериканского континента в 1680‑х годах[34]. Вместе с лошадьми пришло и огнестрельное оружие: вначале его принесли с собой французы, чтобы вооружить своих индейских союзников в борьбе против испанцев. Лошади и мушкеты радикально изменили жизнь десятков тысяч индейцев, которые никогда раньше не видели белого человека. Уже в 1740‑х годах курсировали сообщения о стадах лошадей, о торговле лошадьми и об их воровстве, о воинах-наездниках, а к 1800‑м годам уже практически все индейцы, проживающие западнее реки Миссисипи, в той или иной степени приспособили свой образ жизни к использованию лошадей. Целые народы преобразились в кентавров. Это имело отношение не только к окраинам Великих американских равнин. Отчасти следуя собственным миграционным движениям, отчасти оттесненные на Запад евроамериканцами, некоторые индейские народы переселялись с северо-востока, как, например, племя лакота сиу, на Великие равнины, вступая при этом в конфликт с местными земледельцами, а также с другими кочевыми племенами. Если в 1840‑х годах был достигнут относительно стабильный мир между конными охотниками и воинами, в частности среди племен сиу, команчей и апачей, то кочевые и оседлые индейские народы продолжали вести между собой ожесточенную борьбу. На протяжении сорока лет, вплоть до Гражданской войны Севера и Юга это был источник самых кровопролитных конфликтов в Северной Америке[35]. С другой стороны, владельцы лошадей зависели от земледельцев и садоводов – так они обеспечивали себя продуктами питания (в частности, источниками углеводов) и вели товарообмен, предлагая продукты охоты, например сушеное мясо и шкуры[36], за товары с далекого востока континента. Такой обмен был возможен, поскольку индейское земледелие, использовавшее простые технологии обработки почвы (без плуга и без внесения навоза), отличалось высокой производительностью, что пошло на пользу и первым евроамериканским колонистам. В 1830‑х годах территории Великих равнин интенсивно – как никогда ранее – заселялись. По имеющимся оценкам, они служили общим жизненным пространством для 60 тысяч индейцев, от 360 тысяч до 900 тысяч прирученных лошадей, двух миллионов диких лошадей, полутора миллионов волков и до тридцати миллионов особей бизонов[37].

Лошади впервые позволили освоить равнину между Миссисипи и Скалистыми горами, простирающуюся на 300 километров с востока на запад и на 500 километров с севера на юг. Лошадь действовала как преобразователь энергии. Она превращала энергию, заключенную в траве, в мускульную силу, которая в отличие от энергии диких животных подчинялась человеку[38]. Благодаря лошади человек приобрел способность двигаться со скоростью бизона. Теперь не требовалось участия целых поселений, чтобы загнать бизонов в пропасть, их отстреливали с лошадей небольшие подвижные группы охотников. В то же время вокруг лошадей возникла новая отрасль обменной экономики: отдельные племена, в частности команчи, обрели значительное богатство именно благодаря животным, так как они выступали в качестве поставщиков лошадей на любой спрос и в любое место[39].

Новая техника охоты на животных перевернула устои индейских общин. Ценность женского труда снизилась, поскольку теперь он заключался не в добыче пищи, а в переработке продуктов охоты. С другой стороны, потребность в нем повысилась из‑за выросшего спроса на бизоньи шкуры, которые обрабатывали женщины. Одному мужчине требовалось иметь несколько жен. Для их приобретения использовались лошади, так что накопление животных было нужно и по этой причине, что, в свою очередь, вызывало рост конокрадства[40]. Разделение мужчин по охотничьим командам приводило к раздроблению общества и разрушению его иерархии, выдвигая при этом новые требования к кооперации и координации действий. В то же время жизнь индейских общин стала более мобильной, поскольку им приходилось двигаться вслед за гигантскими стадами бизонов[41].

Благодаря конно-бизонной культуре индейцы Великих долин впервые стали настоящими кочевниками. Тягловые лошади позволяли транспортировать тяжелые грузы вроде вигвамов. Тот, кто обладал собственностью, нуждался в лошадях, которые сами по себе рассматривались как престижная собственность. Лошади к тому же означали преимущество в случае военных действий. Коренное население Америки вынуждено было действовать нетрадиционно и гибко, реагируя на новые условия. Местных традиций ведения конных войн у индейцев не было, а тяжелая кавалерия испанцев, с которой индейцы вступили в контакт в XVII веке, не могла служить для них образцом. Но так как лошадь стала жизненной необходимостью и для охоты, и для войны, развитие двух этих техник проходило в тесной связи друг с другом. Индейцы разработали тактику легкой кавалерии, и некоторые из них достигли в ней непревзойденного мастерства. Стереотипное представление об индейцах как о виртуозах-кавалеристах справедливо только для последней фазы их свободного существования. Чтобы достичь таких вершин, им понадобилось от трех до четырех поколений. Пожалуй, наиболее ярко это искусство проявилось у племени команчей, которое, изгнав ранее обитавшие там группы индейцев, контролировало область восточнее Южных Скалистых гор и южнее реки Арканзас. На определенное время им даже удалось сформировать так называемую империю команчей, обладавшую собственной вассальной системой и игравшую важную роль на Североамериканском континенте[42].

Возникшая в XVIII веке новая конно-бизонная культура была своего рода адаптацией к условиям окружающей среды, поскольку сухой климат территорий восточнее 99 градуса долготы не способствовал развитию сельского хозяйства. Картина экологической гармонии индейцев с природой в реальности является всего лишь сентиментальной идеализацией[43]. Новые связи со все более широкой системой товарообмена порождали новые потребности. Первые стабильные контакты между индейцами и белыми возникли в пушной торговле. Охотники за пушным зверем в глубине Северной Америки, а также в Сибири в течение двух столетий были связаны с мировой торговлей. Это состояние долго оставалось стабильным благодаря высокой приспособляемости евроамериканских «лесных бродяг» к межэтническим семейным связям, преодолевающим этнические границы. В то же время в ходе пушной торговли, влияние которой не следует идеализировать, индейцы впервые познакомились с алкоголем – наркотиком, который, подобно опиуму в Китае несколькими десятилетиями позже, существенно ослабил единство и силу сопротивления индейских общин. Конно-бизонная культура усилила связи индейцев с внешними рынками. За счет них, путем покупки и обмена индейцы удовлетворяли все больше потребностей в товарах разного рода. Даже самые радикальные противники белых не могли отказаться от приобретения ножей, кухонной утвари, ковров и тканей, которые предлагали им представители мануфактур и фабрик с востока континента. Когда индейцы наряду с луками и стрелами (им не было лучшей альтернативы при охоте на бизонов) ввели в оборот огнестрельное оружие, которое сами не умели изготавливать и ремонтировать, они оказались в зависимости от торговых каналов. А монокультурная добыча бизонов – в обратном направлении товарооборота – испытывала все большее влияние рыночных факторов. Так, после 1830 года шкуры бизонов в трансфронтирной торговле стали значить больше, чем мясные продукты. Тогда же началось снижение поголовья бизонов. Добыча от шести до семи животных на одного человека в год была приемлемой и не наносила ущерба воспроизводству поголовья (как известно ныне). Превышение этого объема означало хищническую эксплуатацию[44].

Основы жизни индейских народов Великих равнин разрушались на глазах, поскольку, удовлетворяя растущий спрос на шкуры бизонов, они следовали экономической, а не экологической логике. Как было показано на примере команчей, развитие конной экономики в южной части Великих равнин стало причиной их гибели. Чрезмерное изобилие лошадей и сверхинтенсивное использование пастбищ «нарушили равновесие степной экологии, что постепенно привело к снижению поголовья обитающих в прерии бизонов»[45]. Белые охотники также включились в этот бизнес и развернули массовое уничтожение бизонов – в таких масштабах, которые индейцы никогда не практиковали. Один евроамериканский охотник убивал в среднем ежедневно до двадцати пяти животных. В период между окончанием Гражданской войны Севера и Юга и концом 1870‑х годов численность бизонов упала с пятнадцати миллионов до немногих сотен особей[46]. Коммерческие интересы в получении прибыли цинично объясняли тем, что благодаря уничтожению диких бизонов освобождается пространство для «цивилизованного» производства говядины, а это, в свою очередь, позволит принудить индейцев к отказу от их «варварского» образа жизни. К началу 1880‑х годов конно-бизонная культура индейцев на Великих равнинах была уничтожена. Жизненные основы существования индейцев исчезли, они больше не могли управлять ресурсами, необходимыми для существования. Прежним хозяевам прерий оставался только один путь – в резервацию.

Преимуществом или несчастьем обернулось то обстоятельство, что белые поселенцы не нуждались в рабочей силе индейцев? Коренное население избежало принудительных работ и порабощения, но было оттеснено на маргинальные позиции в социальном смысле. Там и тут существовали ковбои индейского происхождения, но нигде не было индейского пролетариата. Уже в XVII веке неудачными оказались попытки включить индейцев в колониальное общество, определив их место в низшем трудящемся классе. В наибольшей степени интегрировались в рыночную экономику индейцы Калифорнии, но это не открыло для них стабильной перспективы. Адаптация редко оказывалась более эффективной стратегией, чем сопротивление. Рост численности белого населения, захватывавшего все больше власти, повсюду ограничивал пространство действия индейцев.

Реакции с самого начала были разными, причем порой они принимали крайне противоречивые формы даже среди соседствующих групп коренного населения. Представители индейцев Иллинойса предпочитали стратегию ассимиляции и демонстрировали готовность к почти полному отказу от собственной культуры. Индейцы соседнего племени кикапу, напротив, яростно боролись против пришельцев любого рода, будь то европейцы или индейцы другого племени. Они долгое время считались самыми непримиримыми врагами белых колонистов. Вопреки тому, что их сопротивление было сломлено к 1812 году и в конце концов они были вытеснены из районов своего обитания, им удалось сохранить племенные обычаи и культуру в большей степени, чем другим[47].

Колонисты

Североамериканский фронтир обнаруживает две стороны: одна – вытеснение индейцев, другая – расширение национальной территории США путем присвоения земель в государственное и частное владение. У каждой из сторон есть своя демографическая картина. Изменение численности индейцев можно оценить только приблизительно. Численность коренного населения ко времени первых контактов с европейцами оценивается с большим разбросом. В качестве базовой может быть принята цифра в 1,15 миллиона человек. В 1900 году их осталось около 300 тысяч[48]. Существуют относительно точные статистические данные о колонистах, населявших так называемый «Запад» США, то есть общенациональные территории за исключением Новой Англии и лежащих южнее штатов Атлантического побережья вплоть до Флориды, а также исключая Аляску и Гавайи. Около 1800 года там проживало 360 тысяч человек, что составляло 7,3 процента общего населения США того времени. В 1900 году общее число населения насчитывало 44,7 миллиона, что составляло 53 процента населения страны. Причем порог в 50 процентов население Запада переступило уже в 1860‑х годах. После этого население восточной и западной частей США росло уже в одном темпе[49]. Заселение Запада происходило не только путем постепенного заполнения свободных пространств, согласно представлениям Тёрнера. В этом процессе давали о себе знать и внезапные миграционные скачки: например, в результате доступа к Тихоокеанскому побережью посредством Орегонской тропы, а также благодаря открытию несколькими годами позже золотых приисков в Калифорнии. Орегонская тропа проходила через те земли, где до той поры вообще не было никаких дорог; она стала первым торным путем, связывающим всю страну от реки Миссисипи до устья реки Колумбия на Тихоокеанском побережье на территории Орегона (который только в 1859 году был включен как 33‑й штат в состав США). По этой дороге протяженностью 3200 километров первые поселенцы вместе со своими повозками и стадами в 1842 году добрались до далекого Запада. В течение нескольких лет из узкой тропы охотников и торговцев она превратилась в оживленную трансконтинентальную трассу. И находилась в эксплуатации вплоть до 1890‑х, когда железнодорожное сообщение сделало ее ненужной[50].

Реальное продвижение на запад происходило благодаря индивидуальным решениям отдельных колонистов, но в целом оно было частью всеобъемлющего политического представления о будущем. Для поколений основателей, рупором интересов и чаяний которых выступал Томас Джефферсон, обращение США к Западу континента открывало возможность реализовать грандиозную утопию. В видении Джефферсона США получили шанс избежать упадка, характерного для старого европейского общества, благодаря развитию в первую очередь в пространстве, а не во времени. С этой идеей было связано представление о том, что пространство может и должно использоваться для всеобщего благоденствия и личного обогащения[51]. Идеальным поселенцем как для востока, так и для запада США Джефферсон видел фермера-предпринимателя, который живет со своей семьей в самодостаточной общине и участвует в демократическом управлении ее делами.

В XIX веке это представление долго служило моделью для заселения Запада, которая поддерживалась государством и законодательством, в частности принятым в 1862 году президентом Авраамом Линкольном законом о фермерских землях; закон, названный Гомстед-акт, задумывался в качестве социально-политической альтернативы системе рабского труда, существовавшей на землях южных штатов. Этот закон давал право любому совершеннолетнему гражданину, который являлся главой семьи, на практически бесплатное приобретение в собственность участка площадью до 160 акров (около 65 гектаров) из фонда общественных земель на Западе – при условии, что в течение пяти лет он эту землю будет непрерывно обрабатывать. Реальность нередко выглядела иначе. Многие семьи городского Востока США, получив свой фермерский участок («гомстед»), вскоре отказывались от него, и чаще всего земля уходила к спекулянтам. Вообще, маклеры и спекулянты землей были такими же характерными фигурами фронтиров, как и суровый и бережливый поселенец.

Мобильность поселенцев, воспеваемая мифологией фронтиров, была для многих из них прежде всего горькой необходимостью. Землю надо было искать там, где она имелась в наличии и могла быть приобретена; порой, чтобы избежать конфликтов, колонистам приходилось двигаться дальше, сдавая неприемлемые позиции и покидая насиженные места. Наряду со многими историями успеха во фронтирах имели место и менее известные истории неудач. Поселенцы из городов Восточного побережья не были готовы к суровым условиям – почти без инфраструктуры и часто в отсутствие эффективной защиты со стороны властей предержащих. Многие опасались одичания и потери достигнутого ими уровня цивилизованного образа жизни[52]. Большинство в городах востока США разделяли эти опасения. Постепенная мифологизация фронтиров не смогла вытеснить нелестную оценку колонистов. Всеобщее презрение горожан по отношению к кочевникам распространялось и на мобильный образ жизни пионеров пограничного Запада. Известные комментарии современников свидетельствуют, что такой взгляд на феномен массовой миграции распространялся и в других частях света.

До тех пор пока в небольших городках фронтиров не образовалась стабильная община, мужской части поселенцев приходилось искать невест в уже хорошо заселенных, «цивилизованных» частях страны, и это порождало постоянное движение населения в обе стороны. В отличие от торговцев пушниной XVIII века, отношение поселенцев к межэтническим бракам было негативным. Фронтир должен был, по крайней мере теоретически, оставаться «белым», воспроизводя христианский идеал семьи с четким распределением ролей: супруг завоевывает внешний мир, а супруга заботится о сохранении «культуры» в домашних делах. Почти нигде в мире идеал, с одной стороны, самостоятельной, с другой стороны – тесно связанной с соседями семейной ячейки не выразился так монолитно и непоколебимо, как на североамериканском Западе[53]. Отклонения от нормы автономного домашнего хозяйства семейных пионеров существовали не только среди индивидуалистов-золотоискателей. В Калифорнии земля быстро попадала в руки крупных собственников-землевладельцев. Там сельское хозяйство с самого начала велось агрессивными капиталистическими методами. Большое число иммигрантов поэтому не имело иных шансов, кроме как стать безземельными наемными работниками[54]. Тот, кто включался в эту систему, работая батраком у фермера или даже став арендатором, редко мог достичь своим трудом большего. Иммигранты второго поколения также оказывались в относительно неблагоприятном положении. Ирландцы и европейцы с материка, которым не удалось приобрести землю в собственность, попадали в зависимое положение.

На юго-западе нижние слои населения – сельскохозяйственные и горные рабочие – состояли главным образом из мексиканцев, которые подвергались жесткой дискриминации и эксплуатации. Это стало результатом захватнической войны США с Мексикой, когда 100 тысяч мексиканцев внезапно оказались жителями США. Свою роль здесь играли и расистские идеи[55]. Наряду с «классическим» тёрнеровским типом поселенца – патриота-американца,устремившегося на Запад, – фронтиры населяли всевозможные этнические группы. Среди них были иммигранты из Европы (например, из Скандинавии), которые или индивидуально, или группами переселялись сразу на Запад, без акклиматизации в городах на востоке США, а также чернокожее население – и свободное, и порабощенное (иногда это были даже рабы индейских племен). С началом золотой лихорадки и строительства железных дорог среди жителей фронтиров появились китайцы. Во второй половине XIX века этническая картина населения фронтиров была более пестрой, чем в городах на Востоке США. Но ни здесь, ни там жизненное пространство поселенцев не становилось автоматически «плавильным котлом» американской нации[56]. Ситуация фронтиров, таким образом, не может быть упрощена до конфронтации только между «бледнолицыми» и «краснокожими». Здесь складывалась своя иерархия по цвету кожи, подобно иерархии населения, образовавшейся в городах.

По сравнению со многими местностями Европы на территории североамериканских фронтиров приобрести землю в частную собственность задешево было относительно легко. В большинстве случаев ее покупали либо у государства, либо на аукционе. Законодательством были установлены минимальная цена за единицу площади и минимальный размер продаж. Поскольку земля редко предоставлялась государством практически бесплатно (как, например, в случае Гомстед-акта), а существенные юридические препятствия, способные предупредить спекулятивные злоупотребления, практически отсутствовали, перед многими поселенцами вставала проблема финансирования покупки земли[57]. Образ пионера, который живет в деревянном доме и довольствуется натуральным хозяйством, не соответствовал целостной картине мира колонистов. Давно уже ведутся дебаты о том, в какой степени, где, когда и при каких условиях они были вовлечены в рыночные отношения. Не вызывает сомнений, что основным трендом была растущая коммерциализация. Во второй половине XIX столетия господствующим социальным типом в сельскохозяйственных фронтирах стал не традиционный земледелец, живущий плодами своего труда, а фермер-предприниматель. Земля была вовсе не столь легкодоступна, как гласила официальная идеология. Вокруг хорошей земли всегда существовала конкуренция, и расходы на ее приобретение и обработку должны были покрываться в результате последующей эксплуатации. После «зачистки» Великих американских равнин от бизонов и индейцев сюда потянулся большой бизнес скотоводческих баронов из Техаса, финансирование которого велось из городских источников и британского капитала. Так же как и во фронтирах других континентов, скотоводство в Северной Америке относилось к крупному бизнесу[58].

Различия в опыте фронтирного образа жизни нашли отражение в разнообразии возникающих первоочередных проблем. Здесь присутствовала асинхронность развития, которую Тёрнер в свое время рассматривал как социальную эволюцию, проходящую несколько стадий. Когда фермеры Великих равнин от Техаса до Северной Дакоты, после устранения угрозы со стороны индейцев, решали такие типичные для XIX века вопросы, как ипотека, тарифы железнодорожных сообщений и движение денежного потока, в Калифорнии уже начали дебатироваться проблемы, которые станут характерными для XX века: водоснабжение, выращивание фруктов, тихоокеанская торговля, городские рынки недвижимости. Тема водоснабжения считалась отнюдь не второстепенной. Ни одна экологическая проблема Запада США не была столь угрожающей. Если миф фронтира строился на идее безграничности природных ресурсов, то здесь, напротив, следует констатировать, что один из ресурсов – вода – был в дефиците с самого начала[59].

Война с индейцами и револьверный террор

Ведение дел во фронтирах почти всегда было связано с насилием. Эта парадигма присутствовала и на североамериканском Западе. Начиная с «Первой войны Англии с поухатанами»[60] в Вирджинии в 1609–1614 годах и до конца последней войны с апачами на Юго-Западе в 1886‑м взаимные отношения между белыми и индейцами представляли собой длинную череду войн[61]. Индейские народности востока Североамериканского континента, часто объединявшиеся друг с другом, издавна представляли собой сравнительно сильного противника. Последние из них были нейтрализованы в военном отношении после депортации оставшихся воинов-индейцев племени семинолов из болотистой местности Флориды в 1842 году. На востоке США борьба с индейцами длилась около двухсот тридцати лет. Противостояние с индейцами западнее реки Миссисипи, напротив, заняло в общей сложности недолгие сорок лет. Вторжение евроамериканских поселенцев на Великую равнину началось в 1840‑х годах. В 1845‑м были зарегистрированы первые нападения индейцев на караваны поселенцев с убийствами, но часто местные племена были довольны тем, что брали с проезжавших поселенцев плату за проезд и на приемлемых условиях обменивались с ними продовольствием. Некоторые жестокие нападения на караваны были на счету белых бандитов, рядившихся под индейцев[62]. В пятидесятых годах число столкновений увеличилось, в шестидесятых они привели к классической войне с индейцами, которая глубоко укоренилась в сознании американцев и на вечные времена воспета Голливудом. Когда в 1862 году, во время самой масштабной с момента образования США резни белых (в данном случае устроенной индейцами племени сиу) было убито много сотен людей, возникла даже опасность серьезного индейского восстания в тылу федеральной армии, занятой в Гражданской войне[63]. Но все-таки в индейских войнах участие принимала меньшая часть племен. Только апачи, команчи, сиу, кайены и киова оказывали длительное сопротивление. Другие племена (пауни, осейджи, кроу, хопи и прочие) воевали на стороне федеральных войск[64]. Военные границы США против непримиримых индейских народностей возникли после 1850 года, когда в состав США в качестве военного трофея был включен штат Нью-Мексика. В результате Юго-Запад оказался насыщен армейскими фортами, с которых можно было контролировать «диких» индейцев[65]. Если поначалу форты прилагали усилия, чтобы парировать нападения апачей, то после Гражданской войны они стали опорными защитными пунктами в деле действенного «замирения» региона. Армия, участвовавшая в Гражданской войне, была послана на юг, чтобы сломить стремление индейцев к независимости.

К некоторым из индейских войн может быть применено европейское определение войны. Среди индейцев появлялись все более выдающиеся стратеги, которые при примерном равенстве сил одерживали победы над белыми людьми. Индейцы Великой равнины были лучшими легкими кавалеристами в мире, эффективно действовали против плохо обученных и недостаточно оснащенных соперников. Их противниками часто были слабо мотивированные и измотанные тяжелыми условиями жизни в фортах и в полевых условиях солдаты. Наряду с молодой кавалерийской элитой на стороне федеральных войск выступали также всякий пестрый сброд и войсковые части из престарелых солдат: ирландские ветераны британской армии, венгерские гусары и солдаты, прошедшие Наполеоновские войны начала XIX века. Слабость индейцев в военном отношении заключалась, разумеется, в недостаточном оснащении (им нечего было противопоставить сеющим смерть горным гаубицам), но также в недостаточной дисциплине, в отсутствии общего командования и слабой защите своих лагерей и деревень. Повторялась асимметричность воюющих сторон, которая на многих аренах конфликтов в Азии и Африке в долговременном плане военного противостояния была всегда благоприятной для европейцев[66].

Все более незаметным становился переход от войны к другим сопутствующим формам насилия. Резня, массовые убийства с обеих сторон и нападения на беззащитные поселения стали обыденностью. Обе стороны были вооружены, и до укрепления государственности насилие в пограничных районах было повседневной практикой на многочисленных участках фронтиров. Эти эксцессы – наследие колониальных войн конца XVIII века[67]. Насилие в отношениях между цивилизациями находилось в прямой зависимости от общего уровня насилия в гражданском обществе с евроамериканской стороны фронтиров. Гражданские пионеры Дикого Запада, которые регулировали повседневные проблемы при помощи револьверов и ружей, в XIX веке составляли одну из наиболее вооруженных популяций на планете. Подобная готовность к применению насилия в мирное время характерна для общества только в периоды гражданских войн. Она сформировала такие экстремальные нравственные нормы и понятия о мужской чести, которые были неизвестны в городах востока США. К системе норм Запада принадлежали такие правила, как эскалация конфликтов вместо их смягчения и поиска компромиссов («отсутствие обязанности уступать»); готовность отстаивать свои интересы на собственный страх и риск; во многих случаях и культура самоубийственной смелости. Типичной для Запада была вооруженная дружина добровольцев (vigilante band). Эти дружины вступали в дело вместо государственных органов, когда закон не мог быть реализован, то есть объективно вели себя как революционеры. За этим поведением стояли представления о праве на самозащиту, а также радикально воинственная интерпретация принципа суверенитета народа.

Ричард Максвелл Браун предположил, что это – при высоком расходе человеческих жизней – было более дешевым методом обеспечения порядка, нежели обычная, нормальная правовая система. В течение примерно четырех десятилетий после окончания Гражданской войны в 1865 году террор людей с револьверами достиг наивысшей интенсивности и наибольшего распространения. Браун высказал тезис, что в данном случае можно говорить об ограниченной по масштабам гражданской войне. Подавляющее число из двухсот или трехсот приобретших мрачную славу убийц (и еще большее количество не столь знаменитых) действовали по заказам владельцев огромных земельных участков – латифундий – и в их интересах против владельцев небольших ранчо и ферм, получивших землю по Гомстед-акту. Это были не социальные бандиты, не Робин Гуды, ведомые чувством справедливости и симпатией к маленьким людям; прежде всего это были агенты, нанятые вышестоящим классом для ведения классовой борьбы против нижестоящих. Но истребление индейцев, например резню 1864 года в Восточном Колорадо, которая получила название «бойня на Сэнд-Крик», жертвами которой стали около двухсот мужчин, женщин и детей племени шайеннов, осуществили прежде всего солдаты, а не вооруженные отряды ополчения или частные дружины добровольцев. Тот факт, что во многих других случаях армия защищала индейцев от частного насилия белых, отчетливо показывает, насколько сложным было положение дел[68].

Депортации

Политика в отношении индейцев формулировалась главным образом в столице, но осуществлялась на границе. Ко времени основания США большинство индейских сообществ уже имело значительный опыт знакомства с вызовами извне. Они неоднократно страдали от медицинских, экологических и военных потрясений и то и дело оказывались в ситуации, когда им приходилось реагировать и «заново изобретать себя». В 1800‑х годах уже невозможно говорить о противостоянии коварных «цивилизованных» и наивных «дикарей»[69]. Иногда с индейцами обращались корректно, прежде всего квакеры из Пенсильвании, но гораздо чаще – самым низким образом, глубоко противоречащим их представлениям о справедливости. Отношение правительства США к индейцам было двойственным. Правда, де-факто был подтвержден их статус «наций» (nationhood): с ними заключались договоры, которые не всегда были продиктованы только одной стороной. Однако старая пуританская вера в превосходство христиан над язычниками-индейцами способствовала тому, что в век Просвещения идею «цивилизаторской миссии» переформулировали: президент в Вашингтоне – «Большой отец» – должен был со всей строгостью и доброжелательностью заботиться о своих индейских «детях»[70]. Цивилизующее воздействие должно было прийти в индейские племена извне. До середины XIX столетия юридическое вмешательство во внутренние дела индейских племен не предусматривалось. Они являлись объектом некоей разновидности непрямого управления со специальными условиями. Лишь после 1870 года в жизнь начала воплощаться идея, что и индейцы должны подчиняться законам, общим для всей страны[71].

В 1831 году старый верховный федеральный судья (Chief Justice) Джон Маршалл, на протяжении тридцати пяти лет бывший одним из влиятельнейших деятелей страны, провозгласил, что нация чероки является «самостоятельным политическим обществом, отдельным от других и способным регулировать свои собственные дела и управлять собой». Но, добавил он, «племена» не являются суверенными государствами на американской земле: они, как гласила формулировка Маршалла, пользовавшаяся впоследствии большим влиянием, являются «внутренними зависимыми нациями»[72]. Казалось бы, этот вердикт на бумаге означал защиту для индейцев. Исполнительная власть, однако, уже давно проводила совсем другой курс и игнорировала мнение Конституционного суда.

Генерал Эндрю Джексон, занявший пост президента США в 1829 году, к тому времени уже показал себя энергичным борцом против британцев, испанцев и индейцев. Он ничего не имел против нарушений договоров с индейцами и не разделял взгляд Маршалла, считавшего, что для отъема у них земель необходимо хотя бы какое-то юридически состоятельное обоснование. Популярную и эффективную политику депортации индейцев, проводившуюся Джексоном, порой объясняют его индивидуальными психологическими особенностями: у него, мол, было несчастливое детство, поэтому он завидовал индейцам – как бы «вечным детям» – и одновременно хотел показать им могучую отцовскую власть[73]. Может быть, все так и было, но важнее результаты этой политики.

По мнению Джексона, цивилизаторская миссия поколения Джефферсона оказалась неудачной. По менталитету Джексон стоял ближе к так называемым «парням Пэкстона», которые в 1760‑х годах совершали страшные массовые убийства индейцев в Пенсильвании[74]. Терпеть индейские анклавы он считал излишним. Его целью было вытеснение индейцев за реку Миссисипи такими методами, которые сегодня называют «этническими чистками». В 1830‑х годах, которые наряду с 1870‑ми считаются наиболее катастрофичными для североамериканских индейцев, было депортировано около 70 тысяч представителей коренного населения, бóльшая часть которых проживала на юго-востоке США. Действие этой акции распространялось вплоть до Великих озер, и только ирокезы в штате Нью-Йорк смогли ей успешно противостоять. Были сооружены концентрационные лагеря; целые индейские общины с минимальным имуществом, порой в экстремальных погодных условиях силой загнали на так называемую Индейскую территорию. Тот факт, что некоторые из этих племен до тех пор самостоятельно и с большим успехом «приобщались к цивилизации», не защитил их от этой депортации. Тысячи индейцев погибли во время бесконечных маршей от болезней, недостатка пищи и переохлаждения. Несмотря на столь ужасные последствия нельзя не констатировать, что джексоновская программа удаления индейцев (Indian removal) лишь усилила их миграцию, которая началась раньше. Уже с 1814 года крики (маскоги) стали добровольно переселяться на Запад. Некоторых предприимчивых индейцев «открытый» Запад притягивал так же, как и белых поселенцев[75].

Самым страшным эпизодом стала депортация народа семинолов из Флориды. Здесь кампания, проводимая Джексоном, столкнулась с проблемой рабства. Среди семинолов жили многочисленные чернокожие американцы, в том числе беглые рабы; некоторые жили в отдельных деревнях, прочие давно интегрировались в индейское сообщество. Белокожих жителей Флориды интересовала не столько болотистая местность, в которой жили семинолы, сколько эти афроамериканцы. Поскольку семинолы оказали сопротивление, началась растянувшаяся на несколько лет война, в которой погибло также много белых солдат[76].

Некоторые изгнанные племена индейцев продолжили и в новых местах адаптироваться к евроамериканскому окружению, хотя прежде белые не отдавали должное этим стараниям. «Пяти цивилизованным племенам» – чероки, чикасо, чокто, маскогам (крикам) и семинолам – между 1850 годом и началом Гражданской войны выпало относительно благополучное время. Они преодолели последствия переселения, обрели новое единство, приняли собственные конституции и строили свои политические институты, в которых традиционная индейская демократия увязывалась с институциональными формами демократии США. Многие индейцы занимались сельским хозяйством на семейных фермах, некоторые использовали чернокожих рабов на плантациях. Они так же привязались к этой земле (которая не была землей их предков), как белые фермеры к своей. В 1850‑х годах они создали у себя систему школьного образования, которой белые жители соседних штатов Арканзас и Миссури могли бы позавидовать. Миссионеров индейцы приветствовали и принимали в свое сообщество. Эти пять племен пошли по указанной им белыми дороге «цивилизации» и все больше отдалялись от своих индейских соседей[77].

Если бы индейские народы получили эффективную гарантию, что они смогут остаться на своих новых землях, то брутальная политика Эндрю Джексона стала бы предпоследней фазой в развитии индейской границы. Но постоянные гарантии отсутствовали[78]. Высокий спрос на землю со стороны белых поселенцев и железнодорожных компаний, а также проникновение тут и там на индейские земли неконтролируемых искателей недр не способствовали возникновению жизнеспособных сообществ. Всеобщее ожесточение американского общества из‑за Гражданской войны продолжилось и после ее окончания: агрессия вновь была перенесена на индейцев. Разговоры об их искоренении, начавшиеся целое столетие назад, распространились как никогда широко. В 1860‑х годах впервые вошла в оборот поговорка «хороший индеец – это мертвый индеец», которая адекватно отражала дух того времени[79]. Фатальным для пяти племен на Индейской территории в сегодняшней Оклахоме стало то, что в годы Гражданской войны они выступали на стороне южан. После войны политика федерального правительства в отношении народов на Индейской территории базировалась на том принципе, что они являются членами побежденной армии конфедератов и за свою нелояльность правительству должны понести кару. Индейцы потеряли бóльшую часть земли и вынуждены были разрешить строительство на своей территории железных дорог. За двадцать лет они превратились в национальные меньшинства в тех областях, которые при президенте Джексоне им пришлось принять в обмен на свои исконные земли[80]. Причины крупных «индейских войн» 1860‑х и 1870‑х годов следует искать именно в этом. Из-за войны на Востоке, одновременного увеличения потока поселенцев на Запад и большого количества провокаций на местах повсюду на Великих равнинах усилилось индейское сопротивление. Армия в прежние времена скорее соблюдала дистанцию и нейтралитет по отношению к индейским племенам и часто защищала их от насилия. Теперь же она стала инструментом государства в окончательном решении «индейского вопроса». В начале 1880‑х годов индейское сопротивление было полностью сломлено. Капитуляция знаменитого вождя племени сиу Сидящего Быка в 1881 году и окончание войны апачей на Юго-Западе обозначили коренной перелом в истории американских индейцев[81].

В войнах между белыми и индейцами просматривается приблизительно одна и та же схема. До того как они начинали воевать друг с другом, между ними существовали контакты. С течением времени нарастало взаимное недоверие. Большую роль сыграли при этом военные и гражданские представители федерального правительства, так как дела, касавшиеся индейцев, находились в ведении Вашингтона. Представители федерального правительства часто подчеркнуто занимали позицию над всеми местными силами, то есть дистанцировались в том числе и от местных евроамериканцев, и решали проблемы, руководствуясь лишь начальственной мудростью. Результат часто казался непонятным и не удовлетворял ни одну сторону, а при таком положении дел легко возникали военные конфликты. Первые боевые действия редко оказывались результатом спланированной заранее агрессии. Типичными были скорее спонтанные стычки, которые затем быстро разгорались. В конкретных случаях евроамериканцы не видели в себе представителей общеисторического тренда белой экспансии. Чтобы считать себя вправе действовать, достаточно было локальных обстоятельств. Белые обычно не делали различия между индейскими воинами и мирным населением, но нападения индейцев на поселенцев всегда использовались белой стороной для доказательства своего морального превосходства и юридической правоты. Любой случай жестокости с индейской стороны давал белым ощущение, что их дело правое.

Вплоть до последних военных дней индейцам удавалось одерживать неожиданные тактические победы даже в борьбе против федеральной армии. Белая сторона страдала от переоценки собственных сил и недооценки боевых качеств противника, которого федералы считали примитивным и негибким. Удивительно, как долго это высокомерие не позволяло федералам ничему научиться. Но несмотря на тактические победы, конечное поражение индейцев было неизбежным. Эти войны редко заканчивались обычными для «цивилизованных» практик того времени мирными договорами. Когда индейское сопротивление бывало сломлено, то речь не шла об армии, с честью несущей свое поражение: она превращалась в массу нищих, голодных, мерзнущих людей, разбегающихся или ютящихся во временных жилищах. Сильные в военном отношении индейцы могли быть грозной силой, но побежденные индейцы являли собой жалкое зрелище. К концу индейских войн у обеих сторон накопилось столько злобы, что никому не приходило в голову представлять их в таком романтическом свете, какой мы видим в позднейших книгах и фильмах про индейцев. Жесткость тех и других причинила такие глубокие травмы, что не только примирение, но и простое соседство участников противостояния едва ли можно было себе представить[82].

Если и существовал тот мифический Запад, который мы встречаем в литературе и вестернах, то он был ограничен во времени 1840–1870 годами, а географически – Великой равниной у подножья Скалистых гор. В 1890 году, когда Тёрнер сформулировал свой тезис о фронтире, граница заселенной белыми территории Америки еще не «закрылась». По мнению многих сегодняшних историков, она оставалась открытой до середины 1920‑х годов, когда закончилось индейское сопротивление как в военном, так и в экономическом и экологическом аспектах. Одновременно произошел существенный прогресс в коммерческом межевании территорий Среднего Запада США. В 1874 году была запатентована и сразу в огромных количествах стала производиться колючая проволока, и в сочетании с полным кадастровым закреплением границ частных владений это означало конец «открытого Запада»[83]. «Дикая незаселенная местность» была поделена на участки и колонизирована. Для «кочевых дикарей», как их называли в то время, не осталось места. Теоретическое подчинение всей территории США единому принципу межевания наконец было практически всюду претворено в жизнь. Формы существования людей, которые не вписывались в установленные этой сеткой (grid) границы, сделались невозможными[84].

Началась эпоха резерваций. Последние индейцы стали «плененными народами, на которые оказывали сильнейшее давление с целью заставить их стать противоположностью тому, чем они были прежде»[85].

В 1880‑х годах последние сопротивляющиеся племена индейцев были разоружены и стали не гражданами, но подопечными американского государства. Индейские «нации» теперь уже никто даже номинально не считал самостоятельными партнерами по переговорам: в 1871 году было принято решение не заключать с ними больше никаких соглашений. Хотя еще в середине столетия происходили настоящие церемонии, в подготовке которых, как правило, принимали участие обе стороны. Кульминацией подобных инсценировок был Совет по договорам (Treaty Council), который Томас Фицпатрик как уполномоченный федерального правительства по делам индейцев организовал в сентябре 1851 года возле форта Ларами. На него собрались 10 тысяч индейцев разных племен и 270 белых делегатов и солдат; участники провели переговоры и обменялись подарками[86]. Хотя все прошло мирно, представителям правительства было ясно, что индейцы добровольно в резервации не останутся. В 1880‑х годах было уже невозможно представить себе, что такие сцены могут повториться. В Калифорнии и на северо-западном побережье США индейцы были раньше других насильно загнаны в резервации. В Техасе, Нью-Мексико и на Великой равнине это произошло после Гражданской войны. Для индейцев имело значение, расположены ли резервации в местах их традиционного обитания, «на земле предков», или это место ссылки, постоянного изгнания. Прежде всего по этой причине в марте 1850 года около 350 индейцев племени шайеннов под командованием своих вождей Тупого Ножа и Маленького Волка совершили рискованное путешествие длиной в 2000 километров – наподобие Длинного похода монголов-торгутов с Волги обратно на родину в 1770–1771 годах[87]. На бегство индейцев подвигли не столько ностальгия, сколько недостаточное обеспечение продовольствием, поставляемым администрацией. В результате неспровоцированных нападений армии цели достигли лишь немногие. Расследовавшая этот эпизод комиссия сделала вывод, что бессмысленно «цивилизировать» индейцев, раз они рассматривают свое положение как пребывание в плену[88].

Собственность

Использование земель в сельскохозяйственных целях далеко не везде составляло основное ядро фронтирной экономики. В Канаде, где отсутствовали участки такого же уровня плодородия, как на равнинах Миссисипи, а прерии не годились для ведения хозяйства, нападение белых на дикие пустынные земли и на их обитателей не было сельскохозяйственной колонизацией семьями поселенцев. Ранний канадский фронтир представлял собой смешанную среду ружейных охотников, звероловов-трапперов и торговцев мехами. В XIX веке этот фронтир сохранил свой коммерческий характер, но был переформатирован на капиталистический лад. Торговля мехами, рубка деревьев, разведение скота стали организовываться индустриально, в форме крупных производств, требующих значительных инвестиций. Основную физическую нагрузку по эксплуатации природных ресурсов несли на себе не самостоятельные пионеры-поселенцы, а наемные работники[89].

В противоположность канадскому фронтир в США долгое время был ареной перманентных конфликтов из‑за пригодных для аграрных целей земельных участков. Именно это обстоятельство, а не христианская убежденность в собственном превосходстве и не расистские воззрения, придавало особо острый характер борьбе между коренным населением и пришельцами. Торговые контакты могут быть межкультурными, тогда как контроль над земельными участками – это вопрос «или – или». Европейские понятия о собственности, которые разделяли пришельцы, оставляли мало места для компромиссов.

Можно ограничиться простой формулой, согласно которой европейские понятия о собственности являются индивидуалистическими и основанными на экономике обмена, а индейские – коллективистскими и основанными на экономике общей пользы, – хотя эта формула и упрощает сложную картину. Индейцы, как многие народы охотников, собирателей и земледельцев в мире, имели собственное понятие о частной собственности. Но она относилась не к земле как таковой, а к вещам, находящимся на этой земле, например к урожаю, пользоваться которым мог тот, кто его вырастил[90]. Идея, что землю можно размежевать и поделить, была индейцам так же чужда, как и представление, что какие-то личности, семьи, кланы могут обладать на постоянной основе бóльшим количеством земли, чем они в состоянии обрабатывать. Притязание на контроль над землей необходимо, по их понятию, постоянно обосновывать работой, осуществляемой на этой земле. Тот, кто как следует обрабатывал свою землю, мог делать это безо всяких помех. Контроль над землей со стороны общины (общинная собственность), который европейцы в XIX веке повсюду в мире воспринимали как архаический, парадоксальным образом усилился в Америке именно в ответ на вторжение белого населения[91]. После того как чероки в конце XVIII века узнали, что их то и дело обманывают при сделках с землей, они запретили частным лицам продавать землю белым и усилили права общин[92]. Иметь дело с такими правами стало сложно, учитывая богатство и разветвленность правовых традиций Британской империи. Французы нигде в Северной Америке не признавали за индейцами прав на землю и с самого начала ссылались на право завоевателей и на факт занятия земли – так же как и британцы в Австралии. Английская же колониальная администрация в Америке хотя и объявила суверенитет Британской короны над всей землей, признавала, однако, существование частных прав индейцев на землю. Только благодаря этому индейцы вообще могли уступать землю и продавать ее. Суды США следовали этой практике. Северо-Западным ордонансом 1787 года – одним из основных документов нового государства (принятым еще до принятия конституции и известным прежде всего тем, что он ограничил распространение рабства) – была создана основа для передачи земельных участков по договорам. Это было не лучшим решением для индейцев, но и не самым плохим[93]. Однако на практике делалось очень мало для того, чтобы защитить индейцев от агрессивности пришельцев. В этом контексте политику депортации, проводившуюся при президенте Эндрю Джексоне, можно было бы расценить как приспособление официальной линии правительства к реальности: позиции восточных индейцев к 1830‑м годам фактически уже были ничем не защищены[94].

Таким образом, историю североамериканских индейцев можно описать как историю постоянной и необратимой утраты земель[95]. Даже такая грандиозная инновация, какой была конно-бизонная культура индейцев XVIII века, не обеспечила им в долгосрочной перспективе альтернативы. Коренные жители Северной Америки были отсечены от естественных для них средств производства. Это был классический пример того, что Маркс назвал «процессом первоначального накопления капитала». Индейцев как владельцев земли белые не терпели, а как рабочая сила они им не требовались; роль индейцев как поставщиков пушнины и кож со временем утратилась, и после этого им не оставалось достойного места в миропорядке, создаваемом иммигрантами. Дикая пустынная местность превратилась в национальные парки – безлюдные или только украшенные фольклорными элементами пространства охраняемых природных зон[96].

3. Южная Америка и Южная Африка

Аргентина

Имелись ли в Южной Америке, с ее еще более старой историей колонизации, фронтиры?[97] Там существовали две основные страны, где можно было бы предположить присутствие пионеров Запада. Это Аргентина и Бразилия. Самыми ранними в Южной Америке были горнодобывающие фронтиры, прежде всего по добыче серебра и золота. Сельскохозяйственные фронтиры добавились к ним позже. Наибольшее подобие фронтиров США находят в Аргентине. Пампасы (субтропические степи) простираются от региона Гран-Чако на севере до Рио-Колорадо на юге, на расстояние около 1000 километров от побережья Атлантического океана к западу. Конечно, там отсутствовали реки, такие как Миссисипи, по которым иммигранты могли бы проникнуть в сердце континента. Почти вплоть до 1860‑х годов там не было заметно каких-либо природных изменений: та же дикая природа, в принципе плодородные почвы. В 1820‑х годах началось «открытие» пампасов – занятие земельных участков в больших масштабах[98]. В отличие от США землю в Аргентине не разбивали на небольшие участки. Правительства продавали или передавали землю большими кусками, в качестве политических подарков. Так возникали крупные скотовладельческие поместья, хозяева которых сдавали землю в аренду в виде небольших ранчо. В самом начале на них только выделывали шкуры. Пшеница не играла никакой роли и даже импортировалась[99]. Подобно австралийскому фронтиру – и в отличие от США – аргентинский фронтир был царством крупных хозяев (big man’s frontier). Каких-либо правовых регламентов, благоприятных для небольших самостоятельных поселенцев и их семей, не вводили. Права на собственность формировались очень медленно и охватывали не всю землю[100]. Итальянцы, которые в конце XIX века устремились в Аргентину, встраивались в существующую систему прежде всего как арендаторы, а не как хозяева своей собственной земли. Только немногие из них становились аргентинскими гражданами. Поэтому политически они ничего не могли противопоставить владельцам латифундий. Со временем происходило дальнейшее укрупнение владений латифундистов. Не существовало никаких условий для создания стабильного среднего класса, слоя аграриев, благодаря которым в обществе возникла бы, как на Среднем Западе США, солидарность. В Аргентине отсутствовал типичный для Запада США феномен небольшого города с системой услуг и постепенно развивающейся инфраструктурой.

Поэтому в аргентинском понимании фронтира (frontera) проводилась особенно резкая граница между «варварской» сельской территорией и «цивилизованным» городом. Отсутствие системы кредитования для мелких сельских хозяев и кадастрового учета земель сильно затрудняло дальнейшее распространение мелких фермерских хозяйств и аграрных предприятий. Строго говоря, в Аргентине не было никакой границы заселенной территории и никакого фронтирного социума как общества со своим политическим весом и мифообразующим потенциалом. Нигде на периферии не было, в отличие от городов на Миссисипи и Миссури, притягательных центров. Когда в стране проложили железные дороги, они скорее облегчили доступ к городам побережья Атлантики, нежели доставку поселенцев в глубь страны. В Буэнос-Айресе опасались возвращения невоспитанных и грубых мигрантов из пампасов и их варварского влияния на граждан. Таким образом, железная дорога привела скорее к сужению, чем к расширению границ фронтиров[101].

Характерным типом личности для Аргентины был гаучо – свободный работник, батрак, ковбой в пампасах[102]. (В основе своей ковбой – латиноамериканское изобретение. Впервые ковбои появились в скотоводческих хозяйствах севера Мексики, а уже оттуда распространились на остальную территорию «Дикого Запада». Свою главную и последнюю в истории политическую роль ковбои также сыграли вне США – в образе солдат под руководством революционного генерала Панчо Вилья, во время Мексиканской революции после 1910 года[103].) Как заметная социальная группа гаучо исчезли в последней трети XIX столетия. Они были вытеснены вследствие заключения союза между влиятельной элитой латифундистов и государственной бюрократией. Это один из основных процессов аргентинской истории XIX века. Гаучо (этот термин появился, как кажется, около 1774 года) возникли в XVIII веке из охотников на диких животных. Они были смешанного испано-индейского происхождения и поэтому становились жертвами расизма, который был распространен в колониальной и постколониальной Аргентине. Сохранить положение, которое они приобрели, борясь за независимость в войне 1810–1816 годов, гаучо не смогли. Уже в 1820‑х годах время охоты на дикий скот и лошадей, как и время забоя дикого скота на мясо, жир и шкуры, прошло. Возникли простейшие перерабатывающие производства, где изготавливали соленое сушеное мясо, которое большей частью продавалось на рабовладельческие плантации в Бразилии и на Кубе.

В течение следующих двух или трех десятилетий в Аргентине возник новый экономический фактор: там стали разводить нетребовательный к условиям выращивания скот – овец; чтобы получать от них прибыль, их не нужно было забивать. Установка заборов и строительство специальных скотоводческих ферм превратили стадное скотоводство в смешанную экономику. До 1870 года в провинции Буэнос-Айрес, наиболее густонаселенной провинции Аргентины, около четверти населения составляли гаучо. Затем их число стало резко уменьшаться. Благодаря заборам отпала необходимость в конных пастухах. Около 1900 года большое значение приобрела новая технология охлаждения и упаковки мясных продуктов, так называемая «фригорифико». В ходе дальнейшей индустриализации потребность в рабочей силе при производстве мясных продуктов быстро падала. Гаучо потеряли последние остатки своей независимости. Их ценность была минимальной. Одновременно с кампанией генерала Хулио Архентино Рока (ок. 1879 года) против арауканов (мапуче), главной индейской народности Аргентины, бóльшая часть которой была уничтожена, власти нейтрализовали анархические элементы в среде гаучо. Общественная элита рассматривала гаучо как среду потенциально криминальную и принуждала их стать арендаторами или идти на военную службу. Законы об ограничении передвижения лишили гаучо мобильности. Городские интеллектуалы стали романтизировать гаучо как раз в то время, когда они как реально существующий социальный тип уже исчезли. Гаучо, исчезая, стали постфактум овеществленным символом аргентинской нации[104].

В отличие от Бразилии, в Аргентине индейцы долго не уступали свои земли белым. Еще в 1830‑х годах в провинции Буэнос-Айрес случались нападения индейцев. Они уводили с собой сотни женщин и детей. Сдвиг внутренней границы на запад, с одной стороны, потребовал определения размеров государства, с другой стороны, породил дискурс о неполноценности коренных жителей и недопустимости их включения в национальное сообщество. Борьба теперь велась не только против конкретных коренных жителей, но против «варварства» как такового. «Пустынная война» против индейцев, которая началась в 1879 году и тянулась вплоть до 1885‑го, оказалась удачной для республиканского правительства только благодаря всеобщему применению нового оружия, заряжающегося с казенной части, – винтовок. Почти год в год с окончанием последних больших войн с индейцами в США огромные площади внутренних районов Аргентины были очищены от индейцев для использования в хозяйственных целях. Коренному населению не позволили даже влачить убогое существование в резервации.

Бразилия

В Бразилии – стране по меньшей мере с такими же резервами земли, как в США, – развитие фронтира протекало совсем по-другому, отличаясь также от развития фронтира в Аргентине[105]. Бразилия – единственная страна мира, в которой начавшиеся после 1492 года фронтирные процессы эксплуатации природных богатств и заселения продолжаются по сей день. Наряду с рано возникшим горным фронтиром в Бразилии существовал еще один вид фронтира, связанный с плантациями сахарного тростника, которые возделывали рабы. Плантации походили на те, которые были в Алабаме или Миссисипи перед Гражданской войной в США. Крестьянский фронтир развился позже и неоднородно. Общественная жизнь Бразилии и сегодня сконцентрирована на прибрежной полосе вдоль океана. Внутренние районы страны (sertão) – а поначалу так называли все земли, находящиеся на расстоянии дальше пушечного выстрела португальских завоевателей, – имели (и отчасти до сих пор имеют) меньшую символическую ценность, их освоение мало кого интересует. Джунгли Амазонки до массированного наступления на первобытные леса в последние десятилетия ХX века были как бы «фронтиром по ту сторону фронтира»[106]. В бразильской литературе фронтир представлялся как пространство, а не как процесс. Пространственное понятие sertão – ближайший из имеющихся в португальском языке эквивалент тёрнеровского понятия, а слово fronteira означает скорее линию государственной границы.

В Бразилии отсутствовали некоторые объективные предпосылки для освоения внутренних районов. Прежде всего, не было судоходной речной сети, хоть сколько-нибудь сравнимой с чрезвычайно удобной системой рек Огайо – Миссури – Миссисипи. Полезные ископаемые, необходимые в период индустриализации, также отсутствовали, тогда как на Западе США уголь и железная руда играли определяющую роль. Только когда Бразилия возглавила мировой рынок кофе, возникло нечто вроде подвижной границы освоенных под сельскохозяйственное использование территорий. В середине 1830‑х годов экспорт кофе из Бразилии впервые превысил экспорт сахара. Бразилия стала важнейшим производителем кофе в мире[107]. С истощением почвы, которую в технологических условиях той эпохи могло эксплуатировать только одно поколение, плантаторы потянулись дальше на запад. После отмены рабства в 1888 году возникла потребность в сельскохозяйственных рабочих; раньше всего среагировали итальянцы, причем в Бразилии их нанимали на работу на еще менее выгодных условиях, чем в Аргентине. Положение итальянских трудовых мигрантов на бразильских плантациях было настолько отчаянным, что правительство Италии в 1902 году запретило вербовать в стране сельскохозяйственных рабочих на работу туда.

Властные структуры в обеих странах были похожи. Латифундистам в Аргентине соответствовали владельцы крупных кофейных плантаций в Бразилии. Так же как и в Аргентине, в Бразилии не проводилась политика выделения участков земли для мелких крестьян[108]. Бразильская fronteira в основном представляла собой зону монокультурного производства кофе, который выращивали либо с помощью рабов, либо без них, в рамках крупных производственных единиц. Это не было местом, где, в духе Тёрнера, могли возникнуть самостоятельный пионерский характер, домовитый средний слой и школа демократии под открытым небом. Как показал в своей трилогии Джон Хемминг, бразильским индейцам, которые были вовлечены не в экономику производства сахара и кофе, но в торговлю каучуком на Амазонке, до 1910 года не была предоставлена даже защита резерваций[109]. Девственные леса Амазонки, в отличие от Великих равнин США, со всех сторон окруженных районами поселения евроамериканских колонистов, оставались открытой границей. Индейцы отступали поэтому все глубже, в самые удаленные регионы. Их последнее сопротивление колонистам угасло на рубеже столетий.

Южная Африка

Фронтирные процессы в Южной Америке и Южной Африке не оказывали друг на друга какого-либо реального воздействия. На этом фоне особенно бросается в глаза их точное совпадение во времени. Последние индейские войны прошли в Северной и Южной Америке в 1870‑х и в 1880‑х годах, в то самое время, когда закончилась оккупация белыми (британскими) властями южноафриканских внутренних районов. 1879 год для Южной Африки стал переломным. В этом году племя зулусов, главный военный противник британцев в Африке, было разгромлено. Это была последняя из серии войн между британскими колонизаторами и африканской армией. Король зулусов Кетчвайо, провоцируемый невыполнимыми требованиями британцев, все-таки смог мобилизовать более чем тридцатитысячную армию (величина недосягаемая для североамериканских индейцев), однако она была разбита британскими властями[110]. Племена как сиу, так и зулусов были наиболее значительной местной военной силой и смогли покорить некоторые соседние племена и сделать их зависимыми. Вследствие контактов этих племен с белыми на протяжении десятилетий они прекрасно знали об их военных возможностях. Оба этих племени в процессе нашествия белых были ассимилированы незначительно. Оба образовали сложные политические структуры и системы вероисповедания, которые оставались глубоко чуждыми европейцам и евроамериканцам и способствовали созданию картины иррациональной и враждебной цивилизации «дикости» – как представляла их пропаганда. В 1880‑х годах в США, так же как и в колониальной Африке, господство белых закрепилось окончательно[111].

Но в судьбе сиу и зулусов, помимо некоторой общности, имелись и различия. Оказавшись перед лицом сильного экономического давления, эти народы обнаружили неодинаковую способность сопротивляться. Сиу были кочевыми охотниками на бизонов, они организовывались в охотничьи группы и не имели никакой политической или военной иерархии. Для расширяющегося экономического рынка США они были полностью бесполезны. Зулусы, напротив, существовали на базе гораздо более мощного оседлого многоотраслевого хозяйства – животноводства и земледелия. У них была централизованная монархическая иерархия, и социальная интеграция обеспечивалась системой четко очерченных возрастных групп. Поэтому общество зулусов, вопреки военному поражению и оккупации мест их обитания, было нелегко разбить и деморализовать – как это произошло с племенем сиу. В экономике Южной Африки страна зулусов не маргинализировалась, а превратилась в резервуар дешевой рабочей силы. Постепенно становясь пролетариями, зулусы по крайней мере играли важную роль в экономическом разделении труда в стране.

Хронология ранних фронтиров в Южной Африке и Северной Америке протекала удивительно параллельно. Первые контакты между пришлыми европейцами и местным населением произошли в XVII веке. В обоих случаях поворотным пунктом стали 1830‑е годы. В США это было связано с джексоновской депортацией индейцев с Юга, а на Юге Африки – с началом Великого трека буров. Южноафриканской особенностью стал раскол среди белого населения после британской оккупации мыса Доброй Надежды в 1806 году: с этого момента наряду с голландскими иммигрантами XVII века возникла также небольшая британская община, которая была связана с богатой и мощной империалистической метрополией и стала принимать все важные решения в Капской колонии. Трекбуры, которые жили исключительно за счет сельского хозяйства, сначала были принуждены покинуть свои земли из‑за их недостатка. Затем, в начале 1830‑х годов, к этому фактору прибавилась исходящая из Лондона политика освобождения рабов. Эта политика проводилась и в Капской колонии, где она подорвала один из главных устоев бурского общества. Декларируемое из Лондона равноправие людей независимо от цвета кожи было для буров неприемлемым.

Направление пути отправившихся в Большой трек пионеров с их повозками, запряженными быками, определялось сопротивлением хорошо вооруженных африканских армий, прежде всего племени коса на востоке. На севере, на плато Высокий Велд, можно было рассчитывать на меньшее сопротивление. Буры воспользовались прежде всего раздорами между многочисленными африканскими сообществами, которые возникли вследствие прежних многочисленных военных столкновений между африканскими народами. В 1816–1828 годах государство зулусов, молниеносно усилившееся при короле-военачальнике Шаке, очистило от населения большие области Граслэнда и одновременно обеспечило белым поселенцам союзников из антизулусского лагеря[112].

Великий трек буров был в военном и логистическом смысле удачным маневром одной из этнических групп, которые конкурировали из‑за земельных угодий. Он превратился в колониальный завоевательный поход, носивший вначале частный характер. Образование государств началось позднее, как «побочное следствие» (по выражению Йорга Фиша) частного присвоения земель. Буры создали два собственных государства: республику Трансвааль (1852) и Оранжевое Свободное Государство (1854). Два государства образовались из‑за раскола в процессе сопротивления британской Капской колонии. Оба были признаны британцами в договорном порядке, и британские подданные оказывали определенное влияние на их экономическую жизнь. Таким образом, в XIX веке на Юге Африки не существовало единого и абстрактного государства, которое могло бы проводить единую политику в отношении чернокожего населения по аналогии с политикой США касательно индейцев[113]. В военном отношении у буров не было централизованной армии. Вооруженные поселенцы заботились о себе сами, чтобы доказать свою способность к формированию государства. В Оранжевом Свободном Государстве это удалось в большей степени, в Трансваале, который в 1877 году временно был аннексирован британцами, – в меньшей. В обоих случаях государственный аппарат находился в рудиментарном состоянии, финансовое положение было нестабильным, интеграция в гражданское общество, помимо церковных общин, отсутствовала[114]. Так как в 1880‑х годах южноафриканские фронтиры «закрылись» и никакой свободной земли, которую можно было бы поделить и распределить, уже не оставалось, бурские республики как государственные образования на границе заселенной территории перестали существовать.

Каждый фронтир имеет свои демографические особенности, и здесь кроется особенно важное различие между Северной Америкой и Южной Африкой. В Южной Африке до 1880‑х годов не было массовой иммиграции, и даже после этого приток на золотые и алмазные месторождения не мог сравниться с гигантской трансатлантической миграцией в Северную Америку. В середине XIX века индейцы уже составляли ничтожную часть населения США, в то время как африканцы составляли более 80 процентов всего населения южной Африки. Завезенные болезни уничтожили гораздо меньше чернокожих африканцев, чем североамериканских индейцев. Их культурная травматизация была не настолько глубока, чтобы вызвать значительный демографический перелом. Поэтому в Южной Африке доколониальные жители не стали меньшинством в своей собственной стране[115].

В Южной Африке, как и в Северной Америке, самодостаточный вооруженный пионер и его семья изначально были преобладающим типом приграничного жителя. Однако в Америке фронтир рано стал перемежаться с элементами крупномасштабного производства для экспортных рынков. В XVIII веке табачные и хлопковые плантации, часть которых располагалась на границе, были интегрированы в крупные торговые сети. В течение XIX века граница все больше становилась источником процессов капиталистического развития. В Южной Африке, после исхода части буров во внутренние районы страны, эти районы поначалу удалились от мировых рынков еще больше, чем раньше. Только после того, как в 1860‑х годах на территории бурских республик были обнаружены алмазы, а двумя десятилетиями позже – месторождения золота, к сельскохозяйственному натуральному хозяйству бурских крестьян присоединился горнодобывающий фронтир, в значительной степени ориентированный на мировой рынок[116].

К концу XIX века бантуязычное население Южной Африки смогло сохранить относительно более благоприятное место в общественном устройстве, чем индейцы Северной Америки. Если койсанские народы в южной части Капской провинции уже в ранний колониальный период почти полностью потеряли доступ к сельскохозяйственным землям, то бантуязычное население внутренних районов страны смогло обеспечить эффективное использование значительных земельных ресурсов, несмотря на продвижение границы расселения. В значительной части Лесото (Басутоленд), в Свазиленде и на части восточной территории нынешней Южно-Африканской Республики африканские мелкие землевладельцы обрабатывали свои собственные земли. Это было отчасти результатом их сопротивления, отчасти – следствием специальных решений различных правительств, не допускавших прямой экспроприации африканцев. В Северной Америке такие уступки не делались. Здесь кочевническое хозяйство охотников на бизонов вступило в прямой конфликт с расширением сельскохозяйственных угодий и использованием прерий для капиталистического скотоводства. Ни одна из этих новых экономик не нуждалась в наемных работниках-индейцах. В Южной Африке фермы и шахты нуждались в наемном труде коренного населения. Поэтому африканцам не только предоставили ниши для существования, но и интегрировали их в динамичные сектора экономики на низшей ступени расовой иерархии. Тот факт, что южноафриканские правители предотвратили расселение черного пролетариата по всей стране и вместо этого создали демаркированные жилые районы, напоминающие гетто, во многом напоминает резервации, в которые были заключены североамериканские индейцы. Целью южноафриканских резерваций, которые обрели свою законченную форму только гораздо позже, после 1951 года, под названием homelands, было не столько создание тюрем под открытым небом для изоляции экономически не задействованного населения, сколько попытка политического контроля и ограниченного экономического использования черной рабочей силы. В основе резерваций лежал принцип, согласно которому семьи обеспечивали себя за счет натурального хозяйства, а мужская рабочая сила, физические затраты на воспроизводство которой свелись к минимуму, была занята в динамичных секторах экономики.

Отношение белых к черному большинству населения Южной Африки было преимущественно жестоким и циничным. Это имело побочный эффект: никто (за исключением нескольких миссионеров) не предпринимал никаких усилий для «цивилизирования» африканцев, то есть для подрыва их культурной автономии. Тогда как в США благонамеренные «друзья индейцев» с последней трети XIX века занимались именно этим. В целом бантуязычные африканцы в Южной Африке не потерпели полного поражения. Демографически они оставались большинством населения, в культурном плане им было разрешено сохранить минимум своего своеобразия, в экономическом плане они играли незаменимую роль. Когда в 1930‑х годах в США впервые реализовали нечто заслуживающее названия гуманной политики в отношении индейцев, было уже слишком поздно для подлинного индейского возрождения. В Южной Африке максимальное угнетение черного большинства было еще впереди. Только после свержения аппарата угнетения в конце XX века в Южной Африке сложились условия для самоопределения населения. Фронтир оказал глубокое влияние на развитие южноафриканской государственности, но после долгой задержки он наконец привел к нормальному развитию национального государства. В США резервации все еще существуют; южноафриканские homelands исчезли на бумаге, но по сей день продолжают оказывать решающее влияние на распределение земельной собственности.

Тёрнер в Южной Африке

Ни к одной другой интерпретации национальной истории, кроме американской, тезис о фронтире не применялся чаще, настойчивее и с большим количеством споров, чем к южноафриканской. В сущности, все южноафриканские сторонники этого тезиса в его разнообразных вариациях согласны с тем, что по мере удаления от колониально-космополитической атмосферы в Капской провинции росла социальная напряженность и усиливались расистские настроения. Переселившиеся вглубь страны трекбуры, как правило, представлялись олицетворением неотесанных первопроходцев. Этому могло придаваться разное оценочное значение: для одних житель пограничья был свободолюбивым человеком, живущим в единении с природой, для других – диким расистом. Общим в этих интерпретациях является акцент на изоляции пограничного населения от «западной цивилизации», по крайней мере от городской западноевропейской, которая имела свой африканский форпост в Капской колонии. Жесткое кальвинистское сознание собственной миссии также было частью этой картины. Будущий расистский порядок Южной Африки, кульминация которого наступила после 1947–1948 годов, возник, согласно критическим версиям тезиса о фронтире, именно на этой границе. Таким образом, опыт приграничной жизни XIX века определил весь социальный порядок Южной Африки во второй половине века XX. В этом предположении о длительной преемственности расистских настроений от нравов пограничья 1830‑х годов до полного формирования системы апартеида лежит суть южноафриканской интерпретации фронтира.

В 1991 году в одной книге, имевшей в Южной Африке очень широкую читательскую аудиторию, было повторено утверждение, что Просвещение и либерализм обошли южноафриканских буров стороной и не оставили на них никакого отпечатка, что они были «самым простым и самым отсталым элементом западной цивилизации в современную эпоху»[117]. Критики этого тезиса не хотели, чтобы бремя расизма было полностью переложено на буров: они находили зачатки расистского мышления и у населения Капской колонии конца XVIII века. Другое направление критики выражало сомнения в остроте конфронтации между белыми и африканцами и, придерживаясь трактовки североамериканского фронтира как middle ground, указывало на многочисленные примеры контактов и сотрудничества между расами и в Южной Африке. Выход из противостояния столь разительно отличающихся позиций историк Леонард Гюльке искал, в частности, с помощью тезиса о двойном приграничном сообществе: одно из них было ортодоксальным, оно репрезентировало «границу исключения» (frontier of exclusion), другое было либеральным, оно репрезентировало «границу включения» (frontier of inclusion). Другое предложение – различать фазу все еще открытой границы и фазу ее закрытия; только на этой второй стадии условия ужесточились и стали радикальными. Сегодня среди южноафриканских историков тезис о преемственности в строгой формулировке находит уже мало сторонников. Фронтир XIX века, равно как и рабство в Капской колонии (до отмены рабства в Британской империи в 1833–1834 годах), не рассматривается в качестве прямого источника апартеида ХX века. Однако и рабство, и фронтир способствовали тому, что уже в конце XIX века стали развиваться культурное высокомерие белых (в том числе религиозно мотивированное) и практики резкого исключения темнокожего населения из локальных сообществ. Тезис о фронтире не дает общего ключа к истории Южной Африки, но он указывает на огромное значение географии и влияния окружающей среды для формирования социальных установок[118].

Мотив, играющий важную роль у Тёрнера, – зарождение свободы на границе-фронтире – можно найти в Южной Африке только в своеобразно преломленной форме. Исход буров из Капской колонии во внутренние районы страны был, помимо прочего, реакцией на социальную революцию – освобождение рабов в 1834 году. Этому уже предшествовал указ губернатора от 1828 года, согласно которому все, кто не имел статуса раба, были равны перед законом и пользовались его полной защитой[119]. Исход трекбуров из (относительно) урбанизированной и космополитической Капской колонии был, говоря политическим языком, бегством от такого правового эгалитаризма. В своих собственных республиках, основанных в то время, когда даже в Европе республиканская форма правления была редкостью, буры реализовали то, что в некотором смысле было подобно древнейшей эллинской форме самоуправления и демократии с широким участием всех граждан мужского пола и исключением части населения, считавшейся политически незрелой (рабство, однако, в бурских республиках также не допускалось). Эта фронтирная демократия меньше напоминает современное конституционное государство, чем эгалитаризм transfrontiersmen по всему миру. В Аргентине Хуан Мануэль де Росас, архетип каудильо, сначала создал себе базу власти как борец с индейцами на фронтире и только позже позволил городской олигархии Буэнос-Айреса кооптировать себя в качестве «сильного человека», который затем развернулся и начал действовать против своих бывших сторонников-гаучо. В южно-африканской Капской колонии британская колониальная власть была слишком прочно укоренена, чтобы опасаться освободительного движения буров. Буры, в свою очередь, хотели, чтобы их оставили в покое в их изолированных республиках, и не стремились завоевать Капскую колонию. Золотая лихорадка в Витватерсранде, начавшаяся в 1886 году, нарушила эту самодостаточность. Буры, конечно, хотели получить прибыль от новых богатств и предоставили британским капиталистам свободу действий, но при этом постарались сохранить политическую власть в своих руках. Это включало в себя защиту приграничной демократии не только от чернокожего низшего класса, но и от белых новоприбывших (uitlanders). Англо-бурская война 1899–1902 годов возникла из такой неоднозначной ситуации. Она закончилась военной победой Британской империи, которой пришлось пойти на чрезвычайные усилия, чтобы одолеть незначительного в военном отношении противника, и которая теперь сомневалась в том, что колониальное превосходство – особенно в отношении других белых – должно быть обеспечено такой высокой ценой.

Бурское общество на Высоком Вельде было глубоко травматизировано войной; десятая часть населения погибла. Однако буры продолжали составлять подавляющее большинство среди белого населения Южной Африки, и они контролировали сельское хозяйство. Других «конфедератов» для британцев в стране не было. Поскольку о постоянном оккупационном режиме не могло идти и речи, необходимо было договориться с побежденными бурами. Тот факт, что молодое и, в данных обстоятельствах, более либеральное бурское руководство смотрело на это сходным образом, стал предпосылкой для компромисса. Он был достигнут в 1910 году с созданием Южно-Африканского союза: триумф буров, поражение чернокожих африканцев и защита элементарных экономических и стратегических интересов британцев, которые смогли сохранить Союз в составе империи до 1931 года в качестве доминиона, то есть со статусом, аналогичным Канаде и Австралии[120].

Впоследствии старые элементы расовой дискриминации выросли в полноценное расовое государство. Политические и культурные ценности бурского фронтира завладели государством в целом, сначала постепенно, а затем, в 1948 году – с победой на выборах расистской Национальной партии, в радикальной степени. В отличие от Аргентины, где власть фронтира гаучо была вскоре подавлена, в Южной Африке периферия фронтира завоевала политический центр и сохраняла в нем свой след на протяжении большей части ХX века. Ничего похожего не было и в США. В 1829 году президент Эндрю Джексон стал первым представителем фронтира, сменившим на высшем посту представителя городской олигархии Восточного побережья. С тех пор, вплоть до техасской нефтяной династии Бушей, «западные» взгляды неоднократно определяли американскую политику. Однако более серьезный вызов в XIX веке исходил от рабовладельческого Юга. Для политического развития США Гражданская война была тем же, чем Бурская война – для Южной Африки, но в гораздо более сжатые сроки. Выход южных штатов США из состава Союза в 1860–1861 годах был эквивалентом Великого трека, а плантаторская демократия южных штатов до выхода из Союза имела большое сходство с одновременным республиканизмом бурских пионеров, которая, однако, оправдывалась не столько развитой расистской идеологией, как в южных штатах, сколько едва артикулированным, примитивным чувством превосходства. Поражение Юга в 1865 году предотвратило на уровне штатов в США то, что усилилось и утвердилось в Южной Африке после 1910 года: идеологию и практику превосходства белых. Однако в США с конца 1870‑х годов чернокожие вновь оказались лишены некоторых прав, которые были предоставлены или по крайней мере обещаны им во время и после Гражданской войны. Прекращение рабства не сделало чернокожих в США равными гражданами по закону (и тем более по факту). В ходе великих компромиссов после окончания войны в 1865 году в США и в 1902 году в Южной Африке победившие белые партии смогли в значительной степени реализовать свои интересы и ценности – в обоих случаях за счет чернокожих. Очевидно, однако, что в США фронтир не восторжествовал так же, как в Южной Африке: ценности и символы реального «Дикого Запада» проявили себя не на уровне политического устройства, а как составляющие американского коллективного сознания и национального характера. Разрыв между Севером и Югом усложнил политическую географию США. Он стал эквивалентом мятежного фронтира в других частях мира[121].

4. Евразия

В начале этой главы фронтир был определен как особый вид контактной ситуации, в которой два коллектива различного происхождения и культурной ориентации вступают друг с другом в процессы обмена, сочетающие в себе конфликт и сотрудничество в различных пропорциях. Старая тёрнеровская предпосылка, что эти коллективы представляют собой общества, находящиеся на разных стадиях развития, как выяснилось, неверна в таком обобщенном виде. Во времена Великого трека, если привести лишь один пример, скотоводы-трекбуры вовсе не находились на иной эволюционной стадии социального развития по сравнению со своими соседями банту. Также, упоминая еще один мотив Тёрнера, было отнюдь не очевидно, где находились «варвары», а где – «цивилизованные». В Северной Америке только с появлением у индейцев охоты на бизонов, то есть относительно поздно, возник резкий контраст между различными формами хозяйства: одни – земледельцы-пионеры со стационарным, то есть осуществлявшимся на огороженных пастбищах, скотоводством в качестве дополнения к пашенному хозяйству, другие – пастухи-кочевники, обладавшие дополнительной мобильностью в качестве конных охотников. Такие резкие контрасты редко встречаются в Африке с ее многочисленными оттенками кочевничества. Но, как отметил Оуэн Латтимор, они характерны для всей Северной Азии. В начале XIX века мобильные формы жизни, основанные на разведении и использовании стад животных, были распространены на обширной территории: от южной границы Скандинавско-Сибирско-Маньчжурского лесного пояса на юг до Гималаев, до высокогорий Ирана и Анатолии, до Аравийского полуострова, а также от регионов по обеим берегам Волги до самых ворот Пекина; эта территория была даже больше, чем Средняя Азия на современных картах. Оседлое сельское хозяйство сосредоточилось по краям евразийского континента от северного Китая до Пенджаба, а затем в Европе к западу от Волги, которая была западным рубежом для мира пастбищ и степей[122]. Глядя на такой идеально-типичный контраст между статичностью и подвижностью, мы, конечно, не должны упустить из виду тот факт, что в Европе или Южной Азии (в отличие от Китая) в XIX веке также существовали мигрирующие группы населения[123].

Номадизм на степной границе

В этой обширной области мобильных способов существования этнологи выделяют несколько разновидностей кочевников: 1) кочующих с верблюдами по пустыне, в том числе по всей Северной Африке; 2) пасущих овец и коз в Афганистане, Иране и Анатолии; 3) конных кочевников евразийских степей, среди которых наиболее известны монголы и казахи; наконец, 4) пасущих яков в Тибете[124]. Эти различные варианты номадизма связывают несколько общих черт: большая удаленность от городской жизни и зачастую яростная неприязнь к ней, социальная организация в родовых общинах с выборными вождями и большое значение близости к животным для формирования культурной идентичности. Кочевая Азия была пересечена бесчисленными экологическими границами, разделена на многие языковые сообщества, а в религиозном отношении – по крайней мере на три основных направления: ислам, буддизм и шаманизм (каждый из которых имел несколько направлений и разновидностей).

На границе этого мира, который по площади составляет бóльшую часть Евразии, условия были относительно простыми. Если кочевничество не доходило непосредственно до моря – как в Аравии и Персидском заливе, – то оно повсюду встречалось с миром оседлых земледельцев. Это общая черта у Европы и Восточной Азии на протяжении тысячелетий: у обеих была степная граница.

История редко писалась с точки зрения кочевников. Европейские, китайские и иранские историки видели и продолжают видеть в них квинтэссенцию Другого, агрессивную угрозу извне, для защиты от которой оправданы любые средства, и прежде всего «лучший способ обороны – наступление». Хотя уже Эдвард Гиббон задавался вопросом, что сделало конных воинов раннего ислама и монголов Чингисхана такой стихийной силой, оседлые общества, считавшие себя «цивилизованными», с трудом понимали кочевников. И наоборот, кочевники не раз стояли в недоумении перед представителями урбанистических оседлых культур. Это не помешало обеим сторонам разработать широкий репертуар стратегий взаимодействия друг с другом при контактах. Так, обращение с внутриазиатскими «варварами» всегда было одной из наиболее детально разработанных областей китайского государственного устройства, а в XIV веке Ибн Хальдун сделал противопоставление городских жителей и бедуинов основой своей теории (исламской) цивилизации.

Жизнь кочевников более рискованна, чем жизнь земледельцев, и это формирует их мировоззрение. Стада могут размножаться с экспоненциальной скоростью и быстро приносить богатство, но они и более биологически хрупки, чем земледелие. Мобильная жизнь требует постоянных решений о маршрутах, об управлении стадами, о поведении по отношению к соседям и чужакам. Таким образом, кочевое существование обладает особой, присущей только ему рациональностью. Как отмечает российский антрополог Анатолий Михайлович Хазанов, кочевые общества, в отличие от обществ натурального земледельческого хозяйства, никогда не бывают самодостаточными. Они не могут функционировать в изоляции. Чем более тонко дифференцировано в социальном плане конкретное кочевое общество, тем активнее оно стремится к контактам и взаимодействию с внешним миром. Хазанов выделяет четыре основных класса стратегий, доступных кочевникам: 1) добровольная седентаризация; 2) торговля с дополняющими обществами или также промежуточная торговля с помощью усовершенствованных средств передвижения (таких, как верблюд), доступных многим кочевым обществам; 3) добровольное или недобровольное подчинение оседлым обществам и установление с ними отношений зависимости; 4) наоборот, доминирование над оседлыми обществами и установление соответствующих асимметричных постоянных отношений[125].

Четвертая из этих стратегий достигла пика своего успеха в Средние века, когда земледельческие общества от Испании до Китая попали под контроль конных кочевников. Даже великие династии континентальной Азии, правившие континентом в раннее Новое время, происходили из Средней Азии и имели не обязательно кочевое, но по крайней мере некрестьянское происхождение. Это относится и к маньчжурской династии Цин, правившей Китаем с 1644 по 1911 год. После 1644 года подобный тип строительства империи больше не повторялся; однако на создание империи и государства у Цин ушло более столетия[126]. Тем не менее в различных частях Евразии кочевые общества оставались достаточно сильными, чтобы грабить своих оседлых соседей и ставить их в податную зависимость от себя. Даже Россия продолжала платить астрономическую дань крымским татарам вплоть до XVII века. Таким образом, пограничные процессы различного рода были частью исторической реальности Евразии на протяжении очень длительных периодов времени, а централизованные государственные образования на континенте, будь то российские или китайско-маньчжурские, были в значительной степени мотивированы защитой от угроз со стороны кочевников. Фронтиры такого рода имели собственную историю отношений власти и обмена. Поскольку земледельцы и кочевники обладали доступом к разным ресурсам, в которых нуждалась другая сторона, для них было гораздо более типичным сотрудничество, чем радикальный конфликт. И хотя середина в виде культурной гибридности, отступничества и множественной лояльности возникала далеко не всегда, граница объединяла так же часто, как и разделяла. Так продолжалось до XVIII века. В мировой истории уже давно стало общим местом, что монгольские завоевания начала XIII века открыли беспрецедентное по масштабам пространство для взаимодействия и общения; есть мнение, что они создали «средневековую мир-систему». После этого, согласно общепринятому мнению, государства и цивилизации Азии вернулись в свои рамки – примером тому является Китай династии Мин (1368–1644), спрятавшийся за своей Великой стеной, – и положили конец средневековой «экуменической» Евразии. Но последние исследования указывают на открытость путей сообщения и разнообразие трансграничных отношений, которые существовали вплоть до начала XIX века. Поэтому имеет смысл говорить о непрерывной Евразии и в этот период. Резкая дихотомия Европы и Азии, о которой в XVIII веке начали писать некоторые европейские авторы, стала идеологической конструкцией лишь в начале XIX века.

Имперские периферии

Особенность фронтиров Евразии состоит в том, что они были переформатированы империями. В отличие от Америки и Африки южнее Сахары централизованная и иерархически упорядоченная империя была здесь доминирующей политической формой. Говоря упрощенно, существовало две формы империй: с одной стороны, степные, создаваемые всадниками-кочевниками, которые вели себя паразитически по отношению к своему оседлому крестьянскому окружению, и, с другой стороны, империи, которые получали свои ресурсы в основном за счет прямого налогообложения собственного крестьянства[127]. Переходы между этими типами были возможны. Например, Османская империя возникла как рыхлая структура военных воинов и поэтому поначалу структурно была похожа на Монгольскую империю, но затем со временем трансформировалась в империю второго типа. По мере общего укрепления этого типа, который также (менее удачно) называют «пороховой империей» (gunpowder empire), империи в Евразии сближались друг с другом, пока их границы не соприкоснулись в нескольких точках. Прежде всего, безостановочное расширение китайско-маньчжурской империи Цин примерно до 1760 года и экспансия Российской империи, которая по-настоящему начала развиваться в Сибири только после этого, привели к тому, что открытые фронтиры часто становились межимперскими пограничными территориями (borderlands в смысле Герберта Болтона). Таким образом, даже в раннемодерный период кочевники Средней Азии были окружены империями. Сами они (прежде всего монголы, казахи и афганцы) иногда еще были способны на масштабные военные предприятия, но создать новую империю по образцу Чингисхана или даже Тимура им не удалось. Одним из событий всемирно-исторического значения стала окончательная экспансия китайской империи в Средней Азии. Между 1680 и 1760 годами некитайская династия завоевателей, маньчжурская династия Цин, сумела сделать монгольские племена частично подвластными им (Внутренняя Монголия) и частично зависимыми от них (Внешняя Монголия), а также интегрировать исламские оазисные общества Восточного Туркестана, нынешнего Синьцзяна, в состав империи. Таким образом, к концу XVIII века очаги старой военной динамики конных кочевников были разделены между империями. Такое положение дел сохранялось вплоть до образования независимых республик Средней Азии после распада Советского Союза в 1991 году.

Имперское переформирование фронтиров переходит в имперское строительство. Здесь нас пока интересует судьба кочевников в XIX веке. Огромное значение империй позволяет поставить вопрос о фронтире в этих рамках. В ходе своей экспансии после 1680 года империя Цин на нескольких своих окраинах столкнулась с народами, которые не были этническими китайцами (хань) и которых поэтому следовало подчинить и цивилизировать: на юге Китая, на недавно завоеванном острове Тайвань и в Монголии[128]. После завоевания эти народы оказались под той или иной формой имперского правления или сюзеренитета – с тонкой градацией в зависимости от обстоятельств. Таким образом, они были не полуавтономными государствами-данниками, как Корея или Сиам, а колонизированными народами в составе империи. С середины века это относилось и к тибетцам, которыми из Пекина можно было управлять лишь опосредованно. В китайском случае примат политики сохранялся. Не контролируемые государством поселенческие движения имели место только тогда, когда осваивались негостеприимные горные районы в центральной части страны. На неханьской периферии Китая, которая рассматривалась в первую очередь как стратегический буфер против Российской империи на севере, Османской империи на западе и зарождающейся Британской империи в Индии, имперский центр не был заинтересован в нарушении порядка путем дестабилизации соответствующих обществ. Поэтому идеальным решением было правление непрямое, но при котором достаточное количество китайско-маньчжурских военных постоянно находилось на местах для обеспечения принадлежности к империи. До середины века государство Цин, насколько это было в его силах, препятствовало притоку ханьских поселенцев в Синьцзян, Монголию и особенно Маньчжурию, которая охранялась как прародина династии и потенциальная территория для ее отступления.

Китайские торговцы все же проникали во все эти регионы и, прежде всего, часто вводили неопытных в коммерческом отношении монголов в разорительную долговую зависимость – этого нельзя было предотвратить. Но действительно значительное в демографическом отношении ханьское колонизационное движение началось только в начале ХX века, первоначально сосредоточившись на географически ближайшей Маньчжурии. Однако уже в 1930‑х годах в Китае раздавались громкие жалобы на пренебрежение внутренней периферией, особенно монгольскими колониями, как источником силы нации. Экспансия миллионов ханьцев на периферию началась только после 1949 года при коммунистическом правлении. Таким образом, только в XX веке возникла внутрикитайская граница оседлого освоения ресурсов, что также было связано с ожидаемыми земельными потерями коренного населения. Однако в Китае не возникло резерваций, подобных североамериканским. Исламские жители Синьцзяна, которые до установления коммунистической власти в середине XX века пользовались скорее преимуществами, чем недостатками межимперского пограничья, смогли сохранить особенно высокую степень культурной и политической автономии[129].

Несмотря на свою растущую относительную слабость, империя Цин смогла сохранить континентальные границы до 1911 года (за исключением южной части Маньчжурии)[130]. Она также не потеряла столько экономически и демографически важных территорий, как Османская империя. Постепенное оттеснение османского владычества с Балкан неоднократно делало устаревшими прежние линии границ и пограничные администрации. На смену им пришли национальные границы новых балканских государств, возникших преимущественно под руководством и при гарантии европейских великих держав. Внутреннее колонизационное движение, наблюдавшееся в некоторой степени в Китае и в более широком масштабе в Российской империи, в османских владениях отсутствовало. Для этого не существовало и традиционных моделей, поскольку военная мощь Османской империи раннего Нового времени распространялась на районы со стабильными крестьянскими общинами, такие как Балканы и Египет, где не было вакуума для возможного освоения земель. В любом случае анатолийские крестьяне были гораздо менее знакомы с техникой освоения земли, чем китайские или русские крестьяне. Экология также накладывала ограничения, поскольку в Османской империи практически не было больших территорий, которые могли бы быть заново обработаны. Тем не менее можно найти формы экспансивного пограничного движения. Когда Османское государство оказалось под давлением со стороны национальных движений Юго-Восточной Европы, расширяющейся военным путем Российской империи и под угрозой утраты контроля над Северной Африкой между Египтом и Алжиром, оно обратилось к оставшимся племенным территориям в восточной Анатолии.

Здесь в начале XIX века жили в основном курдские народы под властью своих ханов. Даже на пике своего могущества османское государство опасалось курдов и довольствовалось нежестким сюзеренитетом над ними. Отход от этой традиционной политики после 1831 года стал следствием нового самовосприятия, которое начала формировать османская элита. Она видела себя в роли модерного и реформаторского правительства империи, которая все больше включала в себя элементы национального государства. Для этого им казалось необходимым ликвидировать полуавтономные особые правительства и включить периферийные регионы, такие как Курдистан, находившийся на границе с Ираном, в государство, которое должно было стать более однородным. Для достижения этой цели правительство раннего периода Танзимата прибегло к военным средствам. В 1830‑х годах в ходе нескольких кампаний были разгромлены важнейшие курдские ханства; с 1845 года Курдистан впервые стал считаться территорией с прямым управлением. Однако за военной победой не последовало конструктивной политики. Курдистан превратился в опустошенную и частично обезлюдевшую оккупационную зону с озлобленным, антитурецки настроенным населением. Финансовое бремя податей в центральную казну было высоким, при этом не было налажено никакого налогооблагаемого экономического роста. Давление не могло сделать курдские племена лояльными османскими подданными. В то время как балканская граница отступала все дальше и дальше на юг, восточная граница империи все более тщательно охранялась военными средствами. Однако это не сопровождалось поселенческой колонизацией, не шло и речи о том, чтобы Курдистан был связан с более крупными рыночными сетями[131]. Следы внутренней колонизации можно найти в лучшем случае в переселении мусульман, бежавших с Балкан и Кавказа. Несколько тысяч из них были отправлены в качестве поселенцев в Сирию и Трансиорданию.

Если в Евразии XIX века и существовал фронтир, то искать его следует на юге и востоке Российской империи[132]. Российская держава возникла как фронтовое государство. В самом начале своего существования оно было сосредоточением сил сопротивления монгольской Золотой Орде. Не успев сбросить монгольское иго, Россия начала болезненно ощущать экономическое и культурное превосходство Западной Европы. Петр Великий был первым русским правителем, который попытался вывести страну из положения относительно второстепенной державы. Только при Екатерине Великой Россия стала империей первого ранга. При этой царице было разгромлено некогда могущественное ханство крымских татар, что открыло выход к Черному морю. Впервые Россия добилась военного превосходства над Османской империей, которое ей уже никогда не суждено было потерять, хотя османам еще несколько раз удавалось защищаться. После 1780 года началось завоевание Кавказа – долгий процесс, который завершился только в 1865 году. Пик кавказских кампаний пришелся на 1830‑е, когда чеченцы объединились против России[133]. К концу правления Екатерины представители российского государства установили отношения с самыми разными народами и государственными образованиями восточной Евразии: от сибирских этносов, к которым часто захаживали только охотники и путешествующие натуралисты, до различных татарских групп и казахских орд и до царя Грузии[134]. Межимперские отношения существовали не только с Османской империей, но и с Китаем, с которым еще в 1689 году в пограничном городе Нерчинске был заключен долгосрочный договор о границе; с Ираном, который до Русско-персидской войны 1826–1828 годов следовал собственным экспансионистским устремлениям (и в 1795 году опустошил значительную часть Грузии, уведя в плен десятки тысяч ее жителей); и, конечно, с Великобританией, с которой Россия с 1798 года состояла в коалиции против революционной Франции.

Несмотря на эти основы, заложенные ранее, фактическое формирование многонациональной Российской империи, а также ее военная экспансия вплоть до восточной окраины азиатского континента относятся к календарному XIX веку. Временны́е рамки этого беспрецедентного для всей Евразии процесса экспансии можно обозначить (отчасти лишь номинальным) присоединением Грузии (1801) и поражением России в войне против Японии в 1905 году.

Хотя сам Тёрнер в своих поздних работах предостерегал от упрощенного представления, что в Северной Америке существовал единый непрерывный фронтир пионеров, неуклонно двигавшийся на Запад, условия в Новом Свете были несравненно более ясными, чем большое количество различных фронтиров в Евразии, находящейся под влиянием России. Это разнообразие было следствием географии, экологии, социальных и политических форм организации этнических групп, российской политики, а также местных решений российских командиров. О пограничной политике можно говорить только начиная с того времени, когда царь заключил пограничный договор с калмыками в 1655 году: это был не инструмент порабощения, а относительно равноправное соглашение[135]. Таким образом, российское государство рано прибегло к средству, которое США с самого начала использовали против индейцев. Договорные соглашения предполагают минимальное участие обеих сторон, даже в случае неравенства сил. Поэтому они являются инструментом не полностью развитого колониализма, а в лучшем случае его предварительной стадии. Договоры, подобные договору 1655 года, первоначально служили для умиротворения сильных в военном отношении соседей по границе. Впоследствии российская политика разработала богатый набор вариантов пограничной политики – от умиротворения до массового истребления[136]. За использованием этих инструментов никогда не стояла единая политика имперской экспансии и внутреннего колониального управления, сформулированная в виде общего плана. Поэтому каждая из границ должна была рассматриваться по отдельности, как это делается сегодня в исторических исследованиях[137].

Российская империя и Северная Америка в сравнении

С точки зрения проблематики фронтиров здесь не идет речь о руссоцентричной перспективе строительства российской полиэтнической империи. Вместо этого зададимся вопросом об особенностях евразийских фронтиров в сравнении с Северной Америкой.

Первое. До момента основания США и даже до Англо-американской войны 1812 года наиболее могущественные индейские народы оставались как бы внешнеполитическими партнерами белых колонизаторов, что примерно соответствует традиционным отношениям Московского государства с татарами или казахами. В обоих случаях значительный сдвиг в балансе сил произошел лишь около 1800 года. Однако в Северной Америке индейцы никогда не были включены в общество колонистов по эту сторону границы. Именно тот факт, что североамериканский фронтир с самого начала был исключающим, позволил возникнуть middle ground, контактной зоне со смешанным и переходным характером. А в Российской империи существовали, как выразился Андреас Каппелер в своем классическом труде, «древние традиции полиэтнического симбиоза, восходящие к Средним векам»[138]. Нерусские народы, включенные в имперскую структуру, не были полностью разоружены, и их элиты в определенной степени признавались русскими как самостоятельные аристократии. В нечетко определенных периферийных зонах империи возникли и полуавтономные особые формы, подобных которым не было в Северной Америке, но которые существовали в форме bandeirantes в Бразилии: казаки, которые с конца XV века формировались как общества воинов на территории нынешней Украины и в других местах. Казаки были типичными пограничными жителями, чей образ жизни и военная тактика почти не отличались от соседних степных кочевников (таких, как ногайские татары и калмыки). Долгое время цари опасались казаков, и в раннее Новое время они отнюдь не были послушными орудиями центральной власти. Подобной автономизации на границе в Северной Америке никогда не было.

Такие особые общества были эфемерными по своей природе, потому что в какой-то момент они мешали созданию жестких имперских или национальных структур. Британское государство примерно с 1720 года начало принимать энергичные меры против каперов в Карибском бассейне, которые до этого времени были ему полезны в борьбе с испанцами и французами, – таким же образом и позиции казаков становились слабее по мере того, как они переставали быть буфером против степных кочевников и чем больше российское государство самостоятельно удовлетворяло свои потребности в безопасности. Было бы неверно представлять казаков «европейскими» борцами с наступающими азиатскими ордами. Во многих отношениях их социальная организация и культурные модели больше напоминали нерусских соседей, чем метрополию. Это особенно верно на Кавказе, где терские казаки и горские народы Кавказа жили в тесном обмене друг с другом как почти зеркальные отражения организованных воинских культур. Для казаков русские купцы и караваны были более легкой добычей, чем их боевитые соседи. Когда в первой половине XIX века российское государство оказало давление на терских казаков, чтобы использовать их против кавказских народов, многие из них переживали конфликт лояльности; некоторые дезертировали на кавказскую сторону и приняли ислам. Только в 1824 году терские казаки были официально включены в состав Российского государства, должны были нести службу и платить подати[139].

Второе. Роль, которую армия США сыграла в борьбе с индейцами, нельзя недооценивать. За исключением интерлюдии Гражданской войны, пограничное использование было самым важным применением войск в период между войной с Мексикой (1846–1848) и Испано-американской войной 1898 года. Пик активности армии на западе США почти совпал (без причинно-следственной связи) с кампаниями российских военных на Кавказе и против эмиратов Средней Азии (прежде всего Хивы и Бухары). Самое главное отличие заключается в том, что американская армия использовалась для защиты частных поселенцев, то есть, в конечном счете, в крупномасштабных полицейских операциях, а не в спланированных с военной точки зрения завоевательных кампаниях. В отличие от этого российская армия в течение XIX века стала инструментом завоевания, которому не предшествовало и за которым не последовало крестьянское поселенческое движение. Это было продолжение старой модели: как и прежде, возможности российского государства для военных действий были выше, чем для организации планомерного заселения. Нельзя сказать, чтобы экономические мотивы у таких военных экспансий империи полностью отсутствовали: завоевание Средней Азии вступило в решающую фазу в 1864 году, когда Гражданская война в Америке затруднила снабжение российской текстильной промышленности хлопком и внимание российских политиков переместилось на альтернативные источники поставок, расположенные в Средней Азии[140]. Стратегические цели в противостоянии с Османской империей, Ираном и Британской империей, однако, имели по крайней мере не менее сильный мотивирующий эффект, чем ситуативные решения командиров на местах. Такой военный империализм не вел к возникновению фронтира. Это было государственное предприятие, которое неизбежно наносило удар по нерусским обществам, подвергшимся нападению, но не вело к созданию новых форм организации общества.

Третье. В отличие от индейцев Северной и Южной Америки, у народов Средней Азии, оказавшихся под ударом Российской империи, по крайней мере был шанс, часто минимальный, найти союзников в лице третьих стран или хотя бы гостеприимные страны, куда можно эмигрировать. Для североамериканских индейцев лучшим доступным вариантом было бегство в Канаду, которая, однако, лишь немногим предоставила безопасное пристанище. Кавказские же народы были интегрированы в сети исламской солидарности и могли рассчитывать хотя бы на то, что их примут в Османской империи. В тисках между Российской империей и китайско-маньчжурским империализмом пространство для маневра у народов Средней Азии к концу XVIII века сузилось. Но некоторые из них какое-то время еще могли лавировать между двумя великими империями. Отдельные народности до 1864 года платили дань и России, и Китаю. С 1820 года, когда хватка Китая в Синьцзяне начала ослабевать, среди мусульманского населения там и по другую сторону имперской границы, в Коканде, вспыхнули восстания. До 1878 года неоднократно предпринимались попытки образовать независимые мусульманские государства между империями[141]. За исключением некоторых народов Сибири жертвы российской экспансии смогли сохранить пространство для маневра, которое было закрыто для индейцев Северной Америки.

Четвертое. О похожей на фронтир поселенческой колонизации можно говорить для двух крупных регионов: Западной Сибири и казахской степи. Начавшееся в XVII веке русское завоевание Сибири, то есть обширных земель к востоку от Уральских гор, было обусловлено спросом на пушнину. Так Сибирь была включена в крупномасштабную дальнюю торговлю мехами животных, которая связывала пушные лесные регионы Северного полушария с европейскими и китайскими рынками сбыта[142]. Поскольку ресурсы эксплуатировались посредством охоты и отлова на очень обширной территории, линейного «пушного фронтира» не образовалось. Как и в Северной Америке, аборигены, со своей стороны, смогли извлечь выгоду из новых рыночных возможностей. Однако их положение ухудшилось с ростом сельскохозяйственной колонизации Западной Сибири, начавшейся в XVIII веке. Она стала логистически возможна только после того, как в 1763 году началось строительство непрерывной дороги от Урала до Иркутска и озера Байкал. Оттуда было уже недалеко и до китайской границы. Для этого строительства потребовалось сделать просеку через тысячи километров леса и создать дорожное покрытие, способное выдерживать повозки и сани. Это стало значительным техническим достижением, на несколько десятилетий опередившим сравнимое строительство Орегонского пути на севере США. Более чем столетие прошло после него до строительства Транссибирской железной дороги. Так называемый «тракт» был проложен достаточно далеко к югу, чтобы свести к минимуму опасные переправы через реки. Он стимулировал строительство новых и рост существующих городов, особенно Омска, который в 1824 году стал резиденцией генерал-губернатора Сибири. Однако тракт способствовал также эксплуатации природной среды и глубоко повлиял на условия жизни сибирских народов, которых он коснулся.

Вторым поворотным моментом в истории стало освобождение крепостных крестьян в 1861 году. Оно еще не обеспечивало беспрепятственной мобильности, поскольку юридически освобожденные крестьяне оставались привязанными к своим сельским общинам (это ограничение было отменено только в 1906 году), однако сотни тысяч все же преодолели этот барьер. В 1880‑х годах из европейской части России в Сибирь ежегодно прибывало в среднем 35 тысяч мигрантов; в конце 1890‑х годов эта цифра составила около 96 тысяч, а после 1906 года иммиграция в Сибирь приобрела характер наводнения. Пик иммиграции пришелся на 1908 год, когда границу Сибири пересекли 759 тысяч человек[143]. Между давними переселенцами (сибирскими «старожилами»), которые в значительной степени адаптировались к натуральному хозяйственному укладу сибирских народов и иногда даже забывали свой русский язык, и новыми колонистами возникали многочисленные противоречия[144]. Для коренных народов Сибири последствия колонизации оказались фатальными. Их сопротивляемость была столь же низкой, как у североамериканских индейцев по отношению к евроамериканцам и у монголов по отношению к ханьцам. Препятствия для охоты и рыболовства, долги и алкоголь подорвали традиционный образ жизни и культурные ориентации. На территориях вплоть до Охотского моря – а на востоке к этому добавилось поселенческое давление со стороны Китая – коренные народы Сибири либо не смогли приспособиться к новым условиям, либо отступили еще глубже в леса. Как и индейцам Южной Америки, им не была обеспечена защита даже в резервациях[145].

Наиболее важным районом для аграрной колонизации была казахская степь, то есть территория между нижним течением Волги и подножием Алтайских гор, примерно в районе Семипалатинска[146]. От кочевых казахов, объединенных в большие «орды», и соседних степных народов, таких как башкиры, российское государство с 1730‑х годов пыталось защитить себя с помощью ряда крепостей, среди которых Оренбург изначально был самой важной. Отсюда представители царя проводили свою смешанную политику переговоров, разделения и запугивания. Несмотря на – говоря с российской точки зрения – некоторые успехи этой политики, степная граница оставалась немирной и в XIX веке. Уже в 1829 году, когда Александр фон Гумбольдт по приглашению царя путешествовал по этой местности, ему для охраны выделили сильный казачий эскорт, поскольку граница между Оренбургом и Орском считалась особенно опасной. Кочевники часто вторгались на территорию России и угоняли людей и скот. Некоторых людей продавали в рабство в Хиву, где, как говорили, они особенно ценились при проведении ирригационных работ. Русские солдаты наблюдали за происходящим в степи с деревянных сторожевых башен. Включение казахов в состав Российской империи происходило не путем быстрых завоеваний, а в ходе медленного процесса, включавшего точечные военные экспедиции, а также постепенный переход от феодальных клятв верности к прямому подчинению российскому правлению. Целью было не только обезопасить регион, но и «цивилизовать» конных кочевников, включив их в общеимперские правовые структуры и превратив в оседлых земледельцев[147].

Более глубокое воздействие, чем реализация таких намерений, имело заселение русских и украинских крестьян. Они взялись за освоение степной окраины гораздо энергичнее, чем казаки с их полукочевым смешанным хозяйством. Освобождение крестьян послужило здесь, как и в Сибири, первоначальным толчком. Как и на каждом этапе российской экспансии, государство активно содействовало процессу колонизации. Степной устав 1891 года резко ограничил земельную собственность казахов. Пастухов-кочевников, немногих из которых удалось перевести на оседлость, оттеснили на юг и отрезали от более влажных пастбищ на севере, которые были необходимы в цикле ежегодных миграций скота. Обратим внимание на хронологический сдвиг относительно США и Южной Африки: южнорусская степная граница была «открыта» только в 1890‑х годах, когда границы в США и в Южной Африке уже были «закрыты», а на Среднем Западе и в Высоком Вельде больше не осталось бесхозных земель. И в России эти процессы однозначно протекали в ущерб потребностям коренного населения, которое, однако, не исчезло в закрытых анклавах, а продолжало вести кочевой образ жизни на маргинальных землях.

Казахская граница поселений была наиболее ярким для Российской империи примером фронтира. Кочевой образ жизни коренного населения вытеснялся крестьянами – земледельцами – по мере распашки земли. Этот конфликт между популяциями с различным уровнем развития был более мягким, чем прямое жесткое взаимное столкновение между различными типами общественных форм и этносов. Область, в которой протекал этот фронтирный процесс, преобразовалась «из пограничной территории между кочевниками и казаками в имперскую территорию крестьян и бюрократов», из турецко-монгольского мира – в полиэтничное общество под славянским доминированием[148]. Все равно, назвать ли статус, который в результате обрела степь, «внутренней колонией» или «приграничной территорией», но тот факт, что эти территории не находились под особым управлением, а были просто включены в структуру российского государства, говорит скорее не в пользу понятия «колония».

Подобную последовательность шагов по включению новых территорий в состав Российской империи можно найти и в других пограничных зонах. Вначале приходили казаки, затем возникали гарнизонные поселения и пограничные укрепления, и, наконец, появлялись крестьяне-колонисты. Эти процессы российское государство администрировало в большей степени, чем в США. Вообще, во всех формах расширения границ государственная инициатива и управление в Российской империи были намного сильнее, чем в США или в Южной Африке. Важнейшим вкладом американского государства во фронтиры было упорядоченное предоставление дешевой земли для поселенцев. Пионеры были полностью лично свободными людьми, которых никто не мог послать куда-то насильно. Царская же Россия, вплоть до поздних шагов по аграрной либерализации, предпринятых Столыпиным, проводила политику управляемого переселения крестьян. С государственными крестьянами все это можно было делать беспроблемно, но с другими крестьянами, шла ли речь о крепостных или о вольных, для выполнения государственных решений приходилось прикладывать больше усилий. Хотя многие колонисты в конце концов сами решали свою судьбу, поселения на границе в России никогда не были свободными – в отличие от США, где жизнь поселений в принципе формировалась свободными решениями мигрантов[149]. Другим отличием, по сравнению с США, было меньшее значение городских поселений. Североамериканский фронтир повсюду был связан с возникновением небольших городков, которые при благоприятных природно-географических условиях за короткое время сделались крупными городскими центрами. Фронтир закончился на западном побережье континента в плотно заселенной городской зоне, возникшей не благодаря фронтиру, а независимо от него. Подобной «русской Калифорнии» в России нигде не возникло: Владивосток не стал вторым Лос-Анджелесом, и в целом урбанизация на фронтире была в России минимальной.

Пятое. Российская экспансия XVIII и XIX веков во всех ее формах была чрезвычайно сильно идеологизированной. Общественно-политическая риторика в США в отношении индейцев претерпевала разные фазы. Иногда их «цивилизирование» считалось бессмысленным, иногда – важной гуманистической задачей. В Российской империи с Востоком связывались гораздо более далеко идущие планы, чем в Северной Америке с Западом. Нигде в истории европейской экспансии к программе «цивилизаторской миссии» не относились так серьезно, как в Российской империи[150].

Согласно воззрениям многих русских современников, «цивилизирование» должно было проводиться прежде всего путем колонизации, покорения народов. Поэтому в Российской империи возник подход к истории, во многом предвосхитивший тезисы о фронтирах Тёрнера. Представлен он был, например, влиятельным московским историком Сергеем Михайловичем Соловьевым[151]. В начале XIX века начали распространяться представления, что Россия в отношении Азии должна исполнять роль представителя прогрессивной Европы. Восток от Северного Ледовитого океана до Кавказа должен был стать пространством, в котором русский слой будет приводным ремнем цивилизации. Российская империя колонизировала и покоряла территории и народы с оглядкой на Западную Европу. При этом она хотела дистанцироваться от «дурно пахнущих» аспектов колониализма и империализма, и вообще российские и советские историки всегда стеснялись признавать имперский характер российской политики. Любимым термином для описания колонизации нерусских областей и их обитателей было слово «освоение», с помощью которого стыдливо прикрывали суть дела, примерно так же, как и в Америке не склонны признавать имперские составляющие американской континентальной экспансии. Важнейшее отличие между американской и русской концепциями фронтиров лежит в оценке значения Европы: если тёрнеровская концепция рассматривала фронтир как место, где колонисты отвернулись от Европы и родился чисто американский характер пионеров, то в концепции Соловьева и его последователей Западная Европа оставалась мерой всех вещей. Европеизация России продолжалась в форме русификации других национальностей в империи.

Американская концепция «дикой пустынной местности», кажется, не играла в России никакой роли. Наивысшей степени идеологизация достигала там, где экспансия велась под лозунгом борьбы с исламом. Пропагандисты, мыслившие в категориях философии истории, верили, что можно повернуть вспять «исторический закат» христианства, уступающего свои позиции исламу. Археологи были заняты поисками «чистых», то есть доисламских форм культуры на покоренных периферийных территориях. Ислам рассматривался как чужеродный импортный продукт и дискурсивно отграничивался от разговора о культурах российской имперской периферии. Христианские форпосты, такие как Грузия, включались в этот «план спасения»[152]. Очистительное воздействие опыта жизни на приграничье должны были ощутить на себе все русские: государство начиная с 1830 года стало селить на периферию староверов – в том числе и ради того, чтобы защитить православное христианское население в центре страны от еретической заразы. В 1890‑х годах приверженцы христианских гетеродоксий составляли подавляющее большинство среди этнических русских в Закавказье[153]. Как и в большинстве других случаев, колонизация вызывала внутренние противоречия. Так, например, борец за ислам в Дагестане, которого демонизировали как врага цивилизованного христианского мира, в других контекстах мог рассматриваться как романтический горский воин и «благородный дикарь». Подобные мотивы романтического ориентализма роднят русские представления о «Чужом» с идеологиями других империй – например, с прославлением берберов Северной Африки во Франции или с британцами, восхищавшимися «воинственными народами» (martial races) в Индии и Восточной Африке[154].

Шестое. В отличие от североамериканских индейцев, в Российской империи хоть и нечасто, но бывали успешные колониальные истории. Некоторые народы, попавшие под давление сил экспансии, демонстрировали высокую культурную сопротивляемость и одновременно приспособляемость. К их числу относятся, например, бухарцы. В XVIII веке этот народ выделялся среди сибирских татар своей городской культурой, широко распространенной грамотностью на арабском и персидском языках и относительной лояльностью к царской власти. Бухарцы образовывали ядро торговой прослойки и поддерживали внутриисламские контакты между Бухарой и Российской империей. Другими примерами таких народов выступают якуты и буряты. Буряты – один из двух монгольских народов в Российской империи (другой – калмыки), – на взгляд русских, демонстрировали более высокую ступень развития, чем «примитивные» народы Сибири, исповедовавшие шаманизм, тем более что буряты обладали весьма дифференцированной социальной структурой, которая включала четко опознаваемую и пригодную на роль колониальных «коллаборационистов» аристократию. Несмотря на всевозможные миссионерские и административные притеснения, бурятам удалось сохранить некоторого рода уважение к себе и такую степень свободы, которыми на Североамериканском континенте не пользовался ни один индейский народ. Прежде всего, буряты смогли, наряду с сохранением традиционной политической и религиозной иерархии, выдвинуть из своей среды хотя бы зачаточную модерную образованную элиту, которая выражала их интересы как во внешней публичной сфере, так и во внутренней бюрократической[155]. Повсюду в мире хуже всего было положение тех этносов и обществ, которым не удавалось в течение длительного времени соответствовать хотя бы одному из трех критериев: внушать страх в военном отношении; быть полезными для экономики; иметь возможность представлять свои позиции на модерных политических площадках.

5. Поселенческий колониализм

Государственные колониальные поселенческие проекты ХX века

Фронтиры могут быть как местами разрушения, так и местами создания нового. Разрушение и строительство часто диалектически переплетаются. Йозеф Алоиз Шумпетер в другом контексте назвал это «созидательным разрушением». В XIX веке целые народы на фронтирах были уничтожены или по крайней мере ввергнуты в катастрофическую бедность и бесправие. Одновременно с этим там же возникали и первые демократические конституционные государства. Таким образом, фронтиры могут быть как местами архаичного насилия, так и зонами рождения политической и социальной модерности.

Даже в ХX веке фронтиры все еще существовали; иногда на них продолжались процессы века XIX. Но, похоже, фронтиры утратили при этом свое двойное значение. Конструктивное развитие стало редкостью, фронтиры превратились в периферийные зоны жестко управляемых империй, которые явно отличались от внутреннего плюрализма Британской империи.

Новыми явлениями после Первой мировой войны стали усиленная идеологизация и огосударствление проектов по освоению земель крестьянами-переселенцами. Эти поселенцы были не предприимчивыми частными гражданами, как те, кто в то же время эмигрировал в Канаду или Кению, а людьми преимущественно из беднейших слоев населения, которых отправляли вслед за завоевательными армиями и которые должны были в суровых условиях заселять и охранять «приграничные марки». Идея, что «сильные» нации нуждаются в жизненном пространстве (Lebensraum), чтобы избежать надвигающейся нехватки ресурсов из‑за перенаселения, и что в то же время они имеют право и обязанность «окультуривать» землю, плохо используемую менее способными народами или даже «низшими расами», встречается у многих праворадикальных лидеров общественного мнения и движений начала ХX века. Подобная политика «жизненного пространства» практиковалась новыми империями, возникшими в 1930‑х годах: фашистской Италией в Ливии (и в меньшей степени в Эфиопии), Японией после 1931 года в Маньчжурии и нацистской Германией в ее недолговечной колонии Остланд во время Второй мировой войны. Во всех трех случаях с ними были связаны популистско-националистические, «фёлькише» (völkisch), представления о необходимости проявить себя в приграничной борьбе и об особом национальном достоинстве земли. Гитлер, читатель и почитатель Карла Мая, проводил непосредственные параллели между Диким Западом, описанным в его романах, и Диким Востоком, который сам фюрер начал создавать в начале 1940‑х годов[156]. Фронтиры были стилизованы под экспериментальные пространства, в которых, не сдерживаемые традициями, должны были появиться «новые люди» и новые типы общества: военная утопия порядка в Маньчжурии, арийская расовая тирания в завоеванной Восточной Европе. Немецкая идеология «крови и почвы» (Blut und Boden), в которой предусматривались этнические чистки в огромных масштабах и массовые убийства, воплощает крайнюю форму этого мышления. Для самих поселенцев не была предусмотрена роль исполнителей в достижении таких экстремальных целей, но в каждом из этих случаев они служили инструментами государственной политики. Именно государство вербовало их, отправляло, наделяло землей в колониальных периферийных и заморских территориях и убеждало, что они выполняют особо важный национальный долг и должны терпеть неизбежные тяготы повседневной жизни ради блага «всего народа». Поселенцы фашистской имперской мечты – будь то в Африке, Маньчжурии или на Волге – были подопытными кроликами государственной политики национальной идентичности. Им не хватало главных характеристик первопроходцев Тёрнера: свободы и опоры исключительно на собственные силы (self-reliance).

Еще один мотив, не ограничивающийся фашистской или (в случае Японии) ультранационалистической системами, добавился в XX веке. Социолог Джеймс К. Скотт назвал его «социальной инженерией» сельского поселения и производства. Многие считали, что максимальная эксплуатация природы достижима при плановом и организованном массовом использовании рабочей силы и рациональном и единообразном построении аграрных производственных отношений[157]. Побочным эффектом всегда было усиление государственного контроля над сельским населением. Коллективизация в Советском Союзе и Китайской Народной Республике, связанная с программами широкого освоения земель («новые земли под плуг»), следовала этой логике, как и, в гораздо более либеральной форме, некоторые проекты Управления долины реки Теннесси в рамках «Нового курса» Франклина Д. Рузвельта. В коммунистической политике коллективизации элемент свободы поселенцев полностью исчез, и фактическое освоение дополнительных земель часто поручалось военным колонистам и государственным хозяйствам. Но податливость пространства и продвижение экологической и «цивилизационной» границы были идеями, которые связывали все виды инициированной государством политики освоения земель в XX веке с более старыми формами поселенческого колониализма.

Выражение «поселенческий колониализм» обычно встречается в связи с империями и империализмом. Тогда он – по крайней мере, применительно к XIX и XX векам – обычно рассматривается как особая, девиантная форма, поскольку до 1930 года было не так много колоний, в которых европейские поселенцы составляли значительную часть населения и доминировали в политических процессах: кроме британских доминионов, которые уже давно обладали самоуправлением в квазинациональных государственных формах, к таким колониям относились только Алжир, Кения, Южная Родезия, Ангола и Мозамбик. В Азии европейские колонии-поселения отсутствовали. В Европе Северная Ирландия была особым случаем. Колониальная историография относилась к колониям-поселениям скорее как мачеха к падчерицам. Только Алжиру, важнейшей части французской заморской империи, уделялось больше внимания. Если рассматривать поселенческий колониализм в рамках темы фронтира, ориентиры смещаются. Он предстает уже не особым типом колониального господства, а результатом и выражением особых форм приграничной экспансии.

Поселенческий колониализм: застывший фронтир [158]

Не каждая форма расширения границ негосударственными субъектами приводит к постоянному смещению узнаваемой разделительной линии между экономическими и жизненными формами. Ранняя канадская граница была немаркированной зоной контакта между индейцами и белыми охотниками на пушного зверя и торговцами мехами – людьми с высокой мобильностью и полной противоположностью оседлым поселенцам, а граница в Амазонии никогда не была ничем иным, кроме как пространством грабежа и хищнической эксплуатации ресурсов. Приграничная колонизация, таким образом, является подкатегорией приграничной экспансии[159]. Под этим имеется в виду экстенсивное освоение земель для использования человеком, практиковавшееся в большинстве цивилизованных ареалов, и сдвигание границы земледелия вглубь «дикой пустынной местности» с целью ведения сельского хозяйства или добычи полезных ископаемых. Такая колонизация естественным образом связана с заселением; с экономической точки зрения это способ приближения мобильных факторов производства – труда и капитала – к природным ресурсам, привязанным к определенному месту[160]. Этот тип колонизации не обязательно связан с основанием колоний в смысле отдельных политических единиц, так как он часто происходит на окраинах существующих зон расселения. Примером может служить постепенное расширение ханьской сельскохозяйственной зоны за счет скотоводческой экономики Центральной Азии, достигшей своего пика в XIX и начале XX века. Однако такая колонизация может происходить и вторично, из заморских новых поселений. Самый известный такой пример – освоение Североамериканского континента, продвигавшееся с его восточного побережья. Промышленные технологии значительно расширили возможности колонизации и усилили ее разрушающий природу эффект. В частности, железные дороги усилили роль государства в процессе, который на протяжении всей истории в основном организовывали негосударственные сообщества. Самой масштабной железнодорожной колонизацией под руководством государства было освоение азиатской России с конца XIX века[161].

Колонизация поселенческого типа, с другой стороны, является особой формой приграничной колонизации, которая нашла свое первое европейское выражение в колонизационном движении греческой античности (а до этого уже финикийцев): основание «городов-колоний» за морем в районах, где обычно был возможен и необходим лишь относительно низкий уровень военного присутствия. Не только в древних, но и в модерных условиях логистика определяет решающее отличие от других форм приграничной колонизации. Море, а также сопоставимые по размеру труднопроходимые континентальные ландшафты (в доиндустриальных транспортных условиях добраться от Пекина до города Кульджи в Синьцзяне было гораздо труднее, чем от Лондона до Филадельфии) препятствуют регулярности и частоте сношений, которые обеспечивали социальную преемственность.

В таких условиях колонизация могла привести к возникновению колоний в смысле не только приграничных поселений, но и отдельных сообществ, то есть обществ поселенцев с собственными политическими структурами. Классическим примером является зарождение английского поселения в Северной Америке. Группы колонистов – основателей поселенческих колоний – стремились там к созданию экономически максимально самодостаточных единиц, существование которых не было бы зависимо ни от поставок из метрополии, ни от торговли с аборигенами.

В отличие, например, от римлян в Египте, англичан в Индии и, в некоторой степени, испанцев в Центральной и Южной Америке европейцы в Северной Америке, Аргентине или Австралии не нашли эффективных сельскохозяйственных систем, производящих такие излишки продукции, которые могли бы посредством налогообложения обеспечивать колониальный административный аппарат, опирающийся на армию. Поэтому невозможно было перенаправить структурно уже существующую дань из казны старых правителей в казну новых хозяев. Более того, индийское население или австралийские аборигены были непригодны для принудительного труда в сельском хозяйстве европейского типа. Эти обстоятельства привели к возникновению первого типа поселенческой колонизации – «новоанглийского»: рост аграрного населения колоний, которое удовлетворяло свои потребности в рабочей силе за счет членов собственных семей и привлечения европейских «законтрактованных работников» (indentured servants) и безжалостно вытесняло с земли экономически бесполезное, демографически слабое коренное население. Так около 1750 года в Северной Америке – и на тот момент из всего неевропейского мира только там – возникли социально и этически весьма однородные европеизированные территории: ядра, из которых потом были образованы неоевропейские национальные государства. Британцы следовали этой же модели колонизации и в Австралии, в особых условиях первоначальной принудительной миграции каторжников, а позднее, преодолевая особенно яростное сопротивление коренного населения маори, – в Новой Зеландии.

Второй тип поселенческой колонизации возникает там, где политически доминирующее меньшинство поселенцев с помощью колониального государства способно вытеснить традиционно земледельческое коренное большинство с лучших земель, но остается зависимым от его рабочих рук и находится в постоянной конкуренции с ним за скудные земельные ресурсы. В отличие от «новоанглийского» типа, поселенцы этого второго типа – который можно назвать «африканским», так как его главные модерные формы (Алжир, Родезия, Кения, Южная Африка) присутствовали на африканском континенте, – экономически зависят от коренного населения[162]. Этим же объясняется и нестабильность этого второго типа. Только европейская колонизация Северной Америки, Австралии и Новой Зеландии стала необратимой, в то время как в африканских поселенческих колониях шла особенно ожесточенная борьба за деколонизацию.

Третий тип поселенческой колонизации решает проблему рабочей силы после изгнания или истребления коренного населения с помощью ввоза рабов и их использования в средне- и крупномасштабной плантационной экономике. Этот тип можно назвать «карибским», так как областью наиболее яркого его проявления были колонии Карибского бассейна; в меньшей степени он также встречается на юге британской Северной Америки. Важной переменной является демографическое соотношение групп населения. В британских карибских колониях около 1770 года чернокожие составляли примерно 90 процентов всего населения, в северных колониях будущих США в это же время – только 22 процента, а в будущих «южных штатах» – не более 40 процентов[163]. Третий тип, однако, является пограничным случаем: за исключением южных штатов США в первой половине XIX века нигде на основе модерного рабства не возникли сплоченные плантаторские олигархии, способные к политическому действию и обладающие собственными политическими проектами будущего. Практически невозможно это было в таких местах, как Ямайка или Сан-Доминго, ведь многие «крупные» владельцы тамошних плантаций проживали в Европе. Поэтому плантаторы – это не всегда поселенцы.

В чем состояла особенность XIX века, когда тип I стал особенно ярко выраженным? Поселенческий колониализм XIX века был «классическим», то есть кульминацией предшествующей эволюции и моделью для будущего, в нескольких смыслах.

Первое. Он следовал (как наблюдал уже Адам Смит в 1776 году) принципу добровольного поселения и, следовательно, индивидуалистической рыночной логике: поселенцы стекались как мелкие предприниматели туда, где они видели возможности для оптимального использования своих собственных ресурсов – труда, а иногда и капитала – в сочетании с чрезвычайно дешевой землей. Поэтому они не были присланными государством колонистами или имперскими агентами. Их форма хозяйствования основывалась на семейном фермерстве, но только на ранней стадии развития или в исключительных случаях она была нацелена на полное самообеспечение. Сельскохозяйственные предприятия поселенцев производят массовую продукцию (staples) для внутреннего и экспортного рынков и, со своей стороны, зависят от снабжения посредством торговли[164]. Они используют наемных рабочих и обходятся без внеэкономического принуждения к труду. Во многих случаях в XIX веке – от аргентинской пшеницы до австралийской шерсти – такие хозяйства оказывались выше среднего по производительности, экономической эффективности и международной конкурентоспособности. Иначе говоря, в XIX веке фронтиры, в основном благодаря капиталистическому хозяйству, превратились в житницы мира. Этот процесс вовлечения осваиваемых целинных земель в капиталистическую мировую экономику достиг своего пика на рубеже веков. В 1870 году Канада и Аргентина были еще сравнительно бедными странами, непривлекательными для иммигрантов. Между 1890 и 1914 годами обе эти страны пережили огромный скачок в развитии. Они достигли процветания, будучи ведущими производителями и экспортерами пшеницы, а не благодаря индустриализации. В период с 1909 по 1914 год Аргентина производила 12,6 процента мирового экспорта пшеницы, Канада – 14,2 процента[165]. Это стало возможным благодаря освоению открытого фронтира – процессу, который завершился к началу Первой мировой войны.

Второе. Классический поселенческий колониализм был основан на изобилии дешевой земли. Такие земли попадали в исключительное владение поселенцев всевозможными способами – от покупки и обмана до насильственного выселения[166]. Было бы не совсем корректно говорить о том, что они были «отняты» у прежних владельцев. Очень часто до вторжения поселенцев преобладало смешанное использование с неясными отношениями владения и собственности. Решающим фактом является то, что прежним пользователям – очень часто мобильным племенным обществам – было отказано в доступе к земле. Производители были, по словам Карла Маркса, отделены от своих средств производства или вытеснены в маргинальные пространства: кочевники теряли свои лучшие пастбища, на которых поселенцы устраивали пашни или загоны для своего скота, и так далее. Поселенческий колониализм повсеместно привел к внедрению модерной европейской концепции собственности, согласно которой индивидуальный владелец пользуется исключительным правом распоряжаться точно измеренными и размеченными участками земли. Конфликты между различными пониманиями права собственности на землю повсеместно сопровождали европейскую фронтирную экспансию[167]. Отъем собственности у коренных общин за океаном продолжал процессы, которые ранее произошли или в это же время происходили в Европе, особенно в том, что касается приватизации общинных земель (альменды). Однако и применительно к европейцам необходимо помнить о существовании различных правовых концепций. Центральной из них была идея свободы торговли землей. В Британской империи и ее преемниках (таких, как США) земля стала свободно продаваемым и закладываемым товаром. В испанской же правовой традиции связь между землей и владеющей ею семьей играла гораздо большую роль. После окончания колониального периода такие ограничения на торговлю землей сохранились в Испанской Америке: латифундию нельзя было просто разделить и продать. Это в значительной степени способствовало стабилизации сельских олигархий в Испанской Америке и, возможно, препятствовало экономическому развитию там.

Третье. Классический поселенческий колониализм, в отличие от «фашистского» варианта XX века, имел неоднозначное отношение к колониальному государству. Испанская монархия раннего Нового времени с успехом ограничивала накопление постоянной земельной собственности в частных руках, тем самым изначально препятствуя превращению конкистадоров в класс крупных землевладельцев, которых было трудно контролировать. В XIX веке Британская корона далеко не всегда выступала в роли защитницы интересов поселенцев. Например, в Новой Зеландии, одной из важнейших колоний поселенцев, государственные власти в первые десятилетия после начавшейся около 1840 года колонизации приложили немало усилий, чтобы предотвратить прямые уступки земель маори британским частным лицам и защитить маори от акул капитала. У маори, как и у североамериканских индейцев, не было понятия о земле как о чем-то независимом от родовых общин и власти вождей: могли быть предоставлены или даже проданы права пользования, но не сама земля. Поэтому европейская юридическая концепция изначально была совершенно непонятна. Колониальное государство придерживалось королевской прерогативы на распоряжение всей землей, включая ту, которой эффективно пользовались туземцы, фактически осуществляло своего рода преимущественное право и пыталось предотвратить анархию частных интересов путем предоставления коронных ленов (grants). Это, конечно, было медленным переходом к полной продаже, и в принципе суды отдавали приоритет «гарантии собственности» перед тем, что считалось фиктивными «правами туземцев». Однако crown grants могли быть отозваны, если земля не была «улучшена» в результате использования. Во всех британских (и некоторых других) колониях в то или иное время возникала ситуация, когда власти во имя «защиты коренного населения» противостояли непомерным притязаниям поселенцев. Разумеется, это происходило в рамках принципиальной близости между поселенцами и колониальным государством. Например, важным общим интересом была борьба с мобильными группами населения – хотя часто по разным мотивам: в глазах поселенцев «бродячие племена» были конкурентами за землю; с точки зрения государства они были нарушителями порядка и потенциальными налогоплательщиками[168].

Четвертое. Классическому поселенческому колониализму была присуща тенденция к полуавтономному государствостроительству. Поселенцы хотят управлять собой сами и стремятся к демократическим или по крайней мере олигархическим политическим порядкам. Резкое отделение от метрополии, которое позволило себе большинство британских поселенцев в Северной Америке в 1776–1783 годах, и провозглашение независимости бурскими республиками в Южной Африке в 1852–1854 годах остались исключениями. Только в 1965 году в Южной Родезии (позднее – Зимбабве) произошло еще одно восстание поселенцев государственного масштаба. Большинство же колонистов нуждалось в защитном зонтике империи: родина должна была позволить им действовать по собственному усмотрению, но в чрезвычайной ситуации она должна была быть в их распоряжении со своими вооруженными силами. Поэтому положение поселенцев, особенно в колониях африканского типа с преобладанием коренного населения, могло быть только полуавтономным. Однако ни при каких обстоятельствах они не были простым орудием метрополии. Наоборот, они часто стремились получить влияние на политические процессы на своей прежней родине. Особенно преуспели в этом алжирские колонисты – colons. Их представительство во французском парламенте было источником поддержки, но зависимость от колониальных вооруженных сил оставалась постоянным признаком их принципиально шаткого положения. Британские доминионы выбрали другой путь. В Канаде, Австралии, Новой Зеландии и – с важными особенностями – в Южной Африке поселенцы в течение XIX века взяли колониальный государственный аппарат в свои руки и получили контроль над его основными инструментами принуждения, не связав себя формальным включением в политическую систему Соединенного Королевства. Ни одна британская колония никогда не посылала депутатов в палату общин, как Алжир. Доминионы, в частности, неоднократно сопротивлялись планам усиления внутренней интеграции империи. Задолго до появления национально-освободительных движений поселенцы были самыми большими нарушителями спокойствия на европейских заморских территориях. С точки зрения колониального государства, эти «идейные коллаборационисты» были в то же время очень своеобразной и сложной клиентурой. «Демократия поселенцев» была целью, которая принципиально означала выход за рамки империй.

Пятое. Классический поселенческий колониализм был исторической силой огромной преобразующей энергии. Ни в одной области это не ощущалось так остро, как в природе. Редко в истории относительно небольшие группы людей за относительно короткое время вызывали такие глубокие изменения в окружающей среде, как поселенцы в неоевропейских районах расселения. Это произошло еще до великой технической революции в отношениях человека с природой, которую произвели трактор, искусственные удобрения и бензопила (технически применяется с 1947 года). В течение долгого времени европейские и евроамериканские поселенцы очень мало знали о природе тех мест, где они пытались основать новое существование. Поэтому их первым рефлексом было создание сельскохозяйственных ландшафтов на основе знакомых им моделей[169]. Первоначально они достигали особенных успехов там, где природные условия были похожи на европейские. Однако со временем был признан потенциал незнакомых ландшафтов, как и естественные пределы возможностей колонизации. Скалистые горы, внутренние районы Австралии, Крайний север Канады, болота Западной Сибири, сахарский юг Алжира – все это были вызовы, превосходящие европейский опыт. Поселенцы разрушали экосистемы и создавали новые. Они истребили одних животных и завезли других – иногда намеренно, иногда как невольные носители «экологического империализма», который распространил биологические виды начиная с микробов по всему миру. Новая Зеландия – мир настолько далекий, что человек отправлялся туда из Европы без надежды когда-либо вернуться, – подверглась особенно радикальной биологической революции. Корабли капитана Кука, высадившегося в Новой Зеландии в 1769 году, уже стали своего рода Ноевым ковчегом для этой земли, где не было никаких млекопитающих, кроме собаки, летучей мыши и разновидности небольшой крысы. Вместе с Куком, за десятилетия до первого поселенца, появились болезнетворные микроорганизмы и крупные свиньи – и остались. Поселенцы привезли лошадей, крупный рогатый скот, овец, кроликов, воробьев, форель, лягушек, а также охотничью дичь, необходимую английскому джентльмену для его любимого вида спорта даже в колониях. Маори восприняли это биологическое вторжение не только как угрозу, но и как возможность, с большим успехом занявшись свиноводством. Важнейшим предметом экспорта в экономике поселенцев стала шерсть. Уже в 1858 году на двух островах насчитывалось 1,5 миллиона овец, а двадцать лет спустя – 13 миллионов[170]. Новая Зеландия была лишь одним, особенно впечатляющим примером экологических изменений, которые повсеместно принес поселенческий колониализм. В XIX веке «Колумбов обмен» растениями и животными превратился из трансатлантического в глобальное явление, а вторжение колониального сельского хозяйства в местные природные ландшафты распространилось дальше и глубже, чем когда-либо прежде.

6. Покорение природы: вторжения в биосферу

Фронтиры влияют друг на друга. Они представляют собой условия, где приобретается определенный опыт, который затем может быть вновь перенесен в аналогичные условия. Приграничная борьба испанской знати с маврами, а затем нападения на коренное население Канарских островов сформировали тип характера, который был подготовлен к завоеванию Америки. Те, однако, кто служили английской короне в Ирландии в XVII веке, могли принести ей пользу и за океаном. Фронтиры были связаны между собой через мировую торговлю и испытывали давление со стороны мировых рынков, подталкивавшее их к адаптации. Фронтиры, торговавшие одинаковыми товарами массового экспорта, такими как пшеница, рис или шерсть, вступали в жесткую конкуренцию. Они часто прибегали к схожим стратегиям для защиты своих интересов. Например, в конце XIX века и Калифорния, и Австралия рассматривали садоводство и выращивание фруктов как защиту от колебаний мировых цен на зерно[171]. Фронтиры имели и экологические отношения друг с другом. Все чаще такие обмены между ними осуществлялись планомерно: калифорнийцы импортировали австралийский эвкалипт как важнейшее растение для лесопосадок в засушливых местах, а в Австралии калифорнийская сосна лучистая (Pinus radiata) стала самым популярным деревом для плантаций[172]. За кажущейся невинностью ботанических экспериментов скрывались и политические проекты: многие в Австралии мечтали, что Пятый континент может стать второй Америкой.

Начиная с работ Оуэна Латтимора, наше понимание фронтира включает не только демографические, этнические, экономические и политические аспекты, но и экологические. Значительная часть экологической истории может быть даже описана как история границ экспансии. Это особенно верно для XIX века, самого важного, но при этом последнего этапа экстенсивного развития, после которого границы (за исключением морских глубин и тропических лесов), в первой трети XX века остававшиеся еще открытыми, закрылись. В этой книге отсутствует отдельная глава, посвященная истории окружающей среды. На это есть две причины: во-первых, историографическая ситуация применительно к XIX веку в настоящее время даже менее благоприятна, чем для раннего Нового времени или XX века, а во-вторых, «окружающая среда» и «природа» являются почти вездесущими и часто определяющими факторами[173].

В этом разделе рассматриваются некоторые экологические фронтирные процессы, которые не упоминались ранее. Их объединяет то, что человек резко расширил свой контроль над природными ресурсами. Все они также продолжили развитие, начавшееся в предыдущие эпохи. Конечно, индустриализация создала ранее невиданное бремя для окружающей среды, открыла совершенно новые области спроса на продукты Земли и предоставила технологии, которые придали вмешательству человека в природу совершенно новую силу. Но очень часто она лишь изменяла процессы более раннего происхождения. Последующие примеры взяты не из области экстенсификации сельского хозяйства. Не относятся они и к расширению познания или восприятия природы. Там тоже существовали не только метафорические, но и вполне конкретные фронтиры. Хороший пример – изменение отношения европейцев к высоким горам. По мере роста населения общины селились все выше и выше в высоких долинах и на склонах гор, экспериментируя с новыми формами землепользования, – это явление можно наблюдать во многих местах по всему миру, как в Альпах, так и в Гималаях или в горах юго-западного Китая, где уже в XVIII веке возник особый тип анархического фронтирного общества, которое с трудом поддавалось контролю со стороны государства и резко контрастировало с аграрно-бюрократическим порядком равнин[174]. Уникальным для Европы, однако, было превращение скорее эстетического любования Альпами, характерного в XVIII веке для интеллектуальных кругов Женевы и Цюриха, в спортивную практику альпинизма. В ней встретились две культуры: джентльмены, приезжавшие из‑за границы, чтобы лазить по горам, и проводники – простые местные крестьяне[175]. Альпинизм зародился около 1800 года на Монблане и Гроссглокнере, в то же самое время, когда Александр фон Гумбольдт совершил необыкновенные восхождения в Андах, которые привели немецкого натуралиста на высоты, где до него не бывал ни один европеец. В XIX веке горы на всех континентах были покорены, измерены и получили названия. Этот процесс, символически завершившийся первым восхождением новозеландского альпиниста Эдмунда Хиллари и шерпы Тенцинга Норгея на Эверест в 1953 году, означал открытие и закрытие границы. В дальнейшем спортивные восхождения усложнялись за счет новых маршрутов, отказа от кислородного оборудования и так далее; но экстенсивное покорение высоких гор было завершено в том же смысле, что и покорение Антарктиды после 1911 года. Три примера фронтирных экологических процессов будут представлены ниже: вырубка лесов, китобойный промысел и отвоевание земли у моря.

Обезлесение

В долгой истории планомерной сплошной вырубки лесов и жалоб на нее – а эта история как в Европе, так и в Китае началась за полтысячелетия до нашей эры – нелегко отвести конкретное место XIX веку. Конечно, это был самый разрушительный период для девственных, то есть не насадных, лесов мира по сравнению со всеми предыдущими, но по сравнению с XX веком он все же еще был безобиден. Подсчитано, что из крупномасштабных вырубок с начала развития сельского хозяйства примерно половина пришлась на ХX век[176]. В XIX веке темпы уничтожения лесов ускорились. За период с 1850 по 1920 год в мире было потеряно, вероятно, столько же девственных лесов, сколько за вдвое более долгий период, с 1700 по 1850 год. Среди районов лесозаготовок с большим отрывом лидировала Северная Америка (36 процентов), за ней следовали Российская империя (20 процентов) и Южная Азия (11 процентов)[177]. Затем великий процесс уничтожения лесов в умеренных зонах Земли почти повсеместно остановился около 1920 года, что стало важным поворотным моментом в глобальной экологической истории. Этот благоприятный поворот в судьбе леса начался во Франции и Германии уже в начале XIX века, в США – в последней трети века, а в России – только после революции. С тех пор многие леса стабилизировались или восстановились[178]. Двумя наиболее важными причинами этого перелома были, с одной стороны, прекращение экстенсивного роста сельскохозяйственных площадей за счет лесов, а с другой – более широкое использование тропической древесины для удовлетворения спроса на Севере.

Даже сегодня сложно игнорировать разговоры о превращении некогда лесных зон в степь и о нехватке древесины, опираясь вместо этого на поддающиеся проверке факты. Когда же такие факты установлены для ограниченного времени и пространства, возникает дополнительная трудность, связанная с оценкой ближайших и более отдаленных последствий исчезновения лесов. Сокращение лесного покрова в конкретном регионе может продолжаться долгое время, пока кризисные последствия этого не станут очевидными. А когда кризис становится всеобщим? Когда он приобретает надрегиональное значение? Несколько историй покажут, что в рамках общей глобальной тенденции уничтожения и хищнического использования лесов существовали различные конкретные траектории[179].

В Китае леса уничтожались на протяжении двух с половиной тысяч лет. Но только с XVIII века можно с полным основанием говорить о всеобщем кризисе древесины. Лишь с этого времени не только отдельные густонаселенные и интенсивно осваиваемые провинции, но и, предположительно, бóльшая часть центральной части страны столкнулись с нехваткой древесины как строительного материала и энергоносителя. Неханьские китайские общины на отдаленных окраинах впервые организовались для защиты своих оставшихся лесов от ханьцев, которые часто выступали в роли крупных лесозаготовительных бригад. Кража леса стала широко распространенным преступлением в центральной части страны. Когда деревья сажали для коммерческих целей, это были быстрорастущие породы, но даже в этом случае им редко давали дорасти до полной зрелости[180]. В XIX веке Китай вступил в стадию всеобщего лесного кризиса. Никто – ни государство, ни частные лица – ничего не предпринимал, чтобы остановить исчезновение лесов, и здесь мало что изменилось по сей день. В Китае никогда не было традиции государственной защиты лесов подобной той, которая зародилась в Европе в XVI веке. Сегодняшний китайский экологический кризис уходит своими корнями в XIX век. Слабость китайского государства в то время; отсутствие у него ориентации на общественное благосостояние; то, что в Китае контроль над лесами (по аналогии со Средиземноморским регионом и в отличие от Индии, где горные леса часто становились отправной точкой государствостроительства)[181] никогда не служил основой власти; безразличие китайской культуры к эстетике и мифологии леса, – даже вместе взятые, эти факторы не могут адекватно объяснить существующее положение дел. К ним добавился по крайней мере один экономический фактор, своего рода обратная зависимость от пройденного пути бедствий: кризис достиг точки, когда устранение его причин повлекло бы за собой расходы, которые общество не в состоянии было покрыть[182].

Внешние факторы не играли во всем этом процессе никакой роли. Китай не был традиционным экспортером древесины, иностранные бизнесмены не проявляли интереса к китайскому лесу в период западной агрессии, то есть после 1840 года. Это был лесной кризис собственного происхождения без возможности его исправить. Нельзя объяснить его и «врожденными» недостатками азиатских обществ, ведь рядом была Япония, которая с конца XVI века, в основном в результате строительства замков и флота в период создания империи около 1600 года, пережила серьезный кризис уничтожения лесов, но в конце XVIII века перешла к политике насаждения лесов и плантационному производству древесины, тем самым остановив исчезновение лесного покрова. Это произошло еще при политическом режиме эпохи Токугава, без влияния европейских доктрин. Индустриализация Японии, начавшаяся в 1880‑х годах, вновь нанесла тяжелый удар по лесным ресурсам, а государство не считало их охрану приоритетной задачей. В Японии почти нет ископаемых видов топлива, поэтому в течение долгого времени значительную часть промышленной энергии (наряду с гидроэнергией) Япония получала от сжигания древесного угля. Только после 1950 года тенденция вновь изменилась в пользу сохранения и восстановления лесных ресурсов[183]. Япония, как и Китай, никогда не была значительным экспортером древесины. А Сиам (Таиланд), хотя и оставался, как и Япония, независимой страной (единственной в континентальной Юго-Восточной Азии), был интересен европейским компаниям своими тиковыми лесами, на вырубку которых выдавало концессии государство. О защите лесов здесь не могло быть и речи.

Иную историю можно рассказать об индонезийском острове Ява: это одна из территорий в мире, где колониализм проник наиболее глубоко и имел особенно длительный эффект. В Юго-Восточной Азии масштабная вырубка лесов началась задолго до XIX века, то есть до эпохи плантационного сельского хозяйства, уничтожающего леса. Во многих местах там уже в 1400‑х годах, еще до колониальных контактов, были разбиты сады для выращивания перца на экспорт. Европейские покупатели были доступны через порты Средиземноморья, а позже через португальскую монопольную торговлю. Эта замена девственного леса посадками монокультур неуклонно прогрессировала на протяжении веков, особенно на Суматре[184]. Ява за триста тридцать лет голландского присутствия прошла различные этапы[185]. В 1740‑х годах нидерландская Ост-Индская компания (VOC) стала хозяйкой большей части запасов яванского тика, то есть той части леса, которая считалась ценной и пригодной для экспорта – в отличие от джунглей, которые было трудно эксплуатировать. Со временем последствия разрушительных методов лесозаготовок стали очевидны. В 1797 году впервые был сформулирован принцип устойчивости (sustained yield), а еще в 1722 году был введен первый временный запрет на рубку одного определенного лесного массива. Тем самым у бесконтрольной вырубки появилась альтернатива – идея сохранения природных ресурсов. Вначале она применялась против вредных методов, которые использовали коренные народы, особенно против выжигания тиковых лесов (оно было полностью запрещено в 1857 году). В 1808 году была учреждена лесная администрация, запрещено любое частное использование лесов, а идея сохранения лесных ресурсов была сформулирована в деталях. В это же время в Германии возникла научно обоснованная культура лесоводства, на которую вскоре обратили внимание и другие европейские страны, Британская империя и Северная Америка.

После введения в 1830 году так называемой «культурной системы» – принудительной системы колониальной эксплуатации, которая резко порвала со всей традицией голландских лесозаготовок на Яве, – подобные инициативы были отменены. Спрос на древесину, а также на землю (для сельского хозяйства, особенно для новых кофейных плантаций, для дорог, а с 1860 года и для железных дорог) рос огромными темпами. Эта фаза нерегулируемой сверхэксплуатации, в основном частными предпринимателями, продолжалась до 1870 года. Между 1840 и 1870 годами Ява потеряла около трети своих тиковых лесов; об их восстановлении никто не думал. После этого началась очередная (аналогично 1808 году) фаза природоохранной реформы: восстановили лесную администрацию, сократили частное лесопользование, начали восстанавливать леса с помощью питомников. В 1897 году заготовка тика окончательно перешла под контроль государства и стала вестись с заботой о сохранении и восстановлении лесных ресурсов. С тех пор спрос на древесину удовлетворялся без ущерба, характерного для прежних времен. Пример Явы показывает, что колониализм, во многом являющийся «экоисторическим водоразделом»[186], на фронтире освоения ресурсов мог иметь различные последствия для лесов: имели место как экстремальная сверхэксплуатация ради краткосрочной прибыли частных предпринимателей, так и внедрение регулируемого лесопользования, рассчитанного на долгосрочную перспективу. Было бы неправильно возлагать на колониальное государство всю ответственность за уничтожение индонезийских лесных запасов. Ведь именно колонизаторы ввели в Индонезии – равно как и в Индии, и в странах Карибского бассейна – и новые концепции, и методы сохранения лесных ресурсов[187].

Влияние колониального господства в Индии было столь же неоднозначным. Британцы в огромных масштабах заготавливали деловую древесину в гималайских лесах, прежде всего породы, представлявшие большую ценность для судостроения, поскольку во время Наполеоновских войн наряду с Ост-Индской компанией Королевский флот тоже начал строить большие корабли на индийских верфях. Но и после окончания эпохи парусных кораблей, примерно с 1850 года, вырубка лесов в Индии только усилилась, что было вызвано одновременным действием нескольких факторов: развитием строительства железных дорог (ради которых здесь, как и везде, прорубали через леса широкие просеки), ростом населения и прогрессирующей коммерциализацией сельского хозяйства[188]. Но колониальные правители не только одобряли и проводили такую модернизацию страны: они же инициировали программы лесовосстановления и перенимали традиции ухода за лесами, исходившие от местных жителей – скорее от правителей, чем от крестьян. Там, где колонизаторы – например, британцы в Индии – до определенной степени уважали права коренного населения, им приходилось иметь дело с множеством старинных прав на лесопользование и путем длительных переговоров находить компромиссы[189]. Охрану лесов было легче всего обеспечить там, где одним бюрократам удавалось убедить других в ее долгосрочной финансовой выгоде. Однако обратной стороной режима охраны лесов – не только в колониальных условиях – могло стать то, что сообщества, которые традиционно жили в лесу и за счет леса, теперь становились объектами государственного вмешательства – «немыми подданными лесной администрации», по выражению Р. Гухи[190]. По аналогии с регламентами лесопользования и законами об охоте, издававшимися в раннее Новое время в Европе, вмешательство экологически сознательного государства в лесопользование создавало новые границы между законностью и незаконностью[191] и неоднократно вызывало сопротивление крестьянских общин[192].

Таким образом, пример Индии с редкой очевидностью иллюстрирует парадокс колониального государства: во второй четверти XIX века британцы с помощью немецких специалистов по лесоводству создали лесную администрацию и свод правовых норм, аналогов которым не было нигде в мире на протяжении десятилетий. Лесное управление разработало и применяло на практике образцовое рациональное управление лесами, которое перевело хаотичное уничтожение лесов Индии в контролируемое русло. Это стало моделью, которую копировали во всем мире, не в последнюю очередь в Англии и Шотландии, отчасти потому, что она была эффективной и экономически прибыльной. В то же время, однако, многим индийцам она казалась особенно злостным проявлением колониального господства: иностранная держава-агрессор безжалостно вмешивалась в жизнь миллионов людей, которые все имели какое-то отношение к лесу (независимо от того, хотели они его сохранить или уничтожить), и навязывала им свои порядки[193].

В XIX веке Индия и Индонезия включились в мировой тренд: леса вырубались и заменялись монокультурными плантациями (чай, кофе, хлопчатник, каучук, бананы и так далее). Об использовании древесины при этом думали лишь во вторую очередь – в центре внимания было давнее стремление к расширению плантаций, теперь подпитываемое капитализмом. Это вело к уничтожению лесов в прибрежных районах Бразилии. Распространение выращивания кофе, которое началось после 1770 года, к 1830‑м годам привело к тому, что кофейный куст, завезенный из Восточной Африки, заменил сахарный тростник в качестве важнейшей коммерческой культуры и сохранял это лидирующее положение до начала 1960‑х годов. Большинство земель, расчищенных под кофе, были холмистыми, а холмы, если их не защищали, особенно быстро подвергались эрозии и вскоре разрушались, после чего их забрасывали и переходили на новые. За такой мобильной методикой, которую не обязательно было применять в столь экстремальных формах, стояло, помимо всего прочего, убеждение, что кофейным кустам нужна девственная почва свежевырубленного леса. Поэтому до второй половины XIX века кофейная культура представляла собой своеобразную смесь модерной капиталистической экономики и примитивной культуры перелога: четко видимая граница, фронтир, который неумолимо продвигался вглубь страны. Начиная с 1860‑х годов строительство железных дорог позволило осваивать высокогорные районы, расположенные вдали от побережья. В это же время резко возросло число иммигрантов из Южной Европы, которые заменили чернокожих рабов на плантациях. В 1900 году в Бразилии насчитывалось 6000 километров железных дорог. Повсеместно их строительство вело к массовому уничтожению лесов и расширению плантаций кофе. До поры до времени методы эксплуатации не менялись. По-прежнему были распространены лесные пожары, которые часто выходили из-под контроля. Скот мог свободно пастись на неогороженных землях, а это препятствовало естественному восстановлению леса на заброшенных вырубках. Земле- и лесопользование в Бразилии велось так, что игнорировались и будущее леса как ресурса, и перспективы пахотных земель. После вырубок и плантаций часто оставались только степь или низкие кустарники. Никто не был заинтересован в высококачественных лесах. Проще и дешевле было импортировать древесину для судостроения из США, а позднее железнодорожные шпалы из Австралии.

Бразилия являет нам пример крайне расточительного использования лесов, которое не сдерживалось никаким лесным надзором. В отличие от колониального государства, которое в лучшем случае имело в виду долгосрочное управление ресурсами, независимое бразильское государство позволило частным интересам действовать без ограничений. Уничтожение атлантических тропических лесов в Бразилии, начавшееся в португальский колониальный период, но принявшее поистине опустошительные масштабы только в период постколониальной империи (1822–1889) и последующего республиканского режима, – это пример одного из самых безжалостных и фундаментальных способов уничтожения лесов в Новое и Новейшее время. Кроме того, от него не было получено ни малейшего макроэкономического преимущества, и не возникло никаких политических или научных противодействующих сил, которые могли хотя бы замедлить уничтожение лесов[194].

Единой европейской истории лесного хозяйства для XIX века не существует. Это связано хотя бы с тем, что вся полуостровная и островная часть континента (Пиренейский и Апеннинский полуострова, Великобритания и Дания) к началу века уже была бедна лесом или почти безлесна, равно как и Нидерланды. Другим экстремумом были Скандинавские страны, особенно Швеция и Финляндия: леса в них сохранились до наших дней благодаря тому, что лес имеет большое значение в культуре местных народов, его просто много по отношению к небольшому населению, он постоянно задействован в сельском хозяйстве, а в Швеции государство к тому же проводило целенаправленную политику в области лесного хозяйства. Совсем иначе обстояло дело в Англии: здесь, помимо прочего, ненасытный спрос Королевского флота привел сначала к крупномасштабной вырубке лесов, а затем к неизбежным жалобам на стратегически рискованную зависимость от иностранных источников древесины. Ведь для большого военного корабля требовалось не менее 2000 зрелых дубовых бревен лучшего качества. Нехватка древесины вынудила британский военно-морской флот (под давлением палаты общин) очень рано начать использовать железные корпуса для кораблей. Начиная с 1870 года тот технический факт, что большие корабли, сделанные из железа, легче, чем деревянные, был замечен и использован повсеместно; этот эффект был усилен переходом от железа к стали. В военно-морском флоте Франции между 1855 и 1870 годами также произошел почти полный переход от дерева к стали. Это позволило снизить двойную нагрузку на европейские леса, вызванную судостроением и производством железнодорожных шпал. Именно в этот момент, около 1870 года, хронический кризис, в который вступило британское сельское хозяйство, создал новые возможности для землепользования, связанные с лесом: появились лесопосадки, где выращивали быстрорастущие породы делового леса. В это же время впервые была открыта рекреационная ценность больших лесов для городского населения. То, что еще оставалось от английского леса, начали охранять[195].

Такие отдельные истории можно еще более тесно связать друг с другом. Например, значительно расширилась дальность торговли древесиной. Так, в результате наполеоновской континентальной блокады 1807 года деятельность британских лесопромышленников переместилась из региона Балтийского моря и России в Канаду. В 1840‑х годах только канадская провинция Нью-Брансуик ежегодно отправляла в Европу 200 тысяч тонн древесины[196]. В конце XIX века возник по-настоящему глобальный рынок древесины. Он подпитывался растущим спросом на древесную массу для производства газетной бумаги, поскольку она была необходима для массовой прессы.

Продолжался всемирный трансфер древесных пород и их акклиматизация на новых местах, начавшиеся в XVIII веке. Так, до 1800 года в Британию было завезено около ста десяти видов деревьев; между 1800 и 1900 годами это число увеличилось более чем до двухсот. Если попытаться объединить подобные местные истории, они едва ли сложатся в общую глобальную историю безудержного разрушения окружающей среды. Обезлесение не всегда продолжалось до тех пор, пока не было срублено последнее дерево. Уже в XIX веке в ряде стран ему противостояли иная логика использования энергии и зачатки природоохранного сознания, которые могли быть мотивированы совершенно по-разному: и романтической любовью к природе, и холодным пониманием последствий неконтролируемой чрезмерной эксплуатации. Было бы заблуждением считать, что индустриализация непрерывно оттесняла лесозаготовительную промышленность как часть архаичного «первичного сектора». Вначале промышленная революция даже резко увеличила потребление древесины, поскольку первые паровые двигатели и железоделательные заводы работали на древесном угле. Это происходило не только в бедных ресурсами экономиках, как в Японии, но и в условиях изобилия дешевой древесины – например, в Пенсильвании и Огайо, где древесный уголь долгое время не исчезал из энергопотребления тяжелой промышленности.

Другим основным источником спроса на древесину было отопление жилищ. Дом, в котором тепло, вскоре вошел в число само собой разумеющихся удобств эпохи материального прогресса. В 1860 году древесина все еще оставалась самым важным источником тепловой энергии в США, составляя 80 процентов от общего объема, и только в 1880‑х ее обогнал уголь[197]. Даже в тех местах, где индустриализация производства еще не была заметна, например в Индии, происходила индустриализация транспорта: железная дорога потребляла много древесины в виде шпал, и ее иногда приходилось доставлять издалека. Первые паровозы работали на дровах. В Индии еще в 1860 году около 80 процентов локомотивов работали на дровах, и только в начале нового века значительное их число перешло на уголь[198]. В такой экономически модерной стране, как Канада, и даже в США лесная промышленность (включающая крупные лесопильные заводы) долгое время была одним из секторов с самой высокой добавленной стоимостью. Некоторые из самых больших состояний в мире были заработаны на древесине.

Добавим в нашу картину еще один вариант экологического фронтира, который возник не столько в результате антропогенного разрушения, сколько в результате медленных климатических изменений. Для этого нам необходимо перенестись в Сахель – расположенную к югу от Сахары сухую саванну шириной примерно триста километров, с редкой растительностью и редкими осадками. Примерно с 1600‑х годов жизнь в этой экологической зоне протекала в условиях постоянно нарастающей засушливости. Животноводство все больше оттеснялось на юг, и вместо него приобретали все большее значение верблюды, приспособленные для жизни в этих условиях: верблюды могут прожить восемь-десять дней без приема воды и пищи, а также уверенно ходить по сыпучему песку. Таким образом, к середине XIX века возникла большая верблюжья зона (great camel zone), простирающаяся от Магриба на юг до плато Адрар. Растущая засушливость также вынудила к новым моделям смешанного отгонно-пастбищного скотоводства в соседней зоне на юге, где разводили крупный рогатый скот, коз и верблюдов. В этих условиях возник смешанный в этническом отношении пустынный фронтир: арабы, берберы и чернокожие африканские народы жили здесь вместе и обрели новую идентичность – они считали себя «белыми» в противоположность обитавшим дальше к югу чернокожим. Все более отчетливо обозначались различия между образом жизни кочевых скотоводов и оседлых земледельцев в этом регионе – в частности, различия в мобильности: те, кто перемещались верхом на верблюдах и лошадях, могли легко совершать набеги, от которых чернокожие поселяне практически не умели защищаться. Сложные отношения данничества распространялись через фронтир в обоих направлениях; зависимость южных крестьян от «белых» становилась тем больше, чем меньше последние могли обходиться сельскохозяйственной продукцией, произведенной на их собственной территории. Тем не менее существовало и большое сходство в социальной иерархии, которое в конечном итоге интегрировало эту фронтирную зону: четкое разделение между воинами и жрецами и разграничение кастовых групп. Ислам распространился по всему Сахелю как военным, так и мирным путем. Вместе с ним с севера пришло рабство, которое необычайно глубоко укоренилось, о чем свидетельствуют его остатки, сохранявшиеся в Мавритании еще во второй половине XX века[199].

Охота на крупного зверя

Еще один экологический фронтир – охотничий. В XIX веке мир все еще был полон народов-охотников: не только на Среднем Западе США, но и на Северном Ледовитом океане, в Сибири или в тропических лесах Амазонии и Центральной Африки[200]. В это же время европейцы и евроамериканцы открыли для себя новые аспекты старого занятия – охоты. То, что прежде было аристократической привилегией, превратилось в буржуазное занятие в лишенных дворянского слоя обществах Нового Света; стало оно доступным и для буржуазии в Европе – там, где буржуа искали и находили способы приобщиться к богатству и образу жизни аристократии. Охота служила символической сценой, на которой осуществлялось приближение к более высокому статусу. «Джентльмен охотится, но не каждый любитель охоты становится джентльменом» – излюбленный мотив сатириков. Новинкой стала организованная охота на экзотическую крупную дичь в таких масштабах, каких прежде достигали только ради доставки диких животных для кровавых развлечений Древнего Рима, сделавших римскую цивилизацию особенно отталкивающей для такого нетрадиционного комментатора истории, как Льюис Мамфорд[201]. В XIX веке беспрецедентное истребление крупных животных происходило совсем под другими предлогами. Первые европейские путешественники были потрясены райским изобилием и доверчивостью крупной фауны Африки, Юго-Восточной Азии или Сибири. Все изменилось, как только борьба за «цивилизацию» превратилась в борьбу с животными. Но их убивали и отлавливали в огромных количествах не только во имя поддержания колониального порядка, с точки зрения которого такое животное-личность, как тигр, не могло не выглядеть как фактическим, так и символическим бунтарем. Ловили зверей и для удовлетворения любопытства посетителей зверинцев и цирков в метрополиях Севера, и для постановки зрелищ, репрезентировавших власть белого человека над миром. Технической предпосылкой для этого послужило широкое распространение винтовок. Оно позволило азиатам и африканцам подражать истребительной практике европейцев. Однако профессия профессионального охотника на крупного зверя появилась только после распространения магазинной, то есть многозарядной винтовки, которая снизила риск остаться без патронов перед разъяренным тигром или слоном.

Во многих азиатских обществах охота на крупного зверя была королевской привилегией. Теперь, следуя европейской модели, она стала доступна и для низших слоев аристократии. В Индии охота на тигра служила укреплению союза британцев с местными князьями, который оставался необходимым для стабильности колониального правления («раджа»). Махараджа и высокопоставленный чиновник колониального правительства в принципе, наверное, мало что имели сказать друг другу, но находили общий язык как охотники на крупного зверя. Охотничьи предпочтения европейцев часто распространялись благодаря эффекту просачивания моделей поведения из высших слоев в низшие. Например, в начале XX века султан Джохора, зависимый от Британии правитель страны неподалеку от Сингапура, считался великим охотником на тигров: в его дворце было выставлено тридцать пять чучел. Однако он не перенимал охотничью традицию от своих предшественников: такой традиции не существовало. Из соображений престижа султан просто копировал поведение индийских махараджей, которые, в свою очередь, подражали британским правителям.

Аналогичным образом сельские жители стали более жестокими по отношению к крупным животным. Разумеется, между людьми и животными никогда не было райской гармонии. Тигры, например, могли терроризировать целые регионы. Люди покидали свои деревни, когда скот – самое ценное имущество сельских жителей – уже невозможно было защитить, когда сбор плодов и дров (занятие молодых девушек и старух) становился опасным или когда чрезмерное количество детей становилось жертвой хищников. Об этом известны особенно душераздирающие истории, а также литературный мотив буйвола, который защищает ребенка от хищника. Через некоторые регионы можно было проехать только с большим риском. Колонны носильщиков часто тянули за собой старую лошадь, которую приносили в жертву тигру. Еще в 1911 году на Западной Суматре было совершено нападение на почтовый дилижанс, и тигр утащил кучера в джунгли[202].

Охота на тигра была не только роскошью, но во многих случаях и необходимостью. Она существовала еще до прихода европейских колонизаторов. Иногда целые деревенские общины, часто во главе со старейшиной или колониальным чиновником невысокого ранга, отправлялись в регулярные карательные экспедиции. На Яве тигр вообще был объявлен почти военным врагом, по отношению к которому уместны возмездие и уничтожение. Яванцы-мусульмане не видели в этом никакой проблемы: их монотеистическая религия запрещала суеверные представления о том, что в тигре живет некий дух, будь то добрый или злой. Тигр рассматривался как бестия, с которой нужно бороться. Однако идея, что тигров следует истребить полностью, возникала, похоже, нечасто. Существовала тенденция оставлять «невинных» тигров в покое. В целом немусульманское население Азии – и, вероятно, также часть мусульманского населения, находившаяся под влиянием народной культуры, – испытывало тревожные чувства, когда предпринимало действия против тигра. Об этом свидетельствует тот факт, что люди часто извинялись перед умерщвленным животным за убийство, которое было неизбежным по практическим причинам, как за своего рода цареубийство. Иногда мертвого тигра чествовали на деревенской площади как военного вождя – танцами и играми с оружием[203]. Можно увидеть определенное ментальное родство между этими обычаями и европейскими, такими как выкладывание охотничьих трофеев в соответствии с иерархией в животном царстве или сигналы рога, дифференцированные по видам животных.

Чего, похоже, почти не практиковали до начала XX века, так это продажи убитых тигров. Тигриное мясо считалось, правда, деликатесом у яванской аристократии, но не употреблялось в пищу народом. Однако, по крайней мере, из Юго-Восточной Азии почти нет свидетельств того, что тигров убивали ради шкур. Они не имели никакой ценности на внутреннем рынке. Украшение ими домов не было распространено даже среди знати. Охотничий трофей, который иногда превращался в прикроватный коврик в европейском доме, похоже, был изобретением европейцев. В начале XX века в индийских портовых городах появился туристический спрос на шкуры и даже на целые чучела тигров. Торговцы и таксидермисты часто заказывали товар у местных (не британских!) охотников. Чучела тигра были особенно популярны в США[204].

Некоторые охотники специализировались на отлове больших кошек для европейских и североамериканских зоопарков и цирков. Первым модерным зоопарком в Европе стал лондонский, открывшийся в 1828 году, за ним последовал берлинский в 1844 году (где большой отдел крупных хищников был открыт только в 1865‑м), в США зоопарки появились после 1890 года. Животных поставляло небольшое количество торговцев, объединенных в международную сеть. Иоганн Гагенбек, брат гамбургского торговца животными и владельца цирка Карла Гагенбека, который в 1907 году открыл собственный зоопарк, в 1885 году обосновался на Цейлоне в качестве зверолова, покупал там животных у местных поставщиков и сам совершал экспедиции в Индию, на Малайский полуостров и в Индонезию. Такие люди, естественно, практиковали несколько более щадящие методы охоты, но эффект их деятельность производила такой же, как и деятельность других охотников: поголовье животных сокращалось. Сам бизнес был рискованным; многие животные не выдерживали транспортировки. Но огромные торговые наценки компенсировали это. В 1870‑х годах носорога можно было купить в Восточной Африке за 160–400 марок и продать в Европе за 6000–12 000 марок. К 1887 году компания Гагенбека продала более тысячи львов и трехсот-четырехсот тигров[205].

Тигр стал самой впечатляющей жертвой вырубки лесов и завезенной из Европы страсти к охоте. Охотник-специалист в Индии, Сибири или на Суматре за свою карьеру убивал по двести и более животных; король Непала и его гости-охотники за период с 1933 по 1940 год убили 433 тигра[206]. Первые робкие попытки ограничить истребление этих животных относятся еще к колониальным временам, но эффективная охрана началась только после 1947 года, в независимой Индийской республике. Слоны получили правовую защиту раньше тигров, на Цейлоне еще в 1873 году, и времена, когда один охотник мог похвастаться убийством тысячи трехсот особей, прошли. Но использование слонов на работе, очевидно, не способствовало биологической стабильности этого вида в Азии. С другой стороны, колониальные державы положили конец использованию слонов на войне, а это был традиционный источник больших потерь поголовья этих животных в Азии.

В XIX веке охотничьи промыслы превратились в крупный бизнес, занимавший заметное место в мировой экономике. Это не было чем-то совершенно новым. Торговля пушниной была трансконтинентальным бизнесом уже в XVII веке. Она ни в коем случае не была полностью домодерной. Джон Джейкоб Астор еще в 1808 году основал свою Американскую меховую компанию, которая вскоре стала крупнейшей компанией США. Продвижение коммерциализированного охотничьего фронтира особенно сильно ударило по африканским слонам. В бурской республике Трансвааль слоновая кость была самым важным предметом экспорта, пока не началась добыча алмазов и золота. Слонов истребляли в огромных масштабах, чтобы поставлять в Европу и Америку рукоятки для ножей, бильярдные шары и клавиши для фортепиано. Только в 1860‑х годах Великобритания ежегодно импортировала 550 тонн слоновой кости из всех частей Африки, которая еще даже не была колонизирована, и из Индии. Пик африканского экспорта пришелся на 1870–1890 годы, как раз на время «гонки за Африку» между колониальными державами. В то время в Африке ежегодно убивали по 60–70 тысяч слонов. После этого экспорт (так и не ставший предметом точного статистического учета) постепенно сократился. В 1900 году Европа все еще импортировала 380 тонн слоновой кости – такой «урожай» был собран примерно с сорока тысяч слонов, туши которых в остальном не представляли никакой коммерческой ценности[207]. После того как в некоторых колониях их популяция резко сократилась или власти – в Британской империи – приняли первые и робкие меры защиты, бельгийское Свободное государство Конго осталось последним добытчиком бивней – не только местом экстремальной эксплуатации человека, но и гигантским кладбищем слонов. За период с начала XIX века до середины XX слоны исчезли в значительной части Африки: в северном поясе саванн, а также в Эфиопии и на всем юге континента. До 1920‑х годов в Африке убивали больше слонов, чем рождалось. Только в межвоенный период началось что-то похожее на эффективное сохранение вида.

Подобное можно рассказать и о многих других животных. XIX век был для всех них, не только для бизонов Северной Америки, эпохой беззащитности и массовой гибели. Носорог считался особым трофеем для европейских любителей спортивной охоты. Однако не европейский, а азиатский спрос стал (и оставался до недавнего времени) роковым для этого вида: вытяжка из его рога использовалась в мусульманском мире и на Дальнем Востоке в качестве афродизиака и покупалась по самым высоким ценам. Популярность султанов для шляп из страусиных перьев привела к разведению этой дикой африканской птицы на фермах; это хотя бы защитило ее от истребления. Во всем мире наблюдалась одна и та же картина: безжалостное насилие в отношении диких животных в XIX веке, а затем медленное переосмысление: сначала среди первых экологов и в среде британской колониальной бюрократии. ХX век по праву считается «веком насилия» в истории человечества. Но с точки зрения тигров и леопардов, слонов и орлов, он в сравнении с предыдущим столетием выглядит более благополучным: в ХX веке человек попытался найти некий modus vivendi с существами, с которыми он на протяжении тысячелетий – до изобретения огнестрельного оружия – встречался, имея примерно равные шансы на выживание.

Конечно, охотились не только ради прибыли, было много других мотивов. Охотники на крупного зверя стали культурными героями. Способность успешно пережить встречу с медведем гризли в дикой природе, казалось, концентрировала в себе высшие качества североамериканского характера. Президент Теодор Рузвельт на рубеже веков приложил немало усилий, чтобы предстать их воплощением. Маршруты его охотничьих экспедиций, о которых много писали газеты, достигали горы Килиманджаро. Джентльмены охотились, но охота считалась также частью естественной привилегии поселенцев, которые почти всегда были фермерами и охотниками одновременно. Ведь по крайней мере в начале XIX века хищники все еще были настолько распространены во всех колонизуемых районах мира, что у пионеров имелись веские причины защищать от них свою собственность[208].

Моби Дик: китобойный промысел

Лов сельди или трески больше напоминал сбор морского урожая, чем хитрое выслеживание дичи, но в XIX веке существовала по крайней мере одна форма нападения на морских животных, не полностью лишенная охотничьего и спортивного характера: китобойный промысел. Он сочетал в себе эпичность и индустриальный характер. Баски охотились на китов уже в Средние века и разработали методы, которые в XVII веке переняли голландцы и англичане. В XIX веке китобойный промысел начался у берегов Гренландии[209]. В районе Шпицбергена к началу XIX века ресурсы морской фауны были уже настолько истощены, что китобойный промысел там стал нерентабельным. Североамериканцы из порта Нантакет в Массачусетсе начали китобойный промысел в 1715 году, первоначально сосредоточившись на добыче кашалотов в Атлантике. В 1789 году американские китобои в первый раз проникли в воды Тихого океана. В последующие три десятилетия были открыты почти все важные китобойные районы мира[210]. Промысел достиг пика своего международного значения примерно между 1820 и 1860 годами. После войны 1812 года США стали самой важной китобойной страной. В 1846 году китобойный флот США, базировавшийся в основном в портах Новой Англии, которые вели ожесточенную борьбу за первенство, насчитывал не менее 722 судов. Половина из них охотилась на кашалота – зубатого кита, в огромной голове которого содержится жидкий «китовый воск», или спермацет. Эта жидкость вываривалась до масла, которое, в свою очередь, было необходимо для изготовления лучших и самых дорогих свечей в мире.

Китобойный промысел был глобальным бизнесом со сложной географией и хронологией, которые, помимо всего прочего, определялись особенностями многочисленных видов китов. В южной части Тихого океана места обитания кашалотов были обнаружены у берегов Чили. Там около 1810 года наводил ужас на китобоев гигантский белый кит Моча Дик – прототип мифического чудовища, описанного Германом Мелвиллом[211]. В то время международный промысел был сосредоточен в полосе моря между Чили и Новой Зеландией и вокруг Гавайских островов. Открытия новых популяций китов вызывали «бои за рыбий жир» между отдельными судами и целыми национальными флотилиями, напоминавшие золотую лихорадку в Калифорнии или Австрии. Австралия достигла временного первенства в китобойном промысле около 1830 года[212]. В западной части Северного Ледовитого океана (Аляска, Берингов пролив и так далее) в 1848 году были открыты богатые китобойные районы, где обитал в основном ныне почти исчезнувший гренландский кит. Это стало самым важным открытием в китобойном промысле XIX века, поскольку ни один вид китов не дает лучшей «рыбьей кости», то есть китового уса. Это привело к тому, что США впервые стали участвовать в коммерческих предприятиях на морях Севера; базой служил прежде всего Нью-Бедфорд (штат Массачусетс), конкурент Нантакета, а Сан-Франциско выступал в качестве важного вспомогательного порта. Интерес США к Аляске вряд ли можно объяснить без этой фазы, предшествовавшей ее покупке. Переломный момент наступил в 1871 году, когда бóльшая часть арктического китобойного флота США погибла в паковых льдах[213]. В это же время основные районы промысла уже были близки к истощению. В целом 1870‑е годы стали кризисным периодом для американского китобойного промысла. На некоторое время его поддержал возросший спрос, который возник благодаря новому идеалу красоты – «осиной талии», требовавшей особых корсетов из прочного и упругого китового уса. Теперь стало целесообразно выходить еще дальше в море[214]. Китобойный промысел не был англо-американской специализацией. Жители Новой Англии охотились в южной части Тихого океана, чтобы снабжать парижских дам свечами и корсетами. Но до конца 1860‑х годов в промысле участвовали и сами французы, отплывавшие прежде всего из Гавра. Их промысловые районы простирались вплоть до Австралии, Тасмании и Новой Зеландии, где еще в 1840 году на китобойный корабль, стоящий на якоре, могли напасть маори и всех на нем перебить. Были и другие опасности: 5,7 процента французских китобойных экспедиций в период с 1817 по 1868 год закончились гибелью судна, в основном во время шторма. За этот же период французские китобои убили 12–13 тысяч китов – это относительно скромная цифра, учитывая, что незадолго до Второй мировой войны в мире ежегодно убивали по 50 тысяч этих животных[215].

Эпоха Моби Дика, когда в поединке между человеком и китом у последнего были хотя бы минимальные шансы на победу, закончилась с появлением гарпунных пушек и ракет. К началу 80‑х годов XIX века времена, когда китобой должен был загарпунить кита, подойдя к нему на лодке (open boat lancing), безвозвратно ушли в прошлое. Лишь некоторые романтики продолжали осваивать искусство ручного броска гарпуна – еще более усложнившееся, так как хорошо обучаемые кашалоты к тому времени стали настолько пугливы, что к ним было трудно подобраться. Новую эпоху в истории китобойного промысла открыл норвежец Свен Фойн, который около 1860 года изобрел гарпунную пушку, устанавливаемую на борту судна: ее 104‑миллиметровые снаряды взрывались внутри тела кита, то есть это было скорее артиллерийское оружие, чем охотничье приспособление. Американские китобои уже не переняли эти новые методы[216]. В 1880 году появилось еще одно новшество – использование пароходов, но первоначально это удвоило стоимость строительства китобойных судов. Новая техника убийства была сомнительным достижением даже с точки зрения китобоев. К 1900 году многие районы промысла истощились[217]. Некоторые виды китов были близки к исчезновению, другие отступили в труднодоступные части Мирового океана. Кроме того, технический прогресс привел к тому, что спрос на многие продукты китобойного промысла упал: появились разнообразные альтернативные растительные и минеральные масла и продукты из них. (Дальновидные китопромышленники в Нью-Бедфорде уже в 1858 году основали завод по перегонке нефти[218].) Китобойный промысел вскоре оправился после спада – но это уже другая история.

Единственный незападный народ, который охотился на китов независимо от западных влияний, – японцы. Этот промысел в Японии начался примерно в то же время, что и на Атлантических побережьях. Примерно к концу XVI века охота на китов вблизи побережья стала занятием, которое буквально кормило многочисленные деревни вдоль моря. С конца XVII века вместо гарпунной охоты стал использоваться метод загона китов (которые у берегов Японии в основном относятся к более мелким и медленно плавающим видам) с лодок в большие сети. Переработка китов, при которой ничто не оставалось неиспользованным, производилась не на кораблях (как у китобоев США), а на суше. Вскоре после того, как около 1820 года богатые китами районы между Гавайями и Японией были открыты американскими и британскими китобоями, сотни китобойных судов заполонили океан у берегов Японии. По всей видимости, японские чиновники поднялись на борт иностранного китобойного судна уже в 1823 году. Один случай, получивший широкую огласку в Японии, произошел с юным моряком по имени Накахама Мандзиро. В 1841 году его корабль потерпел крушение, и мальчика спасло американское китобойное судно. Капитан взял его в свою семью и обеспечил ему хорошее школьное образование. Так Накахама стал первым японским студентом в Америке. Он отлично учился в колледже, где в основном изучал навигацию, и в 1848 году был принят офицером на китобойное судно. Однако, тоскуя по родине, в 1851 году он с большими приключениями вернулся в Японию. Там его сначала несколько месяцев допрашивали, поскольку японские власти использовали любую, самую скудную возможность получить информацию о внешнем мире. Накахама стал учителем в клановой школе в Тосе; некоторые из его учеников впоследствии оказались среди лидеров Реставрации Мэйдзи. В 1854 году он служил сёгуну переводчиком на переговорах с коммодором Перри – командующим американской флотилией, которая «открыла» Японию. Накахама перевел ряд иностранных книг по навигации, астрономии и кораблестроению и консультировал правительство по вопросам строительства модерного японского флота[219].

Китобойный промысел был частью дипломатической подоплеки «открытия» Японии в 1853–1854 годах, поскольку заинтересованность американцев в контакте со Страной восходящего солнца была вызвана, помимо прочего, желанием защитить американских китобоев, попадавших в результате кораблекрушений на территорию Японии, от наказания со стороны властей этой страны, которая на протяжении двухсот лет проводила жесткую политику самоизоляции. Миссия коммодора Перри заключалась в том, чтобы обеспечить им минимальные правовые гарантии, а также добиться для американских судов возможности заправляться углем[220]. Если бы не предшествующее быстрое расширение китобойного промысла, открытие Японии, вероятно, произошло бы позже. Японцы одними из первых переняли неспортивный метод боя китов из гарпунной пушки Свена Фойна. Однако познакомили их с этим «норвежским методом» не американцы и не сами норвежцы, а русские. В конечном итоге этот контакт на поприще китобойного промысла имел и внешнеполитический аспект, поскольку именно победа Японии в Русско-японской войне 1905 года позволила ей вытеснить этого важного конкурента из своих вод и монополизировать промысловые районы между Тайванем на юге и Сахалином на севере[221].

«Моби Дик» Германа Мелвилла (1851), один из величайших романов XIX века, прочно закрепил мир китобойного промысла в сознании современников, а еще более – в сознании потомков. В самом романе есть длинные пассажи со всевозможными подробностями о китах. Мелвилл много знал о них. Проведя в молодости четыре года на китобойных судах, он не понаслышке был знаком с социальным миром охотников за китами. Существовали реальные прототипы и «белого кита», и капитана Ахава, и трагедии тонущих китобойных судов. Самый известный случай, который Мелвилл также внимательно изучал, – гибель корабля «Эссекс» из Нантакета, который 20 ноября 1820 года был протаранен и потоплен разъяренным кашалотом за тысячи миль от дома, в южной части Тихого океана. Двадцать членов экипажа спаслись на трех небольших шлюпках. Восемь из них выжили – съев за девяносто дней семерых своих товарищей. Только в 1980 году был обнаружен отчет одного из участников, который дополнил и подтвердил классическое описание событий очевидца Оуэна Чейза, использованное в том числе и Мелвиллом[222]. Эта морская драма сравнима по ужасам каннибализма с другой печально известной историей, имевшей место четырьмя годами ранее, когда французский фрегат «Медуза» затонул у берегов Западной Африки, и из 149 человек, которым удалось спастись на плоту, выжили только пятнадцать[223].

Фауст: отвоевание земли у моря

Если китобойный промысел и рыболовство в открытом море репрезентируют агрессивное отношение к морю и его животному миру, а также особый морской образ жизни людей, в котором все вращается вокруг рыбы и китов, то его крайнюю противоположность – защиту от моря – мы обнаруживаем в проектах по строительству дамб на побережье. Регулирование крупных рек – например, начатое в 1818 году спрямление русла Верхнего Рейна[224] или, столетие спустя, Миссисипи – было сенсационным проектом. Еще большее впечатление производил «фаустовский» план отвоевать у моря землю, сделав ее пригодной для постоянной жизни людей. Гёте, который уже в 1786 году внимательно изучал гидротехническую ситуацию в Венеции, а в 1826–1829 годах следил за ходом работ по расширению порта в Бремене, описывал, как его герой Фауст в старости сделался крупным предпринимателем, занимающимся отвоеванием земель у моря:

А тем временем и море

Очутилось вдалеке.

Умные распоряженья

И прилежный смелый труд

Оттеснили в отдаленье

Море за черту запруд.

Села, нивы вслед за морем

Заступили место вод[225].

Поэт при этом заметил, что подобные крупные стройки требуют многочисленных жертв («Бедной братии батрацкой / Сколько погубил канал!»). Строительство дамб, осушение болот или рытье каналов были в раннее Новое время одними из самых тяжелых работ, на которые власти, в основном организовывавшие такие работы, часто отправляли армии каторжников и военнопленных (например, после войн с Османской империей). XIX век характеризовался строительством крупных плотин и страстью к осушению болот, в результате чего была осушена шестая часть мировых водно-болотных угодий[226]. Аналогичным образом в ХX веке продолжались масштабные инженерные проекты на побережье: работы по расширению суши в Токийском заливе, начавшиеся в 1870‑х годах в устье реки Янцзы, а также перекрытие залива Зейдерзее, которое планировалось еще в 1890 году, но началось только в 1920‑м и в итоге увеличило территорию Нидерландов более чем на десятую часть. Все эти работы шли в течение многих десятилетий.

На этом экологическом фронтире во многих районах мира в XIX веке шла бурная деятельность. Во Франции, например, к 1860 году все крупные болота уже были осушены и превращены в пастбища, что явилось предпосылкой для роста потребления мяса в обществе, которое становилось все богаче. Для Нидерландов защита от наводнений и отвоевание у моря новых площадей оставались частью национального образа жизни. Дренаж был организованной работой со времен Средневековья, а в XVI веке было введено централизованное управление гидротехническими защитными сооружениями: крестьяне были обязаны платить налоги, а не выполнять трудовые повинности. С одной стороны, это способствовало коммерциализации сельского хозяйства, а с другой, привело к появлению мобильного пролетариата – рабочих-плотинщиков. Уже в XVI, а не в XIX веке имели место главные технологические инновации. Между 1610 и 1640 годами был достигнут пик осушения, который впоследствии редко удавалось превзойти. Между 1500 и 1815 годами в Нидерландах было осушено в общей сложности 250 тысяч гектаров, что составляло около трети обрабатываемой площади[227]. Совершенствование ветряных мельниц увеличило мощность насосов. Если в XVIII веке силы были сосредоточены на регулировании рек Рейн и Ваал, то в XIX веке наблюдалась дальнейшая интенсификация работ по отвоеванию земли у моря. В общей сложности за период с 1833 по 1911 год было «окультурено» 350 тысяч гектаров земли, из которых 100 тысяч гектаров – за счет строительства дамб и работ по осушению[228]. После разрушительного наводнения, вызванного штормом в 1825 году, защита побережья стала приоритетной по отношению к расширению земель. Теперь начали работы по закреплению дюн[229]. Новым было и то, что гидротехническое строительство – как в Китае на протяжении почти двух тысячелетий – было объявлено задачей центрального правительства и перестало быть делом провинций и частных лиц.

Главным проектом XIX века стало осушение Харлеммермера площадью 18 тысяч гектаров, осуществленное в период с 1836 по 1852 год. Харлеммермер – это мелкое внутреннее озеро в центре важнейшей провинции Нидерландов – Голландии. Оно образовалось в результате наводнения во время штормов осенью 1836 года. Наиболее серьезные последствия касались транспортной инфраструктуры: затопление и повреждение дорог в этом районе, особенно технически передовой (построенной из кирпича и природного камня) Страатвеген, которой голландцы очень гордились. Кроме того, важную роль играли опасения, что постоянно расширяющееся Харлемское озеро поставит под угрозу города Амстердам и Лейден, а также новый аспект экономической политики – создание рабочих мест. Осушение озера организовали модерным способом, который и сегодня является обычным для инфраструктурных проектов. Точная научная подготовка предшествовала работам и сопровождала их. Были привлечены юристы, чтобы сбалансировать многочисленные интересы жителей прибрежных населенных пунктов. Работы были выставлены на открытый тендер и заказаны частным компаниям. Рабочие, которых называли polderjongens, работали бригадами по восемь-двенадцать человек под руководством бригадира. Большинство из них были одинокими, но некоторые привозили с собой семьи, которые размещали в хижинах из тростника и соломы рядом со строительной площадкой. Летом, в пиковые периоды, там одновременно трудилось по несколько тысяч человек. Не обошлось и без обычных проблем на стройках такого масштаба: медицинские риски, чистота питьевой воды, преступность. С 1848 года использовались британские паровые насосы, включая три большие насосные станции – еще один пример разнообразного применения паровой машины вне промышленного производства[230]. В 1852 году Харлемское озеро высохло, после чего его стало возможным постепенно превратить в пригодную для использования землю. Сегодня на части этой земли расположен аэропорт Схипхол[231].

Все фронтиры имеют экологическое измерение. Они являются в равной степени социальными и природными пространствами. Это не означает, что нужно следовать натурализации социальных отношений, характерной для фронтиров. Вытеснение народов-охотников – это не то же самое, что вытеснение моря. Кочевники и степь не являются неразличимыми элементами одной и той же «дикой пустынной местности»[232]. Однако вытеснение степи, пустыни или тропического леса всегда имеет следствием уничтожение среды обитания животных, а также лишение живущих там людей средств к существованию. XIX век стал тем периодом в мировой истории, когда экспансия и экстенсификация освоения ресурсов достигли своего максимума, а фронтиры приобрели социальное и даже политическое значение, которого они не имели ни раньше, ни позже. В сегодняшних зонах уничтожения тропических лесов или в космическом пространстве не возникает новых социальных образований, как в США, Аргентине, Австрии или Казахстане в XIX веке. Многие фронтиры, не только в США, были «закрыты» около 1930 года. Во многих случаях они возникли в раннее Новое время, но XIX век с его массовыми миграциями, колониальным сельским хозяйством, капитализмом и колонизаторскими войнами представлял собой новую эру. Некоторые фронтиры пережили свой эпилог в ХX веке: государственно-колониальное покорение «жизненного пространства» с начала 1930‑х по 1945 год, масштабные социальные и экотехнические проекты в рамках строительства социализма или политически поощряемая экспансия ханьцев в Китае, которая за последние десятилетия превратила тибетцев в меньшинство в собственной стране. В XIX веке фронтиры были много чем: пространствами мелиорации и роста производства, магнитами миграции, спорными зонами контактов между империями, центрами классообразования, сферами этнических конфликтов и насилия, местами возникновения поселенческой демократии и расовых режимов, отправными точками фантазмов и идеологий. На какое-то время фронтиры становились важнейшими очагами исторической динамики. Концепция эпохи, суженная до одной лишь индустриализации, локализует такую динамику исключительно в фабриках и доменных печах Манчестера, Эссена или Питтсбурга. Что касается последствий такой динамики, то не следует упускать из виду одно важное различие: промышленные рабочие в Европе, США и Японии все больше интегрировались в общество, создавали собственные организации для представления своих интересов и на протяжении нескольких поколений смогли улучшить свое материальное положение, тогда как жертвы фронтирной экспансии оставались исключенными, экспроприированными и лишенными гражданских прав. Всего несколько лет назад суды в США, Австралии, Новой Зеландии и Канаде начали признавать некоторые из их правопритязаний; правительства взяли на себя моральную ответственность и извинились за преступления прошлого[233].

VIII. Империи и национальные государства: сила инерции империй

1. Тенденции: дипломатия держав и имперская экспансия

В XIX веке империи и национальные государства были самыми крупными политическими организационными единицами человеческого общежития. К рубежу веков они стали и единственными государствами, имевшими глобальный вес. Почти все люди жили под властью империй или национальных государств. Глобальных управляющих структур и наднациональных инстанций еще не было. Лишь в глубине тропических лесов, степей или полярных пустынь жили небольшие этносы, независимые ни от каких высших властей. Автономные города нигде больше не играли никакой роли. То, что Венеция, столетиями олицетворявшая боеспособную городскую общину, в 1797 году потеряла свою самостоятельность, а Женевская республика, после интермеццо под французским господством (1798–1813), в 1815 году присоединилась в качестве кантона к Швейцарской конфедерации, символизировало конец долгой эпохи городов-государств[234]. Империи и национальные государства задавали рамки общественной жизни. Более всеохватными были лишь солидарные сообщества приверженцев некоторых религий – societas christiana или мусульманская умма, – но им не соответствовали такие же крупные государственные образования. Империи и национальные государства имели и другую сторону: они были действующими лицами на особой сцене международных отношений.

Движущие силы международной политики

В центре международной политики стоят вопросы войны и мира. До организованных государством массовых убийств XX столетия война была наибольшим злом, которое творили люди, а ее предотвращение – особенно ценным благом. Если в краткосрочной перспективе завоеватели и пользовались наибольшей славой, то во всех цивилизациях, по меньшей мере в глазах последующих поколений, им предпочитали миротворцев и хранителей мира. Наивысшего уважения заслуживали те, кому удавалось и то и другое: завоевать государство и затем установить в нем мир. Война, подобная в этом лишь другим всадникам Апокалипсиса – мору и голоду, охватывала все общество целиком. Неприметное отсутствие войны – мир – только и могло быть предпосылкой для сохранения жизни граждан и материального обеспечения. Поэтому международная политика никогда не является изолированной областью. Все другие аспекты действительности находятся в тесных взаимоотношениях с ней. Война никогда не остается без последствий для экономики, культуры, окружающей среды. С войной чаще всего связаны и другие драматические моменты истории. Войны нередко порождают революции (Английская XVII века, Парижская коммуна 1871 года или русские революции 1905 и 1917 годов) или приводят к ним (Великая французская революция 1789 года). Лишь некоторые революции, как, например, 1989–1991 годов в советской зоне влияния, не имели военных последствий[235], однако события 1989–1991 годов имели косвенные военные причины. Им предшествовала гонка вооружений в холодной войне, во время которой никто не был уверен, что она не раскачается до горячей.

За тесным переплетением международной политики с общественной жизнью во всех ее аспектах не следует забывать, что в европейское Новое время международные отношения выделились в отдельную сферу, отчасти развивающуюся согласно собственной логике. Со времени возникновения (европейской) дипломатии в Италии в эпоху Возрождения появились специалисты в сфере межгосударственных отношений. Образ мышления этих специалистов и ценности, которым они следовали, – высшие государственные интересы (raison d’etat); династические, а затем национальные интересы; престиж и честь повелителя или государства, – были зачастую чужды простым подданным и гражданам. Они формировали собственные коды, риторику и системы правил. Именно амбивалентность включения в социальные контексты, с одной стороны, и автономии, развивающейся по собственным законам, с другой, делает международную политику особенно привлекательным предметом исследования для историков.

XIX век был эпохой рождения международных отношений в том виде, какими мы их знаем сейчас. В последние годы это стало еще очевиднее, особенно когда после окончания биполярной ядерной конфронтации между США и Советским Союзом на первый план вновь вышли некоторые образцы военных стратегий и международного поведения, напоминающие периоды перед холодной войной или даже перед обеими мировыми войнами. Хотя и с фундаментальным отличием: после 1945 года ведение государством войн ради достижения своих политических целей перестало быть чем-то само собой разумеющимся. Международные соглашения делегитимизировали агрессивные войны как средство политики. Точно так же и готовность к такому ведению войны перестала считаться, как в XIX веке, «свидетельством модерности» (по выражению Дитера Лангевише), – если вынести за скобки статусность владения ядерным оружием в некоторых государствах нынешней Азии[236]. Следует отметить пять важных достижений XIX века.

Первое. Благодаря североамериканской Войне за независимость (1775–1781), которая была переходной формой между прежней войной – дуэлью офицерских каст – и новой войной – борьбой патриотов-ополченцев, и в особенности благодаря войнам, которые сопровождали Великую французскую революцию уже вскоре после ее начала, в мире появился принцип вооруженного народа. Исходной точкой этого принципа в Европе стал декрет французского Национального конвента о массовой мобилизации, изданный после четырехлетней подготовки 23 августа 1793 года: он обязал всех французов проходить постоянную военную службу[237]. Так XIX век превратился в эпоху мобилизованных наций. С тех пор стали возможными массовые армии, организация которых все более совершенствовалась. Всеобщая воинская повинность стала их основой, хотя она была введена в отдельных европейских государствах в разное время (в Великобритании лишь в 1916 году), применялась с различной эффективностью и в различной степени принималась населением. То, что такие массовые армии в течение ста лет после падения империи Наполеона в 1815 году использовались в межгосударственных войнах очень редко, объясняется влиянием противодействующих факторов, таких как сдерживание, баланс сил и благоразумие, но прежде всего – страхом властей перед неуправляемой стихией вооруженной силы народа. Как бы то ни было, инструмент был создан. И особенно там, где была введена всеобщая воинская повинность и где армию рассматривали не только как инструмент господства, но и как олицетворение политической воли нации, был латентно заложен новый тип развязывания войны.

Второе. Лишь в XIX веке в строгом смысле слова можно говорить о международной политике, пренебрегающей династическими соображениями и следующей абстрактному понятию государственного интереса. Такая политика предполагает, что нормальный субъект политических и военных действий – это государство, которое понимается не как произвольно используемый патримониум правящего дома, которое определяет и защищает свои границы и чье институциональное существование гарантировано вне зависимости от конкретных руководящих личностей. Таким государством, опять-таки в теории, является государство национальное. Это особый вид государственной организации, который стал образовываться лишь в XIX веке и, пусть неравномерно и постепенно, получил глобальное распространение. На практике международная политика осуществлялась между державами, которые были организованы отчасти как национальные государства, отчасти как империи. Лучше всего международная политика соответствует своему определению тогда, когда за ее рамками остаются прочие действующие лица: флибустьеры и партизаны, полуприватные организаторы насилия и главы вооруженных формирований, наднациональные церкви, мультинациональные концерны и транснациональные лобби – или, кратко говоря, все те силы, которые можно объединить в категорию промежуточных групп (communautés intermédiaires). Парламенты и демократическая общественность вносили новый вклад в усложнение картины, международные политики пытались сдерживать их непредсказуемое влияние. В этом смысле время с 1815 до 1880‑х годов было классической эпохой более предсказуемой международной политики, более защищенной от влияющих на нее факторов, чем в предшествующее или в последующее время; эпохой, когда политика в значительной мере находилась в профессиональных (не обязательно компетентных) руках дипломатов и военных[238]. Это ни в коем случае не исключало популистские действия, нацеленные на общественный резонанс и характерные даже для традиционалистски-авторитарных систем, как, например, Российская империя[239]. То, что ставшее общественным мнение не было просто управляемым резонатором официальной политики, но в роли определяющей силы «делало» внешнюю политику, стало новшеством, вытеснявшим понимание политики в XIX веке. Ранним и характерным примером этому послужила Испано-американская война, когда агрессивная националистическая «джингоистская» массовая пресса в 1898 году спровоцировала поначалу сопротивлявшегося президента Уильяма МакКинли пойти на конфронтацию с также отнюдь не «невинной» Испанией[240].

Третье. Технологическое развитие предоставило в распоряжение нового типа национального государства такие разрушительные мощности, которых прежняя история не знала. Сюда относятся доведение до совершенства многозарядной винтовки; изобретение пулемета; увеличение разрушительной мощи артиллерии; создание новых химических взрывчатых веществ; замена деревянных военных кораблей на железные, приводимые в движение машинами, все большего водоизмещения (незадолго до Первой мировой войны были также заложены технические основы для подводных лодок); использование для транспортировки войск железных дорог; а также средства связи, сменившие конных курьеров, сигнальные флаги и световой телеграф на электрический телеграф, телефон и даже радиосвязь[241]. Техника сама по себе не обязательно рождает насилие, но насилие увеличивает свое воздействие посредством техники. До второй половины ХX века, когда порог устрашения оружия массового поражения вырос, каждое военное изобретение реализовывалось на практике.

Четвертое. Не позднее последней трети XIX века эти новые инструменты власти стали непосредственно соотноситься с промышленной мощью страны. Вместе с экономикой ножницы развития военных технологий в мире все более расходились. Страны без собственной промышленной базы, такие как, например, некогда господствовавшие на море Нидерланды, не могли больше претендовать на главные роли в международных отношениях. Возник новый тип великой державы, который определялся не численностью населения, не умелым управлением и присутствием на морях, а в первую очередь своими промышленно-производственными возможностями и способностью финансировать и создавать вооружение. К 1890 году, то есть еще до начала своей глобальной военной активности, США располагали вооруженными силами в количестве лишь 39 тысяч человек, и тем не менее уже тогда как ведущая индустриальная держава они пользовались не меньшим уважением на международной арене, чем Россия с количеством военнослужащих, в семнадцать раз превышающим американское[242]. Численный состав войск оставался важным, важнее, чем в атомном веке после 1945 года, но больше уже не был решающим критерием военного успеха. Вне Европы это особенно быстро поняла японская политическая элита, когда она после 1868 года поставила перед собой цель сделать Японию одновременно «богатой и сильной», построив мощное с военной точки зрения промышленное государство – которое к 1930‑м годам реализовалось в промышленно развитое милитаризированное государство. Фактор потенциальных промышленных возможностей имел для мировой политики решающее значение немногим менее столетия: примерно с 1870‑х годов и до поражения Советского Союза в гонке вооружений с экономически более мощными США. Затем терроризм и старое оружие слабых – партизанские войны – снова поставили этот фактор под сомнение; атомные бомбы находятся сегодня в руках промышленных карликов, таких как Пакистан или Израиль, в то же время такие мощные промышленные государства, как Япония, Германия или Канада, ими не обладают.

Пятое. Европейская государственная система, основные черты которой были заложены в XVII веке, в XIX веке была расширена до мировой системы государств. Это произошло двумя путями: во-первых, благодаря подъему в конце столетия неевропейских великих держав, США и Японии, во-вторых, благодаря вынужденному присоединению большей части мира к европейским империям. Оба процесса были тесно связаны друг с другом. Колониальные государства стали переходной формой к развитому мировому сообществу государств. Можно спорить о том, ускоряли ли они переход или замедляли его. Во всяком случае, разнообразие государств в мире до Первой мировой войны в некоторой степени еще сдерживалось империями. Лишь в ХX веке в два приема образовалась сегодняшняя международная система: непосредственно после Первой мировой войны в организационных рамках Лиги Наций, которая сделала возможным для таких стран, как Китай, Южная Африка, Иран, Сиам или республики Латинской Америки, институализированный постоянный контакт с великими державами, а затем благодаря деколонизации в течение двух десятилетий после окончания Второй мировой войны. Империализм, как это очевидно теперь, стал противоположностью тому, чего добивались его приверженцы: он способствовал консолидации глобальных политических отношений, а через это стал повивальной бабкой постимперского международного порядка, который, впрочем, остается в значительной степени отягощенным бременем имперского наследства.

Нарратив I: Взлет и падение европейского государственного порядка

В учебниках относительно событий XIX века содержатся два больших нарратива, которые почти всегда существуют отдельно друг от друга: европейская история дипломатии великих держав и история имперской экспансии. Над обеими историями работали поколения историков. В грубом приближении их можно резюмировать так.

Первая история рассказывает о взлете и падении международного порядка государств в Европе[243]. Ее можно начать с Мюнстерского и Оснабрюкского мира в 1648 году или с Утрехтского мирного договора 1713 года, но вполне достаточно начать и с 1760‑х годов. В то время не существовало споров относительно того, кто обладает статусом великой державы в Европе. Более старые страны-гегемоны, такие как Испания и Нидерланды; географически обширные, но слабо организованные области вроде Польши и Литвы; высокоактивные в определенный период с военной точки зрения средние государства, такие как Швеция, в этом статусе не удержались. В результате подъема России и Пруссии возникла пентархия великих держав: Франции, Великобритании, Австрии, России и Пруссии[244]. После Карловицкого мира (1699) больше не нужно было считаться с внешним давлением агрессивной, долгое время даже обладавшей превосходством Османской империи. В рамках этой пятерки образовались особенные механизмы неустойчивого равновесия. Он основывался на принципе эгоизма каждого отдельного государства, не был стабилизирован в виде всеобъемлющей концепции мира и в сомнительных случаях сохранялся за счет пожертвования «малых» государств, например Польши, которую несколько раз делили между собой ее большие соседи. Попытка революционной Франции под руководством Наполеона превратить эту систему баланса сил в континентальную империю с гегемонией над своими соседями провалилась в октябре 1813 года на полях сражений под Лейпцигом. До 1939 года никто не стремился к подобной гегемонии в Европе (за исключением радикальных немецких военных целей в Первой мировой войне). На Венском конгрессе 1814–1815 годов пентархия была восстановлена с сохранением дважды (в 1814 году и повторно в 1815 году после возвращения Наполеона с острова Эльба) побежденной Франции. Теперь она основывалась на общем желании политических элит обеспечить мир и избежать революций. По сравнению с XVIII веком система была стабилизирована и укреплена благодаря некоторым эксплицитно прописанным правилам, базовым механизмам консультации и сознательному, в том числе социально и консервативно мотивированному, отказу от новой технологии массовой военной мобилизации. Этот порядок на несколько десятилетий гарантировал мир Европе и представлял собой значительный политический шаг вперед по сравнению с XVIII веком. Он был поколеблен, но не отменен до конца революциями 1848–1849 годов. Однако и Венская система не могла гарантировать страстно желаемый многими и считавшийся, по меньшей мере Иммануилом Кантом (1795), возможным «вечный» мир. Во второй половине XIX столетия этот порядок шаг за шагом был демонтирован.

Венская система, инициатором и самым искусным манипулятором которой был австрийский государственный деятель князь Меттерних, предполагала своего рода замороженный статус-кво 1815 года (точнее, 1818‑го, когда Франция снова была принята в круг великих держав). Иначе говоря: до тех пор, пока эта система интерпретировалась во внутренней политике консервативно, а правительства на континенте объединенными силами принимали меры не только против народных движений, но и против либерализма, конституционализма и других гражданских форм, нацеленных на социальные изменения, эта система противодействовала новым историческим феноменам. Прежде всего это касалось национализма как идеологии и движущего принципа политических движений. У национализма было два различных направления: в мультиэтнических великих державах Романовых и Габсбургов (а также в Османской империи, которая с 1856 года была формальным членом европейского концерта) активизировались устремления миноритарных, ощущавших на себе ограничительные меры групп – как минимум к самоопределению, в некоторых случаях к полной политической независимости. Другая же форма национализма исходила главным образом из средних слоев буржуазии и подразумевала требования создания более крупных экономических пространств с помощью более эффективных и рациональных прогрессивных государственных аппаратов. Такой вид национализма был характерен прежде всего для Италии, а также для Северной и Центральной Германии. Различные смены режимов во Франции между 1815 и 1880‑ми годами были в значительной степени также мотивированы поисками более эффективной национальной политики.

Следующим, вновь появившимся фактором была индустриализация, протекавшая по-разному в зависимости от региона. Индустриализация создавала новый потенциал для великодержавной политики, но до 1860 года его не стоит переоценивать. Простой тезис прежней научной литературы о том, что Венская система была «подорвана» независимыми переменными и «неудержимыми» силами национализма и индустриализации, является упрощением. Крымская война, которая в 1853–1856 годах столкнула Россию с Францией, Великобританией, Османской империей, а также Пьемонт-Сардинией, ядром будущего Итальянского королевства, может послужить тут хорошим доказательством. Это была первая за сорок лет война между европейскими великими державами, хотя и в периферийном регионе на краю западноевропейских ментальных карт. Она показала, что недостатком Венской системы был неурегулированный статус Османской империи по отношению к христианской Европе. «Восточный вопрос», подразумевавший будущее многонационального османского государства, Крымская война не решила так же, как и другие проблемы европейской политики[245]. Но прежде всего эта война не была ни столкновением индустриализированных военных машин, ни идеологически острой борьбой национализмов – в этом смысле она ни в коем случае не выражала «модерные» тенденции эпохи.

В конце Крымской войны был упущен шанс обновить Венскую систему, приведя ее в соответствие со временем. После Крымской войны о работающем европейском концерте речь идти уже не могла. В этом нормативном вакууме пробил час макиавеллистических «реальных политиков» (понятие «реальная политика» – Realpolitik – было сформулировано в Германии в 1853 году), которые без угрызений совести делали ставку на напряженность в международных отношениях и даже на войну ради достижения своих целей по образованию новых крупных национальных государств. Прежде всего здесь следует назвать имена Камилло Бенсо ди Кавура в Италии и Отто фон Бисмарка в Германии[246]. Своих целей они добились на развалинах Венского миропорядка. После того как возглавляемая Пруссией Германия в 1866 году одержала верх над Габсбургской монархией, а в 1871 году над Французской империей Наполеона III – такого же, в свою очередь, нарушителя мира, – она стала великой державой, которая могла иметь намного больший вес, чем прежняя Пруссия. В 1871–1890 годах в политике, во всяком случае европейской, доминировал благодаря своей системе четко выстроенных договоров и альянсов рейхсканцлер Германии Бисмарк. Эта система должна была защитить созданную в 1871 году Германскую империю на международной арене, прежде всего от французских реваншистских устремлений. Порядок Бисмарка, прошедший несколько фаз, не был общеевропейским мирным урегулированием по образцу Венского конгресса[247]. Хотя он в принципе имел оборонительный характер и краткосрочный миротворческий эффект, конструктивные европолитические импульсы от него не исходили. Уже в конце правления Бисмарка эта сложная система уравновешенных антагонизмов, «постоянного балансирования на канате», была практически неработоспособной[248].

Последователи Бисмарка утратили относительную сдержанность основателя империи. Во имя мировой политики – которая отчасти стала следствием экономического усиления Германии, отчасти была вызвана идеологическим гипернационализмом, отчасти явилась реакцией на схожие глобальные политические устремления других держав – Германия отказалась от всякого стремления содействовать мирному урегулированию Европы. Одновременно с этим немецкая политика допустила, что остальные великие державы преодолели между собой противоречия, изобретательно раздутые Бисмарком, и сгруппировались заново, исключив из своего круга Германию. Уже в 1891 году, через год после отставки Бисмарка кайзером Вильгельмом II, стал явью один из кошмаров старого канцлера: сближение Франции с Россией[249]. Наряду с этим произошло – почти не замеченное континентально-европейской политикой – трансатлантическое сближение Великобритании и США. Самое позднее с 1907 года стала очевидной новая конфигурация мировых политических сил, которая превратилась в формальную систему альянсов: Франция преодолела свою изоляцию, созданную Бисмарком, и сблизилась сначала с Россией, а затем, в 1904 году (после урегулирования колониальных споров), с Великобританией. Великобритания и Российская империя в 1907 году разрешили десятилетиями длившийся конфликт в нескольких частях Азии[250]. Между Соединенным королевством Великобритании и Германской империей образовался раскол, который углублялся прежде всего из‑за провокационного вооружения немецкого флота. Германия, которая, несмотря на свою экономическую мощь, едва могла скрывать реальную нехватку средств для проведения действенной глобальной политики, в итоге осталась с единственным союзником, Австро-Венгрией, политика которой на Балканах становилась все безответственнее и колебалась между агрессивностью и истерией. Начало Первой мировой войны в августе 1914 года отнюдь не было неизбежным. Однако для предотвращения столкновения хотя бы некоторых европейских держав от всех сторон требовались исключительное умение управлять государством, сдержанность в военной сфере и обуздание национальных чувств ввиду нарастающей динамики конфликта[251]. Первая мировая война полностью разрушила европейскую государственную систему, существовавшую сто пятьдесят лет. В 1919 году ее больше нельзя было восстановить так, как это произошло в 1814–1815 годах.

Новые великие державы, США и Япония, играли в этом сценарии лишь второстепенную роль. Ошеломляющее поражение России в Русско-японской войне 1904–1905 годов, которая преимущественно велась на китайской территории, спровоцировало кризис русской политики, который также не остался без последствий для Европы и «восточного вопроса». То, что США в 1905 году были посредником в установлении мира между обоими военными противниками (президент США Теодор Рузвельт, в остальном абсолютный милитарист, получил за это Нобелевскую премию мира), после Испано-американской войны 1898 года, в которой США действовали с необузданной агрессивностью, и после участия США в интервенции восьми держав против восставших ихэтуаней (Боксерское восстание) в Китае 1900 года, снова подтвердило притязание США на роль великой державы. Такая же роль Японии была признана уже в 1902 году, когда ведущая мировая держава, Великобритания, заключила договор об альянсе с этой островной империей[252]. В 1905 году был сделан безвозвратный шаг от исключительно европейской к мировой государственной системе. Однако Япония и США не были прямо задействованы в развязывании Первой мировой войны. По своему происхождению это была европейская война. Европейская государственная система была разрушена изнутри.

Нарратив II: Метаморфозы империй

Наряду с вышеописанной историей возрождения, эрозии и катастрофы европейской государственной системы существует и вторая история. Она носит название «Трансокеанская экспансия и империализм». Хотя в последние годы ранние версии этой истории подверглись критике сильнее, чем стандартное представление о европейской государственной системе, все же можно реконструировать ход событий. Его бесспорное ядро выглядит примерно так: с британского поражения в американской войне за независимость и формирования из мятежных колоний в Северной Америке новой федерации Соединенных Штатов Америки в 1783 году начался конец ранней фазы Нового времени в европейской экспансии и колониальной истории. Франция тоже потерпела крупную неудачу, когда после долгой борьбы в 1804 году предоставила независимость своей экономически самой важной, производящей сахар колонии Сан-Доминго в Карибском бассейне (западная часть острова Эспаньола) под именем Гаити. Уже в 1763 году Франция потеряла свои владения в Северной Америке. Революция и Наполеоновская империя, которые привели к превосходству в Европе, были парадоксальным образом связаны с уходом Франции из заокеанских стран, поскольку Наполеон не захватил никаких новых колоний. Из Египта, куда Бонапарт вторгся в 1798 году, французы снова ушли уже через три года, а из других планов бросить вызов Англии в Азии ничего не вышло. Британцам проигрыш в Америке было компенсировать проще, чем французам свое колониальное фиаско, поскольку первым в крупных военных походах 1799–1818 годов удалось завоевать власть над Индией. Хотя там они находились еще с XVII века в качестве торговцев, а с 1760‑х годов и в качестве территориальных властителей провинции Бенгалия, все же лишь в ходе глобального противостояния с Францией (которая искала союзников среди индийских князей) Британии удалось победить или по меньшей мере нейтрализовать оставшиеся местные войска. Наконец, примерно в середине 1820‑х годов было утрачено испанское господство в континентальной Южной и Центральной Америке. От испанской мировой империи остались только Филиппины и Куба.

В середине XIX века интерес европейцев к колониям был не очень велик. Он был пробужден и разогрет отдельными политиками по внутриполитическим причинам (Наполеон III во Франции, Бенджамин Дизраэли в Великобритании). Те государства, которые уже управляли колониями (Индия, Голландская Ост-Индия, Филиппины, Куба), пытались использовать их эффективнее с экономической точки зрения. Добавились некоторые новые завоевания: Алжир, вторжение в который Франция начала в 1830 году и не сумела по-настоящему закончить до конца 1850‑х; Синд (1843) и Пенджаб (1845–1849) – западные дополнения уже существующей области господства Британии в Индии; Новая Зеландия, где маори оборонялись до 1872 года; расширение прибрежных колоний внутрь континента на Мысе Доброй Надежды и в Сенегале; Кавказ и ханства Средней Азии. В середине XIX века Великобритания и Франция, единственные осуществлявшие тогда экспансию за океаном, основали в Азии и Африке отдельные опорные базы (например, Лагос или Сайгон), которым позже суждено было стать отправными точками территориальных завоеваний. Под военным давлением они также вынуждали азиатские страны идти на уступки в пользу европейской торговли. Типично империалистическим инструментом того времени были не столько экспедиционные армии, сколько дешевая, но эффективная канонерская лодка, угрожавшая заходом в местные гавани. В то же время обе войны с Китаем (Первая опиумная война 1839–1842 годов и Вторая опиумная война 1856–1860 годов) были связаны с боевыми действиями на суше и никак не могли считаться простой прогулкой. Некоторые имперские предприятия потерпели неудачу: например, первая интервенция британцев в Афганистан (1839–1842) и дорогостоящая и для Франции, и для Мексики (около пятидесяти тысяч погибших!) попытка Наполеона III посадить в страну, которая прекратила обслуживать внешние долги, габсбургского принца властителем государства-сателлита. Этот причудливый эпизод увенчался в 1867 году военным судом и казнью эрцгерцога Максимилиана, называвшего себя «императором Мексики». То, что Франция в начале своих центральноамериканских авантюр получила поддержку Великобритании и Испании, позднее часто упускалось из виду[253].

В 1870‑х годах обозначился поворот в методах воздействия и готовности европейских великих держав к агрессии. Османская империя и Египет, имевшие крупные долги перед западными кредиторами, попали под финансовое давление, которое могло использоваться великими державами в политических целях. В то же время Африка благодаря нескольким выдающимся и широко известным научным путешествиям привлекла к себе первоочередное внимание европейской общественности. В 1881 году бей Туниса вынужден был смириться с тем, что французский генеральный резидент выступал в качестве силы, стоящей за троном. Это было началом раздела Африки. Когда Великобритания в 1882 году в качестве реакции на националистическое движение военным путем оккупировала Египет, обладавший из‑за открытого в 1869 году Суэцкого канала огромным стратегическим значением для империи, она дала тем самым старт соревнованию колониальных притязаний в Африке. В течение нескольких лет на всем Африканском континенте были заявлены и вскоре путем военной оккупации реализованы территориальные претензии. С 1881 по 1898 год (победа британцев над движением Махди в Судане) вся Африка была разделена между колониальными державами: Францией, Великобританией, Бельгией (где сначала в роли владельца колонии выступал король Леопольд II, а не бельгийское государство), Германией и Португалией, владевшей некоторыми традиционными поселенческими районами на побережье Анголы и Мозамбика. В самой последней фазе Марокко попало под контроль Франции (1912), а ливийская пустыня – Стамбул фактически едва контролировал ее, но стал проявлять к ней повышенное внимание, – в зону влияния Италии (1911–1912)[254]. Только Эфиопия и основанная бывшими американскими рабами Либерия оставались самостоятельными. Эту так называемую «гонку за Африку» (scramble for Africa) следует рассматривать как единый, хотя моментами и незапланированный, хаотичный и произвольно протекавший процесс. В этом качестве оккупация огромного континента в течение нескольких лет оставалась для всемирной истории беспримерной[255].

В 1895–1905 годах похожая «гонка» повторилась в Китае. Там, однако, имперские державы были заинтересованы в территориальных владениях в разной степени. Для некоторых, прежде всего для Великобритании, Франции и Бельгии, были важнее железнодорожные и горнодобывающие концессии, а также определение неформальных зон влияния для торговли. США провозгласили равенство шансов (принцип открытых дверей) для экономических интересов всех стран на китайском рынке. Только Япония, Россия и Германия смогли получить на периферии Китая значительные территории со статусом, близким к колониальному: Тайвань (Формозу), Южную Маньчжурию, а также Циндао и прилегающие территории на Шаньдунском полуострове. Однако Китай остался самостоятельным государством, большинство китайцев никогда не были колониальными подданными. В этом смысле «малая» гонка в Китае имела гораздо менее фундаментальные последствия, чем «большая» гонка в Африке. Западноевропейские державы интересовали колонии не столько в Северо-Восточной, сколько в Юго-Восточной Азии. Британцы утвердились в Бирме и Малайе, французы в Индокитае (Вьетнам, Лаос, Камбоджа). США в 1898–1902 годах захватили Филиппины сначала у Испании, а затем у местного движения за независимость. К 1900 году единственной номинально независимой страной на этой особенно разнородной в политическом и культурном отношении части мира оставался Сиам (хотя и вынужденный из‑за своей слабой позиции постоянно лавировать). Идеологические обоснования для всех процессов европейского (и североамериканского) завоевания и захвата власти в Азии и Африке в 1881–1912 годах были повсюду одни и те же: подкрепленное расистскими идеями «право сильного»; мнимая неспособность аборигенов к самостоятельному нормальному управлению; и часто превентивная защита собственных национальных интересов в конкуренции с европейскими соперниками.

Эта вторая большая история не выливается, в отличие от предыдущей, непосредственно в Первую мировую войну 1914–1918 годов. Уже за несколько лет до 1914 года колониальный мир стабилизировался. Напряжения между колониальными державами ослабли и даже частично были отрегулированы договорами. Внеевропейские арены служили порой ареной для символической демонстрации силы, адресованной европейской публике. Так было, например, во время обоих марокканских кризисов, 1905–1906 и 1911 годов, когда Германская империя выбрала Северную Африку для внешнеполитического блефа, и в то же время проявилась власть прессы в ее роли разжигателя конфликтов. За этими случаями редко скрывалось подлинное колониальное соперничество. Коллизии империализма в Азии и Африке не были первостепенными причинами Первой мировой войны. В историографии это привело к тому, что вторая история часто понималась только как малозначимая побочная линия первой, прямо подводившей к лету 1914 года. Немало общих обзоров европейской истории XIX века упоминают колониализм и империализм лишь в кратких примечаниях[256]. Они создают впечатление, будто глобальная европейская экспансия не относится к сущности европейской истории, а сама является побочным продуктом развития Европы. Поэтому дипломатическая и колониальная история редко встречались друг с другом. Всемирно-историческая перспектива не может этим удовольствоваться. Она должна искать мостик между евроцентристским и азиатско- или афроцентристской перспективами и решить две амбициозные задачи. Во-первых, попытаться связать историю европейской, распространяющейся в конце XIX века на весь мир государственной системы с историей колониальной и имперской экспансии. Во-вторых, ей нужно противостоять искушению телеологически сводить международную историю XIX века к началу войны в 1914 году. Мы знаем, что война началась 4 августа 1914 года, но даже за несколько лет до ее начала лишь немногие современники подозревали, что она грянет так скоро. Горизонт действий исторических акторов истории не включал в себя настоящую мировую войну, поэтому понимание XIX века как долгой предыстории великой катастрофы представляется чрезмерно суженным. Сюда примыкает третье требование: принять во внимание многообразие имперских феноменов. Безусловно, было бы поверхностным грести под одну гребенку все, что именует себя «империей», «державой» или «рейхом». Семантика этих слов в различных странах и цивилизациях совершенно различна. Она должна исследоваться как дискурс и не подходит для точного определения феноменов исторической действительности. С другой стороны, уже рассмотрение фронтиров в разных контекстах способствовало обнаружению большого сходства между случаями, которые по большей части рассматривались вне связи друг с другом. То же самое с империями. Поэтому необходимо попытаться подвергнуть сомнению привычное, редко отрефлектированное различие между западноевропейскими «морскими» империями и «континентальными» империями с центрами в Вене, Санкт-Петербурге, Стамбуле и Пекине. Но сначала рассмотрим национальное государство.

2. Пути к национальному государству

Семантика «империи», «державы», «рейха»

XIX век представляется историкам, в особенности немецким и французским, эпохой национализма и национальных государств[257]. Прусско/германско-французский конфликт был спором между одним из старейших национальных государств Европы и его соседом, который хотел помериться силой со страной революций. Если в Европе и существовали «переплетенные» истории (entangled histories), то ими были немецкая и французская: не между принципиально неравными партнерами, а в ситуации, которая в длительной перспективе стремилась к равновесию, достигнутому после 1945 года. Но позволяет ли немецко-французская историческая перспектива интерпретацию Европы или даже всего мира в XIX веке? Британская историография была в этом вопросе несколько осторожнее, чем немецкая. Основание Германской империи в 1871 году не нашло у нее такого глубокого резонанса, как в течение долгого времени среди националистически мыслящих немецких историков; она редко фокусировалась на перспективе образования национальных государств. С британской точки зрения основание рейха было делом Германии, имевшим последствия для Европы. Британская империя, напротив, не была обязана своим существованием никакому «основанию», если не считать грюндерами каких-нибудь флибустьеров времен Елизаветы I. Империя возникла не в результате единовременного акта создания, а в сложном и длительном процессе на разных аренах по всему миру, без конкретно датируемого «большого взрыва» и управления из единого центра. Великобритании не нужно было основывать государство в XIX веке, так как она уже давно была им – без точных данных, откуда оно появилось. То, что разбросанные владения короны и другие территории британских поселений и колоний вместе могли образовать замкнутую империю, до середины XIX века никому не приходило на ум. Вплоть до 1870‑х годов поселенческие колонии, родиной которых была Великобритания, рассматривались концептуально как нечто совсем иное, чем остальные колонии, которые не состояли с ней в «материнских» отношениях; скорее, это были отношения строгого воспитательного патернализма[258]. Но и позднее природа империи составляла постоянный предмет споров.

И в других случаях имперская семантика многослойна и даже противоречива. К 1900 году Германский рейх в зависимости от перспективы представлял собой как минимум тройственное явление: 1) молодое национальное государство в середине Европы, поставившее себе главой в духе парвеню императора (отзвуки самопровозглашения императором Петра Великого в 1721 году), назвавшееся «Рейхом»; затем, 2) небольшая заокеанская империя колониального и торгово-гегемониального характера, которая с первых колониальных приобретений в Африке Бисмарка в 1884 году постепенно добавлялась к этому Германскому рейху; и наконец, 3) романтическая, скорее разочарованная малогерманским приращением Бисмарка фантасмагория рыхлой континентальной империи, воскрешенной Священной Римской империи, которая должна была объединить всех немцев или «германцев», все сферы немецкого «жизненного пространства» или даже «Центральной Европы» с немецким доминированием. Иначе говоря, такой империи, которая на краткий миг промелькнула в начале 1918 года в навязанном России Брестском мире, а потом на короткое время стала реальностью при нацистах после 1939 года[259]. Можно было бы продолжить: понятие «империя» имелось во все времена и во многих культурах, при этом даже в Европе конца Нового времени, а внутри нее и в отдельной национальной имперской семантике существовали колоссальные различия. Таким образом, империю недостаточно интерпретировать, исходя из ее самоописания, и предлагаемый выход – видеть империю во всем, что так называется, – неубедителен. Империю необходимо описывать через структуры, по наблюдаемым признакам.

Национальное государство и национализм

Империи – общеевразийский феномен преклонного возраста, они появились в III тысячелетии до н. э. и поэтому нагружены обилием смысловых конструкций многочисленных и разнообразных культурных взаимосвязей. Национальные государства, напротив, – относительно недавнее изобретение Западной Европы, феномен, возникновение которого можно наблюдать в XIX веке практически как в лабораторных условиях. И тем не менее дать определение национального государства непросто. Может быть, так: «Национальное государство модерна – это государство, в котором нация как совокупность является сувереном, устанавливающим и контролирующим политическое господство. Ведущий принцип национального государства – равноправный доступ всех граждан к учреждениям, предложениям и проектам государства»[260]. Такое определение, очевидное на первый взгляд, содержит настолько высокие требования к политическому участию, что исключает чрезвычайно много случаев. Польша при коммунистической власти, Испания под Франко, Южная Африка до конца апартеида: все это в таком случае – не национальные государства. И если понимать формулировку «все граждане» гендерно-нейтральной, куда в таком случае отнести Великобританию, «родину демократии», которая лишь в 1928 году ввела всеобщее избирательное право для женщин, или Францию, которая реализовала это после окончания Третьей республики, лишь в 1944 году? В XIX веке в мире было мало стран, которые можно было бы охарактеризовать по этим критериям как национальные государства, разве что Австралию после 1906 года и прежде всего Новую Зеландию, ставшую первым государством в мире, которое в 1893 году ввело всеобщее активное избирательное женское право (пассивное право – только в 1919 году) и в котором к выборам были допущены также аборигены-маори[261].

Альтернативный подход к национальному государству – через национализм[262]. Под ним можно понимать чувство единства, которое свойственно большому коллективу, понимающему себя политическим актором, единой языковой и исторической общностью. Такая позиция существовала в Европе с 1790‑х годов. Она основывалась на общих простых базовых идеях: мир делится на нации как «естественные» структурные единицы; империи же, к примеру, – искусственные насильственные образования. Нация – а не локальная родина или наднациональная религиозная общность – является первичным ориентиром для лояльности индивидуума и основной рамкой для формирования солидарности. Поэтому нация должна сформулировать ясные критерии принадлежности к ней и распределить меньшинства на категории – первая ступень к возможной, но не обязательной дискриминации. Нация стремится к политической автономии на определенной территории и для гарантии такой автономии нуждается в собственном государстве.

Определить взаимосвязь между нацией и государством нелегко. В изложении Хагена Шульце, в Европе на первый план сначала выходит модерное государство; во второй фазе образуются или начинают считать себя таковыми государственные нации, затем народные нации; и лишь после Великой французской революции появляется национализм, который опирается на широкие общественные слои (Шульце называет его «массовым национализмом») и присваивает себе государственную оболочку. Шульце избегает эксплицитного определения национального государства, но поясняет, что он имеет в виду, через большой нарратив с четкой периодизацией следующих друг за другом «революционного» (1815–1871), «имперского» (1871–1914) и, наконец, «тотального» национального (1914–1945) государств[263]. В любом случае национальное государство представляется здесь как сплав государства и нации: не виртуальной, а мобилизованной нации.

Вольфганг Райнхард придал дискуссии об историческом месте национального государства другое направление, предложив параллельно с такими теоретиками национализма, как Джон Брейи или Эрик Хобсбаум, формулировку: «Нация была зависимой, а государственная власть – независимой переменной исторического развития»[264]. Следовательно, национальное государство, которое Райнхард усматривает лишь с XIX века[265], не было практически неизбежным результатом массового формирования сознания и идентичности снизу, – это продукт сконцентрированной воли властей сверху[266]. Национальное государство в этом понимании – не государственная оболочка данной нации. Это проект государственного аппарата и властных элит, а также, добавим, революционных или антиколониальных контрэлит. Национальное государство создается на основе уже имеющегося национального чувства, но инструментализирует его ради политики образования нации. Эта политика ставит перед собой цель создать одновременно многое: самодостаточное экономическое пространство, дееспособного актора международной политики, а иногда также гомогенную культуру с собственными символами и ценностями[267]. Поэтому существуют не только нации в поиске собственного национального государства, но и, наоборот, национальные государства в поиске идеальной нации, c которой в идеальном случае они смогут сплавиться. Как верно замечает Вольфганг Райнхард, большинство государств, которые ныне называют себя национальными, в действительности являются мультинациональными со значительной долей меньшинств, объединяющихся по крайней мере на дополитическом уровне[268]. Эти меньшинства отличаются друг от друга прежде всего тем, ставят ли их политические лидеры под сомнение существование единого государства, как в случае басков или тамилов, или довольствуются частичной автономией, как шотландцы, каталонцы или франко-канадцы. Такие меньшинства были «народностями» и «нациями» (в понимании того времени) больших империй. Полиэтничность всех империй перешла и в национальные государства, в том числе в молодые государства XIX века, даже если они пытались скрыть это за гомогенизирующими дискурсами.

Где они, эти национальные государства, которые якобы определили характер XIX века? Взглянув на карту мира, мы видим скорее империи, нежели такие национальные государства[269]. В 1900 году никто не мог спрогнозировать предстоящий конец имперской эпохи. После Первой мировой войны, которая уничтожила три империи – Османскую, империю Гогенцоллернов и Габсбургское многонациональное государство, – имперская эпоха продолжилась. Все западноевропейские колониальные государства, как и небольшая, сконцентрированная на Филиппинах колониальная империя США, выстояли и достигли по большей части лишь в 1920–1930‑х годах вершины своего экономического и ментального значения для метрополий. Новой Советской власти за несколько лет удалось восстановить кавказский и среднеазиатский пояс бывшей Российской империи. Япония, Италия и – на очень краткий срок – национал-социалистическая Германия создали новые империи, которые имитировали и в карикатурном виде повторяли империи прежние. Закончилась имперская эпоха лишь после большой волны деколонизации между Суэцким кризисом 1956 года и концом войны в Алжире 1962 года.

Если XIX век и не был «эпохой национальных государств», то он являлся все-таки эпохой национализма, в которой возникли новые образы мышления и политическая мифология, сформулированная как доктрина и программа, действенная для мобилизации масс. Национализм с самого начала обладал сильными антиимперскими компонентами. Лишь опыт французского иностранного господства радикализировал национализм в Германии. В Российской империи, в Габсбургской монархии, в Османской империи, в Ирландии – повсюду начались движения сопротивления во имя новых национальных представлений. Однако эти движения отнюдь не обязательно были привязаны к цели достичь национально-государственной независимости. Часто речь поначалу шла лишь о защите от злоупотреблений и дискриминации, о более выраженном представлении собственных интересов внутри имперского общества, о свободе действий в языковой сфере и других формах культурного самовыражения. Первичное сопротивление, реагирующее непосредственно на первоначальное вторжение (primary resistance), в Азии и Африке также редко ставило себе целью создание национального государства. Вторичное сопротивление (secondary resistance) добавилось лишь в XX веке, когда новые, хорошо знакомые с Западом образованные элиты познакомились с моделью национального государства и оценили мобилизующий потенциал национально-освободительной риторики. В то же время собственное национальное государство, как бы смутно его ни представляли, всегда оставалось привлекательной целью в качестве пространства для формирования и реализации политических групп, которые больше не желали подчиняться никакой высшей власти: в Польше, Венгрии, Сербии и во многих других регионах Европы, но и в некоторых, пока немногочисленных, контекстах вне Запада, например в египетском движении за независимость 1881–1882 годов, известном как движение Ураби (по имени его важнейшего предводителя), которое мобилизовало своих приверженцев против слишком лояльного по отношению к иностранцам правительства под лозунгом «Египет египтянам!», а также в ранних движениях вьетнамского антиколониализма (примерно с 1907 года)[270].

С другой стороны, XIX век был эпохой формирования национальных государств: несмотря на отдельные впечатляющие акты основания, это всегда были длительные процессы, и не всегда легко обозначить время, когда состояние национальной государственности было фактически достигнуто, когда достаточно созрело «внешнее» и «внутреннее» образование национального государства. О внутреннем аспекте судить сложнее. Он требует решить, когда конкретное территориально организованное общество достигло в процессе преимущественно эволюционных перемен такой степени структурной интеграции и формирования однородного сознания, которая бы качественно отличала его от предыдущего состояния (династического княжества, империи, староевропейской городской республики, колонии и так далее). Даже в отношении Франции, страны, которая является образцовым случаем национального государства, сказать, когда она стала таковым, непросто. Уже в революцию 1789 года с ее национальной риторикой и законодательством? Или после централизаторских реформ Наполеона? Или в ходе десятилетиями длившегося превращения «крестьян во французов», процесса, который, по мнению его авторитетного исследователя, начался лишь в 1870 году?[271] Если даже для Франции это трудно оценить, как же быть с менее очевидными случаями?

Напротив, проще решить, когда общество становится дееспособным на международной арене, то есть когда принимается внешняя форма национального государства. Государство в условиях международного порядка и конвенций XIX и XX веков могло только тогда считаться национальным, когда оно было признано в качестве независимого субъекта большинством в сообществе государств. Эта западная концепция суверенитета – необходимое, но не достаточное условие для реализованной национальной государственности. Не каждая внешнеполитическая власть является также национальным государством. Это абсолютизировало бы взгляд извне, и тогда Бавария 1850 года тоже должна была бы считаться национальным государством. Но как необходимое основное условие такой критерий необходим: национального государства, которое не имело бы собственной армии и дипломатии и которое при заключении международно-правовых договоров не принималось бы в качестве партнера, не существует. Игроков на международной арене в XIX веке было меньше, чем обществ, за которыми признавалось более или менее успешное общественное и культурное национальное строительство. Хотя на рубеже XIX–XX веков контролируемая Россией Польша, Венгрия в Габсбургской империи или Ирландия в Великобритании имели многие признаки национального строительства, их нельзя было считать национальными государствами. Они стали ими только после конца Первой мировой войны – периода революционных перемен в национально-государственном освобождении, который затмил собой все, что мог предложить «век национальных государств». Во второй половине XX века, наоборот, многие признанные вовне суверенными государства представляли собой неустойчивые квазигосударства без институциональных и культурных связей.

Национальные государства возникали в XIX веке тремя различными способами: 1) благодаря революционному обретению самостоятельности колоний; 2) гегемониальным объединением; 3) через эволюционную автономизацию[272]. Им соответствуют три формы национализма в классификации Джона Брейи: антиколониальный, объединительный и сепаратистский национализм[273].

Революционное обретение самостоятельности

Большинство новых государств календарного XIX века возникли уже в его первой четверти. Они были продуктами переходного времени и родились в конце одного из атлантических революционных циклов[274]. Эта первая волна деколонизации была частью трансатлантической цепной реакции, которая началась почти одновременными, но не связанными друг с другом процессами усиления централизующего вмешательства в 1760‑х годах Лондона и Мадрида в дела их американских колоний[275]. Реакция североамериканцев последовала незамедлительно, испаноамериканцев – с некоторой задержкой. Когда она началась в виде открытого бунта в Рио-де-ла-Плата и Мексике, появились новые предпосылки: пример США, но прежде всего – крах испанской монархии в 1808 году как следствие вторжения Наполеона на Пиренейский полуостров, которое, в свою очередь, было результатом нацеленной с самого начала на военную экспансию Французской революции. Еще более раннее и прямое воздействие революция 1789 года имела на остров Эспаньола. Там в колонии Сан-Доминго уже в 1792 году началась революция свободного цветного населения (gens de couleur) и чернокожих рабов. В результате этой, подлинно антиколониальной и социальной, революции в 1804 году появилась вторая республика в Америке: Гаити[276]. В 1825 году она была признана Францией, а затем постепенно и большинством других государств. На материке в ходе полицентричного процесса национально-освободительных революций возникли республики Испанской Америки, которые существуют и поныне: Аргентина, Чили, Уругвай, Парагвай, Перу, Боливия, Колумбия, Венесуэла и Мексика. Более крупные образования, которых добивался Симон Боливар, создать не удалось[277]. В результате последующих вторичных расколов возникли Эквадор (1830), Гондурас (1838) и Гватемала (1839). Так появился целый архипелаг новых, исключительно (после интермеццо первой мексиканской империи 1822–1824 годов) республиканских государственных образований, которые во внешней политике претендовали на суверенитет и получили его признание, даже несмотря на отсутствие в течение долгого времени успехов во внутреннем строительстве нации.

В Бразилии все развивалось менее революционно. Здесь креольские элиты не порвали с нелюбимым имперским центром. Португальской династии в 1807 году удалось сбежать от Наполеона в свою главную колонию. После поражения Наполеона регент Дон Жоао (позднее Жуан VI) решил остаться в Бразилии, возвел Бразилию в ранг королевства и с 1816 года правил в качестве короля Португалией, Бразилией и Алгарве (южная провинция Португалии). После возвращения короля в Европу его сын остался принцем-регентом и в 1822 году провозгласил себя императором Педру I в независимой, но мирно отделившейся от метрополии Бразилии. Лишь в 1889 году самая большая по численности населения страна Латинской Америки стала республикой.

Отдельным случаем единственного нового государства в Европе, возникшего из империи, была Греция. Здесь объединились местные силы освобождения (которые действовали также из эмиграции), громкая филэллинская агитация в Великобритании и Германии и, наконец, морская интервенция Великобритании, России и Франции против турок, добившиеся в 1827 году выделения Эллады из состава Османской империи – пока еще в границах, которые охватывали только юг нынешней Греции и Эгейские острова. Если (пренебрегая тонкостями определений) рассматривать османское владычество с XV века как «колониальное», то освобожденная Греция была, как и возникшие одновременно с ней новые государства Латинской Америки, постколониальным образованием. Но ее освобождение стало результатом не полностью автономной, а поддерживаемой великими державами национально-освободительной революции без участия широких масс населения. Греция и оставалась гораздо более зависимой от великих держав, чем новые государства Латинской Америки. Греческое государство было признано международным Лондонским протоколом от февраля 1830 года, лишь после этого став реальностью международного права. Однако внешней оболочке пока еще не соответствовало никакое общественное и культурное содержание: «Теперь существовало греческое государство. Однако греческую нацию еще предстояло создать»[278].

Одновременно с этим, в 1830–1831 годах возникло государство Бельгия, в исторической традиции – Южные Нидерланды. В отличие от Греции, граждане Брюсселя и его окрестностей не могли пожаловаться на столетнее иностранное господство. Начиная с посленаполеоновского объединения королевства в 1815 году, они были недовольны в первую очередь расценивавшейся ими как автократия политикой короля Вильгельма I. У внутринидерландского конфликта отсутствовала и идеологическая составляющая борьбы свободных европейцев против восточной деспотии, которая так способствовала публичности и поддержке в греческом случае. Бельгия в еще большей степени, чем Греция, была детищем революции. Во время волнений, которые Июльская революция 1830 года во Франции вызвала в разных частях Европы, в Брюсселе в августе также вспыхнули беспорядки, первоначально в оперном театре во время представления оперы французского композитора Даниэля Обера «Немая из Портичи». Затем последовали восстания в других городах. Нидерланды ввели войска. Полного отделения от Нидерландов, которое за несколько недель радикализации стало целью революционного движения, удалось достичь без военной интервенции из‑за границы, иначе, чем в греческом случае в отношении Османской империи, хотя царь и прусский король угрожали прийти на помощь своему коллеге Вильгельму, и международный кризис вокруг Бельгии на некоторое время опасно накалился. Но существование Бельгии, как и Греции, зависело от договорной гарантии великих держав[279]. При этом Великобритания снова сыграла роль главной повивальной бабки.

Намного меньше внимания международной общественности привлекло восстание христианского сербского населения в 1804 году в Белградском пашалыке, где жили около 370 тысяч человек, против местных османских войск – слабо управляемых из Стамбула янычаров, которые установили там режим террора[280]. После долгого и запутанного конфликта султан признал в 1830 году автономию Сербского княжества. Однако Сербия оставалась частью Османской империи. В 1867 году – одновременно со схожими событиями в Канаде – был достигнут момент, когда сербам больше не нужно было опасаться вмешательства их далекого сюзерена во внутренние дела; были выведены последние турецкие войска[281]. В 1878 году на Берлинском конгрессе великих держав Сербию наконец признали независимым государством в международно-правовом смысле. Черногория и долгое время разрываемая между русской и османской сферами влияния Румыния также получили этот статус. Положение Болгарии после сокрушительного поражения султана в Русско-турецкой войне 1877–1878 годов улучшилось, но она и далее оставалась вассальным княжеством и лишь во время младотурецкой революции 1908–1909 годов в Османской империи получила международное признание как самостоятельное государство во главе с царем[282].

Были ли все эти новые политические образования национальными государствами? В этом есть сомнения. Гаити через сто лет после образования своего государства стоит перед лицом «сомнительного прошлого и жалкого настоящего»; строительство политических институтов и социально-экономическое развитие там не состоялось[283]. В Южной и Центральной Америке в первые полвека после обретения независимости не было и речи о мирных процессах консолидации. Политическая стабильность была достигнута в большинстве стран лишь в 1870‑х годах, когда во всем мире наступило время централизации и реорганизации государственной власти. Греция сначала находилась под своего рода баварской опекой. Великие державы делегировали туда в качестве монарха из Мюнхена семнадцатилетнего принца Отто, сына короля Людвига I. Затем Греция пережила государственные перевороты (1843, 1862, 1909) и получила стабильные институты только после 1910 года, во время правления либерального премьер-министра Элефтериоса Венизелоса[284]. Даже Бельгия не была образцовым примером единого национального государства: там возник конфликт между официальным, обосабливавшимся от Нидерландов государственным национализмом, который закрепил в конституции в качестве официального только французский язык, – и этнически-языковым национализмом у фламандцев. Во «фламандском движении» речь шла о культурном равноправии внутри общего государства и о трансграничном единстве нидерландского языка и культуры[285].

Гегемониальное объединение

Образование государства посредством добровольного объединения союзников – исторически старая модель. Если при этом нет отдельной доминирующей силы, речь идет об укреплении территориальной государственности посредством поликефальной («многоголовой») федерации городов или кантонов. Нидерланды и Швейцария являются примерами такого объединения на принципе равнозначного полицентрализма[286]. Основы объединения в обеих странах были заложены задолго до XIX века. Обе страны сохраняли после 1800 года в соседстве с национальными крупными государствами свой союзный характер, оказавшийся достаточно гибким, чтобы нейтрализовать социальные и религиозные трения. Но если Нидерланды, которые в раннее Новое время воспринимались как диковинка, к 1900 году стали очень похожи на «нормальное» национальное государство, то Швейцария скорее подчеркивала свою особую роль, прежде всего придерживаясь мягкого федеративного устройства с широкими полномочиями кантонов, и развивала далее свою необычную прямую демократию[287]. Соединенные Штаты Америки были типологически более сложным случаем. Они возникли в сочетании революционного обретения самостоятельности и поликефальной федерации – шанс, упущенный вождями движения за независимость в Испанской Америке. Новое государство США с самого начала строилось на присоединении новых территорий к союзу. Это детально регламентировал уже Северо-Западный ордонанс 1787 года, основополагающий документ эпохи основания. Подобного государства со встроенным механизмом расширения Европа не знала.

Доминирующие в Европе национально-государственные образования эпохи следовали не поликефальной, а гегемониальной модели, при которой региональное государство-гегемон берет на себя инициативу, применяя военные средства и определяя характер вновь возникшего государства[288]. Такое гегемониальное объединение сверху отнюдь не было новшеством европейского модерна. Военное государство Цинь, расположенное на периферии китайской государственности, создало в 221 году до н. э. единое китайское государство и положило начало первой династии. Цинь даже обнаруживает некоторое сходство с Пруссией XVIII–XIX веков: довольно жесткая военная система (в Пруссии после 1815 года менее отталкивающая, чем прежде), имевшая в то же время доступ к культуре и технике соседних центральных цивилизаций – Восточного Китая в одном случае, Западной Европы – в другом. Как Пруссия была объединяющим гегемоном в Германии, так в Италии им стало небольшое пограничное Пьемонтско-Сардинское королевство. Оно подходило для этой роли как единственное управляемое местными властями государство Италии – остальная страна находилась под властью Австрии, Испании и Ватикана. И в Пруссии, и в Пьемонтско-Сардинском королевстве решительные «реальные политики», премьер-министры Бисмарк и Кавур, разжигали международные противоречия, чтобы создать возможность для реализации их политики объединения. Итальянцы преуспели первыми: в феврале 1861 года конституировался новый общеитальянский парламент. Уступкой Австрией Венеции в 1866 году и переносом столицы в Рим, который скорее символически был завоеван у папы Пия IX в 1871 году, было закончено внешнее формирование национального государства. Присоединение Рима стало возможным лишь после того, как поражение Наполеона III в битве при Седане лишило папу надежного протектора и французский гарнизон ушел. Обиженный папа Пий IX удалился в Ватикан и угрожал всем католикам отлучением от церкви, если они будут участвовать в национальной политике[289].

При всех выявленных типологических сходствах между процессами объединения Германии и Италии в них были все же и некоторые различия[290].

Первое. В Италии этот процесс, хотя и глубоко укорененный в идеях интеллектуалов, организационно был подготовлен хуже, чем в Германии: не было предваряющей объединение фазы интеграции, такой как Таможенный союз и Северо-Германский союз в немецких землях, и вообще внутреннее образование нации, «понимаемое как экономическая, социальная и культурная интеграция коммуникационного пространства», продвинулось в Италии не так далеко, как в Германии[291]. В ментальном смысле, кроме католической веры, тоже не было почти ничего, что бы связало всех итальянцев от Ломбардии до Сицилии; но курс церкви с 1848 года шел вразрез с итальянским национализмом.

Второе. Важнейшая причина отсутствия структурных предпосылок для национального единства состояла в том, что на протяжении столетий в Италии правили внешние силы. Италии требовалось освободиться от иностранных оккупационных режимов, тогда как в Германии было просто вытеснено влияние императора Габсбургов, пусть и ценой – в несколько преувеличенной формулировке – немецко-немецкой гражданской войны[292]. Исход этой войны быстро решился чисто военным путем: битва при Садове (Кёниггреце) 3 июля 1866 года стала решающей вехой на «малогерманском» пути образования национального государства. Пруссия была самостоятельной военной силой совсем иного калибра, чем небольшое Пьемонтско-Сардинское королевство. Она смогла продавить объединение Германии на международной арене жестким образом, в то время как Пьемонт был зависим от поддержки коалиций держав, в которых он всегда играл роль более слабого партнера.

Третье. В Италии объединение было проведено сверху Кавуром (в союзе с Францией Наполеона III) также на поле боя, но прежде всего за столом переговоров, при поддержке сильного национального массового движения и при более открытых общественных дебатах, нежели в Германии. До полного преобразования государства снизу в Италии дело, правда, не дошло, и национально-революционное движение, харизматичным предводителем которого был Джузеппе Гарибальди, вполне манипулировало массами. Учредительное национальное собрание созвано не было. Конституция, законы и бюрократический порядок Пьемонтско-Сардинского королевства, которые в значительной мере основывались на системе префектур времен наполеоновской оккупации, были просто перенесены на другое государство. Такая «пьемонтизация» встретила значительное сопротивление. В Германии конституционные вопросы (в широком смысле) оставались в центре политики на протяжении столетий. Уже Священная Римская империя раннего Нового времени, эквивалента которой в Италии не существовало, была не столько принудительным союзом, сколько постоянно выверяемой заново системой компромиссов. То же можно сказать и о Германском союзе, созданном на Венском конгрессе, который представлял собой нечто вроде государственного обрамления формирующейся нации при международных гарантиях. Немецкая конституционная традиция была по своей направленности децентрализованной и федеральной, и даже прусское руководство, сначала, с 1866 года, в Северогерманском союзе и затем, с 1871 года, в Германской империи, должно было принимать это в расчет и учитывать антипрусские настроения на юге Германии. Федеративная государственность для новой империи была «центральным фактом ее существования» (Томас Ниппердей)[293]. В Италии не осталось ничего похожего на постоянный дуализм Пруссии и империи: Пьемонтско-Сардинское королевство Кавура полностью растворилось в едином итальянском государстве. Внутренние социально-экономические различия в развитии были и остаются в Италии центральной проблемой. Между состоятельным севером и нищим югом никогда не было настоящего единства.

Четвертое. В Италии внутреннее сопротивление было более серьезным и продолжалось дольше. Немецкие владетельные князья получали материальные бонусы, а население следовало за ними. В Сицилии же и на юге материка, напротив, на протяжении всех 1860‑х годов бушевала гражданская война, которую вели сельские нижние слои в союзе с некоторыми представителями местной элиты. Официально это именовалось brigantaccio, деятельностью разбойничьих банд. Формы борьбы носили партизанский характер (типична молниеносная конная атака из засады), основными жертвами становились те, кто считался коллаборационистами севера и нового порядка, а жестокость мятежников, как и расправы их противников, напоминали не столько регулярные объединительные войны эпохи, сколько Испанскую войну без правил 1808–1813 годов. Предположительно в «бандитской войне» погибло людей больше, чем во всех других войнах на итальянской земле с 1848 по 1861 год[294].

Происходило ли нечто похожее в других частях мира? Существовали ли азиатские основатели империи по типу Бисмарка? Отдаленной параллелью в Азии было уже в 1802 году объединение Вьетнама императором Жиа (Зя) Лонгом, заложившим территориальную основу нынешнего Вьетнама. Жиа Лонг, который правил в географическом центре страны, в Хюэ, удовольствовался тем, что разделил власть с сильными региональными князьями на севере (Ханой) и юге (Сайгон). Это не обязательно было недостатком. Плохо то, что при этом отказались от восстановления сильной центральной бюрократии, которая под китайским влиянием пустила во Вьетнаме глубокие корни. Новое королевство не уделяло внимания и своей армии. Последователи Жиа Лонга не наверстывали эти упущения. Это способствовало слабости Вьетнама, оказавшегося несколькими десятилетиями позднее лицом к лицу с имперской Францией[295]. Колониальная интервенция, которая началась с захвата французами Сайгона, остановила развитие вьетнамского национального государства более чем на столетие.

Эволюционная автономизация

Наряду с революционным выходом из империи, который не удавался ни разу в XIX веке внутри Европы (если исключить Балканы), а в ХX веке в мирных условиях удался лишь Ирландскому Свободному государству в 1921 году, существует другой путь – постепенное завоевание автономии в сохраняющихся рамках империи или даже мирное отделение. Швеция и Норвегия отменили в 1905 году династическую унию мирно, без внутренних конвульсий и серьезного международного напряжения. Это случилось после трех десятилетий непрерывного, постепенного политического отчуждения и формирования национальной идентичности с обеих сторон. Ни одна авторитетная сила в Швеции не хотела бороться за единство, общественность принимала лишь скромное участие. Это согласованное отделение приняло форму плебисцита о независимости Норвегии, младшего партнера в союзе. Норвежский народ лишил на всенародном референдуме шведского короля норвежской короны, которая была передана датскому принцу[296].

Безусловно, важнейшие примеры эволюционной автономизации дает Британская империя. За исключением канадских колоний поселенческие колонии британских эмигрантов образовались после революционной борьбы за независимость в США в 1783 году; в Австралии постепенно после 1788 года; в Капской провинции после 1806‑го; в Новой Зеландии после 1840‑го. У поселенцев, так же как и у правителей империи, было время для осмысления опыта североамериканской борьбы за независимость. Соответственно, до отделения Южной Родезии (позже – Зимбабве) в 1965 году в империи не было никаких возмущений поселенцев британского происхождения. Критическая точка была достигнута во второй половине 1830‑х годов в Канаде (корректнее было бы называть ее до 1867 года Британской Северной Америкой). До этого момента местные олигархии в различных провинциях крепко сидели в седле. Существовали избранные законодательные собрания (assemblies), которые, однако, даже не распоряжались финансами. Главная линия конфликта проходила между местными главными купеческими семьями и губернатором. В двадцатых годах XIX века ассамблеи все более превращались в форумы политиков, выступавших против олигархии и стремившихся к постепенной демократизации политической жизни. Они считали себя прежде всего представителями «самостоятельных землепашцев» (independent cultivators of the soil) и представляли политические принципы, схожие с современной им «Джексоновской демократией» (с 1829 года в США). В 1837 году произошло сразу несколько выступлений с применением силы, целью которых было не освобождение от Британской империи, а свержение господствующих политических сил в отдельных колониях. Спонтанные возмущения не были объединены в единое организованное восстание и жестоко подавлялись.

Правительство в Лондоне могло бы на этом остановиться[297]. Вместо этого оно решило, что в Канаде потенциально может произойти нечто большее, чем поверхностный конфликт, и направило следственную комиссию под руководством лорда Дарема. Хотя Дарем пробыл в Канаде недолго, его «Отчет о делах в Британской Северной Америке» («Report on the Affairs in British North America»), представленный в январе 1839 года, содержал глубокий анализ канадских проблем. Благодаря его рекомендациям доклад стал поворотным пунктом в конституционно-политической истории Британской империи. Отчет Дарема, почти через двадцать лет после успеха движений за независимость Испанской Америки и после доктрины Монро 1822 года, был проникнут убеждением, что дни имперского господства в Америке сочтены – если не противопоставить этому умелое политическое руководство. Вместе с тем Дарем перенес новейший опыт из Индии в Америку, где в конце 1820‑х годов начался период амбициозных реформ. Пути, избранные в Индии и Канаде, были совершенно разными. Однако основная идея, что жизнеспособная империя нуждается в частых реформах, с тех пор всегда присутствовала в истории Британской империи. Лорд Дарем выразил убеждение в том, что британские политические учреждения принципиально больше всего подходят для заокеанских поселенческих колоний и что должна иметься возможность использовать эти учреждения для прогрессирующего самоопределения колониальных подданных. Это стало радикально новым подходом в имперском контексте – всего через семь лет после того, как политическая система в самой британской метрополии стала благодаря Избирательной реформе 1832 года, пусть еще и непоследовательно, но демократически открытой. Конкретно лорд Дарем рекомендовал введение ответственного правительства (responsible government), то есть нижней палаты, созданной по Вестминстерской модели, которая выбирала бы кабинет министров и могла бы также его отозвать[298]. Доклад Дарема является одним из важнейших документов глобальной конституционной истории. Он основал принцип сбалансированности интересов между поселенцами и имперской метрополией в рамках способных к преобразованию демократических учреждений. О власти и разделении обязанностей между выбранным Лондоном губернатором и местными представительными органами нужно было постоянно договариваться заново. Некоторые сферы управления, прежде всего внешнюю и военную политику, метрополия оставляла за собой, а канадские и австралийские законы вступали в силу тогда, когда их одобрял парламент в Лондоне. Но важнее всего то, что возникла конституционно-политическая рамка, которая позволила доминионам (так со временем стали называть колонии с ответственными правительствами) развиться до протонациональных государств.

Этот процесс протекал в Канаде, Австралии и Новой Зеландии в каждом случае особым образом. Для Австралии федеративное объединение нескольких отдельных колоний в единое государство, произошедшее в 1901 году, также стало переломным событием. Только Вестминстерским статутом 1931 года доминионы (за исключением Южной Африки, представлявшей особый случай) были и номинально провозглашены самостоятельными национальными государствами, которые лишь символически – прежде всего признанием британского монарха в качестве суверена – были связаны с прежним колониальным центром. Но на всем протяжении второй половины XIX века эти страны прошли последовательные стадии политической демократизации и социальной интеграции, которые можно было бы описать как связанные между собой внутреннее строительство нации и замедленное внешнее становление национального государства. На этом пути эволюционной автономизации в рамках либеральной империи возникли некоторые институционально наиболее стабильные и в социально-политическом отношении наиболее прогрессивные государства мира. Путь этот, однако, сопровождался лишением прав и социальной изоляцией их аборигенного населения[299]. Этот процесс формирования национальных государств из бывших колоний был в основном закончен уже перед Первой мировой войной[300].

Особенные пути: Япония и США

Не все случаи образования национальных государств в XIX веке можно отнести к одному из этих трех путей. Некоторые из наиболее впечатляющих историй остались единственными в своем роде и не имеют аналогов. Две страны в Азии никогда не являлись частью больших империй и потому могли преобразовать себя так же, как Западная Европа, – самостоятельно и не расходуя силы на антиимперское сопротивление: это Япония и Сиам. Обе страны всегда (в случае с Сиамом с середины XVIII века) оставались внешнеполитически самостоятельными, никогда не являясь европейскими колониями. Могли ли они считаться «новыми национальными государствами» в смысле получения внешнего суверенитета, остается под вопросом. Хотя и той и другой не пришлось бороться против иностранного господства, они проводили реформы под значительным неформальным давлением, которое на них оказывали западные державы, и прежде всего Великобритания, Франция и США. Импульсом к реформам в обоих случаях стало стремление сохранить жизнь собственному обществу и собственной династии в мире, в котором западное вмешательство во внутренние дела незападных государств казалось само собой разумеющимся. К 1900 году Япония была одним из наиболее интегрированных национальных государств мира: с централизованной унитарной системой правления, почти не уступавшей по своей жесткости Франции; с региональными учреждениями, которые были лишь проводниками инструкций центрального правительства; с хорошо функционирующим внутренним рынком и крайне высокой культурной однородностью, так как, кроме коренных айнов на крайнем севере, в Японии не было этнических или языковых меньшинств и религиозных или даже конфессиональных конфликтов, от которых страдали европейские страны в XIX веке. Это компактное однообразие было результатом всеобъемлющего процесса реформ, которые начались в 1868 году и которые называют Реставрацией Мэйдзи или Обновлением Мэйдзи. Это один из самых примечательных случаев нациестроительства во всем XIX веке, в определенном смысле более драматичный, чем развитие Германии.

Однако этот процесс не был связан с территориальным расширением. До 1894 года Япония не выходила за пределы своего архипелага, если не принимать во внимание неудачную морскую экспедицию к китайскому острову Тайвань в 1874 году. До 1854 года Япония вследствие своей самоизоляции с 1630‑х годов практически не проводила «внешней политики» в традиционном смысле. Она поддерживала дипломатические отношения с Кореей, но не с Китаем, и с единственной европейской страной – Нидерландами (присутствие которых в Юго-Восточной и Восточной Азии из всех европейских держав в XVII веке было наиболее заметным). Не из‑за недостатка фактического суверенитета: если бы Япония хотела стать игроком в мире раннего Нового времени, она, без сомнения, была бы, как Китай, признана всеми вплоть до Европы суверенным действующим лицом. Внешнее образование национального государства означает в случае с Японией, что страна после своего «открытия» в начале 1850‑х годов начала постепенно искать место на международной арене. Внутри Японии до Реставрации Мэйдзи в принципе сохранялся порядок, созданный в общих чертах на рубеже XVI–XVII веков военными местными князьями, такими как Хидэёси Тоётоми и прежде всего Токугава Иэясу. Этот порядок закрепился благодаря разумной политике к концу XVII века, став политической системой с самой высокой степенью интеграции, достигнутой в Японии за все время. Территориальный аспект этого порядка нелегко понять и осмыслить, применяя европейские категории. Страна была разделена примерно на двести пятьдесят княжеств-поместий (хан), во главе каждого из которых стояли князья-даймё. Даймё не были полностью самостоятельными территориальными властителями. В принципе они управляли своими областями автономно, но состояли в феодальной зависимости от самой могущественной из княжеских династий, Токугава, которой управлял сёгун. Формальной легитимностью обладал полностью лишенный власти императорский двор в Киото, тогда как сёгун в Эдо (позже – город Токио) был мирской фигурой без сакральных функций и ауры господства. Он не мог опираться на теории божественной благодати или «мандата с небес». Даймё не были организованы как сословие. Не существовало сословного парламента, на котором даймё могли бы вместе составить противовес сюзерену. Эта система, которая поначалу кажется сильно раздробленной и напоминает лоскутный ковер Центральной Европы в эпоху Священной Римской империи и, все еще, при Германском союзе, была внедрена по всей Японии благодаря обязанности даймё через определенные промежутки времени проживать при дворе сёгуна в Эдо. Эта ротационная система внесла также значительный вклад в расцвет городов и городской торговли, особенно в Эдо. Развитие национального рынка шагнуло далеко вперед уже в XVIII веке. Функциональный эквивалент Германского таможенного союза существовал в Японии уже в раннее Новое время.

Одновременно с политическими элитами в северной Германии влиятельные круги Японии осознали несостоятельность раздробленности страны на мелкие государства и партикуляризма в быстро изменяющемся мире. В Японии это также не привело к федеральному решению вопроса, которое было бы добровольно принято всеми. Ибо оно влекло за собой самоликвидацию территориальных княжеств. При этих обстоятельствах была возможна только гегемониальная инициатива. Островное государство с правительством (бакуфу) Токугава было теперь политически единым в пределах расселения этнических японцев. Вопрос состоял в том, от кого последует инициатива для централизации. В итоге инициаторами перемен стали не фигуры из правительства бакуфу, а круги в среде самой привилегированной служилой знати самураев в двух южнояпонских отдаленных княжествах-даймиатах Тёсю и Сацума. Из географической и политической периферии страны они захватили власть в столице при поддержке чиновников императора, игравшего до тех пор лишь церемониальную роль. Реставрация Мэйдзи 1868 года носит такое название, поскольку спустя столетия пренебрежения авторитет императорского двора был восстановлен, и молодой император под целенаправленно избранным правительственным девизом «Мэйдзи» («просвещенное господство») снова занял центральное место в политической системе. Мятежные самураи не имели легитимации ни со стороны традиционного политического мышления, ни за счет демократических процедур. За фикцией или дерзостью выступать от имени императора скрывалась чистая узурпация. На самом деле это была революция, которая за несколько лет привела в Японии к радикальному преобразованию политики и общества. Это также не была революция «сверху»: ее цели не были консервативными и не предотвращали революционные массовые движения. Вскоре самураи-модернизаторы отменили статус самурая со всеми его привилегиями. Потому можно говорить о самой действенной в глобальных масштабах революции середины XIX века. Эта революция произошла без террора и гражданской войны. Сопротивление, имевшее место в некоторых княжествах-даймиатах, было подавлено военным путем, но при этом ничто по драматизму и насилию хотя бы отдаленно не напоминало Австро-прусскую войну 1866 года, Франко-прусскую войну 1871 года или Австро-итало-французскую войну между Пьемонтом и Францией с одной стороны и с Австрией – с другой[301]. Князей-даймё отчасти удалось переубедить, отчасти они уступили давлению, отчасти были достигнуты финансовые соглашения. Иначе говоря, в Японии при относительно небольшом уровне насилия были достигнуты широкомасштабные изменения: мирное слияние внутреннего и внешнего нациестроительства в благоприятном международном климате вне европейской государственной системы, но и без значительного военного вмешательства и без всякого колониального подчинения[302].

Изоляция от политики европейских держав сближала Японию с США. Но в остальном их политические траектории были различными. В США отсутствовали феодальные структуры, которые требовалось разрушить. Североамериканское мятежное государство уже в 1778 году получило дипломатическое признание Франции, а в 1783 году и бывшей имперской метрополии – Великобритании. Поэтому США с самого начала были государством, обладавшим внешним суверенитетом, с хорошо развитой степенью интеграции различных уровней внутри страны. Ее политическая элита обладала единым государственным гражданским сознанием, и страна во всех отношениях, очевидно, отвечала модерному миру. То, что эти обнадеживающие заделы не вылились в поступательное и гармоничное национальное развитие, является одним из крупных парадоксов XIX века. Именно в стране, полагавшей, что она переросла милитаризм и макиавеллистскую реальную политику Старого света, дело дошло до второго по масштабам (первым было Тайпинское восстание в Китае 1850–1864 годов) насильственного эксцесса в мировой истории между концом Наполеоновских войн 1815 года и началом Первой мировой войны. О том, почему так случилось, здесь рассуждать не место. Так или иначе, практически неуправляемая политическими и законодательными средствами экспансия на Запад и все возрастающая пропасть между обществом в Южных штатах, основанным на рабстве, и обществом на Севере, основанным на капиталистической эксплуатации наемного труда (free labor), привели к тому, что отделение одиннадцати Южных штатов стало не случайным, а структурно запрограммированным событием[303]. Этот момент наступил в 1861 году, то есть по времени в непосредственной близости к завершению объединения Италии и началу (в 1862‑м) военно-политических процессов, которые привели к созданию Германской империи в 1871 году. Предыстории американской Гражданской войны присуща гораздо более фаталистическая логика, чем в итальянском и немецком процессах объединения, где столь многое зависело от тактического умения и случайной удачи людей вроде Бисмарка и Кавура. Отделение юга в ходе второй половины 1850‑х годов становилось все более неизбежным.

Из-за этого раскола прежде единое национальное государство США было разрушено. Открытость перспектив исторического развития проявляется в результатах крупных противоборств. Накануне сражения при Садове 1866 года многие современники – если не большинство – ожидали, что Австрия одержит победу. Почему победила Пруссия, стало понятно позже: мобильная наступательная стратегия Мольтке, лучше вооруженная пехота и высокий уровень подготовки прусских призывников стали решающими факторами. И тем не менее чаша весов колебалась. И вполне правомерно позволить себе пофантазировать на тему, что было бы, если бы американская Гражданская война закончилась ничьей. В этом случае Север должен был бы принять раскол Союза. Если бы Конфедерация на Юге могла развиваться далее в мирных условиях, территория с рабовладельческим режимом стала бы процветающей и влиятельной на международной арене второй великой североамериканской державой – перспектива, с которой в 1862 году начало сживаться даже либеральное правительство Великобритании, прежде чем ход войны показал, что это несбыточно[304]. Неудавшееся отделение Южных штатов стало наиболее драматическим случаем попытки обретения государственной независимости в XIX веке, оставившим позади разгромленные национальные восстания в Польше (1830–1831, 1863–1864) и Венгрии (1848–1849).

После окончания Гражданской войны в 1865 году потребовалось в определенном смысле основать Соединенные Штаты по-новому. Почти год в год с (непростым) созданием либеральной Италии после 1861 года, с Революцией Мэйдзи в Японии после 1868‑го и с так называемым «внутренним основанием рейха» (innere Reichsgründung)[305] в Германии США, сохранившиеся как единое государство, но еще отнюдь не единые внутренне, перешли к новой фазе своего нациестроительства. Реинтеграция Юга в ходе так называемой эпохи Реконструкции (1867–1877) совпала с рывком возобновленной экспансии на Запад. США были уникальны и в том, что во время самой интенсивной фазы своего внутреннего нациестроительства они были вынуждены реализовывать одновременно три интеграционных процесса: 1) присоединение бывших рабовладельческих областей, 2) инкорпорацию Среднего Запада за постепенно закрывающимися фронтирами и 3) интеграцию в свое общество миллионов европейских иммигрантов. Восстановление национального государства США после 1865 года напоминает скорее модель гегемониального объединения. С точки зрения политики силы Бисмарк был Линкольном Германии, однако никого не освобождающим. Реинтеграция капитулировавшего противника в Гражданской войне проходила в США без изменения политической системы, в рамках прежнего конституционного развития. Это доказывает абсолютное символическое центральное значение конституционализма в политической культуре США. Старейшая из великих конституций мира была в то же время самой стабильной и способной к интеграции.

Покинутые центры

И наконец в XIX веке возникла новая ситуация: покинутый имперский центр. В ходе деколонизации после 1945 года этот феномен пережили несколько европейских стран: Франция, Нидерланды, Бельгия, Великобритания и Португалия. Все они после 1945 года в какой-то момент были поставлены перед фактом: у них больше нет колониальной империи. Великобритания могла бы оказаться в подобном положении уже после проигранной американской войны за независимость, если бы не смогла компенсировать потерю Америки геополитическим усилением своих позиций в Индии и приобретением других колоний и баз в Индийском океане. У Испании такого шанса не было. После освобождения американских республик ее колониями остались только Куба и Филиппины. Несмотря на то что (прежде всего) Куба стала прибыльной колонией, перед Испанией с 1820‑х годов стояла задача превратиться из центра глобальной империи в европейское национальное государство – особая разновидность скорее сужающегося, чем расширяющегося варианта развития национального государства. На протяжении полустолетия это Испании не особенно удавалось. Политические отношения стабилизировались лишь в 1874 году, но из‑за шокирующего поражения 1898 года в войне с США, которое привело к потере Филиппин и Кубы, они снова вышли из равновесия. Испания, а не мнимые «больные люди» на Босфоре и в Желтом море, была по-настоящему имперским аутсайдером, выбывшим в XIX веке в низшую лигу. Куба, Пуэрто-Рико, Филиппины и тихоокеанский остров Гуам пали жертвами США; Германская империя, вовсе не участвовавшая в войне, подобно гиене также старалась оторвать себе кусок[306]. Испания была горько разочарована тем, что Англия не поддержала ее в войне с США, и приняла на свой счет речь премьер-министра Лорда Солсбери в мае 1898 года о жизни и смерти наций. Испанская внутренняя политика десятилетиями оставалась под влиянием травмы 1898 года[307].

Схоже и все же иначе произошло с Португалией: после достижения Бразилией независимости Португальская империя была ограничена Анголой, Мозамбиком, Гоа, Макао и Тимором. Это несколько менее радикально, чем сокращение испанских владений в мире. Однако количество жителей в империи все же сократилось с 7,3 миллиона человек в 1820 году до 1,65 миллиона в 1850‑м[308]. Относительно значимыми оставались только африканские территории. Тяжелым ударом стало то, что Англия в 1890 году потребовала передачи ей территорий между Анголой и Мозамбиком. И тем не менее Португалии не без успеха удалось построить «третью» империю в Африке: Ангола и Мозамбик, заселенные до тех пор португальцами в основном лишь вблизи побережья, подверглись, как это называлось на тогдашнем языке международного права, «эффективной оккупации» (effective occupation). Поэтому первой послеимперской страной в Европе после потери Америки стала скорее Испания, чем Португалия. В преддверии надвигающейся «эпохи империализма» потомкам Кортеса и Писарро пришлось мучительно постигать, как обходиться без империи.

Если задаться вопросом, какие из существующих и поныне национальные государства возникли в мире с 1800 по 1914 год, итог будет такой: в первую волну, с 1804 по 1832 год, появились Гаити, Бразилия, республики Испанской Америки, Греция и Бельгия. В следующую волну, в третьей четверти века, путем объединения вокруг гегемона возникли Германская империя и Королевство Италия. В 1878 году великие державы создали на Берлинском конгрессе новые государства на бывших османских территориях Балкан. Созданный в 1910 году Южноафриканский Союз был де-факто самостоятельным государством, и его связи с Великобританией были гораздо слабее, чем у других доминионов. Статус последних между реальностью и международно-правовыми фикциями трудно точно определить. Около 1870 года доминионы управляли своими внутренними делами через органы представительной демократии, но еще не были суверенны с точки зрения международного права. Длившийся десятилетиями процесс обретения самостоятельности и независимости они в значительной степени завершили в Первую мировую войну. Огромный вклад (людьми и в виде экономической помощи), который скорее добровольно, чем вынужденно внесли в победу союзников Канада, Австралия и Новая Зеландия, сделал невозможным отношение к ним после 1918 года как к квазиколониям. Новые национальные государства, существовавшие в мире накануне Первой мировой войны, не все возникли из «железа и крови», как Германия, Италия и США, – Япония, Канада и Австралия были обратным примером.

3. Империи: что их объединяет?

Век империй

Из мира империй в Европе в XIX веке выделились лишь несколько новых национальных государств. Если обратить внимание на Азию и Африку, то картина там выглядит более драматично. Здесь империи торжествовали. Между 1757–1764 годами (битвы при Плесси и Баксаре), когда Ост-Индская компания впервые выступила в Индии в роли военной державы, и в 1910–1912 годах, когда одновременно два важных государства среднего размера, Корея и Марокко, были включены в колониальные империи, количество исчезнувших независимых политических единиц на двух континентах было исторически беспрецедентным. Практически невозможно точно определить, сколько таких единиц – королевств, княжеств, султанатов, племенных федераций, городов-государств и так далее – существовало в середине XVIII века в Африке и в организованных на основе мелких территорий регионах Азии, как в Индии после распада империи Моголов или на Яве и Малайском полуострове. Современная западная концепция государства имеет слишком четкие контуры и границы, чтобы адекватно описать разнообразие таких полицентричных, имеющих внутреннюю иерархию политических миров. Но можно констатировать: в Африке на месте, очевидно, нескольких тысяч политических единиц, существовавших еще в 1800 году, через сто лет появилось примерно сорок отдельно управляемых колониальных областей французов, британцев, португальцев, немцев и бельгийцев. Так называемый «раздел» Африки между колониальными державами был с африканской точки зрения не разделом, а его полной противоположностью – бесцеремонной консолидацией и концентрацией сфер господства, гигантским политическим укрупнением земельных владений. Если еще в 1879 году 90 процентами площади континента управляли африканцы, то к 1912 году эта доля сократилась до крошечного остатка[309]. На всем континенте тогда не было ни одного политического образования, которое удовлетворяло бы критериям национальной государственности. Только Эфиопия – хоть и этнически неоднородная, слабо интегрированная в административном отношении и, в конечном итоге, державшаяся только на выдающейся личности императора Менелика II (до его серьезной болезни в 1909 году) – была все же автономным действующим лицом внешней политики, заключила договоры с несколькими европейскими крупными державами и, с их молчаливого согласия, практиковала «собственный африканский империализм»[310].

В Азии концентрация власти была не столь заметной, поскольку это был континент давно существовавших имперских образований. Но и здесь большие побеждали малых. Индия в XIX веке впервые в своей истории была подчинена центральной власти, охватывающей весь субконтинент. Даже империя Моголов в своей наивысшей стадии расширения к 1700 году не затрагивала крайний юг, но британского управления он не избежал. На индонезийских островах голландцы после большого организованного аристократами восстания на Яве в 1825–1830 годах постепенно отошли от косвенного управления, которое оставляло местным князьям определенный простор для сотрудничества, в пользу более прямого, централизованного и однородного господства[311]. Российская империя после 1855 года завладела огромными областями к востоку от Каспийского моря («Туркестан»), а также севернее и восточнее Амура и покончила с самостоятельностью исламских эмиратов Бухары и Хивы. Французы окончательно объединили в 1897 году Вьетнам (который сам по себе состоял из исторических областей Кохинхина, Аннам и Тонкин) с Камбоджей и Лаосом в «Индокитай» (L`Indochine) – образование, не имеющее никаких оснований в истории территорий западнее Индии. К 1900 году вся Азия была под прочным контролем империй.

Китай был и оставался сам такой империей. Новое национальное государство Япония, аннексировав у Китая остров Тайвань в 1895 году, стала колониальной державой, которая следовала в своих методах западным образцам и вскоре стала преследовать широкие геополитические планы паназиатского господства. Только Сиам и Афганистан едва сохраняли свою независимость. Но Афганистан представлял собой абсолютную противоположность национальному государству; он был – и остается по сей день – рыхлой федерацией племен. Сиам, благодаря реформам дальновидных монархов, начиная с середины XIX века получил ряд внутренних и внешних признаков национального государства, но все еще оставался нацией без национализма. В официальном и общественном понимании нация состояла из тех, кто вел себя лояльно по отношению к абсолютному монарху. Лишь во втором десятилетии XX века начали распространяться идеи об особой тайской идентичности или о нации как сообществе граждан[312].

Для Азии и Африки XIX век был столетием национальных государств еще менее, чем для Европы. Прежде независимые, не подчиненные вышестоящей власти общества были поглощены империями. Ни одна африканская или азиатская страна не смогла высвободиться до Первой мировой войны из имперского плена. Египет, который находился под британским владычеством с 1882 года, добился в 1922‑м довольно обширного (но более ограниченного, чем предоставленное в то же время Ирландии) самоуправления на основе конституционализма европейского типа. Этот случай оставался в течение десятилетий единичным. Только в 1951 году в Ливии, а в 1956‑м в Судане начался процесс деколонизации Африки. На Ближнем Востоке в результате распада Османской империи возникли «мандатные территории» под надзором Лиги Наций, с которыми Великобритания и Франция обращались фактически как с протекторатами. Из них позже образовались первые новые государства Азии, начиная с Ирака в 1932 году, – практически все слабые образования, нуждающиеся в постоянной «защите» извне. Первым новым национальным государством в Азии с укорененным в истории высоким уровнем интеграции могла бы стать Корея, которая после краха Японии в 1945 году внезапно лишилась своего колониального владыки. Но раздел страны в начале холодной войны помешал ее «нормальному» развитию. Реальный исход европейских империй из Азии начался только в 1947 году с провозглашением Республики Индии (через год после обретения независимости Филиппин от США). Для Азии и Африки лишь через двадцать лет после окончания Второй мировой войны наступила эпоха истинной национальной независимости государств. Эта независимость в позднюю колониальную эпоху подготавливалась очень по-разному: на Филиппинах и в Индии интенсивно, а в Бирме, Вьетнаме или в бельгийском Конго всякая подготовка попросту отсутствовала. Только в Индии, где уже в 1885 году образовался Национальный конгресс как всеиндийский центр умеренных националистов, корни национально-государственной эмансипации прослеживаются в XIX веке.

Все это приводит к простому выводу: великой эпохой национальных государств стал XX век. В XIX же веке империя, а не национальное государство в глобальном масштабе, была доминирующей территориальной организационной формой власти[313].

Это обстоятельство ставит под сомнение широко распространенное клише «стабильные национальные государства versus нестабильные империи». Клише восходит к основной идее националистической риторики: нация есть нечто естественное и первородное, а империя, от которой она освобождается, напротив, олицетворяет собой искусственные насильственные отношения. Возникшее еще в китайской и в западной древности мнение о том, что империи имеют циклическую судьбу, является оптическим обманом. Поскольку в какой-то момент империи исчезают, кажется, что уже на ранней стадии можно обнаружить причины их гибели[314]. Поскольку в отличие от относительно молодого явления национального государства за три тысячелетия накопилось достаточно эмпирического материала о падении империй, именно они привлекают основное внимание. Европейцы XIX века предсказывали – с презрением, торжеством или элегической нотой – закат азиатских империй, которые, по их мнению, не могли выжить в условиях жесткой международной конкуренции современной эпохи. И ни одно из этих предсказаний не подтвердилось. Османская империя распалась только после Первой мировой войны. Султан все еще существовал, когда последний царь уже плохо кончил, а его кузен из Гогенцоллернов колол дрова в изгнании. Вся османистика ныне сходится на том, что оценочный термин «упадок» следует вычеркнуть из лексикона. В Китае в 1911 году свергли монархию, но после четырех десятилетий потрясений коммунистической партии Китая после 1949 года удалось территориально воссоздать империю почти в той же максимальной протяженности, которой она достигла в 1760 году в правление Цяньлуна, императора империи Цин.

Подобно Габсбургской империи, которая пережила революцию 1848–1849 годов, угрожавшую – прежде всего в Венгрии – ее существованию, а также поражение от Пруссии в 1866 году, другие империи также выдерживали в XIX веке опасные потрясения: Китай – Тайпинское восстание (1850–1864) и еще более опасные для единства империи мусульманские бунты 1855–1873 годов, а Российская империя – поражение в Крымской войне (1856). Наиболее тяжелый удар Османская империя пережила в жестокой межимперской войне с Россией 1877–1878 годов, потеряв бóльшую часть Балкан. Поскольку Балканы являлись геополитической опорой Османской империи в еще большей степени, чем Анатолия в центре Турции, это стало тяжелым ударом, со времени завоевания независимости Латинской Америкой подобного не переживала ни одна империя в XIX веке. И тем не менее ядро Османской империи пережило многие десятилетия, внутренние процессы его развития структурно подготовили относительно стабильное и бескризисное национальное государство – основанную в 1923 году Турецкую республику. Если еще учесть, что европейские колониальные империи смогли выстоять в обеих мировых войнах, то на первый план выступает не столько уязвимость империй, сколько их устойчивость и способность к регенерации. Империи возвышались в эпоху модерна как «реликтовые» образования соответственно своему главному времени становления: веку XV (Османская империя), XVI (Португалия, Россия) или XVII (Англия, Франция, Нидерланды, Китай – империя Цин как конечная точка имперской истории с III века до н. э.). Из перспективы начала XX века эти империи относились наряду с католической церковью и японской монархией к старейшим политическим институтам мира.

Империи не смогли бы выжить, если бы не обладали, с одной стороны, значительным потенциалом центростремительных сил, а с другой стороны, способностью адаптироваться к меняющимся обстоятельствам. Самые успешные среди них – в XIX веке это была Британская империя – даже были в состоянии в значительной степени формировать эти обстоятельства в собственном огромном пространстве. Они определяли условия, на которые затем должны были реагировать другие.

Типы: империя против национального государства

Чем типологически отличается империя от национального государства? Возможным отличительным критерием является точка зрения составляющих их ядро и/или представляющих их в идейном отношении элит или, иначе говоря, структура обоснований, выдвигаемых в пользу этих двух форм политической организации[315].

Первое. Национальное государство видит себя окруженным четко зафиксированными границами с другими, структурно аналогичными национальными государствами. Империя ищет свои менее четко определенные внешние границы там, где она натыкается на «дикую пустынную местность», и/или «варваров», или на другую империю. Империя предпочитает иметь между собой и соседней империей буферную полосу. Границы без буферных зон между империями нередко чрезвычайно милитаризованы (габсбургско-османская граница на Балканах; границы между советской и американской империями в Германии и Корее)[316].

Второе. Национальное государство, в идеальном случае совпадающее с нацией, провозглашает свою собственную гомогенность и неделимость. Империя, напротив, подчеркивает свою гетерогенность и различия всех видов и стремится к культурной интеграции только на высшем уровне имперской элиты. В земельных владениях центр и периферия также четко отличаются друг от друга. Помимо этого, периферии различаются между собой в соответствии с критериями социально-экономического уровня развития и интенсивности господства центра (прямое или косвенное господство, сюзеренитет). Приоритет центра сохраняется и во время кризисов, поскольку в худшем случае предполагается его жизнеспособность и без периферии – точка зрения, нередко находившая в Новое время свое подтверждение.

Третье. Независимо от формы правления – демократической или авторитарно-аккламационной – национальное государство культивирует идею легитимности политического господства «снизу». Осуществление господства в национальном государстве справедливо только тогда, когда оно служит интересам нации или народа. Империя же даже в ХX веке все еще довольствуется легитимностью «сверху», в том числе посредством укрепляющей лояльность символики, установления мира (pax) в стране, административных мер или особого адресного благоприятствования клиентским группам. Империя – результат принудительной, а не консенсусной интеграции: «по своей сути недемократическая»[317], «ассоциация, основанная на суверенитете, а не на общности»[318]. Почти всегда, когда колонизаторы открывали колонизованному населению возможность выборов и политической конкуренции, это вызывало необратимую освободительную динамику, во всяком случае в той части империи, где проводилась такая реформа.

Четвертое. К национальному государству человек принадлежит непосредственно – как его гражданин; гражданство – всеобщий статус юридического равенства и непосредственной государственной принадлежности. Нация понимается не как объединение подданных, а как гражданское общество[319]. В империи место равного гражданства занимает ступенчатая иерархия прав и привилегий. Если имперское гражданство, открывающее прямой доступ в метрополию, вообще существует, то на периферии им обладает лишь небольшая часть населения. Меньшинствам в национальном государстве приходится завоевывать себе особые права; империя же с самого начала базируется на предоставлении особых прав и особых обязанностей.

Пятое. В национальном государстве те культурные признаки, которые являются общими – язык, религия, повседневные обычаи, – в тенденции разделяются всем населением. В империи они ограничены имперской элитой в центре и ее ответвлениями в колониях. В империи сохраняются различия между универсальными «большими традициями» и местными «малыми традициями», которые в национальном государстве, особенно под влиянием работающих на однородность средств массовой информации, скорее сглаживаются. Империи скорее склонны к религиозному и языковому плюрализму, то есть сознательно допускаемому разнообразию, чем национальные государства.

Шестое. В то же время элита центра империи видит себя в силу предполагаемого собственного цивилизационного превосходства призванной к какого-либо рода цивилизаторской миссии, преследующей цель создания аккультурированного образованного слоя на периферии. Крайности, то есть полная ассимиляция образованных слоев аборигенного населения (как во Франции, по крайней мере в теории) или их полное уничтожение (нацистская империя в Восточной Европе), встречаются редко. Цивилизаторская деятельность понимается как щедро даруемая милость. Сравнимые процессы в национальных государствах, такие как введение всеобщего школьного образования; функционирующий полицейский порядок или элементарные государственные системы социального обеспечения, напротив, воспринимаются как общенациональные задачи, а отчасти и как реализация законных прав граждан.

Седьмое. Национальное государство в самоописании своего генезиса апеллирует к уходящим в седую древность началам соответствующей ему нации и даже к общему биологическому происхождению (оно может быть выдуманным, но в конечном счете в него верят). В самых отчетливых проявлениях оно конструирует нацию-племя (tribe-nation). Империя же возводит себя к учредительным актам королей-завоевателей и законодателей; часто она пользуется идеей имперской преемственности (translatio) и наследования (например, Ост-Индская компания, а затем королева Виктория как преемники династии Моголов в Индии). Поэтому империи испытывают трудности в (ре)конструировании своей собственной истории – особенно после того, как нормативный статус обрела национальная историография в русле историзма с ее органицистскими презумпциями континуитета.

Восьмое. Национальное государство утверждает, что имеет особое отношение к определенной территории, что зримо проявляется в особо культивируемых, иногда сакрализованных местах памяти. «Неприкосновенность», «неделимость» национального географического тела – это «святая святых современного национализма»[320]. Империя же имеет скорее экстенсивное, нежели интенсивное отношение к территории, которая для нее является в первую очередь местом для реализации ее господства. Однако поселенческий колониализм, который часто носит протонационалистический характер, склонен к интенсивному отношению к земле – это один из источников напряженности в отношениях колонистов с имперской администрацией, а также важный источник колониального национализма.

Немного теории: аспекты имперской интеграции

Есть плюсы в том, чтобы для начального понимания национальных государств и империй исходить из разных «логик», лежащих в основе каждой из этих форм, и значений, им приписываемых. Дополнительной отправной точкой служит выяснение присущих им способов интеграции: что объединяет типичное национальное государство и что – империю?

Империи – это структуры господства над большими территориями. Их можно было бы определить как максимально возможные при наличных технологических и географических предпосылках политические единицы. Империи полиэтничны, мультикультурны, с центробежным политическим вектором. Они представляют собой композитные конструкции. Имперская интеграция имеет горизонтальное и вертикальное измерения. Отдельные территориальные сегменты империи должны быть связаны с центром по горизонтали, а господство и влияние в колонизированных обществах должно обеспечиваться вертикалью. Горизонтальная интеграция требует вначале средств принуждения и военный потенциал. Все империи основаны на постоянной скрытой угрозе насилия, выходящей за пределы установленного правового порядка. Даже если империи не характеризует постоянный террор, даже если империи – по крайней мере Британская империя в XIX и ХX веках, за исключением подавления мятежей, – придерживаются принципов правовой государственности, все-таки на империях всегда лежит тень чрезвычайного положения. Если национальное государство в худшем случае – и то редко – сталкивалось с революцией и сепаратизмом, то империя постоянно имела дело с выступлениями недовольных подданных и клиентов. Способность к подавлению бунтов – основное условие имперского присутствия. Поэтому колониальное государство сохраняет эту способность до самого последнего момента. Англичане в Индии не потеряли ее еще во время Второй мировой войны, а в Малайе и до 1950‑х годов. Французы, несмотря на отчаянные усилия, не смогли вернуть эту способность во Вьетнаме после Второй мировой войны и потеряли ее в Алжире в 1954‑м. Империи не полагаются исключительно на местные ресурсы насилия. Они оставляют за собой и опцию интервенции из центра. Карательная военная экспедиция – лейтмотив такого интервенционизма. К его принципам относится использование специальных неместных отрядов – казаков, сикхов, гуркхов, сенегальских тиральеров, польских войск в войнах Габсбургов против итальянцев – как варианта глобализации насилия. Это могло оборачиваться курьезом: во время французской интервенции в Мексике с французской стороны сражались 450 солдат египетских элитных войск, которых Саид-паша, правитель в Каире, «одолжил» за плату своему внешнеполитическому протектору Наполеону III. Египтяне остались до конца экспедиции, прикрывали французское отступление и были в числе имперских войск, получивших наибольшее число наград[321].

Междугородное сообщение и передача информации на большие расстояния были в империях постоянной необходимостью[322]. До появления телеграфа около 1870 года новости распространялись не быстрее, чем их доставляли курьеры и носители. Это само по себе уже показывает, что внутриимперские связи того времени, даже при наилучшей организации доставки корреспонденции (Испанская империя в XVI веке, Ост-Индская компания) были по сегодняшним меркам крайне слабыми. Неизвестно, впрочем, могли бы современные коммуникационные технологии стабилизировать тогдашние империи. Колониальным державам отнюдь не всегда удавалось монополизировать передачу информации. Их противники использовали схожие методы и создавали встречные системы коммуникации: от сарафанного радио до интернета.

Создание эффективной бюрократии как инструмента интеграции империи одинаково зависит как от политической системы и стиля имперского центра, так и от функциональных требований на местах. Китайская империя династии Хань управлялась во много раз интенсивнее, чем ранняя Римская империя той же эпохи, но заметной разницы в степени интеграции между ними не было. Империи Нового времени также существенно отличались по степени своей бюрократизации, по характеру и масштабам личной и институциональной связи между органами государственного управления метрополии и периферии. Единая имперская администрация была (за исключением Китая) редкостью или совсем отсутствовала. Управление Британской империей, которая сумела сохранить свою сплоченность на протяжении веков, отличало поразительное разнообразие учреждений, в лучшем случае связанных друг с другом лишь номинальной верховной компетенцией лондонского кабинета. Немногим отличалась и французская заокеанская империя, институциональное разнообразие которой противоречило всем представлениям о «картезианском» стройном государстве.

В отличие от национального государства, которому соответствует нечто вроде национального общества, империя является политическим, но не общественным объединением. Имперского «общества в целом» не существует. Поэтому режим имперской интеграции можно охарактеризовать как политическую интеграцию без социальной интеграции. Наиболее тесной взаимосвязь с обществом была у делегированных функционеров с ограниченным по сроку мандатом, иначе говоря, высших кадров вице-королевского и губернаторского уровней и ниже. До введения конкурсных механизмов на компетентность и деловые способности для занятия постов колониальной администрации большую роль повсюду играли семейные связи и патронаж. Внешние имперские должности в зависимости от ситуации могли быть как повышением по службе, так и наказанием.

Намного слабее были отношения между социальной средой в метрополии и эмигрантскими поселенцами. Неоднократно и во многих вариантах здесь происходили заметные процессы социальной креолизации, то есть образования местной идентичности поселенцев. Стремления к независимости были особенно сильны, если они, как в испанской Америке, были направлены против выходцев из метрополии с привилегированным статусом или когда социальная дистанция между эмигрантами и метрополией была особенно велика, как в (бывшей) колонии заключенных в Австралии. Для возникновения способных к самовоспроизводству поселенческих обществ в них часто не хватало необходимого количества населения. В этом случае дело ограничивалось изолированной и фрагментированной социальной жизнью местных общин иностранцев, как это было характерно для городских торговых факторий и административных центров, а также для территориальной разбросанности небольшой популяции поселенцев, к примеру в Кении после 1890 года. Еще более слабыми были отношения между людьми разной этнической принадлежности и цвета кожи. Некоторые империи, меняясь с течением времени, позволяли или облегчали социальный подъем колониальных подданных в административной, военной или церковной иерархии, другие основывались на этнической и расовой исключительности. Тенденция к исключительности в европейских империях в течение XIX века возрастала. В некоторых случаях, например в немецких и бельгийских колониях в Африке, она была абсолютной. Единственным в своем роде в раннее Новое время было систематическое рекрутирование иностранцев в военные элиты Османской империи и мамлюкского Египта; в XIX веке такого уже не происходило. В целом было бы неправильным приравнивать политический «коллаборационизм», структурно необходимый для функционирования колониального государственного аппарата, к социальной интеграции типа, к примеру, брачных отношений. Горизонтальные социальные отношения не являлись связующим элементом империй.

Напротив, большое значение имела отсылка к символическим ресурсам интеграции. Для национальных государств образование идентичности за счет символов разного рода сущностно. В империях оно как минимум столь же важно, поскольку должно служить функциональным эквивалентом других, более слабых связующих сил. Монарх и монархия как места концентрации символов имели двойное преимущество, служа и для объединения колониальных европейцев, и для того, чтобы произвести впечатление на местных жителей. Во всяком случае, так казалось. Неизвестно, вдохновило ли на самом деле массы индусов провозглашение королевы Виктории императрицей Индии в 1876 году. Как бы то ни было, ее дедушка Георг III служил для мятежных североамериканцев полезным негативным символом. Повсюду, где монархия существовала, она использовалась в качестве центра интеграции: в Габсбургской империи, где имперский патриотизм, привязанный к юбилею дряхлого императора Франца-Иосифа, в 1898 году должен был нейтрализовать появляющиеся национальные движения; в кайзеровской Германии Вильгельма II; в царской России; очень умело в империи Цин с его буддистскими и мусульманскими меньшинствами; и неуклюже в японской империи, где китайским (тайваньским) и корейским подданным навязывали чуждый их культуре и настроениям культ тэнно. Следующим излюбленным символом была армия – в британском случае прежде всего вездесущий Королевский военно-морской флот. Связующая сила символов наряду с другими формами аффективной, то есть не основанной преимущественно на интересах солидарности проявилась прежде всего во время обеих мировых войн, когда британские доминионы Канада, Австралия и Новая Зеландия, а при отдельных условиях и Южная Африка, поддержали Великобританию в масштабе, который нельзя объяснить только формальным устройством империи и реальным соотношением сил.

Наконец, остается назвать еще четыре элемента горизонтальной интеграции: a) религиозные или конфессиональные связи, b) значение права для унификации расширяющихся империй, таких как Римская и Британская, c) рыночные отношения на больших пространствах, а также d) формирование имперских внешних связей. Четвертый из этих элементов отнюдь не последний по значимости. Империи всегда укрепляют и защищают военным путем свои границы: от соседних империй, от пиратов и других бандитов, а также от вездесущих и беспокойных «варваров». Но от коммерческой активности чужаков империи отгораживались в разной мере. Принцип свободной торговли, которого придерживалась Великобритания в собственной империи с середины XIX века и которого она требовала и от других, представлял собой новый и крайний случай. Большинство же империй, имевших необходимые для этого организационные ресурсы, практиковали какую-либо форму меркантилистского контроля над внешней торговлей. Некоторые – как Китайская империя с ранней эпохи империи Мин и до Первой опиумной войны, а также на протяжении долгого времени Испанская – ограничивали свободу действий третьих сторон строго контролируемой деятельностью в анклавах. Другие, как Османская империя, терпимо относились к налогооблагаемым торговым диаспорам (греков, армян, парсов и так далее) или даже покровительствовали им. Франция провозглашала и защищала монополию колониальной торговли. Британская политика свободной торговли в XIX веке способствовала подрыву остававшихся закрытыми империй, но не сумела воспрепятствовать возвращению неомеркантилизма в ХX веке. Практикуемая повсюду политика таможенных преференций, торговых блоков и валютных зон способствовала в 1930‑х и 1940‑х годах реинтеграции Британской и Французской империй, а также возросшей агрессивности нового фашистско-милитаристского империализма.

Различать горизонтальную и вертикальную интеграцию нужно, кроме всего прочего, потому, что империи, в отличие от гегемониальных конфигураций или федераций, устроены радиально[323]. Отдельные периферии слабо контактируют друг с другом; метрополия стремится направить все информационные потоки и процессы принятия решений через имперское игольное ушко; освободительные движения изолируются друг от друга. Эта структурно необходимая централизующая тенденция стоит на пути горизонтальной интеграции и образования общеимперского высшего слоя общества. Поэтому лояльность имперских подданных необходимо искать и в локальных рамках. Именно это прежде всего и подразумевается под вертикальной интеграцией. Большинство механизмов горизонтальной интеграции двумерны, то есть имеют также и вертикальное измерение: к нему относится «вторичная переработка» насилия путем вербовки «сипаев» – местных солдат и полицейских, а также через символическую привязку к местным представлениям о легитимном господстве, наблюдение и слежку со стороны колониального правительства за покоренным обществом. Необходимым является контролируемое делегирование власти в рамках сотрудничества с традиционной местной знатью или новой привилегированной «коллаборационистской элитой» разных видов. Чем больше осознаваемые или «сконструированные» культурные и расовые различия, тем более заметна диалектика между необходимостью политического вовлечения и стремлением к социально-культурному отчуждению: «клуб белых» остается закрытым для важного в политическом отношении местного вельможи, что вызывает его возмущение. Поселенцы же, с другой стороны, остаются полезными бизнес-партнерами и после того, как добились политического равноправия. Это стало основой хорошо функционирующей с обеих сторон модели доминиона и отражено тем фактом, что Великобритания и США поддерживали тесные экономические отношения со времени войны в 1812 году (и несмотря на нее), а после некоторых сложностей в последней трети XIX века постепенно выстроили друг с другом всеобъемлющие «особые отношения» (special relationship). На другом конце спектра отношений находятся колониальные порядки без какой-либо вертикальной интеграции, прежде всего рабские общества Британии и Франции в Карибском бассейне XVIII века.

Источники дезинтеграции можно гипотетически получить как противоположность интегративных отношений. Но империи, как известно с античных времен, обычно рушатся не только из‑за внутреннего разложения, но и из‑за сочетания внутренней эрозии и внешней агрессии. Проще говоря, главные враги империи – другие империи. Примечательно, что большинство империй распадаются на более мелкие единицы, королевства или национальные государства, а непосредственный переход к гегемониальным или федеральным структурам редок. Планы трансокеанских наций, задуманные, например, в реформах Бурбонов Испанской Америки после 1760 года или на рубеже XIX–XX веков британским министром колоний Джозефом Чемберленом, неизбежно терпели крах. Успешными оказались только некоторые, далеко не все, попытки создания федераций в общих рамках империи, как это произошло, например, в Канаде в 1867 году или в Австралии в 1901‑м. В отношении Малайи и Британской Центральной Африки в период деколонизации подобные планы не сбылись.

Объединим все вышесказанное в «идеальном типе» империи: империя – это территориально протяженный, мультиэтнический по составу союз господства (Herrschaftsverband) с асимметричной, реализованной авторитарной практикой структурой центра и периферии, поддерживаемый посредством аппарата принуждения, политики символов и универсалистской идеологии имперского государства и имперской элиты как его основы. Социальной и культурной интеграции внутри имперской элиты не происходит; нет ни однородного имперского общества, ни общей имперской культуры. Центр не допускает самостоятельных внешних связей периферии на международном уровне[324].

Безусловно, в процессе имперских отношений снова и снова повторяются торг и компромиссы. Империя – это не огромная казарма, везде существуют протестные ниши и пространства для инакомыслия. На всех социальных уровнях при благоприятных условиях в империи можно жить комфортно и безопасно. Но нельзя забывать при этом про фундаментальный принудительный характер каждой империи. Империя, к которой многие или все присоединяются добровольно, – это не империя, а – как, например, НАТО – гегемониальный союз преимущественно автономных партнеров с primus inter pares в центре.

4. Империи: типы и сравнения

Империи отличаются друг от друга территорией, занимаемой ими на карте мира, численностью населения, числом провинций и экономической эффективностью. В течение целого столетия Нидерланды владели Индонезией – после Индии наиболее экономически успешной колонией того времени. Поскольку кроме Суринама и нескольких крошечных Антильских островов у Нидерландов других колоний не имелось, их империя была иного калибра, нежели раскинувшаяся по всему миру Британская. Похоже, но на свой манер, можно описать и возникшую лишь с 1884 года Германскую колониальную империю, представлявшую собой ряд относительно малонаселенных и бывших для метрополии с экономической точки зрения обузой регионов Африки, Китая и южной части Тихого океана. Если Нидерланды были маленьким государством с большой и богатой колонией, то с Германией все наоборот. И в том и в другом случае говорить о действительно глобальной экспансии неуместно. «Мировую империю» в XIX веке имели только британцы и в несколько иной форме французы. Российская империя была настолько обширной географически и разнообразной этнически, что представляла собой свой собственный мир; даже средневековая всемирная империя монголов не многим ее превосходила.

Левиафан и Бегемот

Из предложенного выше определения идеального типа империи невозможно корректно вывести полноценную типологию. Для этого имперские феномены, даже одного и того же столетия, слишком разнообразны в пространстве и во времени. Тем не менее по некоторым пунктам можно выделить различия между вариантами.

Различие между континентальным и морским типами империй часто рассматривается как основной критерий для противопоставления, и не только в качестве академического отличия, но даже как глубокий антагонизм в политическом устройстве. Геополитики и геофилософы от сэра Хэлфорда Маккиндера до Карла Шмитта утверждали даже, что неизбежный конфликт между континентальными и морскими державами – основополагающая черта новейшей мировой истории. Проблема же заключалась в том, что несопоставимость обоих типов империй долгое время оставалась непроверенной. Ограниченные, так сказать, ганзейские представления о «заморской истории» препятствовали использованию для сравнительного анализа империй исторического опыта России и Китая, Османской и Габсбургской империй, не говоря уже об империях Наполеона и Гитлера. Различение континентальных и морских империй вообще не всегда однозначно и полезно. Для Англии и Японии «заморским» был в принципе весь остальной мир. Уже Римская империя была и тем и другим: владычица Средиземного моря, но и ее дальних периферийных зон от Британии до Аравийской пустыни. Морская империя в чистом виде должна выглядеть как трансконтинентальная сеть укрепленных портов. Подобное в начале Нового времени создавали только португальцы, голландцы и англичане – все они до конца XVIII века довольствовались контролем плацдармов и непосредственно прилегающего материка. Уже Испанская империя XVI века содержала в себе элементы континентального типа, когда закрепление доступа к американским территориям потребовало применения методов территориального управления. Ост-Индской компанией такие методы были разработаны после закрепления контроля над Бенгалией в 1760‑х годах.

Как только опорные пункты расширялись или дополнялись оккупационными колониями, всюду возникали проблемы контроля, для решения которых географическая удаленность промежуточных центров от главного центра – европейской метрополии – имела лишь второстепенное значение. Децентрализация, одна из сильных сторон Британской империи, до изобретения телеграфа неизбежно вытекала из проблем, связанных с обменом сообщениями. После завоевания Индии Британская империя стала своего рода амфибией, Левиафаном и Бегемотом в одном лице. Индия и Канада были гигантскими странами, сухопутными субимпериями каждая со своим характером, и обе в такой же мере, как и Российская империя, в течение XIX века были освоены благодаря тому, что геополитики считали современным источником мощи континентальных держав, – железной дороге[325]. Логистика в век паровых машин на колесах и на воде не давала явных преимуществ ни одному из этих двух типов империй. С увеличением скорости движения транспорта и объема грузоперевозок изменился характер обоих типов империй. В доиндустриальную эпоху большие расстояния стало легче и быстрее преодолевать по воде, чем по суше. XIX столетие завершилось мировой войной, в которой столкнулись ресурсы двух гигантских земельных массивов. Союзники победили не благодаря естественному превосходству морских держав, а потому, что их гражданские морские транспортные мощности открывали доступ к расположенным на суше промышленным и аграрным ресурсам Америки, Австралии и Индии[326]. А большой дуэли линкоров, к которой в течение многих лет готовились Германия и Великобритания, так и не произошло.

Несмотря на все это, некоторые различия между континентальными и морскими империями в «чистом» виде трудно не заметить. «Иностранное господство» имеет иное значение, если речь идет о двух старых соседях, – в сравнении с тем, если это господство навязано в результате неожиданного вторжения. При географической близости оно может быть частью постоянного процесса передвижения границ туда и сюда, как это было в многовековых отношениях между Польшей и Россией. Для сухопутных владений обоснование и реализация общей претензии на суверенитет стоила больших усилий. Это могли быть либо династические связи посредством персональной унии, когда, например, австрийский император стал королем Венгрии, русский царь – королем Польши, китайский император – великим ханом монголов; либо административная интеграция путем установления единообразия провинциальной администрации, как в Османской империи; либо единая организация, каковой была Коммунистическая партия в имперском Советском Союзе. Сепаратизм частей сухопутной империи с единой территорией в перспективе опаснее для ее центра, чем креольские тенденции автономии в заморских территориях. Они сокращают территорию империи как великой державы, здесь может возникнуть новый враг по соседству или государство – сателлит империи-соперника. В этом смысле геополитика континентальных империй минимально отличается от геополитики морских держав. Однако не стоит забывать, что и Великобритания, и Испания в переломный революционный период старались воспрепятствовать отделению Америки, не жалея военных усилий.

Колониализм и империализм

Искусственное понятие «периферии», которое часто используется в этой главе, имеет более широкий охват, чем ходовой термин «колония». В XIX столетии правящие элиты континентальных держав (России, Габсбургов, Китая, Османской империи) с возмущением отвергли бы утверждение, что они правят «колониями», в то время как другие (например, немцы) гордились тем, что «владеют» колониями. В Великобритании подчеркнули бы, что Индия представляет собой не обычную колонию, а совершенно особый случай; во Франции провели бы разграничительную черту между Алжиром как частью Французской республики и собственно колониями. Структурное определение понятия «колония» также должно быть настолько узким, чтобы исключить периферии других типов[327].

В термине «колония» конца XIX века отражалось представление о социально-экономическом отставании в развитии по сравнению с метрополией. Но польские территории Российской империи, Богемия в Габсбургской или Македония в Османской империях отнюдь не были отсталыми и тем не менее являлись зависимыми перифериями, политическая судьба которых решалась в Санкт-Петербурге, Вене и Стамбуле. К 1900 году в пределах Британской империи между, например, Канадой и Ямайкой было мало общего: обе – периферии Великобритании, но одна – национальное протогосударство с демократическим самоуправлением, а другая – королевская колония, губернатор которой как представитель министра колоний в Лондоне имел практически неограниченные полномочия. Доминион Канада был во многом ближе к европейским национальным государствам, чем карибские или африканские колонии внутри того же имперского союза. То же относится и к перифериям царской России. Финляндия, представлявшая собой в большей части XIX века полуавтономное Великое княжество, которое было занято российскими войсками и тон в котором задавало изначально немецкоязычное меньшинство шведских землевладельцев и крупных торговцев, и захваченный в 1850‑х годах Туркестан, чей статус после завоевания Ташкента в 1865 году в наибольшей степени походил на азиатские колонии Великобритании и Франции, – обе страны едва ли могут быть отнесены к одному и тому же типу зависимости[328]. Не все периферии империй являлись колониями, и не во всех империях сразу появились динамически меняющиеся колониальные фронтиры. Колониализм – это лишь один из аспектов имперской истории XIX столетия.

Быстрое завоевание и раздел африканского континента, новый агрессивный тон в международной политике и быстрое распространение при политической поддержке операций европейских банков и эксплуатировавших ресурсы акционерных компаний за океаном в конце XIX столетия у многих наблюдателей создали впечатление, будто мировое развитие вступило в новую фазу «империализма». Об анализе этих феноменов написано много достойных вещей. Прежде всего это книга «Империализм: исследование» британского экономиста и публициста Джона А. Гобсона, которая была издана в 1902 году и даже сегодня может рассматриваться как глубокий и отчасти пророческий диагноз эпохи[329]. Подобные труды, существенный вклад в которые внесли также такие марксисты, как Роза Люксембург, Рудольф Гильфердинг и Николай Бухарин, ставили своей целью найти истоки новой глобальной экспансионистской динамики Европы (или «Запада» в целом)[330]. При всех различиях в деталях авторы сходились в том, что империализм выражает самые современные тенденции эпохи. Противоположное мнение высказал в 1919 году только австрийский исследователь социальных наук Йозеф А. Шумпетер, который интерпретировал империализм как политическую стратегию антилиберальной добуржуазной элиты или тех капиталистических сил, которые опасались глобального рынка[331]. Многое из этого также верно. Однозначная позиция здесь невозможна. В отличие от современников с их шоком от столкновения с новым мы можем ныне яснее проследить долгосрочную преемственность европейских и прочих процессов экспансии[332]. За ними стояли совершенно разные движущие силы и мотивы. Поэтому предпочтительнее описательное определение империализма, которое не фиксируется на каком-либо конкретном толковании – политическом, экономическом или культурном. Под империализмом в этом случае понимается сумма действий, нацеленных на завоевание и поддержание империй. В этом смысле можно говорить о римском, монгольском или наполеоновском империализме. Для империализма характерен особый политический стиль: нарушение границ, несоблюдение статус-кво, интервенционизм, немедленное применение военной силы, принятие рисков развязывания войны, диктат условий мира. Империалистическая политика исходит из иерархии народов, всегда разделяющей сильных и слабых, часто на основе культурных и расовых градаций. Империалисты считают свою цивилизацию более развитой и поэтому имеющей право господства над другими.

Близость империализма и капиталистического модерна, которая постулировалась в классических теориях империализма рубежа XIX–XX веков, представляет собой частный случай эпохи, но имеющий совершенно особое значение. В длинной череде империй и империалистических режимов около 1760 года, в Семилетнюю войну началась «первая эпоха глобального империализма»[333]. Вторая эпоха глобального империализма началась в 1880 году и закончилась в 1918‑м; третья и пока последняя эпоха началась в 1931 году нападением Японии на Маньчжурию и продолжалась до 1945 года. Вторая эпоха глобального империализма, которую часто называют «высшей стадией империализма», стала возможной благодаря переплетению нескольких изначально независимых процессов: a) резко увеличивающейся мировой экономической интеграции (один из аспектов «глобализации»), b) распространению новых технологий интервенции и завоевания, c) краха миротворческих механизмов в европейской государственной системе, d) расцвета социал-дарвинистских интерпретаций международной политики. Отличие от первой эпохи империализма заключалось и в том, что империалистическая политика велась не только крупными державами; иначе говоря, большие державы позволяли более слабым европейским государствам получить свою долю на имперской «кухне». Бельгийский король Леопольд II, выступая как частное лицо и минуя государственные органы власти своей страны, на Берлинской африканской конференции в 1884 году смог гарантировать себе право на личное владение огромным «Свободным государством Конго» как частной колонией[334].

Часто утверждают, что развитый империализм был прямым следствием индустриализации. Это слишком упрощенный взгляд. Вне Африки наиболее масштабная экспансия территорий проводилась до индустриализации соответствующей империи: в царской России освоение Сибири, экспансия на Черном море, в степях и на Кавказе; экспансия империи Цин в Центральной Азии в 1720–1760 годах; британское завоевании Индии до 1818 года. Индия приобрела большое значение для британского рынка сбыта только после ее завоевания. Малайя также постепенно переходила под контроль Британии не для того, чтобы обеспечить доступ к каучуку. То, что она впоследствии стала главным поставщиком резины, – уже другая история. Но косвенные взаимосвязи присутствовали: продажа ланкаширского хлопка в Америке приносила в казну мексиканское серебро, которое затем шло на финансирование индийской кампании лорда Уэлсли[335]. Индустриализация не влечет за собой непосредственно империалистическую политику. Если бы индустриальные ресурсы прямо реализовались в международной силовой политике, то Бельгия, Саксония и Швейцария стали бы к 1860 году агрессивными великими державами. Поиск сырья и «гарантированных» государством рынков сбыта – ожидание, которое никогда не сбывалось, – в отдельных случаях служили немаловажным мотивом; для Франции, например, некоторое время это играло существенную роль. Но лишь в XX веке правительства увидели в контроле над ресурсами за рубежом первостепенную национальную задачу. Нефть стала основным поводом для этого стратегического повышения стоимости полезных ископаемых, которое началось незадолго до Первой мировой войны. Прежде использование ресурсов, как и прямые капиталовложения, было делом частных компаний, которые при этом могли быть уверены в поддержке своих правительств на совершенно новом уровне. Империалистическая политика во вторую эпоху глобального империализма большей частью заключалась в политическом принуждении к уступке рентабельных плантаций, лесозаготовок, горных месторождений, железных дорог и каналов в интересах частного европейского бизнеса[336]. В последнюю треть XIX века общая реструктуризация глобальной экономики стала заметна повсюду. Экономическая глобализация не являлась непосредственным результатом государственной политики, их соотношение было изменчивым. Сырьевые ресурсы больше не захватывались, а присваивались посредством комбинации механизмов изъятия (например, плантаций) и коммерческого стимулирования: «смесь механизмов повышения сговорчивости» изменялась в том числе в зависимости от типа колоний[337].

Какое непосредственное влияние оказывала индустриализация на имперские методы ведения войны? Завоевание Индии на рубеже XVIII–XIX веков было осуществлено посредством еще доиндустриальных военных технологий. Главные противники лорда Уэлсли, маратхи, имели даже лучшую артиллерию, обслуживаемую немецкими наемниками, но не сумели ее выгодно для себя использовать[338]. Только паровые канонерки окончательно ввели индустриальные технологии в игру: сначала в первой Англо-бирманской войне 1823–1824 годов, затем в 1839–1842 годах в Первой британской опиумной войне против Китая[339]. Вторая фаза колониальных завоеваний проходила под знаком относительно простого по европейским меркам новшества – изобретенного в 1884 году пулемета (системы «Максим»), который в 1890‑х годах превратил столкновения европейских и местных войск в бойню[340]. Значение имел не абсолютный уровень индустриального и технологического развития в соответствующей метрополии, а власть принуждения на местах. Перерастание индустриальной мощи в локальное преимущество происходит от случая к случаю – иначе Великобритания не потерпела бы поражения во Второй афганской войне (1878–1880), а США в XX веке в целом ряде интервенций (Вьетнам, Иран, Ливан, Сомали и так далее).

Не все империалистические режимы XIX столетия были одинаково активны, деление проходило здесь вне критериев сухопутной или морской державы. В течение всего XIX столетия в европейской государственной системе было три активных империи: Соединенное Королевство Великобритании, Россия и Франция. Германия стала колониальной державой в 1884 году, но, находясь под властью Бисмарка, намеренно еще не вела «мировую политику». Это последнее понятие впоследствии, на рубеже XIX–XX веков, стало лозунгом эпохи Вильгельма II, которому скромная колониальная империя вскоре стала слишком тесна. Австрия была великой державой, хотя после прусского триумфа в 1866–1871 годах – державой второго ранга, и одновременно империей, но не вела никакой экспансивной империалистической политики. Нидерланды, Португалия и Испания, не являвшиеся крупными державами, сохранили старые колонии, не добавив никаких существенных новых территорий. Некогда крайне воинственные и динамичные Китайская и Османская империи сохраняли имперские рудименты, но находились в обороне под натиском Европы (Китай в меньшей степени, чем Османская империя). Япония же с 1895 года была очень активным имперским игроком. Империи XIX века различались масштабом их империалистической интенсивности. То, что на первый взгляд или в очень абстрактной теоретической перспективе кажется единым империализмом, распадается при более точном рассмотрении на множество империализмов.

5. Империи: типичные и особые случаи

Габсбургская монархия

Найти типичную империю в реальной истории невозможно. Даже корректная типология из‑за большого числа возможных критериев нереальна. Тем не менее можно выделить отдельные случаи путем сравнения их особенностей.

Совершенно особый, пограничный случай являет собой Габсбургская империя[341]. Она имела достаточную территорию, но была загнана в тиски: империя в центре Европы, единственная с проблемным выходом к морю (военно-морской порт Триест и Пула) и без сколько-нибудь значимого военного флота[342]. На Венском конгрессе Меттерних пришел к заключению, что Австрия достигла оптимальной протяженности, и противился любым попыткам расширить ее территорию[343]. Впрочем, он все же позволил навязать ей Ломбардию и Венецию. Австрия быстро привыкла властвовать в Италии. Ситуация не менялась до 1866 года. Оккупация Боснии-Герцеговины в 1878 году и ее аннексия в 1908‑м, послужившая непосредственным началом предыстории Первой мировой войны, были не столько частью продуманной стратегии строительства империи, сколько антисербским и антирусским актом безответственной партии войны Венского двора[344]. Никто не хотел принимать около двух миллионов южных славян из Боснии, которые нарушали хрупкое этническое равновесие империи. Поэтому Босния-Герцеговина была присоединена с выдававшим замешательство статусом «имперской земли».

Нет ни одной другой державы, которой понятие «колония» подходило бы меньше, чем Габсбургской монархии. Здесь не было даже такой неблагополучной «внутренней» колонии, каковой являлась Ирландия по отношению к Англии. И все же Императорское и королевское[345] государство Габсбургов обладало многими признаками типичной империи[346]. Это была слабо интегрированная многонациональная страна, собрание территорий, часто имевших прежнюю историческую идентичность. Наиболее самостоятельной была Венгрия, которая считала себя отдельной королевской территорией и в 1867 году, в результате принятия конституционно-политического решения о «компромиссе», была включена в новую двуединую монархию в качестве полуавтономного королевства (император Франц Иосиф I был представлен в Будапеште габсбургским эрцгерцогом) с собственным двухпалатным парламентом и правительством. После австро-немцев ни одна другая этническая группа не имела такого высокого положения в империи, как мадьяры. При режиме двуединой монархии Венгрия имела положение, которое могло сравниться с возникшим в 1867 году доминионом Канадой в Британской империи. В обоих случаях связь с империей не считалась принудительной. Венгры, как и канадцы, могли сделать хорошую карьеру в своей империи. Метрополия не препятствовала сколько-нибудь заметно экономическому развитию, некоторые государственные расходы были раздельными[347]. Подобно Британской империи, дунайская монархия не превратилась в федерацию. После 1867 года государство стало скорее еще более разнородным. Славянские народы вполне оправданно сочли себя проигравшей стороной в компромиссе и отвернулись от империи, раз монарх не воспринимался как нейтральный арбитр в отношении их интересов. Интеграция Австро-Венгрии до ее конца имела типично имперский характер: стремление к созданию общеимперской культуры и идентичности отсутствовало, горизонтальная общественная интеграция была сильно ограниченной. Единство империи удерживалось только на верхах: благодаря монархической символике и космополитичному офицерскому корпусу, который был таким же пестрым, как испанские войска раннего Нового времени или британская армия в Индии. Тем не менее большинство жителей не воспринимало империю как военное государство. Только итальянцы Ломбардии и Венеции ощущали тиранию иностранной оккупации. В таком разделенном регионе, как Галиция, австрийское правительство было намного либеральнее, а также свободнее от предрассудков относительно обширной группы еврейского населения, чем в русских и прусских регионах. Народы, веками пребывавшие в Габсбургской империи, с недоверием относились скорее к взаимным отношениям. Известный «национальный вопрос» Габсбургов касался не столько отношения периферий с центром (как в России), сколько многочисленных конфликтов между соседствующими, пересекающимися перифериями. Так, Венгрия имела собственные взрывоопасные проблемы меньшинств[348].

Габсбургская империя была единственной державой, не имевшей даже остатков открытой границы с «варварами». Не осталось в ней больше и поселенческого колониализма. Несмотря на все различия, в этническом и культурном плане империя была однороднее не только морских западноевропейских держав, но и Российской и Османской империй. Даже если различия в языках, обычаях и исторической памяти становились все отчетливее с ростом национального сознания, все подданные императора в Вене имели белый цвет кожи и большинство из них были католиками. Самое крупное религиозное меньшинство – православные сербы – составляло в 1910 году только 3,8 процента населения; мусульмане – всего лишь 1,3[349]. Эти цифры можно сравнить с 40 процентами немусульман в официально мусульманской Османской империи (до потери больших территорий на Балканах после 1878 года), или с 29 процентами неправославных в официально православной России (1897), или тем более с Британской империей, в которой были представлены все цвета кожи и все мировые религии, а преобладающей религией по численности своих последователей был индуизм[350]. Даже если в Вене, Будапеште или Праге на южных славян или румынское меньшинство могли смотреть как на «варваров», они все же не соответствовали представлению о благородных или неблагородных «дикарях» в западноевропейском, русском или китайском дискурсе. Как в географическом, так и в культурном отношении Габсбургская империя представляла собой западноевропейское многонациональное образование. Благодаря в принципе повсеместному господству закона и гражданскому равенству она могла считаться наиболее «модерной» и «цивильной» из империй[351]. Но не во всех отношениях: характерно, что формирование нации у венгров и чехов продвинулось дальше, чем у австрийских немцев. Даже в 1914 году последние еще не были единой, не говоря уже о господствующей, нацией. В остальных империях везде под оболочкой имперской метрополии подспудно существовало национальное государство титульной нации, которое могло стать самостоятельным после потери периферий, как это произошло с Османской империей после Первой мировой войны, когда с удивительной быстротой возникла Турецкая республика. С дунайской монархией дело обстояло иначе. В этом отношении она была наиболее архаичной из всех империй и не случайно одной из первых исчезла с карты мира.

Закат империи произошел в результате отпадения всех ее частей, и с ним можно провести только одну параллель: распад Советского Союза в 1990–1991 годах. Причиной послужило поражение в конце Первой мировой войны, которая сделала Британскую империю еще прочнее. Сравнение именно с Британской империей, вопреки этому различию, наиболее уместно: под сенью Дунайской монархии ломбарды, венгры, чехи настолько далеко продвинулись по пути формирования собственных наций, что, как Австралия, Новая Зеландия и Канада, смогли выйти из своего имперского прошлого без серьезных вспышек насилия, образовав политически и экономически жизнеспособные национальные государства с международным весом. В отношении, например, ближневосточных и балканских государств – преемников Османской империи подобного с такой же уверенностью утверждать нельзя. На другом конце спектра находится Китайская империя. От нее в Новое время сумела отделиться только одна провинция – Внешняя Монголия (1911), государство, которое после периода ранней хрупкой автономии стало самым долговременным – на семьдесят лет – сателлитом Советского Союза и лишь в 1991 году обрело полную независимость, утраченную еще в 1690‑м[352].

Четыре империи Франции

В течение многих веков Габсбурги и Франция сражались за господство над европейским континентом. Еще в 1809 году Наполеон почти разрушил Австрийскую империю и захватил со своей армией Вену. Тогда столкнулись две практически полностью континентальные империи. Наполеоновская империя, которая нечасто привлекается для сравнения в литературе (вероятно, из‑за своей недолговечности), была тем не менее чистой воды империей. Несмотря на примат военной стороны, которой в течение шестнадцати лет при Наполеоне были подчинены все политические процессы, что прежде всего выражалось в постоянном поиске денег и рекрутов, системные контуры империи вполне различимы[353].

Особенно выражены были два признака, характерные для всех империй. Во-первых, Наполеон в течение короткого периода сформировал имперскую правящую элиту, раздал ее представителям должности по всей Европе и перемещал их с одной позиции на другую. Ядро этой элиты образовали семьи Бонапартов и Богарне, к ним примыкали самые верные Наполеону маршалы и каста профессиональных управленцев, которые также могли найти себе применение повсюду[354]. Империя Наполеона, последнего и величайшего просвещенного абсолютиста, была образованием крайне этатистского характера: схожим образом устроенный государственный аппарат повсюду создавал видимость модернизаторской деятельности на общее благо, но не допускал своих подданных к законному участию в обсуждении и деятельности. Как и любая империя, Наполеоновская должна была опираться на сотрудничество местных властей и элиты, без которых была бы невозможна мобилизация ресурсов завоеванных стран. Но им не был предоставлен даже минимум формального представительства, как в британской модели[355]. Ни одна из империй XVIII и XIX веков не была централизована сильнее, чем Наполеоновская. Любой приказ или закон из Парижа действовал немедленно для всей империи.

Во-вторых, весь наполеоновский проект экспансии был пропитан культурным высокомерием, которое редко встречалось даже среди европейцев и неевропейцев до эпохи полностью оформившегося расизма. Это высокомерие, основанное на убежденности во всестороннем цивилизаторском превосходстве постреволюционной и секулярной Франции, в которой воплощены идеи просвещения, было наименее заметно в ядре империи, определенном Майклом Броерсом: в Восточной Франции, в Нидерландах, Верхней Италии и странах Рейнского союза; а наиболее заметно – во «внешней империи», к которой относились Польша, Испания и Италия южнее Генуи[356]. Там французы вели себя как представители военной оккупационной державы, относясь с презрением к «суеверному» и неэффективному местному населению, и даже не пытались скрыть явного колониального эксплуататорского отношения. В своем стремлении к культурному единству империя Наполеона далеко превзошла все остальные. Наполеона воодушевляли утопии о мире и представления о Европе эпохи Просвещения; он, как минимум в своих мемуарах, утверждал, что мечтал о единой Европе, «руководимой одними и теми же принципами, одной и той же системой»[357]. Правящие элиты, если они не состояли из французов, должны были быть «офранцужены», а народные массы попадали под радикальную цивилизационную миссию, в ходе которой должны были быть освобождены от бремени религии и местных предрассудков. Уже с 1808 года в Испании этот проект достиг предела своих возможностей[358].

В октябре 1813 года на поле битвы под Лейпцигом империя Наполеона прекратила свое существование. Французская заморская империя XIX века, основание которой началось с завоевания Алжира в 1830 году – типичного случая оппортунистического отвлечения от внутриполитических проблем, – представляла собой совершенно новую концепцию[359]. Ученые часто говорят о Первой и о Второй Британских империях, отделенных друг от друга обретением независимости США в 1783 году. То же самое можно было бы сказать и в отношении четырех французских империй (хотя французские историки этого до сих пор не сделали): 1) Первая империя Старого режима, центр которой находился в Карибском бассейне, а существование прекратилось самое позднее с независимостью Гаити в 1804 году; она управлялась исходя из строго меркантилистских интересов, имела лишь небольшую эмиграционную базу, а в качестве базы экономической опиралась на рабский труд; 2) Вторая империя Наполеона, Французская Европа, основанная на его молниеносных завоеваниях; 3) Третья колониальная империя, создававшаяся с 1830 года на скудной основе из отданных Франции в 1814–1815 годах колоний (например, Сенегала) и вплоть до 1870‑х годов управляемая из Алжира; 4) Четвертая империя – первая мировая империя на нескольких континентах, появившаяся в результате расширения предшествующей, географические центры которой с 1870 года по 1960‑е находились в Северной и Западной Африке, а также в Индокитае.

От истории этих четырех империй остались лишь реликты Первой империи, а именно заморские департаменты Гваделупа и Мартиника, которые являются полностью интегрированными частями Европейского союза. Постнаполеоновские империи от начала и до конца были ответом Британской империи, из чьей тени им так и не удалось выйти. Уже вторжение в Алжир, которое удалось удачно обосновать в международной политике как карательную меру против государства-изгоя мусульманских пиратов и разбойников, стало попыткой заполнить военно-политический вакуум, который еще не был занят Великобританией. Британцы с 1713 года контролировали Гибралтар, нейтрализовали наполеоновский флот в Средиземном море и с 1814 года (фактически с 1802‑го) владели островом Мальта, который стал колонией Британской короны и военно-морской базой, но до оккупации Египта в 1882 году не преследовали никаких колониальных интересов в Средиземноморском регионе. Французская колониальная история долгое время страдала от своего второстепенного статуса.

Но если отвлечься от стандартов конкуренции с Британской империей, то французская колониальная экспансия предстает очень успешной. С большим отставанием от Британской империи французская была второй по значимости заморской империей XIX столетия. Общая площадь колоний (1913 год: Британская – 32,3 миллиона квадратных километров, Французская – 9,7 миллиона[360]) может ввести в заблуждение, поскольку для Великобритании учитывались доминионы, а для Франции – безлюдные просторы Сахары, входившие в Алжир. Британская империя к 1913 году имела важные владения на всех континентах, Франция же была представлена «только» в Северной Африке (Алжир, Тунис, Марокко), в Западной и Центральной Африке, на Мадагаскаре, в Юго-Восточной Азии (с 1887 года Индокитай = Вьетнам и Камбоджа; а с 1896 года еще и Лаос), в Карибском море (Гваделупа, Мартиника), в южной части Тихого океана (Таити, Бикини и другие) и в Южной Америке (Гвиана). Колониальные интересы Франции в Азии практически не выходили за пределы Индокитая. В Восточной и Южной Африке Франция была представлена так же мало, как и в Северной Америке и Австралии. И даже в Африке, где сконцентрировались французские владения, Великобритания обладала преимуществом, имея свои колонии от Египта на севере до мыса Доброй Надежды на юге, на западном и на восточном побережьях и даже на острове Маврикий в Индийском океане.

Последующие завоевания так и не смогли вытеснить Алжир с первого места среди французских колоний. Хронологически можно выделить несколько периодов в истории завоевания Алжира. Первоначальная кампания встретила хорошо организованное местное сопротивление под предводительством эмира Абд аль-Кадира (1808–1883), которому удалось на время, с 1837 до 1839 год, создать протонациональное алжирское государство с судебной системой и собственной системой налогообложения[361]. Как это часто случалось в истории европейского империализма (а также на фронтирах Северной Америки), агрессоры одержали победу только из‑за разногласий местных властей. Абд аль-Кадир капитулировал в 1847 году и после четырех лет во французской тюрьме до конца своей жизни оставался для французов «благородным врагом», к которому относились достаточно уважительно, – судьба во многом схожая с судьбой предводителя мусульманских повстанцев на Кавказе Шамилем. Уже на этапе завоевания число французских и других (прежде всего испанских и итальянских) поселенцев в Алжире быстро росло: с 37 тысяч в 1841 году до 131 тысячи десятью годами позже[362]. Большинство из них оседало в городах, и лишь немногие осваивали аграрные площади. Несмотря на то что завоевание и колонизация Алжира начались в эпоху, когда европейцы присутствовали лишь на дальнем юге Африки (характерно полное совпадение алжирской кампании с Великим Треком буров), фатальными для всей Африки 1880‑е годы стали поворотным моментом и для Алжира. Наполеон III, устроивший империалистические авантюры в Азии и Мексике, никогда полностью не уступал властным притязаниям колонистов и по крайней мере на бумаге признавал земельную собственность коренного алжирского населения. После прекращения существования Второй империи в 1870 году эта преграда исчезла. Республика развязала колонистам руки в вопросе создания государства поселенцев, дав им тем самым то, в чем британская колониальная власть на мысе Доброй Надежды отказывала бурам. Поэтому 1870–1880‑е годы (последнее крупное, жестоко подавленное восстание алжирцев, напоминавшее о подавлении Великого индийского восстания 1857 года, произошло в 1871–1872 годах) ознаменовали начало крупномасштабной потери земель местным населением: путем карательной экспроприации, принятия соответствующих законов или прикрываемого судами мошенничества. Число европейцев в Алжире выросло до 280 тысяч в 1872 году и до 531 тысячи двадцатью годами позже. Если Вторая империя делала ставку на освоение земель частными компаниями, то Третья республика пропагандировала образ крестьянина, переселяющегося на собственную землю. Ее целью было копирование деревенской Франции на колонизированной территории.

«Типичной» европейской колонии не существовало. Не был ею и Алжир. Но в национальном балансе эмоций метрополии он играл особенно значимую роль и олицетворял начало новой острой конфронтации между Европой и исламским миром. Ни в одной другой колонии не было такой жесткой дискриминации интересов местного населения, как в Алжире. С логистической, да и с исторической точки зрения территория Северной Африки никогда не была для Европы «заморской страной». Она входила в состав Римской империи – обстоятельство, которое впоследствии будет широко использоваться в колониальной апологии. Возникший в Алжире острый культурный конфликт с исламом был парадоксом, поскольку ни одна европейская страна в Новое время (и до наших дней) не имела более тесных и крепких связей с исламским миром, чем Франция[363]. В соседнем Марокко конфликта с исламом не было. Здесь после 1912 года генеральный резидент маршал Юбер Лиоте вел консервативную социальную политику минимального вмешательства в жизнь местного населения и смог ограничить влияние относительно немногочисленных французских поселенцев[364].

Второй парадокс заключался в положении алжирских поселенцев. Они имели сильные местные позиции, при этом не стремясь к политической самостоятельности, то есть не имели «нормальных» желаний поселенцев. В отличие от британских колонистов в Северной Америке, Австралии и Новой Зеландии они не стремились к созданию нового государства по типу доминиона. Почему?

Во-первых, ввиду своей малочисленности поселенцы с начала и до конца зависели от защиты французской армией. Канада, Австралия и Новая Зеландия, напротив, уже с 1870 года полагались только на собственные силы безопасности. Во-вторых, юридически с 1848 года Алжир был не колонией, а частью французского государства. Ярко выраженный французский централизм не предусматривал никакой политической автономии, исключая даже компромиссные варианты. Следствием этого стало формирование скорее племенного, а не национального самосознания алжирских французов, сравнимого с англичанами-протестантами в Северной Ирландии. Кроме того, Алжир сильнее, чем другие европейские колонии, был задействован в реализации националистических идей: после позорного поражения в войне Франции против Германии 1870–1871 годов Алжир должен был стать ареной для национального возрождения за счет колонизации[365]. В-третьих, колониальная экономика Алжира оставалась зависимой и нестабильной, после 1870 года она в основном была представлена мелким бизнесом и не имела надежной экспортной базы кроме вина, – в то время как доминионы производили и экспортировали в промышленных масштабах зерно, хлопок и мясо.

Помимо Алжира французская колониальная империя была достаточно молодой. Только после захвата обширных территорий в Западной Африке и продвижения оттуда на восток, в направлении современных государств Мали, Нигера и Чада, была создана территориальная база, которая давала надежду на возможность конкурировать с Британской империей. Когда впоследствии, в 1898 году в Фашоде на Верхнем Ниле столкнулись британские и французские колониальные войска, французы отступили, что показало реальную расстановку сил.

Если регион африканского пояса саванн не давал экономических преимуществ, то Вьетнам с самого начала показал себя продуктивной и пригодной для эксплуатации колонией. В долгой истории потери независимости трех вьетнамских штатов Кохинхина, Аннама и Тонкина решающей датой стал 1884 год. Но и после этого серьезное прежде сопротивление не прекращалось. Только на рубеже XIX–XX веков Вьетнам и две другие части Индокитая можно было счесть «усмиренными». В следующие четыре десятилетия Индокитай стал важнейшей площадкой империи для деятельности банков, горнопромышленных и аграрных предприятий[366]. Но и здесь давали о себе знать границы колониального экономического влияния – например, в том, что Индокитай так и не удалось вывести из азиатской валютной системы. Франк так никогда и не был введен в оборот, сохранялись серебряный пиастр и другие мелкие валюты. Таким образом, Индокитай, как и независимый Китай, сохранил серебряный стандарт, подверженный чрезвычайно сильным колебаниям[367]. По этой причине, а также из‑за неразвитости местной системы кредитования разветвленная деятельность французских банков явилась не только признаком агрессивного финансового империализма, но и результатом серьезных проблем с адаптацией. Из всех французских колоний Индокитай приносил наибольшую выгоду частному бизнесу. Причиной, помимо экспорта, служило наличие относительно крупного внутреннего рынка в густонаселенном регионе. Вьетнам не только напрямую был связан с Марселем, но и служил базой для представления французских экономических интересов в Гонконге, Китае, Сингапуре, Сиаме, британской Малайе и нидерландской Ост-Индии. Индокитай принес большую прибыль отдельным французским частным компаниям, да и в целом внес значительный вклад в процветание французского капитализма[368].

В общем и целом французские колонии интегрировались в крупные глобальные системы хуже британских: из Франции не было крупного поселенческого движения, за исключением Алжира; Париж не стал первостепенным центром международного капиталооборота, каким являлся Лондон. Наибольшие потоки капитала были направлены не в колониальную империю, а в Россию и, кроме того, в Испанию и в Италию. На рынке ценных бумаг Франция проявляла также высокую активность в отношении Османской империи, Египта и Китая. Некоторые из этих кредитов повысили возможности сбыта французской промышленной продукции, в частности вооружений, но в целом были выражением независимого финансового империализма. География финансовых интересов Франции пересекалась с формальной территорией империи еще меньше, чем в случае с Великобританией. Во Франции не было старой заморской и колониальной традиции, сопоставимой с традициями Англии или Нидерландов. Французская Ост-Индская компания раннего Нового времени никогда не могла угнаться за крупными английскими и голландскими конкурентами. Вплоть до окончания Первой мировой войны французская общественность сравнительно вяло интересовалась колониальными вопросами. Поэтому колониальная политика определялась в основном малыми лоббистскими группами, прежде всего колониальной армией, флотом и географами. С другой стороны, колониализм и империализм подвергались меньшей критике, чем в Великобритании. В 1890‑х годах был достигнут общественный консенсус по вопросу о колониях: они полезны для нации и представляют также отличную возможность распространить по миру собственное культурное превосходство в рамках «цивилизаторской миссии» (mission civilisatrice)[369].

Политическое бесплодие французского империализма поразительно. Страна граждан (citoyens) не экспортировала демократию. Ее колониальные режимы были в большинстве своем чрезвычайно авторитарными. Позднее только в Западной Африке деколонизация протекала относительно ровно. Более ранняя история французской экспансии также отмечена значительно большим количеством промахов, чем британская. Самым серьезным из них стало то, что в 1882 году Великобритания «увела у Франции из-под носа» Египет. Наиболее значимым культурным эффектом французской экспансии было распространение французского языка, в особенности в Западной Африке. В остальном путь к ассимиляции был открыт лишь немногим представителям возникающих образованных слоев неевропейского населения колоний. Этот путь подразумевал радикальную смену культур. По-настоящему интеграционная имперская культура в таких условиях не возникала. Поэтому Французская империя после своего распада не смогла трансформироваться даже в солидарное сообщество c минимальной организацией по типу Британского Содружества.

Колонии без империализма

Существовали также колониальные владения без собственной империи. Исключительный случай – бельгийское Конго (у Франции тоже была колония Конго – Конго-Браззавиль, где французский флаг был поднят в 1880 году по личной инициативе авантюриста Пьера Саворньяна де Бразза)[370]. Бельгийское государство вступило во владение Конго – или, с точки зрения международного права, аннексировало его – только в 1908 году, после обнародования многочисленных злоупотреблений короля Леопольда II. Леопольд был одним из самых амбициозных и безжалостных империалистов того времени; прочим его планам, однако, не было суждено осуществиться. При Леопольде Конго не развивалось как колония даже минимально. Это был просто объект эксплуатации. Беззащитное население стало жертвой различного рода насилия и самоуправства, принуждения к тяжелым работам и поставке пригодной для экспорта продукции по крайне высоким квотам (каучук, слоновая кость и так далее). Прибыль текла рекой в карман короля и на строительство общественных зданий, которые украшают Бельгию по сей день. Уэльский журналист и путешественник-исследователь Генри Мортон Стэнли, позже работавший в США, стал первым европейцем, который в 1877 году пересек Африку на уровне Конго с востока на запад; затем по заданию Леопольда он в составе вооруженных экспедиций разведывал местность, в которой поначалу возникало лишь слабое местное сопротивление. С 1886 года порядок в Конго обеспечивала крайне жестокая африканская армия наемников (force publique) (позже дополненная бойцами, рекрутированными на месте). Она была вовлечена также в особо кровавые конфликты с суахильскими работорговцами (их часто называли «арабами») на востоке Конго, повлекшие десятки тысяч жертв. Поэтому государственный аппарат в именовавшемся эвфемизмом «Свободное государство» Конго был крайне неразвитым. Бельгийских поселенцев здесь практически не было. Крупные концессионные предприятия, которые позднее поделили между собой богатства Конго, даже после 1908 года не создавали достаточных возможностей для занятости бельгийцев. Африканцы в поле зрения бельгийского населения метрополии практически не появлялись. В отличие от Французской и Британской империй почти никого из местных жителей не посылали в метрополию получать образование. Культурный обмен в обоих направлениях равнялся нулю[371]. Поскольку заморские интересы Бельгии были крайне ограниченны, страна не играла в высокой дипломатии империализма заметной роли, разве что участвуя в финансировании китайских железных дорог.

Нидерланды также не имели колониальной империи, но у них все же была одна интенсивно управляемая колония. В период с 1590 по 1740 год они представляли собой крупнейшую силу в мировой торговле и владели морской империей (sea-borne empire) с базами от Карибского моря до Японии. В XIX веке, кроме Нидерландской Ост-Индии, от нее почти ничего не осталось. В 1880‑х годах Нидерланды были единственной западноевропейской страной, которая не участвовала в разделе Африки. В 1872 году они даже продали британцам свои последние владения на Золотом берегу (Гана). Голландцы сжились с ролью колониальной державы, которая более не расширяет свои владения, а, наоборот, сжимается. В их новом представлении о самих себе они представали небольшой, миролюбивой, нейтральной нацией, служившей прогрессу и поддерживавшей мягкую версию колониализма, в отличие от агрессивных и ненасытных крупных держав[372]. Если голландцы и увеличивали свои владения, это происходило за счет постепенного расширения контроля над индонезийскими островами. Они закрепились там еще в начале XVII века (1619 год – основание Батавии), но фактический контроль над большими островами смогли получить только в результате многовекового процесса. Это очень постепенное завоевание достигло своей кульминации и завершения в Ачехской войне, в результате которой северная оконечность острова Суматра, несмотря на отчаянное сопротивление с 1873 по 1903 год, перешла под власть Нидерландов. Эту войну, неоднозначно воспринятую в Нидерландах и унесшую около ста тысяч жизней, в первую очередь мотивировали международные факторы, поскольку голландцы опасались сначала американской и британской, а затем немецкой и японской интервенции[373]. Война стала, как часто происходило в истории экспансий, примером агрессивной обороны, а не проявлением боязни не успеть вскочить на подножку колониального поезда. Если и возникало впечатление, будто Нидерланды вопреки собственным убеждениям снова вступили в обострившуюся империалистическую игру, то не потому, что они следовали новым движущим силам[374]. Большая и богатая колония Индонезия (после Британской Индии по всем параметрам вторая по значимости среди всех европейских владений в Азии и Африке) оставалась интересной по тем же причинам, что и до 1870 года. Нидерланды были «колониальным гигантом, но при этом политическим карликом»[375].

Однако на рубеже XIX–XX веков методы колонизации изменились. Нидерланды были в этом не одиноки. Колониальные завоевания в Африке на стыке веков практически повсюду завершились, и метрополии в мирных условиях перешли к системной и менее насильственной политике. Ее целью стало то, что во французской теории называлось повышением эффективности активов (mise en valeur). В африканских колониях Германской империи осуществить эту идею попытались после 1905 года, в «эру Дернбурга», названную так в честь министра колоний того времени[376]. В Британской Малайе в тот период наблюдались схожие тенденции. Наибольшей эффективности достигли в Индонезии, чей опыт тщательно изучали другие колониальные державы: с 1891 по 1904 год из одной только Франции в голландскую Ост-Индию прибыло двадцать пять исследовательских делегаций для изучения секретов рентабельного использования рабочей силы коренных народов[377]. Когда в период между двумя мировыми войнами колониализм по всему миру перешел в стадию зрелости, голландская Ост-Индия могла послужить образцом колонии как в хорошем, так и в плохом смысле. Индия, которая играла эту роль в XIX столетии, будучи при этом во многом крайне нетипичной, на тот момент была охвачена активным освободительным движением и, далеко обогнав в этом отношении другие зависимые территории, уже вступила на путь к новому будущему. Голландская Ост-Индия же могла считаться эталоном непрерывности процессов колониальных преобразований.

С 1830 по 1870 год Индонезия подвергалась крайне активной эксплуатации метрополией в рамках навязанной Голландией «культурной системы». Пятая часть чистого дохода голландской государственной казны поступала в этот период из колонии. В течение трех десятилетий после 1870 года власти отказались от откровенного грабежа индонезийских крестьян, а с 1901 года, после окончания Ачехской войны, которая обошлась колониальным властям слишком дорого, даже было объявлено о проведении так называемой «этической политики». Это прежде всего означало, что государство впервые собралось инвестировать в Индонезию, в первую очередь в развитие инфраструктуры: строительство железных дорог, электрификацию и ирригацию (традиционно сильно развитую, особенно у яванцев). Были разработаны первые принципы колониального государства всеобщего благосостояния: например, в Индии ничего подобного никогда не происходило, а в Африке эта идея стала играть некоторую роль только после 1945 года[378]. Едва ли какая-либо другая колониальная держава в течение «долгого» XIX столетия вкладывала столько денег в то, что сейчас называется развитием, сколько вложили Нидерланды в Индонезию после 1900 года. И не без успеха: если бы индонезийская экономика и дальше росла так же, как с 1900 по 1920 год, страна оказалась бы теперь одним из богатейших государств Азии[379]. Однако своим ростом экономика была обязана не столько государственной колониальной политике, сколько трудолюбию и предприимчивости народов Индонезийского архипелага. Но, как и везде в колониальном мире, в Индонезии даже в период реформ после 1901 года слишком мало внимания уделялось образованию коренного населения. То, что в колониях недостаточно, то есть значительно меньше, чем в Европе, заботились о квалификации людей (о «человеческом капитале»), является, пожалуй, наибольшим упущением и грехом на совести европейского колониализма.

Частные империи

Формы создания империй, которые в конечном итоге попадают под контроль автономной метрополии и функционируют в основном за счет проецирования власти от центра к периферии, можно обозначить как «первичные». За ними редко стояла «большая стратегия» строительства империи. Когда историк сэр Джон Роберт Сили в своем знаменитом высказывании 1883 года, то есть сразу после вполне спланированной оккупации Египта, констатировал, что британские колонии были завоеваны «в бессознательном состоянии» (in a fit of absence of mind), он был не так уж неправ, а его заключение справедливо и для других европейских империй.

Впрочем, известно много отклонений от этой модели. Не всегда империи расширялись военным путем. Покупка Луизианы у французов в 1803 году в одночасье вдвое увеличила государственную территорию США и открыла новые пространства для поселения и основания новых штатов. В 1867 году США выкупили Аляску у России. В 1878 году Швеция продала Карибскую островную колонию Сен-Бартелеми Франции, после того как США и Италия отклонили это предложение[380]. Подобные действия являлись модерным аналогом мирного обмена территориями посредством заключения династических браков (так Бомбей в 1661 году перешел к Англии в качестве приданого португальской принцессы Екатерины, когда она вышла замуж за Карла II). К методам мирного расширения территории относилось и добровольное подчинение более сильному покровителю, например ради защиты от еще более недружелюбного соседа. Этот путь, к примеру, выбрали власти Бечуаналенда (нынешней Ботсваны), попросив (успешно) о присоединении к Британской империи для защиты от угрозы захвата частной Южноафриканской компанией Сесила Родса (British South Africa Company)[381].

«Добровольное» подчинение при существовании подобного треугольника или в случае прямого признания вассальной зависимости представляло собой наиболее древний и распространенный механизм расширения империй. Гегемониальная система США после Второй мировой войны (согласно формулировке норвежского специалиста по новейшей истории Гейра Лундестада, «система добровольного подчинения») все еще несет на себе его следы.

В тени имперской динамики сверхдержав возникали и частные империи. Империя короля Леопольда II в Конго не была единственной. В Брунее и Сараваке (Северный Борнео) свою власть над территорией площадью ни много ни мало около 120 тысяч квадратных километров установила семья Бруков. В 1839 году английский путешественник Джеймс Брук прибыл на остров, а в 1841‑м получил титул раджи от Султанского двора, остававшегося вне сферы влияния голландцев. В последующие годы он подчинил себе большую территорию. После смерти Джеймса в 1868 году его племянник Чарльз Брук, второй раджа, правивший до 1917 года, расширил свои владения. Третий раджа капитулировал перед японцами в 1941‑м. Бруки не были бандой отъявленных разбойников и тем не менее смогли организовать крупный отток богатств из Саравака, которые частично осели в Великобритании. Для долгосрочного экономического развития было сделано немного. Бруки считали, что социальные перемены вредят местному населению, и при этом допускали эксплуатацию природных ресурсов иностранными компаниями. Но Саравак, в отличие от Конго короля Леопольда, создавал хотя бы видимость минимальной государственности[382].

В других местах предпринимались попытки создать квазинегосударственные владения. Сесил Родс, сколотивший огромное состояние на алмазном бизнесе в Южной Африке, относительно преуспел в строительстве там личной экономической империи. Для британского правительства было дешевле и удобнее передать Британской южноафриканской компании, финансируемой Родсом и другими южноафриканскими горными магнатами, территорию между Бечуаналендом и рекой Замбези (Южная Родезия, сегодня Зимбабве) по договору концессии (Королевская хартия) от 1889 года. Компания обещала развивать эту территорию и самостоятельно нести все расходы. В 1891 году компании было разрешено расширить поле своей деятельности на север от Замбези (Северная Родезия, сегодня Замбия). Родса и его компанию не интересовало господство над территорией как таковое. Основной целью было монопольное освоение известных и предполагаемых месторождений драгоценных металлов и присоединение этих месторождений к южноафриканскому экономическому пространству. Но для этого требовался контроль. В 1889 году Сесил Родс свел логику «гонки за Африку» к кратчайшей формуле: «Если [территорией] завладеем не мы, то это сделает кто-нибудь другой»[383]. Родс сделал свои планы привлекательными для лондонского правительства еще и за счет того, что он открывал «родезийские» (название стало использоваться приблизительно с 1895 года) территории для британских поселенцев. Владычество компании (company rule) (метод, до того потерпевший крах в Германской Юго-Западной Африке) подвергалось яростной критике миссионеров, которые жаловались на отсутствие проафриканского колониального патернализма. Но этот же метод показал себя наилучшим образом с точки зрения прочего местного белого населения – как симбиоз между крупным капиталом и поселенцами в рамках квазичастного протектората[384].

Крупные плантации и земельные участки концессионных компаний часто также были территориями вне государства, на которых, как в юнкерском имении восточнее Эльбы, законы страны распространялись лишь косвенно[385]. Миссионеры порой становились настолько влиятельными, что учреждали настоящие миссионерские протектораты. Даже после прекращения существования компаний, созданных на основе правительственных концессий в Азии (последней ликвидировали Британскую Ост-Индскую компанию в 1858 году), там появлялись новые полуофициальные колониальные конторы. Наиболее значимой была Южно-Маньчжурская железнодорожная компания (South Manchurian Railway Company, SMR), к которой перешло владение южной оконечностью Маньчжурии и находящимися там южными участками железной дороги после Русско-японской войны 1905 года. В Маньчжурии эта компания превратилась в колониальную власть, которая поддерживалась японским государством и выстроила самую доходную железнодорожную колонию в истории. Она стала центром притяжения всей экономики северо-востока Китая, а также местом размещения крупнейших предприятий тяжелой индустрии на всем восточноазиатском континенте[386].

Вторичные имперские образования

Среди империй вне Европы создание в 1895 году лишь одной, Японской, империи увенчалось впечатляющим успехом – до 1945 года. Но при этом не следует забывать и о других случаях, которые имели большое влияние в своих регионах в определенные исторические периоды. Здесь можно говорить о феномене вторичного образования империи, определив его как военную агрессию и силовое расширение территорий посредством европейских военных технологий, но вне контроля европейских правительств. Характерно, что Африка, позднее ставшая главной жертвой образования чужих империй, в первой половине XIX столетия была особенно динамичной ареной для создания таких вторичных империй. В то время как началась европейская экспансия в Африку (которая, согласно Кристофу Марксу, имела три формы: a) радикализацию – переход от фронтира к завоеванию – в Южной Африке; b) военную интервенцию в Алжире; и c) трансформацию торгового фронтира в военный в Сенегале[387]), в поясе саванн южнее Сахары независимо друг от друга возникло несколько обширных экспансионистских государственных образований с высоким уровнем милитаризации и централизованной структурой, которые по некоторым признакам подпадают под наше определение империи. В основе этих государств лежали идеи джихада; для сохранения целостности своих обширных территорий они нуждались в двух коммуникативных элементах, которые отсутствовали на африканских территориях южнее: в письменности и животных, пригодных для использования в кавалерии[388]. Другие эмбриональные империи развивались без ислама и кавалерии: Ганда (в Буганде) в сороковых годах XIX века построила флот военных каноэ и установила своего рода имперское господство на озере Виктория и вокруг него, которое основывалось на эксплуатации рабочей силы более слабых народов[389]. При таких акциях зачастую использовались отнюдь не новейшие, а иногда и почти древние технологии. Военная мощь буров в начале XIX века опиралась на посаженную в седла пехоту, вооруженную мушкетами. Халифат Сокото, формирование которого длилось примерно с 1804 по 1845 год, также опирался на кавалерию и мушкеты[390]. Во всех описанных случаях не прослеживается прямой связи с промышленной революцией в Европе. При формировании мусульманской империи шейха Умара Тала в Верхнем Сенегале в 1850–1860‑х годах технологический разрыв был уже минимален.

Крайне удачным примером создания вторичной империи является экспансия Египта. К наиболее примечательным фактам имперской истории XIX столетия относится то обстоятельство, что независимый Египет с 1813 по 1882 год владел собственной империей, то есть территорией, находящейся под его военным контролем и представлявшей из себя нечто большее, чем просто сфера влияния. Если вспомнить, что Японская империя просуществовала всего пятьдесят лет, с 1895 по 1945 год, египетский случай заслуживает особого внимания[391]. Паша Мухаммед Али сомнительного албанского происхождения был с 1805 года де-факто единоличным правителем Египта. С самого начала, однако, его не удовлетворяла власть только лишь в стране, расположенной вдоль берегов Нила. Доказательств того, что он когда-либо планировал сменить султана в качестве общего халифа всего ислама, нет. Но в любом случае паша начал выстраивать свою империю, у которой сложились противоречивые отношения с Османской империей, чье верховенство над Египтом Мухаммед Али-паша, впрочем, никогда не подвергал сомнению. С одной стороны, он бросал открытый вызов султану как непослушный сатрап. С другой стороны, султанат видел в пуританском, фундаменталистском и антимодернистском движении ваххабитов на Аравийском полуострове, которое восходило к его основателю, шейху Мухаммаду ибн Абд аль-Ваххабу, большую угрозу. Ваххабиты, желавшие возвращения к чистой вере и идеальным практикам Пророка и четырех правоверных халифов VII века и клеймившие всех своих противников как еретиков, вели священную войну против других мусульман, включая Османского султана. Шейх считал султана главным источником зла и призывал всех мусульман с ним сражаться. Вплоть до смерти своего основателя в 1792 году последователи этого движения, благодаря религиозному рвению и военной сноровке, вытеснили османов из многих регионов Аравийского полуострова. В 1803 и 1805 годах они даже заняли Мекку и Медину, а в 1807 году перекрыли доступ османским паломническим караванам к святым местам. Поэтому султан охотно принимал помощь Мухаммеда Али в борьбе с ваххабитами. Мухаммед Али, со своей стороны, лелеял большие планы по модернизации Египта, и фундаменталистская версия ислама ему была не нужна. Распоряжение султана снарядить военную экспедицию против ваххабитов послужило для Мухаммеда Али стартом к началу строительства египетской империи. В 1813 году египетская армия отвоевала святые места и порт Джидды; годом позже власти ваххабитов пришел конец, чего нельзя сказать о самом движении и его сопротивлении.

Геополитическим результатом этого успеха стало закрепление правителя Египта на восточном берегу Красного моря. Здесь Мухаммед Али столкнулся с государством, которое поначалу приветствовало его борьбу с непредсказуемыми ваххабитами, – Великобританией. В 1839 году британцы заняли порт Аден в Йемене и заставили пашу покинуть Аравийский полуостров. В истории дипломатии это событие известно как «второй кризис Мухаммеда Али». В 1840 году паше пришлось уступить без сопротивления. Прямая атака Османской империи в 1831–1832 годах в Сирии продемонстрировала его военную силу (в декабре 1832‑го при Конье турецкая армия была наголову разгромлена), но вместе с тем показала политическую уязвимость. Когда дело приняло соответствующий оборот, Великобритания, Австрия и Россия, исходя каждая из собственных мотивов, выступили за сохранение целостности Османской империи, и только Франция поддержала Мухаммеда Али. В сентябре 1840 года британская эскадра обстреляла побережье Сирии и Ливана, где находилась египетская армия. Чуть позже австрийские и британские войска высадились в Сирии, в то же время туда подошла и турецкая армия. Под таким давлением Мухаммеду Али пришлось пойти на компромисс. Его признали наследным правителем Египта, но он был вынужден отказаться от всех своих завоеваний и претензий в Османской империи[392].

Это соглашение не повлияло на политику и положение Египта в Африке. При Мухаммеде Али, как и при его последователях, власть «турецко-египетского» режима в Каире распространилась на весь Судан. Завоевание осуществилось при помощи армии, в которой странным образом были соединены прошедшие европейское обучение войска и солдаты-рабы, купленные на невольничьих рынках Африки. Однако через некоторое время паша понял, что набираемые по воинской повинности египетские крестьяне оказались лучшими солдатами, чем африканские рабы. Под властью Египта активно разрабатывались природные ископаемые Судана, особенно золото. Суданцев обложили новыми экстраординарными по своим формам и размеру налогами. Любое суданское сопротивление беспощадно подавлялось. Небывалый уровень насилия на границах предлагали появившиеся новые полевые главари, которые дополнительно угнетали население.

В качестве предлога для нового вторжения в Судан Хедив Измаил выбрал не что иное, как искоренение работорговли – «политически корректное» обоснование для Европы. Измаил воспользовался услугами легендарного генерала Чарльза Гордона, показавшего себя еще в 1860‑х годах в сражениях против китайских тайпинов: он должен был продвинуть египетскую власть дальше на юг. В конце концов против продолжения египетской экспансии, а также запрета работорговли в 1881 году началось мессианско-революционное движение, которое видело в своем лидере Мухаммаде Ахмаде чаемого мессию «Махди». Через короткое время он получил контроль над большей частью Судана, а в 1883 году уничтожил армию под командованием британцев. Убийство в 1885 году сторонниками Махди оставшегося к этому моменту в полной изоляции Гордона, который переоценил свою миссию и непростительно недооценил противников, положило конец египетской империи в Африке. У зыбкой властной структуры, созданной Махди и державшейся только на его харизме и авторитете, не было шансов надолго пережить его смерть в 1885 году. Опустошающая засуха окончательно ослабила ее, так что Лорд Китченер при обратном отвоевании Судана в 1898 году не встретил серьезного сопротивления. Движение Махди возникло в противовес египетско-европейскому вторжению. Оно продемонстрировало многие черты типичной антиимперской реакции. Сюда относилось клеймение захватчиков чужеземцами (в данном случае «турками») – а также нарушителями религиозных норм[393].

Предпосылки другого рода были представлены в столь же нестабильном мире индийских государств конца XVIII века. Бóльшую часть государств – правопреемников империи Моголов, распавшейся после смерти великого могола Аурангзеба в 1707 году, нельзя назвать империями. Но некоторые из них все же связывали территориальную экспансию с властью над податными крестьянами и с элементарными мерами по государственному строительству, что отчасти напоминает Мухаммеда Али в Египте. Княжество Майсур при Хайдаре Али и его сыне Типу Султане, вероятно, могло бы последовать египетскому пути развития, если бы не исчезло в 1799 году, вступив в конфликт с новой военной силой Вест-Индской компании. Более осторожно действовал махараджа Ранджит Сингх в Пенджабе, который, как до того и Типу, поручил реформирование собственных войск европейским офицерам. На этой базе он создал ставшее на некоторое время влиятельным сикхское государство, обложив данью более слабые общины, в чем прослеживается имперский аспект. В отличие от джихадистских империй африканской саванны, в экспансии сикхов, в конечном итоге дошедших до Пешавара у подножья Гиндукуша, религиозные мотивы роли не играли. Ранджит Сингх создал типично имперскую, то есть «космополитичную» элиту из сикхов, мусульман и индуистов. Однако британцы в эпоху Ранджита Сингха были уже настолько сильны, что новое государство просуществовало ровно столько, сколько оно требовалось им в качестве «буфера» между ними и непредсказуемыми афганцами. После смерти самодержавного махараджи в 1839 году, который в отличие от Мухаммеда Али не создал институтов, способных существовать и без него, в 1849 году государство сикхов было аннексировано и превращено в провинцию британской Индии[394].

Внутренний колониализм в США

В качестве формы образования вторичной империи совершенно особого рода – и при этом одной из наиболее успешных – можно интерпретировать распространение США по Североамериканскому континенту[395]. История Соединенных Штатов Америки как одного из самых крупных государств на Земле началась в 1783 году. В течение последующих семидесяти лет площадь этого государства увеличилась втрое. Для Томаса Джефферсона и многих других сторонников геополитического планирования первоочередной целью в 1790‑х годах стало продвижение к Миссисипи. По ту сторону реки располагалась огромная Луизиана, простиравшаяся от холмов Великих озер до Мексиканского залива со столицей, Новым Орлеаном, на крайнем юге. В 1682 году Луизиана стала владением Франции, скорее номинальным, чем фактическим, так как Франция не рассматривала возможность ее интенсивной колонизации. Безразличие Франции было настолько велико, что французский король уступил часть Луизианы, оставленную ему по результатам Парижского мирного договора 1763 года, испанскому королю. Карл III принял подарок без энтузиазма, и испанцы не спешили принять территорию в свое владение[396]. Американские купцы с севера проникли уже до самой Миссисипи; появились значительные коммерческие интересы. В 1801 году Испания (тайно!) вернула Луизиану Франции. Бонапарт, который сначала задумывал военную экспедицию на Миссисипи и некоторое время рассматривал Луизиану как главное украшение империи, в апреле 1803 года изменил свои планы. Когда президент Джефферсон попросил своего посла в Париже договориться об уступке устья Миссисипи, первый консул, заинтересованный – в преддверии новой войны с Великобританией – в хороших отношениях с США, неожиданно предложил на выгодных условиях продать им всю Луизиану, то есть все французские территории в Северной Америке. Американские переговорщики сразу схватились за это предложение, и 20 декабря Новый Орлеан был передан правительству США.

С юридической точки зрения речь шла об аннексии. Около 50 тысяч проживавших в Луизиане белых, которые сначала были французами, затем испанцами, потом снова французами, теперь стали гражданами США, причем их мнения – не говоря уже об индейцах – по этому поводу не спрашивали. Так, одним лишь росчерком пера и без каких-либо крупных расходов, крупнейшая республика мира удвоила свою площадь. К тому же удалось избавиться от потенциально опасного присутствия сильнейшей на тот момент военной державы на Североамериканском континенте. Ровно через двадцать лет после того, как США стряхнули с себя колониальное прошлое, они обзавелись первой собственной колонией – случай создания вторичной империи без привлечения военной силы. Возникли характерные при передаче колонии проблемы: столкновение с населением чужой (франкоязычной) культуры, которое отвергало смену власти и враждебно отнеслось к введению правовой системы, фундаментально отличавшейся от испанского и французского права и основывавшейся на английском общем праве (common law). До 1803 года в Луизиане, к примеру, все свободные граждане независимо от цвета кожи имели одинаковые гражданские права, тогда как американская законодательная система эти права отвергала, даже если речь шла о доле «цветной» крови[397]. В 1812 году Конгресс в Вашингтоне предоставил первому из тринадцати штатов, на которые должна была быть разделена прежняя французская Луизиана, статус федерального штата США. Луизиана американизировалась очень медленно. Прибывали отдельные иммигранты из Франции и многие тысячи – с Кубы. Туда из‑за революции на Гаити сбежало немало (франкоязычных) плантаторов, которые теперь, во время испанской освободительной войны против Франции чувствовали себя на Кубе неуютно. Новый Орлеан, представлявший собой по планировке типичную французскую колониальную столицу, даже в 1830‑х годах, в разгар экономического бума был поделен на две части: для англоговорящих американцев и франкоговорящих креолов. Несмотря на жесткие американские расовые законы, разделение по цвету кожи здесь не было таким острым, как в других местах американского Юга. Как написал Дональд Мейниг в своем монументальном геоисторическом труде по американской истории, Луизиана была именно тем, чего не хотело признавать американское самосознание: «имперской колонией». Это еще можно было как-то увязать с официальной идеологией, если бы луизианцев действительно освободили от какой-либо формы несвободы. Однако они были «людьми чужой культуры, которые не хотели добровольно становиться американцами»[398]. И в этом они не отличались от коренного населения континента – индейцев.

Вопрос о том, можно ли говорить об «империализме» США даже в отношении завоевания Филиппин после 1898 года и многочисленных вторжений в Центральную Америку и регион Карибского моря в первое десятилетие ХX века, долго будоражил умы. Одни рассматривают США как антиимпериалистическую державу по определению, другие, напротив, как наивысшее воплощение капиталистического империализма[399]. Дональд Мейниг выводит дискуссию из идеологических пут, убедительно указывая на структурные параллели между США и другими имперскими образованиями. Согласно основному тезису Мейнига, в середине XIX века США были одновременно всем: и собранием региональных общин, и федерацией, и нацией, и империей[400]. Почему империей?

США поддерживали огромный военный аппарат с фортами, проверкой на дорогах и так далее для обороны от индейцев и их подавления. Не разрешались обособленные территории даже с минимальной автономией. Над землями индейцев не было ни протекторатов, ни анклавов наподобие индийских княжеств. В отношении индейцев белое население Америки во время больших индейских войн находилось в таком же положении, что и население Российской империи по отношению к народам казахских степей того же периода. Там со стороны имперского центра также выдвигались претензии на суверенитет, были созданы развитые военные сооружения, а на границе поощряли вооруженных поселенцев. Но казахи были многочисленнее, менее разобщены и не допускали полного произвола в обращении с собой. Их продолжающееся культурное, а отчасти и военное отстаивание своих прав наложило отпечаток на многонациональный характер Российской империи. Ныне у казахов собственное (национальное) государство. Политика военной оккупации и завоевания земель с точки зрения Мейнига дает право говорить об имперском характере США. Но утверждение, что описание США как империи исчерпывающее, было бы упрощением (и недопониманием позиции Мейнига). США были расширяющейся нацией с федеративной формой организации, которая не могла выводить свое единство из общей национальной генеалогии. Все белое и черное население США было в той или иной степени «приезжим». Миф о «плавильном котле» культур далек от действительности и никогда не был основой национального самосознания. Поэтому здесь не играл роли и дихотомический базовый образ «мы – они», свойственный европейскому национализму. Ибо точно определить, кто такие «мы», было невозможно. Американцы XIX столетия были в плену многоступенчатой иерархии различий, необходимости и в то же время нестабильности упорядочивающей категории «раса»[401] – типично имперский мировоззренческий растр, который находил свое отражение в многообразных формах расовой сегрегации.

6. «Британский мир»

Имперский национализм и глобальное видение

Британская империя была не только крупнейшей – с большим отрывом – по площади и населению среди империй XIX столетия[402]. Она отличалась от других и по своей сути. Великобритания была тем, что можно назвать имперским национальным государством: национальное государство, ставшее в результате своих внутренних тенденций уже в доимперскую эпоху политически единым и территориально зафиксированным в своих границах, чьи политики со временем научились определять национальные интересы как имперские и наоборот. В современной историографии обращают внимание на то, что не следует преувеличивать национальную однородность Соединенного Королевства. Великобритания, с этой позиции, была и по сей день служит объединяющей оболочкой для четырех различных наций: англичан, шотландцев, валлийцев и северных ирландцев. В пользу этой точки зрения говорит многое и из ее имперской истории. Шотландцы в Британской империи были непропорционально активны одновременно как коммерсанты, солдаты и миссионеры. Некоторые даже говорили о тайных шотландских империях внутри Британской. Положение ирландцев было противоречивым. С одной стороны, католическое население острова имело все причины чувствовать себя обделенными (после присоединения к Великобритании в 1801 году) в качестве полуколонии, с другой стороны, многие ирландцы, в том числе католики, с энтузиазмом принимали участие в деятельности Британской империи[403]. Несмотря на эти различия, которые прежде всего бросались в глаза самим британцам, непреложен факт, что во всем остальном мире Великобритания воспринималась как единое имперское национальное государство.

Представление высшего слоя и интеллектуальной элиты Великобритании о самих себе длительное время подразумевало, что вирус национализма обошел государство стороной. Националистами были узколобые континентальные европейцы, британцы же мыслили космополитично. Великобритания с этой точки зрения была своего рода национальным государством без национализма. Сегодня такого уже никто утверждать не сможет. Напротив, показательным был парадокс имперского национализма. Он возник в 1790‑х годах в качестве национального чувства, черпавшего энергию из имперских успехов того времени[404]. Британец (мужчина) ощущал свое превосходство в искусстве завоеваний, в успешной торговле, в благодеяниях, которое приносило всем соприкасавшимся с ним британское владычество. В таком видении самих себя британцы превосходили не только цветные народы, которые нуждались в дисциплинирующем и в то же время цивилизующем руководстве, но и другие европейские государства, ни одно из которых даже близко не имело таких успехов за океаном, как Великобритания. Подобный особый империализм сохранялся в течение всего XIX столетия. То, что он иногда становился «джингоизмом», было менее важно, чем факт его фундаментальной преемственности. Имперский национализм был связан с религиозным миссионерством протестантизма, в котором ценились такие качества, как лидерство и сила характера. Представление о том, что англичане избраны Провидением для усовершенствования мира, создавал своего рода основной тон британского самосознания среди тех групп населения, чей горизонт простирался за пределы своих локальных сфер. Подобно французам после революции британцы ощущали себя «универсальной» нацией, культурные достижения которой имели всеобщее значение и давали тем самым своим носителям право распространять ее повсеместно.

Поэтому в своей основе отношение британцев к миру на протяжении всего XIX столетия было цивилизационно-миссионерским. Аргумент о долге освобождения народов, угнетаемых деспотией и омраченных нехристианскими суевериями, редко давал осечку. Великобритания была страной, в которой родилась идея о гуманитарных интервенциях и в которой – у Джона Стюарта Милля – была разработана и до сих пор чрезвычайно актуальная проблема межгосударственной интервенции[405]. Уже четвертая Англо-майсурская война, закончившаяся в 1799 году победой над Типу Султаном, в отличие от трех предыдущих, интерпретированных как военно-политический конфликт, была представлена пропагандой освободительной войной против мусульманского тирана. Еще большее значение для британского самосознания имела публично объявленная борьба с работорговлей, которая привела к победе противников рабства в британском парламенте в 1807 году. В последующие десятилетия основной задачей королевского военного флота стал захват невольничьих кораблей третьих стран и освобождение невольников. То, что посредством подобного панинтервенционализма решались национальные стратегические интересы, было приятным побочным эффектом. Речь тут шла не столько о мировом господстве на море, сколько, как выразился Шумпетер, о «морской транспортной полиции»[406]. Идеологическим центром отношения британцев к миру была цивилизаторская миссия, которая осуществлялась прагматичными средствами и без догматичного фанатизма. В идеальном случае достаточно было лишь взглянуть на пример Британии, чтобы убедиться в его непревзойденности.

Разумеется, реальные успехи Британской империи не могут быть объяснены одним лишь коллективным самовнушением. В начале имперской карьеры небольшого архипелага в Северном море присутствовали три фактора: 1) закат голландской торговой гегемонии и коммерческий успех Ост-Индской компании; 2) глобальное усиление мощи страны в Семилетней войне, закрепленное в Парижском мирном договоре 1763 года; 3) переход к территориальному господству над богатыми областями Азии, которые могли принести существенные финансовые дивиденды. В свете вышеизложенного страна, которая управлялась со своими государственными финансами лучше, чем кто-либо в мире, и чья политическая элита приняла решение о крупных и последовательных капиталовложениях в развитие Королевского флота, была в состоянии успешно противостоять Наполеону – по крайней мере на море. В 1760‑х годах британская элита первой в Европе научилась мыслить глобально. Если до этого речь шла об отдельных разбросанных по миру владениях, то теперь возникло представление о связанной глобальной империи. Варианты решений разрабатывались в метрополии и считались применимыми для всей империи[407]. Имелись в виду морские владения, но с заделом на будущее господство на суше, в отличие от более ранней Габсбургской версии идеи универсальной империи. В конце Семилетней войны впервые возникло представление о стране, для которой не существовало преград если не для распространения своего господства, то для расширения влияния. Потеря тринадцати колоний в Северной Америке стала серьезным провалом. И тем не менее целостность империи могла быть спасена, поскольку Ост-Индская компания уже до 1783 года обеспечила благодаря энергичным реформам новую и прочную основу своей власти в Индии (хотя пока и не над Индией)[408].

Военно-морской флот, свободная торговля и британская «имперская система»

Даже во время Наполеоновских войн далеко не все шло согласно желаниям Британии: в Буэнос-Айресе в 1806 году и в войне с США в 1812 году они потерпели поражение. Во время пребывания Наполеона на острове Святой Елены и с исчезновением угрозы со стороны европейского континента (только в Азии на протяжении десятилетий велась холодная война с Россией – так называемая Большая игра) Британская империя сформировалась в своем законченном виде. На чем эта империя основывалась?

Первое. Превышавший средний уровень прирост населения на Британских островах и необычная готовность значительной части населения эмигрировать (не говоря уже о насильственной эмиграции в Австралию и другие государства) стали причиной демографической динамики в Великобритании, какой не было ни у одной другой европейской страны. Наряду с США зоной преимущественно британского населения и культурного освоения стала в первую очередь Канада, а затем и остальные доминионы. На рубеже XIX–XX веков меньшие по численности группы британских экспатов находились в Индии, на Цейлоне, в Малайе[409], Кении, Родезии, а также в портах-колониях, таких как Гонконг, Сингапур и Шанхай. Так возник связанный единой культурой, имеющий общие язык, религию и уклад жизни «британский мир» – глобальная сеть англосаксов в обширной, но ни в коем случае не изолированной диаспоре[410].

Второе. Великобритания заняла ведущие позиции на морях еще во время Семилетней войны. После масштабного столкновения с наполеоновской Францией она обладала единственным способным к глобальным операциям военно-морским флотом. Еще и еще раз следует отметить, что это явилось прямым следствием уникальной в своем роде мобилизации финансовых ресурсов. В 1688–1815 годах валовой национальный продукт Британии утроился, в то время как доходы от налогов возросли в пятнадцать раз. Британское правительство могло располагать вдвое большей частью национального дохода, чем любой из французских политических режимов. Ввиду того что налогообложение в XVIII столетии осуществлялось преимущественно косвенным образом, через взыскание налогов с потребления, бремя налогов ощущалось британцами – по сравнению с французами – как менее тяжелое. В 1799 году в качестве чрезвычайной меры был введен подоходный налог, который сохранился и по окончании войны. Этот налог также был принят широкой общественностью и стал экономической основой британского государства. Первое место среди получателей государственного финансирования занимал Королевский военно-морской флот[411]. Он был боеспособным только потому, что элементы глобальной сети военно-морских баз закладывались планомерно. К концу XIX века в мире не осталось ни одной важной водной магистрали и ни одного пролива, на которых не распространялся бы контроль британского флота[412].

Королевский военно-морской флот лишь изредка использовал это положение, чтобы по стратегическим соображениям ограничить движение судов (а как просто это было бы сделать в Гибралтаре, Суэце, Сингапуре или Кейптауне!) и воспрепятствовать торговле небританцев. Его общей целью было скорее сохранение доступности транспортных путей и препятствование другим в их блокировании. На протяжении всего XIX века Великобритания выступала за принцип mare liberum (свободного моря). Ее военно-морское превосходство основывалось не только на материальных преимуществах, но и на политических соображениях: поскольку действия Королевского военно-морского флота не казались европейским правительствам угрозой, не было оснований принимать участие в гонке вооружений. Когда во второй половине столетия Франция, Россия, США, Германия и Япония усилили свое морское вооружение (в то время как Нидерланды, которые могли позволить себе паровой флот, отказались от этого), Великобритания по-прежнему была в состоянии сохранять лидирующие позиции с большим отрывом. Решающим фактором лидерства Королевского военно-морского флота Великобритании была также превосходная логистика. Наконец, военное превосходство Британии на морях и океанах всего мира поддерживалось благодаря большому и мощному торговому флоту. Еще в 1890 году Великобритания имела больший тоннаж гражданских судов, чем весь остальной мир, вместе взятый[413]. Судоходство и морские транспортные услуги значительно способствовали повышению платежного баланса Британии; некоторые огромные состояния были накоплены именно в этой сфере.

Господство на море делало лишним параллельное содержание крупных сухопутных сил. Все еще продолжал действовать принцип «Нет постоянной армии!». Территориальная оборона была чрезвычайно слаба, и даже накануне Первой мировой войны самой многочисленной среди сухопутных сил Соединенного Королевства была индийская армия. Парадоксально, но на протяжении всего XIX века она являлась одной из крупнейших регулярных армий мира. Индийская армия, созданная после 1770 года на основе развитого индийского рынка военных наемников, выполняла несколько задач. Наряду с бюрократией она была, как выразился британский премьер-министр Дэвид Ллойд Джордж в 1922 году, вторым «стальным каркасом», объединявшим огромную Индию, и функционировала в качестве мобильной оперативной силы, которая использовалась для колониальных интервенций в других частях Азии и в Африке, вплоть до выполнения полицейских функций в Шанхайском международном сеттльменте. Еще в 1925 году именно сикхские солдаты своими действиями спровоцировали массовые протесты в Китае[414].

Третье. Великобритания до последней четверти XIX века обладала самой мощной экономикой в мире. К 1830‑м годам она стала «мастерской мира». Британская легкая промышленность снабжала товарами рынки всех континентов. В Великобритании производилась бóльшая часть металлических судов, железных дорог и текстильных машин. Великобритания продавала товары, которых больше не было нигде. С реализацией этих товаров распространились определенные модели потребления, которые укоренялись в культуре и которые, в свою очередь, повышали и стабилизировали спрос на те же товары. Высокая производительность британской экономики позволяла к тому же продавать экспортную продукцию по более низкой цене и подрывать бизнес возможных конкурентов. При необходимости для дешевого экспорта можно было получить дешевый кредит. Частные компании пользовались предоставленными империей шансами. В соответствии со своим либеральным кредо государство строго воздерживалось от собственного активного вмешательства в экономику империи. Британские коммерсанты, в отличие от своих французских и (после 1871 года) немецких коллег, даже не могли полагаться на административную поддержку на местах, хотя британские дипломаты и консулы во всем мире пользовались информацией, получаемой через бизнесменов. Зачастую предварительная деятельность коммерсантов приводила к возникновению нестабильности, которая служила «политике» поводом для вмешательства[415]. Своего рода цепная реакция приводила к непрерывному накоплению новых интересов и возможностей, а также к использованию новых видов инвестиционных рисков. Внутри формальных структур империи время от времени возникали так называемые «частные экономические империи», не слишком обращавшие внимание на границы формального британского суверенитета.

В отличие от империй XVIII века Британская империя в период расцвета Викторианской эпохи была мировой системой капиталистических возможностей. По этой причине она фундаментально отличалась от меркантилистских имперских структур, изолировавших себя от внешнего мира с помощью инструментов контроля над внешнеэкономической деятельностью вплоть до монополизации и организованных как экономические механизмы борьбы с соседними империями. В подобном экономико-политическом «демонтаже самой себя», или, говоря в позитивном ключе, в либерализации, состоял важнейший вклад британского государства в возникновение Британской имперской системы, которая простиралась далеко за пределы формально управляемых колониальных областей. Либерализация протекала в двух направлениях. На первом из них до 1849 года были отменены Навигационные акты – законы XVII века, гласившие, что все товары, импортируемые в Англию или Великобританию, должны перевозиться на судах, принадлежащих либо британцам, либо гражданам стран происхождения импортированных товаров; первоначально это было направлено против торговых посредников из Нидерландов. К середине XIX столетия была установлена экономическая свобода морей.

На втором направлении были упразднены таможенные пошлины на зерно (в устанавливавших их «хлебных законах» – corn laws) – важная тема для британской внутренней политики 1840‑х годов. Тарифы были введены не так давно, впервые – в 1815 году, с целью предотвращения краха хлебного рынка в результате перепроизводства и импорта. Ввоз пшеницы был запрещен до тех пор, пока цена на внутреннем рынке не достигла определенного уровня. Введение таких сельскохозяйственных защитных пошлин удовлетворяло интересы аграрного сектора, но столкнулось с растущим сопротивлением промышленников, которые видели в искусственно поддерживаемых на высоком уровне ценах на продовольственные товары причину слабого, по их мнению, спроса на промышленную продукцию. Кроме того, данная система осуждалась в целом как символ аристократических привилегий. Сэр Роберт Пиль, лидер по большей части протекционистски настроенных консерваторов, выступил в защиту интересов всей страны и против влиятельных сил своей партии; в 1846 году, будучи премьер-министром, он отменил таможенные пошлины на зерно (с вступлением отмены в силу три года спустя). В 1850‑х годах был принят ряд других мер по либерализации внешней торговли, ставших прорывом в развитии свободной торговли, а отмена Хлебных законов вскоре превратилась в бесспорный национальный символ экономического прогресса, выходящий за партийные рамки[416].

Уникальным и почти революционным было то обстоятельство, что Великобритания принимала эти меры в одностороннем порядке, не ожидая никаких встречных шагов от своих торговых партнеров. Тем не менее началась цепная реакция – это подходящее выражение, поскольку Соединенное Королевство ни разу не созывало ни одной большой международной конференции, на которой был бы установлен новый «мировой экономический порядок». Быстрое развитие свободной торговли привело к тому, что уже в середине 1860‑х годов межгосударственные пошлины в Европе в значительной степени были отменены. Тогдашняя Европа превратилась в зону свободной торговли, простиравшуюся от Пиренеев до границы с Россией. Внутри самой империи торговля также была либерализована. Самым ярким признаком усиления позиций доминионов стало то, что уже в конце XIX столетия они смогли получить пространство для маневра с целью проведения автономной таможенной политики. Там, где свободный мировой рынок, на котором Великобритания господствовала тогда благодаря промышленному превосходству, сталкивался с торговыми барьерами, применялось активное государственное вмешательство при поддержке всей британской элиты[417]. Защита собственного рынка, рекомендованная для ограничения наплыва британских товаров министром финансов США Александром Гамильтоном в 1791 году и швабским экономистом Фридрихом Листом в 1841 году, рассматривалась в государственной доктрине Великобритании как проявление неприемлемой цивилизационной отсталости. Латиноамериканские республики в 1820‑х годах, Османская империя в 1838 году, Китай в 1842‑м, Сиам в 1855‑м и Япония в 1858‑м были вынуждены под угрозой или с реальным применением военной силы подписывать соглашения о свободной торговле, в которых они практически полностью отказывались от таможенной защиты своих рынков. С точки зрения Великобритании они принуждались таким образом к собственному счастью. Парадоксально, но верно это названо «империализмом свободной торговли»[418].

Такая глобальная система свободной торговли предоставила Великобритании ряд исключительных возможностей для удовлетворения своих интересов. Но поскольку система основывалась на равном отношении ко всем и безусловном антимонополизме, она была открыта в принципе и для представителей других национальностей. И чем более укреплялась экономика Европы и Америки, тем меньше выгод могла извлечь британская промышленность (финансовая система была более устойчивой) из своего слабеющего превосходства. Несмотря на то что после 1878 года большинство европейских государств вернулись к протекционистским таможенным тарифам, а США редко отступали от своих фундаментальных протекционистских позиций, которые зачастую противоречили притязаниям на открытие рынков других, Соединенное Королевство продолжало придерживаться принципов свободной торговли. Они пользовались широким, выходящим далеко за пределы экономических лобби общественным одобрением (в том числе рабочего класса) и в конце столетия вошли в число устоев политической культуры и эмоциональных основ национального самовосприятия в Великобритании[419]. Стойкость такого одностороннего подхода сама по себе столь же поразительна, как и его возникновение в середине XIX столетия.

Великобритания с ее глобальной имперской системой практиковала своего рода мягкую (benign) гегемонию в отличие от эгоистичной и хищной. Она бесплатно предоставляла общественные блага (public goods), а именно: гарантию закона и порядка на морях (сюда относится также борьба с оставшимися пиратами); гарантию прав собственности за пределами национальных и культурных границ; свободу миграции; всеобщий и равноправный таможенный режим; систему соглашений о свободной торговле, участниками которой другие становились автоматически, с включением пункта о режиме наибольшего благоприятствования. В этом пункте, важнейшем юридическом механизме глобальной либерализации, говорится, что наиболее выгодные для каждой стороны положения договора автоматически принесут выгоду всем участвующим сторонам[420].

Затраты и выгоды Британской империи

Во второй половине восьмидесятых годов ХX века историки спорили о том, «окупилась ли» Британская империя. Одна американская исследовательская группа на большом эмпирическом материале пришла к выводу, что империя в конечном счете была колоссальным актом расточительства[421]. Так предполагалось доказать беспочвенность марксистских утверждений о том, что экспансия была «объективной необходимостью» для британского капитализма, что империя максимально эксплуатировала свои ресурсы и тому подобное. В финале дебатов можно сделать дифференцированные выводы. Прежде всего, для большого количества частных компаний и даже для целых производственных секторов в течение длительного времени империя, безусловно, окупалась: приватизация прибыли при социализации издержек. Имперский бизнес принес на индивидуальном уровне большую прибыль; чтобы доказать это, требуется изучить архивы компаний. Ввиду того что британская национальная экономика была единственной в мире, для которой глобальная торговля имела центральное значение, экономическое положение Великобритании в большей степени, нежели у всех остальных европейских государств, определялось мировыми торговыми и финансовыми отношениями. Однако такие отношения с зависимыми территориями (dependent Empire) Британской империи были, за исключением Индии, все же гораздо менее значимыми, чем экономические связи с Европейским континентом, США и доминионами. Таким образом, Британская империя шла на пользу экономике, но при этом экономика не зависела от империи. Это подтверждается от противного: когда с обретения Индией независимости в 1947 году началась деколонизация, она, как ни удивительно, почти не имела отрицательных последствий для британской экономики.

Если сфокусировать вопрос о выгодах империи на самой крупной из колоний, Индии, то здесь вывод практически однозначен: благодаря налаженной колониальной налоговой системе Индия долгое время сама финансировала расходы на поддержание иностранного господства, иными словами, возмещала из собственных средств затраты на содержание британского управленческого и военного аппарата. Поскольку индийский рынок политическими средствами был открыт для определенных видов британского экспорта и экономика Индии долгое время имела дефицит торгового баланса, существенно помогавший выравниванию дефицита платежного баланса Великобритании, то «жемчужина в короне» империи в течение полувека, до 1914 года, никак не являлась убыточным бизнесом[422].

Если не ограничиваться бухгалтерским подходом с его сравнением экономических затрат и выгод, можно выделить три важных пункта. 1) Даже если справедливо, что большая часть населения Британии не проявляла особого интереса к делам империи, то все же оставались миллионы тех, кто гордился империей и использовал ее в качестве престижного объекта (status good). Люди тяготели к имперской помпезности даже тогда, когда требовалось произвести впечатление не на туземное население, а лишь на себя самих[423]. 2) Империя создавала многочисленные возможности для занятости, особенно в военной сфере. Но открывавшиеся в ней эмиграционные шансы являлись – с точки зрения экономики – прежде всего возможностью использовать трудовые ресурсы более продуктивно, чем в британской экономике. В общественно-политической перспективе это была отдушина, позволявшая снизить социальное давление. Однако такой эффект лишь изредка становился результатом манипуляций. Эмиграция в основном представляла собой личное решение. Империя только открывала новые возможности. 3) Империя позволяла проводить в значительной степени рациональную (во всяком случае, с британской точки зрения) внешнюю политику. Это умножало преимущество островного расположения, заключавшееся в отсутствии соседей, на выбор которых нельзя повлиять.

Британская политика имела большую свободу действий, чем политика любой другой великой державы. Соединенное Королевство могло поддерживать те или иные связи, когда этого хотело, но также позволяло себе держать дистанцию. В международной политике у Великобритании было не много «друзей», но она в них и не нуждалась, избегая поэтому обязательств с возможными необратимыми последствиями. Такую политику сохранения дистанции практиковали, независимо от партийной окраски, правительства всех стран в XIX веке. Когда Великобритания к концу столетия все же вошла в дипломатические соглашения (союз с Японией 1902 года, Антанта с Францией 1904‑го, соглашение с Россией 1907‑го), их формулировки не предполагали автоматической поддержки в случае наступления войны. Даже в Первую мировую Британская империя вступила (война была объявлена 4 августа 1914 года от имени всей империи) не из‑за необратимых союзнических обязательств, а по собственному решению. Итак, наличие империи делало политику «блестящей изоляции», которая, впрочем, могла функционировать только при балансе сил на Европейском континенте, выигрышной внешнеполитической опцией. Британская империя всегда имела в своем распоряжении доступные ресурсы и вела достаточно прагматичную политику, чтобы оставить возможности для переориентации. Поэтому в начале Первой мировой войны Великобритания не была изолированной страной. Именно в период между 1914 и 1918 годами империя доказала свою беспрецедентную ценность[424].

Не обязательно быть апологетом империализма, чтобы констатировать: Британская империя на фоне сравнительной имперской истории XIX и XX веков была примером успеха. Она пережила мировой кризис «переломного периода» и две мировые войны в XX веке, в ходе которых другие многочисленные империи потерпели крах. Количество пережитых ею серьезных неудач было невелико. Ни одна из ключевых территорий, попавших когда-либо под контроль Британии, не была потеряна до Второй мировой войны (поэтому взятие Сингапура японской армией в феврале 1942 года стало для нее глубоким потрясением). Отступление с передовых позиций, которые невозможно было удержать, служило для консолидации империи. Так было в 1904 году, когда выдвинувшаяся из Индии экспедиционная армия под командованием сэра Фрэнсиса Янгхазбенда продвинулась до самой Лхасы (где так и не было обнаружено предполагаемое «русское оружие») и заключила договор об установлении британского протектората над Тибетом – страной, в адрес которой Китай выдвигал неясные претензии относительно сюзеренитета, не подкрепленные политически. Действующей силой этого авантюрного предприятия был лорд Керзон, амбициозный вице-король Индии. Лондон, однако, не был заинтересован даже в минимальных обязательствах перед экономически и стратегически незначительной страной и дезавуировал сомнительные успехи своих «людей на местах»[425].

Британский политический класс также успешно адаптировался к изменившимся внешним обстоятельствам, когда в последней трети XIX века новые великие державы начали проводить активную внешнюю политику и позиции британской экономики по сравнению с другими ухудшились. Хотя британскую мировую гегемонию – то есть положение, при котором ничего действительно важного помимо воли Британской империи произойти не могло, – удержать не удалось, все же британской политике пусть и с трудом, но удалось найти середину между защитой имеющихся активов и использованием новых экономических и территориальных возможностей[426]. На протяжении всего XIX века Великобритания выступала в разных обличьях и претерпела различные метаморфозы. Но она все время оставалась самой успешной империей Европы той эпохи и смогла после Первой мировой войны под эгидой Лиги Наций даже расширить сферу своего контроля за счет нескольких «подмандатных территорий» (в том числе Ирака, Иордании и Палестины).

Факторы стабильности

Помимо перечисленных выше факторов относительный успех объясняется следующими причинами.

Первое. Как отметили Энтони Хопкинс и Питер Кейн, главной движущей силой британской экспансии в метрополии были отнюдь не интересы промышленной отрасли, а финансовый сектор из лондонского Сити, имевший тесные связи с интересами открытого для модернизации аграрного сектора. В Лондоне располагались самые влиятельные банки и самые большие страховые компании в мире. Сити финансировал судоходство и внешнюю торговлю самых разнообразных наций. Он был средоточием международных частных инвестиций. Желающие инвестировать в Китае, Аргентине или Османской империи делали это в финансовом центре, Лондоне. Фунт стерлингов являлся важнейшей мировой валютой, а механизмы золотого стандарта были, по сути, запущены из Лондона. Финансы обладали преимуществом над промышленностью, так как не были привязаны к определенной территории. Поэтому они сами по себе менее «национальны». Деньги со всего мира стекались в финансовый центр – Лондон. Сити был, таким образом, не только экономическим центром собственно колониальной империи или даже более обширной сферы политического влияния Великобритании. Он являлся глобальным центром управления финансовыми и товарными потоками, не имевшим конкурентов до подъема Нью-Йорка[427].

Второе. Со временем администраторы Британской империи, наученные в начале нашей эпохи горьким опытом политических промахов в ходе американского кризиса 1770‑х годов, разработали и многократно испытали на практике чрезвычайно дифференцированный набор инструментов вмешательства. Основной принцип интервенционизма в эпоху, когда понятие «интервенция» имело менее негативный оттенок[428], чем сегодня, состоял в оптимизации применения средств. Это не является само собой разумеющимся для империй, как показывает пример США, прибегавших в ХX веке к достаточно раннему массивному применению военной силы. Британская империя всегда держала эту силу на заднем плане и проявляла исключительную виртуозность в создании атмосферы запугивания. Британские дипломаты и военнослужащие мастерски применяли различного рода давление и шантаж. Пока для достижения заданных целей хватало убеждения и давления (persuasion and pressure), не было необходимости использовать более дорогие средства. Особенно эффективным было согласованное давление в партнерстве с третьей державой, преимущественно с Францией. Такое давление оказывалось на Тунис в 1857 году и на Китай в 1858–1860 годах, в то время как Сиам был чуть успешнее, сталкивая европейцев лбами[429]. Британская политика придерживалась принципа: как можно дольше оказывать влияние и лишь после исчерпания подобных неформальных возможностей переходить к формальному колониальному господству. Любимая комбинация британских империалистов: руководить из‑за кулис сговорчивыми местными властями через своих «наместников» и «советников». Это даже могло стать откровенной фикцией: с 1882 года Египет являлся британской колонией де-факто, однако формальный суверенитет стамбульского султана вплоть до аннексии 1914 года не подвергался сомнению, все это время занимал свой престол местный монарх, а местные министры оставались на своих должностях. Фактически всемогущий верховный представитель Великобритании, руководивший правительством, носил скромный титул «генерального консула» и не имел никаких официальных суверенных полномочий. Такой завуалированный протекторат на практике позволял действовать не менее жестко, чем, например, в колониях короны с автократическим управлением[430].

Третье. В целом аристократический характер британской политики XIX века, сильно отличавшейся, к примеру, от французского буржуазного политического стиля, облегчал практику солидарности элиты поверх культурных границ. Интеграция Британской империи реализовалась в гораздо большей степени, чем во Французской империи, путем включения, пусть иногда и чисто символического, подчиненной местной элиты в имперский аппарат[431].

Четвертое. Британская имперская элита была (особенно к концу XIX века) настроена не менее расистски, чем другие европейские и североамериканские колонизаторы. Она резко подчеркивала социальные различия между людьми различного цвета кожи. Однако расизм британской элиты практически никогда не доходил до крайней формы – до требования истреблять представителей иной расы. Последнее стало уделом расизма поселенцев-колонистов, как некоторое время в Австралии. Восстания – например, восстание сипаев в Индии в 1857 году – могли быть жестоко подавлены, и при этом расизм ослаблял определенные психологические барьеры. Но в Британской империи XIX века массовые убийства или тем более геноцид никогда не использовались в качестве орудия господства (как, например, в Конго при короле Леопольде или в Германской Юго-Западной Африке 1904–1908 годов). Критическим моментом стало подавление восстания губернатором Ямайки Эдвардом Д. Эйром. В октябре 1865 года жители небольшого провинциального города Морант-Бей оказали сопротивление колониальной полиции во время судебного разбирательства. Это привело к протесту мелких крестьян, в ходе которого были убиты несколько белых. Губернатор Эйр разглядел в этом давно и с параноидальным страхом ожидаемое «большое восстание чернокожих», «второе Гаити», и привел в действие масштабный механизм репрессий. В течение недели, во время «умиротворения» острова, опиравшиеся на террор представители власти убили около пятисот ямайцев, еще больше прилюдно выпороли и подвергли другим пыткам; тысячи домов были сожжены дотла. Подавление восстания вызвало в Великобритании публичные дискуссии, растянувшиеся почти на три года. Речь шла о том, считать ли губернатора Эйра героем, сохранившим Ямайку для империи и защитившим белых островитян от расправы, или превысившим свои полномочия и долг убийцей. За всю Викторианскую эпоху ни один другой спор не получал такой гласности и не вызывал такого раскола общественного мнения. Высказались самые выдающиеся интеллектуалы страны. Томас Карлейль выпустил в защиту губернатора расистский памфлет, Джон Стюарт Милль возглавил партию либеральных оппонентов, выступающую за строгое наказание. Дискуссия закончилась победой либералов, однако губернатор Эйр не понес наказание, а был лишь уволен с колониальной службы; в конечном счете парламент, пусть и неохотно, даже назначил ему пенсию[432]. И все же 1865 год стал важной датой в борьбе против расизма, сравнимой с 1807‑м – годом великого решения об отмене работорговли. Настороженность общественного мнения больше не ослабевала, и самые позорные страницы в Черной книге колониализма писались отныне уже не британцами[433]. Если после Первой мировой войны (особенно в 1930‑х) расизм в Германии и Италии становился все более радикальным, то в Великобритании он уже перестал безоговорочно приниматься публикой. Раса не игнорировалась (и не игнорируется до сих пор), но продолжающаяся дискриминация в колониях и на самих Британских островах уже не влекла последствия уровня государственных преступлений.

Так что же такое «Британский мир» – «Pax Britannica» – с современной аналитической точки зрения, а не как политическая риторика современников?[434] Проще сначала сказать, чем она не была. В отличие от Римской империи или Маньчжурской XVIII века Британская империя не охватывала весь мир цивилизации, orbis terrarum. Ни на одном континенте, за исключением Австралии и Новой Зеландии, у Великобритании не было имперской монополии вне конкуренции. Всегда и везде она соперничала с другими державами. Британская империя не была монолитным территориальным блоком. Она представляла собой сложную сеть осуществления господства по всему миру: структуру с узловыми утолщениями и неконтролируемыми пространствами между ними. В отличие от США эпохи Pax Americana, когда у Соединенных Штатов существовали технические возможности превратить любую точку планеты в руины, Великобритания в XIX веке не обладала военной мощью для интервенции, которая открывала бы ей доступ к сухопутным массивам в мире. Вторжение в Венгрию в 1849 году для спасения венгерских революционеров, которого требовала значительная часть британской общественности, было невыполнимым. Британия могла в определенной степени выполнять функции «морского жандарма», но никак не «мирового полицейского».

В период между 1815 и 1914 годами (и несмотря на то что с начала 1870‑х Великобритании стало несколько – но не существенно – сложнее утверждаться на международной арене) Pax Britannica включал в себя следующие аспекты: a) способность оборонять самую большую колониальную империю в мире и постепенно, даже без столкновения с другими державами расширять ее; b) способность оказывать за пределами формальных колониальных границ империи вне европейской системы государств (Китай, Османская империя, Латинская Америка) неформальное существенное, порой доминирующее влияние за счет использования разницы в экономическом развитии, обеспеченное договорными привилегиями («неравноправные договоры») и под дамокловым мечом интервенции («дипломатия канонерок»)[435]; c) способность оказывать международному сообществу услуги (зона свободной торговли, валютная система, регулирование международного права), использование которых не предполагало никакой связи с британским гражданством. Британская империя была уникальна тем, что ядро ее территории (империя в формальных границах) было окружено двумя концентрическими кругами: первый – не имеющий четких границ круг, в пределах которого Великобритания имела решающее «неформальное» влияние; второй круг – глобальное пространство, в котором царил экономический и правовой порядок, формирующийся под влиянием Британии, но не контролируемый ею. Какой бы обширной ни была Британская империя, но даже в середине века, когда Соединенное Королевство могло считаться единственной мировой державой, она все же далеко не покрывала британскую экономическую деятельность. Если бы это было не так, то межимперская, космополитическая политика свободной торговли не смогла бы продержаться так долго. И в этом заключается еще один парадокс империи: для Великобритании эпохи индустриализации и классического периода Pax Britannica экономика играла гораздо меньшую роль, чем перед «потерей» США и после начала мирового экономического кризиса 1929 года.

7. Империи: как в них живут?

С тех пор как существуют империи, их оценка в обществе колебалась между двумя крайностями. Торжествующе-милитаристской или примирительно-патерналистской риторике империалистов противостояла риторика угнетения и свободы борцов сопротивления, которых в XIX веке называли националистами. Эти архетипические основные позиции повторяются и в сегодняшнем дискурсе. Одни видят в империях машину насилия для осуществления физического подавления и культурного отчуждения. Основа такой интерпретации была заложена уже в период деколонизации[436]. Им противостоят те, кто, исходя из нынешнего хаоса, царящего в мире, делают вывод, что империи были гораздо успешнее в обеспечении мира и относительного процветания в таких нестабильных частях мира, как Африка, Центральная Азия или Балканы, чем незрелые национальные государства с их пестрым хаосом. В условиях такой жесткой полярности мнений непросто усредненно ответить на вопрос, каково это – жить в империях. Имперская пропаганда преподносит реальность в искаженном виде, но и не за всяким утверждением, будто империя – «тюрьма народов», стоят реальные невыносимые страдания ее жителей. Есть и другая сложность, имеющая много общего с первой. Неправильно утверждать, что имперские структуры или колониальный статус накладывали отпечаток на всю жизнь в империи или в ее колонии целиком. Поэтому бессмысленно также рассматривать колониальный мир как герметичную сферу в себе, не анализируя его (как анализируется в этой книге) с точки зрения всемирной истории. Найти здесь золотую середину нелегко. Классическая критика колониализма эпохи деколонизации была права, когда рассматривала колониальные отношения как принципиально деформирующие. Как идеально-типический колонизатор, так и колонизируемый претерпевал личностный ущерб в сравнении с воображаемым состоянием нормы. С другой стороны, если бы все аспекты жизни рассматривались только в рамках колониального порядка как навязанные извне отношения принуждения, это было бы лишь подтверждением фантазий о всемогуществе колонизаторов. С методологической точки зрения речь здесь идет также об отношениях между структурой и опытом. Тут сталкиваются различные направления анализа империй. Структурное мышление, характерное, к примеру, для марксистской традиции интерпретации, зачастую не оставляет в анализе места для конкретной жизненной реальности и психологической ситуации в империях. С переходом критической энергии марксизма в постколониализм возник обратный эффект: исключительный фокус на микроуровне индивидов или, в лучшем случае, небольших групп полностью оставляет за рамками более широкий контекст и упускает из виду силы, которые, собственно, и формируют опыт, идентичности и дискурсы. Тем не менее для типичного и распространенного имперского опыта XIX века можно выделить ряд общих черт.

Первое. В большинстве случаев присоединение региона к империи начиналось с актов насилия. Это могла быть как долгая захватническая война, так и локальная резня, которая редко «происходила» сама по себе, но часто использовалась как инструмент демонстрации силы для запугивания[437]. Таким образом завоеватель создает чувство буквально парализующего страха, демонстрирует (в случае успеха) превосходство своих силовых средств, символически маркирует свои претензии на господство над территорией и берет под контроль последующее разоружение населения, необходимое для установления монополии завоевателя на насилие. За исключением случаев, когда империи используют скрытую тактику торговых соглашений или миссионерские миссии, в их начале – травмирующий опыт насилия. Нередко это насилие происходит в обстоятельствах далеких от идиллического состояния миролюбия. Оно постигает социумы, уже обремененные собственным опытом внутреннего насилия, как, например, в Индии XVIII века, где шла междоусобная война между мелкими государствами – наследниками империи Великих Моголов, или на многих территориях Африки, раздираемых европейской и арабской работорговлей. За насилием же оккупационной фазы действительно часто следовало установление внутреннего мира в колонии.

Второе. Захват власти империей не всегда означает одномоментное обезглавливание верхушки местных обществ и полную замену туземной администрации чужаками. Подобное как раз встречалось, судя по всему, относительно редко. Яркие исключения – завоевание испанцами Америки в XVI веке и покорение Алжира после 1830 года. Обычно империи сначала ищут готовых к сотрудничеству коллаборационистов среди местной элиты, которым они, хотя бы для снижения издержек, оставляют или заново передают часть полномочий господства. Такую стратегию, встречающуюся в разных формах, называют косвенным управлением (indirect rule). В то же время даже в крайних случаях, когда существующие практики управления, как кажется, практически не меняются с приходом новых господ, местные носители власти все равно несут потери. Появление империи всегда приводит к обесцениванию местного политического авторитета. Даже правительства, которые под внешним давлением были вынуждены пойти на незначительные территориальные уступки, как, например, китайское по окончании Опиумной войны в 1842 году, утрачивают часть легитимности в собственном политическом сообществе. Они становятся более уязвимыми, и им приходится считаться с протестом, который, как в случае с движением тайпинов в Китае после 1850 года, сначала может иметь отнюдь не «антиимпериалистическую» мотивацию. С другой стороны, империалистический агрессор также сталкивается с проблемой легитимации. Колониальное господство всегда вначале нелегитимно – то есть является узурпацией. Осознающие это колониалисты стремятся подвести хотя бы минимальные легитимирующие обоснования, приобретая авторитет своими достижениями или прибегая к заимствованию местных символических ресурсов. Но лишь иногда и практически только при отсутствии больших культурных различий (как, например, в империи Габсбургов) узурпаторский характер имперского правления со временем сглаживается. Без мобилизации символического капитала монархии это практически невозможно. Если общества, переходя в состав империи, не были «акефальными» («без головы» – социальной верхушки), как некоторые племена в Сибири или Центральной Африке, они уже имели опыт господства короля или вождя. В таких случаях колониальные державы пытались переменить одежды имперской власти или напрямую войти в роль местных монархов. То, что подобное для республиканской Франции после 1870 года было невозможным, постоянно оказывалось изъяном ее символической политики.

Третье. Вхождение в состав империи влечет за собой включение в обширное пространство коммуникации. Коммуникационные потоки внутри империи идут обычно по радиальной схеме между центром и периферией. Коммуникационные связи между отдельными колониями и другими периферийными частями империи, конечно, тоже имели место (о многих из них мы узнаём лишь задним числом из новейших исторических исследований), но они редко имели преобладающее значение. Имперские метрополии жестко контролировали средства коммуникации и отслеживали прямые контакты между гражданами разных колоний с особым подозрением. При наличии соответствующих технических возможностей и вне доступа к государственной репрессивной машине элиты периферий использовали новые коммуникационные возможности. Это ясно прослеживается по использованию различных языков внутри империи[438]. Многоязычие в истории было практически нормой. Этот факт затушеван лишь отождествлением нации с моноязычной национальной культурой в Новое время, полностью реализовавшимся в XIX веке. Так, среди образованных людей в мусульманском мире было распространено трехязычие (арабский, персидский и турецкий языки). Оно основывалось на функциональном разделении между языками: арабский был языком непереводимого Корана, персидский пользовался высоким литературным престижем и играл роль универсального языка общения на огромной территории от восточной окраины Османской Империи до реки Ганг. Видеть во введении имперских языков лишь «силовой диктат» европейского культурного империализма – это сильное упрощение многогранной реальности. Колониальные державы нередко спорили друг с другом о том, какой должна быть степень европеизации местного образования. В Индии и на Цейлоне в начале XIX века по этому поводу велись широкие и квалифицированные дебаты, которые не привели к однозначному результату[439]. Иногда иностранный язык образования отнюдь не был навязан, но принимался добровольно. Так, краткое время французской оккупации, с 1798 по 1802 год, оставило у египтян отнюдь не только положительные впечатления. И тем не менее в XIX веке французский стал вторым языком образования в Египте. Это было добровольное принятие языка страны, которая считалась ведущей культурной державой Европы. И после британской оккупации 1882 года французский язык сохранил свой статус. В царской России, как знает каждый читатель Льва Толстого, французский язык также очень долгое время оставался престижным языком аристократии. Включение в состав империи отнюдь не означало также немедленного принятия языка властей.

Четвертое. Включению в состав империи часто предшествовала интеграция в масштабные экономические процессы. Империи не всегда, но часто разрывали подобные циркулирующие связи, устанавливая меркантилистские таможенные барьеры, предпринимая попытки ввести новую валюту или блокируя маршруты караванов и судов. Но они всегда предлагали взамен возможность интегрироваться в новые экономические отношения. В XIX веке это был в долгосрочной перспективе растущий по объему и интенсивности мировой рынок. Накануне Первой мировой войны полностью вне его оставалось лишь незначительное количество регионов. Включение страны в мировой рынок или, точнее, в отдельные мировые рынки, происходило в самых различных формах. Оно всегда приносило зависимость новых типов, но, кроме того, часто и новые возможности. Каждая империя – экономическое пространство, сформированное ею самой. Присоединение к нему не оставляет неизменными и местные условия.

Пятое. Дихотомии виновников и жертв, колонизуемых и колонизаторов могут в лучшем случае служить лишь грубой приблизительной моделью. Они составляли род основного противоречия в колонизированных сообществах. Лишь в крайних случаях – например для рабовладельческого общества Карибского бассейна в течение XVIII века, – это противоречие было настолько доминирующим, что точно описывало социальную реальность. Но даже там были средние слои населения свободных «цветных» граждан (free persons of colour, gens de couleurs). Сообщества, включаемые в состав империи, выстраивались, как правило, иерархически. Контакт с империей бросал этим иерархическим порядкам вызов. Империя различала друзей и врагов. Она вносила раскол в ряды локальных элит и инициировала их конфликты друг с другом; империя искала коллаборационистов, которых следовало поощрять. Государственный аппарат в колониях нуждался в местном персонале на всех уровнях – к концу XIX века уже в большом количестве – для управления телеграфом, железными дорогами, таможней. Подключение к мировым рынкам создавало ниши для социального подъема в сфере торговли и капиталистического производства. Этими нишами зачастую пользовались меньшинства, как, например, китайцы в Юго-Восточной Азии. Введение европейского земельного права неизбежно вызвало радикальные изменения в отношениях собственности и стратификации в деревне. Иначе говоря, за исключением отдельных крайних случаев ограниченного косвенного управления (например, в Северной Нигерии, Англо-Египетском Судане и прочее) инкорпорация в империи вела к масштабным социальным преобразованиям, иногда в течение нескольких лет происходило нечто вроде социальной революции.

Шестое. Расширяющаяся культурная граница империи меняет индивидуальную и коллективную идентичность. Было бы слишком просто видеть в этом лишь переход от однозначного автономного самосознания к разрозненным множественным формам личности и общества. Даже появление того, что ныне иногда именуется «гибридностью», совсем не обязательно является отличительным признаком колониальных и имперских отношений. Более полезной здесь представляется традиционная социологическая концепция «роли». С началом действия новых факторов каждая социальная ситуация усложняется. Расширяется репертуар возможных ролей и с ним – необходимость для большого количества людей освоения нескольких ролей. Типичные роли в колониальном обществе – это, например, посредник и переводчик. Для женщин социальная ситуация изменилась, когда в обществе появились новые представления о женском поведении и женской работе. Часто эти представления привносили христианские миссионеры. Идентичность – динамичная категория: такая идентичность особенно рельефна, когда она формируется в актах ограничений. Это не исключительная черта колониальных ситуаций. Но, пожалуй, в целом можно сказать, что правителям империй было важно иметь возможность «рассортировать» сбивавшее с толку своим многообразием население по отдельным «народам». Национальные государства стремятся к культурной и этнической однородности и пытаются добиться ее всеми возможными политическими средствами. В империях же акцент скорее на различии. Критики постколониализма, как правило, обвиняли в этой связи империи в грубом нарушении принципа равенства людей, однако не стоит оценивать данный подход лишь с моральной точки зрения. Развитию стереотипов о различных народах конца XIX века, безусловно, способствовали расовые доктрины. Но это развитие исходило из разных направлений. Колониальные системы господства стремились упорядочить неопределенность, искусственно создавая «племена». Они создавали сложные категориальные системы для классификации своих подданных. Их помощниками стали бурно развивавшиеся во второй половине XIX века антропология и этнология, перепись населения как инструмент стала средством придания подобным таксономиям материального веса. Некоторые социальные группы, вначале определенные на бумаге, образовались затем в реальности[440]. Колониальные державы сначала создавали различия, а затем прикладывали большие усилия, чтобы упорядочить их. Это происходило благодаря разным уровням дифференциации. Французы выстроили свое присутствие в Алжире на противопоставлении «хороших» берберов и «деградирующих» арабов[441]. В британской Индии же был выработан порядковый растр с педантичными тонкими различиями.

Но категоризация и стереотипизация в отношении подданных колоний не были исключительно официальными проектами. Народы империй, с одной стороны, частично принимали эти разработанные для них идентичности, с другой – сопротивлялись им и вкладывали много сил и энергии в конструирование своей собственной этнической идентичности. Национализм – идея, зародившаяся в Европе и оттуда распространившаяся по всему миру, – в многочисленных случаях постоянно адаптируясь и видоизменяясь, становился подпиткой уже начавшихся процессов формирования этнических идентичностей. Администрации колониальных держав оказались перед дилеммой. С одной стороны, по принципу «разделяй и властвуй» они поддерживали различия между отдельными этническими группами, с другой стороны, должны были предотвратить эскалацию локальных конфликтов между этими этническими группами до такой степени, когда они становились насильственными и неконтролируемыми. Коллективные идентичности не всегда поддавались манипуляции со стороны колониальных держав и не обязательно определялись именно по этническому принципу. В XIX веке за пределами Европы такое встречалось редко. После Первой мировой войны появилась широкая палитра возможностей образования антиимпериалистической солидарности. Индийское освободительное движение на стадии, начавшейся первой кампанией Махатмы Ганди в 1919 году, не было в своей основе ни этническим, ни религиозным, а идея о необходимости создания на индийской земле отдельного мусульманского государства не была плодом долгих размышлений – она возникла после 1940 года в небольшом кругу будущих основателей Пакистана. С середины XIX века империи служили аренами формирования коллективных идентичностей. Эти процессы, которые на поздних фазах развития отдельных империй обсуждались уже как «национальный вопрос», по сути, никем по-настоящему не управлялись. То, что относительно компактные протонации вроде Египта в 1882 году, Вьетнама в 1884‑м или Кореи 1910‑м попали под власть империй, а после окончания эпохи колониализма могли опереться на собственную квазинациональную историю, было скорее исключением из правил. В остальном империи невольно порождали те силы, которые позже обернулись против них.

Седьмое. Самое главное и важное в политическом опыте жизни в империи – понять, что сопротивление – это единственно возможная форма осуществления политики[442]. Империи знают жителей периферий не как граждан, а исключительно как подданных: доминионы Британской империи составляли большое исключение. Это общее правило нарушалось редко. Венграм подобное удалось на территории империи Габсбургов в 1867 году, бурам – особым образом в основанном в 1910 году Южноафриканском союзе. Только во Французской империи после 1848 года небольшая часть «цветного» населения получила гражданские права – в так называемых «старых колониях» Гваделупы, Мартиники, Гайаны, на острове Реюньон и в четырех прибрежных городах Сенегала[443]. Даже если сотрудничающие с империей элиты были включены в государственный аппарат, к принятию самых важных решений их не допускали. Они были лишь передаточным механизмом между реальными центрами власти и принятия решений и подчиненными обществами. Империи редко создавали институты, через которые можно было бы выразить местные интересы. Так, при всех нюансах империя сводится к однолинейной цепочке команд. Эту цепочку могли расшатать самовольные деятели на местах (men on the spot), а разумные политики из метрополии следили за тем, чтобы приказы были в принципе выполнимыми и требования имели свои границы. Очевидно, что нельзя было перегибать палку: империя не должна выглядеть в глазах подданных только машиной устрашения. Политическое искусство империи, которое постоянно должно следить за оптимизацией соотношения затрат и выгод, порождает укореняющиеся интересы, создавая таким образом представление о том, что в империи жить выгоднее, чем вне ее[444]. Но это ничего не меняет в принципиальном отсутствии узаконенного участия в политической жизни местного населения. Кооптация небольшого числа представителей элит подданных народов в так называемые «законодательные советы» колоний Британской короны была псевдосословной показухой. Все империи XIX века от начала и до конца оставались автократическими системами. Но, как и в «просвещенных» разновидностях западноевропейского абсолютизма начала Нового времени, это не исключало определенных правовых гарантий. Даже если преувеличением было бы считать Британскую империю, где этот процесс пошел дальше всех, развитым правовым государством, то на ее территории в целом действовали своего рода базовая законность, регламентированный порядок директивного управления (rule-bound command). Это ни в коем случае не исключало ситуаций, когда местным отказывали в правах, которыми пользовались белые в той же стране, или чрезвычайно затрудняли им доступ к правосудию. И тем не менее к рубежу XIX–XX веков появилась пускай и не очень значительная, но разница между тем, как жил африканец в Конго под властью короля Бельгии Леопольда – и в Британской Уганде.

Девятнадцатый век был веком империй, и кульминацией этой эпохи стала Первая мировая война, в которой империи сражались между собой. Каждая из воюющих сторон мобилизовала вспомогательные ресурсы зависимых от них периферий. Если таких периферий не было, как, например, у Германии, которая после 1914 года больше не могла извлекать выгоду из своих колоний, то важной целью в войне становился захват дополнительного квазиколониального пространства. После окончания войны распались лишь некоторые империи, не самые крупные и не самые сильные. Германия утратила свои небольшие и незначительные с экономической точки зрения колонии, которые великие державы победившей коалиции разделили между собой. Империя Габсбургов, уникальный в своем роде сложный сплав народов без колониальных владений, распалась на свои составные части. От Османской империи остались, с одной стороны, Турция, с другой – бывшие арабские провинции, которые стали подмандатными территориями или квазиколониями Великобритании или Франции. Россия должна была распрощаться с Польшей, Прибалтикой и Финляндией, но в остальном смогла снова объединить огромное большинство нерусских народов бывшей Российской империи под руководством большевиков в составе имперского «союза». Эпоха империй 1919 годом еще не закончилась.

Точка зрения многих поколений историков, которые видели в подъеме национализма и образовании национальных государств главную особенность XIX века, безусловно, имеет право на существование. Но к этому заключению стоит отнестись критически. Вслед за образованием до 1830 года нескольких новых республик в Латинской Америке формирование национальных государств происходило довольно медленно. Лишь один регион в мире стал исключением – Балканы. В остальном шел скорее обратный процесс: в Азии и Африке большое число самостоятельных политических образований – которые не всегда можно назвать «государствами», – исчезли в расширяющихся империях. Напротив, ни одна из малых наций не освободилась от принудительных отношений с империей. Ни одно из многочисленных национальных движений Европы XIX века не было в состоянии добиться для своей страны независимости от империи. Исключением в определенной степени можно считать лишь Италию. Польские земли остались разделенными, Ирландия осталась частью Соединенного Королевства, Богемия – под властью Габсбургов. И тем более ни одному из национальных движений не удалось разрушить империю.

Национализм имел немногие ощутимые политические успехи в Европе; еще менее успешен он был первоначально в Азии и Африке. Здесь следует иметь в виду, что формирование солидарности во имя нации стало новым процессом XIX века в двух аспектах. С одной стороны, интеллектуальное ядро националистов и их сторонники подготовили в рамках империй ту национально-государственную независимость, которой многие страны достигнут примерно с 1919 по 1980‑е годы. Уже крупные протестные движения 1919 года в Египте, Китае, Корее и некоторых других странах Африки и Азии имели в своей основе националистические мотивы[445]. С другой стороны, даже в самостоятельных и консолидированных государствах национализм стал риторикой национального самоопределения[446]. Возникли осознание себя «нацией» (французской или английской/британской, немецкой или японской), соответствующее пространство национальных символов, стремление отличить себя от других наций, убеждение в отношениях конкуренции с ними; снижался порог толерантности по отношению к «чужим» людям и идеям. И это начало происходить в мире, где в то же время многократно выросли объем и интенсивность отношений обмена между представителями разных стран и наций. Националисты различного толка встречались как в национальных государствах, так и в империях. Гордость за свою империю, нередко подпитываемая пропагандой, к началу нового века стала распространенным явлением в метрополиях, частью национального самоопределения. Национализм в империях был направлен не только против структур имперского господства, то есть не был исключительно антиколониальным по своим целям. Он также мог стать инструментом борьбы подчиненных групп между собой, особенно если к нему добавлялась религиозная идентификация. Это стало причиной распада империи Габсбургов в 1918–1919 годах и Индии в 1947‑м.

В сознании современного общества слово «империя» ассоциируется с безграничной властью. Но даже для кульминации «эпохи империй» (Эрик Хобсбаум) на рубеже XIX–XX веков необходимы оговорки. Империи раннего Нового времени (за исключением Китая) были скорее слабыми в экономическом и политическом плане сетевыми структурами, чем высокоинтегрированными государствами или эффективными изолированными экономическими блоками. Даже Испанская империя XVI века, которую часто называют в качестве примера раннего трансокеанского территориального господства, в большой степени была построена на местной автономии. Империи должны были постоянно проводить жесткую меркантилистскую торговую политику, чтобы противостоять крупномасштабной контрабанде. Империи не были порождением наций. Их элита, так же как и имперский пролетариат на кораблях и плантациях, состояла из представителей самых разных стран. К 1900 году большинство империй были в большей степени «национализированы». Благодаря современным технологиям власти и ее средствам коммуникации они были лучше консолидированы и, следовательно, лучше управляемы. Районы, производящие продукцию на экспорт, были тесно интегрированы в мировую экономическую систему, зачастую в форме небольших анклавов. Их материковые окрестности представляли все меньший интерес для имперских правительств, которые обращали на них внимание только тогда, когда там возникали беспорядки. Но, как и раньше, каждая империя в любом случае строилась на достигнутых с местными элитами компромиссах, на нестабильных балансах, которые невозможно было стабилизировать лишь силой или угрозой применения силы, ибо применение силы стоило дорого, трудно легитимировалось и создавало непредсказуемые проблемы впоследствии. Модерными империями в «клубе империалистов» считались те, которые рационализировали и централизовали свое управление; эффективно и рентабельно организовали эксплуатацию экономических ресурсов и взяли на себя труд распространения цивилизации. Однако подобная активность была связана и с большими рисками. Реформы нарушали баланс и постоянно способствовали появлению какого-либо рода протестных движений, размах которых трудно прогнозировать[447]. Северная Америка 1760‑х годов стала поучительным примером. С другой стороны, реформы создавали для отдельных групп новые материальные, культурные, иногда политические возможности. Эти группы в долгосрочной перспективе могли стать носителями соперничающих модернизаций, контрэлитами, силами, которые в конечном счете стремились выйти за пределы империи. Например, инициативы централизации в Османской и Китайской империях укрепляли позиции знати в столицах колониальных провинций[448]. В Китае дело даже закончилось падением монархии в 1911 году. Поэтому сдержанность при вмешательстве в такие чувствительные сферы, как право, финансы, образование и религия, оставалась вполне рабочей опцией для имперских центров. Так, британцы после 1857 года в Индии, а затем и везде, где они осуществляли косвенное управление, склонялись именно к такому консерватизму. Свет империи (empire light) не исчез поэтому из репертуара исторических возможностей. Национальное государство могло при случае стать для своих граждан – и уж тем более для тех из них, кто принадлежал к этническим или религиозным меньшинствам, – более тяжким бременем, чем некоторые империи для своих подданных.

IX. Системы держав, войны, интернационализмы: между двумя мировыми войнами

1. Извилистый путь к мировой системе государств

В этой главе мы будем говорить о «пространствах порядка» (Ordnungsräume). Государства, выступающие акторами в международных отношениях на Земле в целом или в рамках своих макрорегионов, образуют вместе «мир государств» (Staatenwelt) независимо от того, какого рода и насколько тесные отношения их между собой связывают. Если эти отношения не лишены определенного порядка и регулярности, то следует говорить о «системе государств» (Staatensystem, international system). Среди множества подобных систем, которые имели место в истории, наиболее известна модерная европейская система, существовавшая примерно с 1770 по 1914 год[449]. Если система государств скрепляется посредством институтов и нормативных обязательств, способствующих поддержанию мира между ними, но еще не выходит на более высокий уровень, такой как союз государств или тем более союзное государство, то ее уместно назвать «сообществом государств»[450]. Вот один пример применения такой номенклатуры: на Второй Гаагской мирной конференции в июне 1907 года собрались не просто европейские великие державы, которые уже в течение многих десятилетий образовывали свою «систему государств», а представители в общей сложности сорока четырех стран. Таким образом, впервые в одном конференц-зале собрались почти все государства, которые на определенный момент времени были признаны как суверенные: это и был мир государств[451]. Но на этом конгрессе так и не удалось выработать институты и соглашения, реально противодействующие войне. Поэтому сообщества государств тогда в Гааге не возникло.

Две фазы мира в Европе

Европейская система государств, с одной стороны, была руководящей идеей в головах внешнеполитических элит входивших в эту систему стран, а с другой – осязаемой реальностью. Самое позднее со времен Венского конгресса система эта уже не была естественной, то есть такой, в которой как бы автоматически устанавливалось равновесие: она представляла собой основанный на правилах конгломерат государств, нуждавшийся в политическом управлении. Государственное искусство состояло, по меньшей мере в теории, в том, чтобы отстаивать государственные интересы лишь до той точки, до которой функционирование целого не подвергалось серьезному риску. Это удавалось на протяжении четырех десятилетий – довольно длительного периода в истории международной политики. После чего в Европе началась фаза длиной в восемнадцать лет, с 1853 по 1871 год, на протяжении которой произошло пять войн с участием великих держав: Крымская война (1853–1856); Австро-итало-французская война 1859 года, в которой участвовали с одной стороны Франция и Пьемонт-Сардиния, а с другой – Австрия; Датско-германская война 1864 года; Австро-прусская война 1866 года и Франко-прусская война 1870–1871 годов. Австрия была вовлечена в четыре из этих войн, Пруссия – в три, Франция – в две, Великобритания и Россия в одну – Крымскую. Крымская война сильно расшатала европейскую солидарность. Войны, приведшие к объединению итальянских и немецких государств, были вызваны маневрами в духе «реальной политики», которые категорически противоречили духу постнаполеоновского мирного порядка.

Первая из перечисленных выше войн отличалась от остальных четырех двояким образом. Во-первых, Крымская война была развязана менее целенаправленно, чем другие. Она возникла, как пишет один из лучших ее знатоков, «из многозвенной цепи ошибок, неверных умозаключений, недоразумений, безосновательных подозрений и иррациональных представлений о врагах, а не из холодного расчета и злой воли»[452]. Примечательно здесь то, что в весьма различных политических системах действовали силы, провоцировавшие войну. В России это был бескомпромиссный и недостаточно хорошо владевший информацией царь Николай I; в конце своего царствования он вел внешнюю политику по-дилетантски и единолично, ни с кем не консультируясь. Во Франции у истоков войны стоял политический авантюрист император Наполеон III, который выигрышными для престижа и пропаганды, но рискованными внешнеполитическими маневрами пытался усилить свою популярность внутри страны. В Великобритании это была с давних пор антироссийски настроенная пресса и сформировавшаяся вокруг нее общественность, которая была способна оказывать давление даже на весьма уверенный в себе (хотя к началу 1850‑х годов отнюдь не единодушный) британский политический истеблишмент.

Во-вторых, несмотря на то что сочетание факторов, приведших к ее началу, было краткосрочным и случайным, Крымская война все-таки основывалась на логике геополитических и экономических интересов, и эта логика выходила за рамки европейской системы государств. Повод к войне нашелся на периферии Европы, речь в принципе шла о том, должна ли Османская империя перейти под покровительство России или же остаться стратегическим буфером, гарантом связей Британии с Индией (Суэцкого канала тогда еще не было!) и, на будущее, стать зоной экономических интересов Великобритании. Крымская война была конфликтом между двумя великими державами, которые единственные на тот момент имели серьезные интересы в Азии. Ход и результаты этой войны показали слабость в военном отношении обеих противоборствующих сторон – и России, и Великобритании. Отсталость Российской империи стала очевидна всем, но возникли также и сильные сомнения в превосходстве Великобритании, якобы единственной мировой державы[453]. Так или иначе, весна 1854 года, когда началась война между Российской империей с одной стороны и Великобританией с Францией с другой, ознаменовала глубокий разлом в истории XIX века. Впервые после 1815 года приемлемость войны стала допускаться настолько серьезно, что она действительно произошла.

Воинственный промежуток в европейской истории закончился в 1871 году. Принимая во внимание, что на третью четверть XIX века выпали и самые крупные гражданские войны столетия – между Севером и Югом в США (1861–1865) и Тайпинская революция (1850–1864), а также мусульманские беспорядки в Китае (1855–1873), – очевидно, что это был период вспышек насилия по всему миру. Одновременность этих вспышек на разных континентах не основывалась, конечно, на каких-то общих причинах[454]. В последующее время возник один из самых больших парадоксов: с 1871 года не было никаких, даже простейших институтов и системы ценностей, обеспечивающих поддержание мира, и тем не менее в Европе в течение сорока трех лет царил мир – по крайней мере если следовать конвенции историков и не учитывать Русско-турецкую войну 1877–1878 годов, происходившую преимущественно на территории сегодняшней Болгарии. Самое поразительное в Первой мировой войне не то, что она вообще произошла, а то, что она началась так поздно.

«Системная интерпретация» европейской политики, которую американский историк Пол В. Шрёдер разработал для периода с 1815 по 1848 год, убедительно объясняет, почему в то время в Европе сохранялся мир: европейская система государств была, говоря коротко, превращена в сообщество государств[455]. Гораздо труднее объяснить стабильность Европы в период интенсивной индустриализации, ускоренного производства вооружений и повсеместно распространяющегося воинственного национализма. Каждый из различных международных кризисов, которые все же не приводили к войне, нужно было бы рассматривать отдельно[456]. Но некоторые общие аргументы все-таки можно предложить.

Первое. Долгое время ни одна европейская великая держава не производила наступательных вооружений для ведения внутриевропейских войн. Определенным исключением является соревнование в строительстве флотов между британцами и французами в 1850‑е и 1860‑е годы. Это была первая в истории гонка вооружений, которая велась не путем количественного накопления военной продукции, а путем поиска качественных преимуществ за счет новейших технологий[457]. Образование мощного немецкого национального государства в центре Европы не сразу вызвало новую гонку вооружений. Генерал-фельдмаршал фон Мольтке, главный стратег Германской империи, сделал из событий 1870–1871 годов вывод, что интересы Германии будут наилучшим образом защищены путем наращивания вооружений с целью устрашения. Этот тезис господствовал до 1897 года, когда адмирал Альфред Тирпиц, кайзер Вильгельм II и сторонники морских вооружений в германской общественности добились переориентации на строительство военного флота. Это, с одной стороны, было тенденцией в международной системе: вместо британской гегемонии установить новое равновесие сил на океанах; с другой стороны, у этой инициативы «с самого начала была направленная против Англии агрессивная цель»[458]. Великобритания приняла вызов. В обеих странах (в Германии, впрочем, без фундамента в виде традиции мореплавания, занимающей центральное место в культуре, как у англичан) военно-морской флот был сделан символом национального единства, величия и технологической мощи. Энтузиазм в отношении флота во всем мире, и особенно в Германии, основывался, кстати, на авторитете американского историка и военного теоретика – морского офицера Альфреда Тайера Мэхэна[459]. С тех пор европейская политика приобрела свой первый опыт ускоренной за счет индустриального производства гонки вооружений, в которой приняли участие все великие державы[460]. В устрашение как средство самозащиты теперь была систематически встроена воля к нападению. В отличие от гонки вооружений после 1945 года, когда атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки позволили по крайней мере приблизительно представить себе, к чему привела бы война, ведущаяся на высочайшем военно-технологическом уровне, тогда, в начале ХХ столетия вооружения наращивались без реалистических представлений о будущем.

Второе. По причинам, которые не получается объяснить «системно», в Европе не наступил вакуум власти, который мог бы дать кому-то повод для агрессивной внешней политики. Это было парадоксальным результатом вполне успешного образования национальных государств в Германии, Италии, но также и во Франции, которая быстро оправилась от военной катастрофы 1871 года. Ни одно государство не распалось. Османскую империю до 1913 года шаг за шагом вытесняли с Балканского полуострова, но она все же не рухнула таким образом, чтобы фантазии соседей насчет ее раздела имели шансы осуществиться. В 1920 году, при подписании Севрского мира, эти фантазии достигли своей высшей точки в виде планов ограничить территорию новой Турции полуостровом Малая Азия. Масштабные военные усилия Турции под руководством Мустафы Кемаля (Ататюрка) быстро положили конец таким планам, в которые были временно вовлечены даже США. В мирном договоре, подписанном в Лозанне в 1923 году, великие державы согласились с тем, что турецкое национальное государство станет сильнейшей политической силой в восточном Средиземноморье. Еще важнее была позиция Австро-Венгрии в европейском мире государств. Ее внутреннее развитие было противоречивым: впечатляющее экономическое развитие в нескольких районах страны и одновременно повышающееся напряжение между разными национальностями. Это не оказывало никакого воздействия на международные позиции Австро-Венгрии. По всем мыслимым критериям Габсбургская двуединая монархия на протяжении всего столетия была предпоследней по мощи великой державой в Европе. В течение последних сорока лет перед Первой мировой войной Австро-Венгрия была еще достаточно сильна, чтобы удерживать за собой стабильное место в Европе, но слишком слаба для того, чтобы что-то предпринять против своих главных соперников – Германии и России. Эта невольная оптимизация австрийского силового потенциала стабилизировала восточную часть Центральной Европы и не оставляла пространства для каких-либо «центральноевропейских империализмов», о которых мечтал кое-кто в Берлине и в Вене. Первая мировая война не была следствием краха Габсбургской империи; ровно наоборот.

Третье. Следствием политики Бисмарка стало то, что после 1871 года в Европе не могло быть каких-либо дуэлей между отдельными державами. Все мыслимые войны могли быть только войнами между коалициями. Но такие войны и в политическом, и в военном отношениях гораздо труднее и дольше готовить. Всем государственным мужам Европы было ясно, что следующая война в центре континента непременно коснется каждой из великих держав[461]. «Конкурентное равновесие союзов»[462] после 1871 года, страдавшее от дефицита доверия и отсутствия механизмов арбитража, поддерживалось тем, что все альянсы создавались в целях обороны: это было не «равновесие запугивания», как после 1945 года, а равновесие недоверия. Лишь в результате того, что в начале ХХ столетия распространились фантазии о последней битве («славяне против тевтонов» и так далее), а новое развитие событий на Балканах позволило малым государствам использовать в своих интересах опаснейшую линию разлома в европейской политике – границу между Австрией и Россией, – в эту систему была внесена фатальная нестабильность[463].

Четвертое. Особые отношения между Европой и заокеанскими державами также оказывали сдерживающее воздействие на конфликты. В принципе от периферии можно было ожидать выполнения различных функций для европейской системы государств. Она могла выступать «предохранительным клапаном» для внутриевропейских напряженных отношений, но и, наоборот, быть «катализатором» конфликтов, которые затем отражались на Европе, или служить экспериментальным полигоном для новых видов вооружений. Империалистические державы могли признать, что они слишком размахнулись, и умерить свой экспансионистский пыл: Россия и Британия сделали это в 1907 году, подписав Конвенцию относительно Персии, Афганистана и Тибета. Все эти варианты имели место в какой-то момент и в какой-то точке. Но решающее значение имело другое: экономически периферия все больше интегрировалась в один мир с великими державами, а в отношении внешнеполитической безопасности, наоборот, все больше от него отсоединялась. Эта отсоединенность сохранялась на протяжении всего столетия, и попытки перенести неписаные правила европейской системы государств на гонку за колонии (как это делал Бисмарк на Берлинской конференции по Африке 1884–1885 годов) в конечном итоге не увенчались успехом[464]. Разумеется, это можно утверждать только на системном уровне. В горизонте действий акторов, прежде всего Великобритании и России, вообще невозможно было провести четкого разграничения между Европой и остальным миром. Так, важной причиной постоянной поддержки Великобританией Османской империи было то, что действия против султана (претендовавшего также на религиозный сан халифа) повлекли бы за собой волнения среди миллионов индийских мусульман.

Глобальный дуализм

В отличие от различных мирных договоров раннего Нового времени, в которых регулировались и колониальные интересы, на Венском конгрессе был урегулирован только европейский мир государств. Остальной мир остался в стороне, если не считать того, что второстепенной темой дискуссий была работорговля. Сам факт того, что Османская империя не сидела за столом переговоров, наглядно демонстрировал этот малоевропейский подход. Только так мог вообще возникнуть «Восточный вопрос» как особая проблема, которая не подлежала решению с помощью механизмов, созданных в ходе Венского конгресса. Все эти механизмы применялись только в Европе: контрреволюционные интервенции или организация дипломатических встреч для точечного урегулирования конфликтов. Уже через несколько лет исключение периферии стало практически значимым. В восточном Средиземноморье великие державы, в том числе и самая реакционная из них – Россия, вопреки всем договоренностям, заключенным в отношении самой Европы, предприняли под руководством Великобритании вмешательство с целью поддержки революционного движения, направленного против старейшей из монархических династий – дома Османов, правившего с XIV века. Вмешательство в греческий вопрос не отразилось на отношениях между европейскими державами.

Во многих отношениях ограждение Европы от конфликтной периферии, решенное на Венском конгрессе, было гениальной миротворческой идеей[465]. Отголосок этой идеи прозвучал в 1823 году, когда президент Джеймс Монро провозгласил в США свою знаменитую доктрину, согласно которой обе Америки «не должны впредь рассматриваться как объекты будущей колонизации какой-либо европейской державой»[466]. Таким образом, в 1814–1823 годах по обе стороны Атлантики происходила целенаправленная деглобализация международной политики. По сравнению с великим мировым кризисом «эпохи водораздела» (1750–1850), когда революционные события в Северной Америке, во Франции и в странах Карибского бассейна вызвали последствия в таких далеких регионах, как Южная Африка, Китай и Юго-Восточная Азия, международные политические отношения фрагментировались (в то время как экономические взаимосвязи развивались). Однако в более долгосрочной перспективе это означало и другое: в период раннего модерна не удалось создать общий правовой порядок между азиатскими и европейскими державами. Было лишь признано, что другая сторона в принципе является равноправным субъектом права. Поэтому договоры и клятвы имели силу вне культурных границ. В ходе реорганизации 1814–1815 годов европейцы воздержались от инициативы создания такого глобального правового порядка. Это означало отсутствие предпосылок для обеспечения мира во всем мире. Европейцы даже не взяли на себя обязательство соблюдать на других континентах европейское международное право, являющееся важным цивилизационным достижением. Ни ius ad bellum – право, требовавшее юридических оснований для войны, ни ius in bello – право, регулировавшее способы ведения военных действий и призванное не допускать эксцессов, не применялись строго и последовательно за пределами Европы. В эпоху растущего мирового неравенства и все более острого восприятия культурных и этнических различий глобализация права могла заключаться только в постепенном утверждении европейских правовых концепций, которые к тому же на практике всегда трактовались в пользу Европы[467].

Концептуальное разделение Европы и не-Европы освободило завоевания и интервенции за океанами от тех – тогда еще минимальных – ограничений, которые накладывались на ведение европейских войн. Не было введено и никаких нормативных правил европейской системы государств, которые могли бы предотвратить или смягчить самые дерзкие формы захвата земель европейцами в других частях света, например вымогательское присвоение Россией в 1860 году больших территорий к северу от Амура, «гонку за Африку», действия Италии в Триполитании или покорение Филиппин Америкой. Однако тот факт, что такое разделение сохранялось даже в разгар империалистической агрессии, имел следствием сохранение защитного эффекта для Европы. Начиная с 1870‑х годов великие державы пришли к тому, чтобы вопросы равновесия сил не ограничивались внутренним пространством Европы, но решались и на всей мировой арене. Правда, в полной мере такое мышление проявилось только в период холодной войны, после 1945–1947 годов. В конце XIX века противостояли друг другу противоположные тенденции: с одной стороны, растущая уверенность в том, что все международные отношения должны рассматриваться как элементы единой глобальной системы, с другой – упорное концептуальное отделение «периферии» от сферы «настоящей», то есть внутриевропейской, политики[468]. Империалистические державы сталкивались друг с другом в разных частях света: по всей Африке, в Китае, в Юго-Восточной Азии, в южной части Тихого океана и даже в Венесуэле (зимой 1902/03 года). Однако все эти межимперские конфликты удавалось разрешить или сдержать их последствия, не в последнюю очередь благодаря соблюдению неписаных правил империалистической игры – например, принципа, согласно которому если одна из империй не смогла достичь желаемого в одном месте, то другие предоставляли или не мешали ей получить компенсацию в другом. Некоторые из межимперских противоречий подпитывали устойчивое недоверие между европейскими правительствами, но ни одно из этих противоречий не оказало настолько прямого воздействия на ситуацию в Европе, чтобы вызвать там войну[469].

Европейская система государств в десятилетия, предшествовавшие Первой мировой войне, не была дестабилизирована извне. Азия, Африка и Америка играли все большую роль в общих политических расчетах европейских правительств, но эти расчеты не были ориентированы на предполагаемую неизбежность большой войны между империями. Немецкий историк Теодор Шидер даже считал, что европейская система государств, в которую он включал пять великих держав, в течение полувека до 1914 года стала «ведущей мировой силой» (Vormacht der Welt)[470]. Обоснованно ли это? В двух отношениях – несомненно. Во-первых, Великобритания, Россия и Франция вместе имели значительные интересы за пределами географических границ Европы. Иными словами, они доминировали или влияли на значительные территории на других континентах. В гораздо меньшей степени начиная с 1884 года это относилось и к Германской империи. С другой стороны, пять государств европейской пентархии вместе обладали самым большим в мире потенциалом промышленной экономической мощи и военной силы и были готовы использовать эти возможности для вмешательства в других частях света (исключение составляла Австро-Венгрия).

Это, однако, не означает, что только Европа породила такое высокое культурное достижение, как международные отношения, а остальной мир пребывал в свойственной ему кровавой анархии[471]. Европейская система государств никогда не была «сверхдержавой» в том смысле, что она действовала на международном уровне как единое целое или даже скоординированный коллектив. Сама система государств не была актором на международной арене. «Концерт держав» происходил в зале. Важнейшие дипломатические конгрессы эпохи созывались не системой как таковой, а державой-маклером, связывавшей с этим свои интересы. Решающие согласования заокеанских интересов неизменно носили двусторонний характер. Лишь однажды были предприняты коллективные действия за пределами Европы: летом 1900 года экспедиционный корпус, включавший войска восьми держав, освободил посольства, осажденные в Пекине в ходе Ихэтуаньского (Боксерского) восстания. В составе этих сил Япония и США уже играли ведущие роли, а Австро-Венгрия предприняла самую амбициозную внешнеполитическую акцию за всю свою историю[472]. В политическом отношении европейский империализм представлял собой не более чем сумму отдельных империализмов. Механика этой системы если и работала, то только между пятью великими державами как европейскими игроками, а не между ними как мультиконтинентальными империями. Система как таковая не являлась актором мировой политики.

2. Пространства порядка

В своей имперской экспансии европейцы и североамериканцы вторгались не в какие-то политически неструктурированные пространства. Любое простое противопоставление Европы и всего «остального» неуместно. Во-первых, квазиколониальные отношения зависимости, безусловно, существовали и внутри Европы. Традиционная история дипломатии лишь вскользь упоминает о тех, кого она называет «малыми государствами» Европы, и мало интересуется их возможностями маневра в мире великих держав. Португалия, например, находилась в крайней степени экономической зависимости от Великобритании. Примерно в 1870 году 80 процентов экспорта Португалии приходилось на Британские острова. Португалия поставляла британским потребителям херес и пробку. В этой стране существовали жестокие условия эксплуатации, которые уже были невозможны в самой Британии – например, когда британские компании нанимали португальских детей на сдельную работу по вырезанию бутылочных пробок бритвами[473]. Подобный аутсорсинг рисков и низкооплачиваемых видов деятельности всегда является важной чертой асимметрии в мировой системе.

Америка

Пространством порядка с собственными принципами упорядочивания стала Америка. К 1820‑м годам отделение испанских колоний от метрополии и постепенно проявлявшиеся последствия «доктрины Монро» привели к тому, что Новый Свет отдалился от Старого еще больше, чем это было на протяжении многих веков. Был короткий исторический момент, примерно в 1806–1807 годах, когда у Великобритании возникло искушение забрать себе наследие испанских колонизаторов в регионе Ла-Плата и других местах. Однако в действительности Соединенное Королевство больше никогда не пыталось вмешиваться в дела Америки за пределами имевшихся у нее колониальных территорий. В борьбе между Испанией и ее мятежными подданными на Американском континенте Великобритания сохраняла нейтралитет. Британская торговля росла уже во время войн за независимость: в 1824 году на Латинскую Америку приходилось 15 процентов всего британского экспорта. Лондон поспешил признать новые республики, тем более что американские дипломаты уже на этом раннем этапе пытались расширить влияние Севера. Быстро была создана международно-правовая система, которая обеспечивала британским гражданам в Латинской Америке защиту британских законов и, не обязывая латиноамериканские государства предоставлять режим наибольшего благоприятствования британскому импорту, требовала от них не взимать с британских коммерсантов более высокие таможенные пошлины, чем с представителей третьих стран, пользующихся наибольшим благоприятствованием. В условиях такого относительно легкого режима «неформального империализма» Соединенное Королевство смогло долгое время оставаться важнейшим внешнеторговым партнером многих латиноамериканских государств, пока к концу века эта роль не стала переходить к США[474].

Латинская Америка уже в 1830‑х годах – после того как в течение двадцати лет она была наряду с Европой самым беспокойным континентом планеты – исчезла из поля зрения международной дипломатии, и именно в это время, благодаря Александру фон Гумбольдту и другим путешественникам, она вызывала большой интерес в других частях света[475]. Ни одна страна этого субконтинента не была вовлечена во внутриевропейскую политическую борьбу за первенство. Серьезного американо-британского соперничества в Южной Америке на протяжении всего XIX столетия не было. Британия не всегда могла успешно конвертировать свой экономический вес в политическое влияние. Например, британская дипломатия с ее обычными методами давления не смогла покончить с рабством в Бразилии, с которой в остальном поддерживала хорошие отношения. Латиноамериканские страны не сформировали между собой самостоятельной системы государств. В отношениях между этими продуктами распада испанской империи, границы которых были зачастую проведены произвольно, царила анархия. Уже «освободитель» Симон Боливар в конце жизни был в отчаянии из‑за партикуляризма своих соотечественников. Подлинный, а не инспирируемый США ради собственных целей панамериканизм так и не стал значительным явлением. Многие государственные границы так и остались спорными. Мало что делалось для внешней обороны субконтинента, практически ни одна страна не имела боеспособного военно-морского флота[476].

Пусть и не типичный, но все же оказавшийся возможным для этого региона ужасающий эпизод – Война Тройственного альянса 1864–1870 годов между Парагваем с одной стороны и Бразилией, Аргентиной и Уругваем с другой, – самая кровопролитная война между государствами за всю историю Южной Америки. С 1814 года, при трех диктаторах подряд, маленький Парагвай превратился, как пишет Дэвид Ландес, в «просвещенную Спарту»: эгалитарную, дисциплинированную, вооруженную до зубов, со сравнительно грамотным населением[477]. Нарушение бразильцами границы с Уругваем послужило диктатору Франсиско Солано Лопесу поводом направить свою хорошо обученную армию против второсортных войск Бразилии и Аргентины. Первые бои закончились катастрофой для союзников, к которым присоединился Уругвай. Однако с 1867 года военная машина огромной Бразилии, население которой в двадцать раз превышало население Парагвая, заработала на полную мощность. К концу войны, которую Парагвай затянул, упорно обороняясь, погибло более половины населения страны, что стало самым высоким показателем как военных, так и гражданских потерь среди всех войн Нового времени[478]. Эта война стала центральным событием в национальной истории Парагвая, важнейшей датой в коллективной памяти и поворотным пунктом в истории субконтинента. Аргентина также понесла тяжелые военные и экономические потери и утратила свое ранее неоспоримое превосходство на Ла-Плате. Бразилия подтвердила свое превосходство над остальными странами региона[479].

Аналогичный эффект среди участников имела и Тихоокеанская, или Селитряная, война (1879–1883) против Перу и Боливии, которую Чили выиграла, захватив богатые месторождения селитры. Для чилийского общества, мобилизованного в беспрецедентных масштабах, она стала самым глубоким коллективным опытом после обретения независимости; в Перу, где с захватчиками сражались партизаны, она запустила процесс насильственного развала государства[480]. Однако в целом поразительно, что Латинская Америка оставалась относительно мирной, несмотря на постоянно нестабильные условия, которые не только на внутриполитическом, но и на международном уровне можно охарактеризовать формулой «фрагментация и слабые силы порядка»[481].

Государства Южной Америки не создали совместной системы безопасности, а страны Центральной Америки все больше попадали под влияние США. Здесь важную – хотя и не всегда прямую – роль играло соперничество между Великобританией и США, поскольку англичане как основные кредиторы Мексики могли оказывать определенное политическое влияние. Американское правительство опасалось, что таким образом Лондон может наложить руку на мексиканскую провинцию Калифорния. Однако имеется гораздо больше доказательств того, что США сами давно планировали захват Калифорнии. Президент Джеймс К. Полк начал играть в империалистическую игру задолго до того, как ее освоили все европейцы. Он оказал такое сильное военное давление на Мексику, что та наконец нанесла ответный удар. Тогда Полк представил Конгрессу доказательства мексиканского нападения и добился от конгрессменов объявления войны[482]. В конце лета 1847 года американские экспедиционные войска достигли Мехико. Могущественные силы в США, включая самого президента, призывали к аннексии всей Мексики. Но – исключительный случай! – командиры задействованных в операции частей (men on the spot), обычно склонные проявлять инициативу и идти дальше, чем планировали власти в центре, на этот раз умерили максималистские амбиции своих руководителей. Тем не менее мирный договор, подписанный в Гуадалупе-Идальго (февраль 1848 года), был диктатом. Небольшую компенсацию, причитавшуюся по этому договору Мексике, многократно перекрыли убытки вследствие вынужденного отказа Мексики от территорий, на которых ныне расположены штаты Аризона, Невада, Калифорния, Юта и части Нью-Мексико, Колорадо и Вайоминга.

Вашингтон и Лондон столкнулись не из‑за Мексики и Калифорнии, а южнее – в Центральной Америке. Там Великобритания изначально доминировала в слабо организованном мире государств перешейка. В связи с быстро растущим интересом США к азиатской торговле, аннексией Калифорнии и Орегона (также в 1848 году) и открытием золота в Калифорнии внимание Севера переключилось на Центральную Америку как транзитную зону. Согласование интересов было достигнуто в 1850 году совершенно без участия жителей региона, путем соглашения между британским посланником и американским госсекретарем (договор Клейтона – Булвера). Договор предусматривал, что ни Великобритания, ни США не будут приобретать новых колоний в этом регионе и что ни одна из сторон не имеет права строить канал через перешеек без согласия другой стороны. Тем самым Лондон символически признал равноправный статус Вашингтона в Центральной Америке. На этой основе в последующие десятилетия США неуклонно расширяли свое влияние. В 1870–1880‑х годах американские войска неоднократно высаживались в Панаме, одной из провинций Колумбии, для «восстановления порядка» и «защиты граждан США»[483]. Со временем американо-британский баланс в регионе был нарушен. В 1902 году Конгресс США в одностороннем порядке принял решение о строительстве канала в Панаме. Когда Колумбия не согласилась с предложенной ей ценой за выкуп зоны канала, частные заинтересованные лица при поддержке США организовали «независимость» нового государства Панама от Колумбии. Зона канала сразу же была передана в аренду США. Строительство началось в 1906 году, когда были наняты несколько сот рабочих из Испании, позже за ними последовали еще 12 тысяч испанцев, итальянцев и греков. В августе 1914 года канал открылся для судоходства[484].

В Южной Америке после обретения независимости политическая карта изменилась мало. Возникла мозаика неярких государств, каждое из которых в большей или меньшей степени находилось в поисках собственной нации. Ни одно из этих государств, даже Бразилия с ее португальским происхождением, не смогло стать гегемоном на континенте. Не смогли стать гегемоном на континенте ни Великобритания, ни – до 1890‑х годов – США. Великие державы имели патронажные отношения с отдельными государствами, но не играли организующей роли в более широком контексте, что является отличительной чертой гегемонии. Никто не хотел воплощать в жизнь мечты эпохи освобождения о создании крупной испано-американской федерации по образцу США. Подражали европейской дипломатии, например заключая между собой тайные договоры, но наднациональных форм организации, даже латиноамериканского «концерта», так и не нашли. По сравнению с размахом военных конфликтов между европейцами латиноамериканские государства в XIX веке вели себя относительно мирно. В этом отношении отсутствие реальных великих держав было для континента скорее благом, чем недостатком. С другой стороны, на Юге не хватало государственных военных сил, которые могли бы противостоять доминированию США, ставшему к концу века чрезмерным.

Лозунг президента Монро «Америка для американцев!» стал «доктриной» только в ходе последующей истории его применения, а пика своей актуальности он достиг после провала французского вмешательства в Мексике в 1867 году. В Венесуэльском кризисе 1895–1896 годов США впервые под угрозой войны заявили о своих претензиях на приоритет перед Великобританией к югу от Центральноамериканского перешейка. В 1904 году президент Теодор Рузвельт дополнил доктрину Монро поправкой (corollary), в которой США заявили о своем праве на «цивилизующее» вмешательство во всей Южной Америке. Это перевернуло первоначальную позицию Монро. Он защищал латиноамериканские революции, Рузвельт же хотел действовать против них. Монро хотел сохранить Юг свободным без присутствия армий, Рузвельт же полагался на превосходство североамериканских вооружений. Поправка Рузвельта лишь констатировала общепринятую практику: с 1898 по 1902 год американские войска двадцать раз вмешивались в дела Латинской Америки[485]. Таким образом, в 1890‑х годах окончательного формирования американской системы государств не произошло, а лишь установилась гегемония превосходящих в экономическом и военном отношении США, которая осуществлялась преимущественно не в «доброжелательной» манере. Однако эта гегемония часто оставалась виртуальной. США могли реализовать отнюдь не все свои намерения. Так, различные режимы, находившиеся у власти в Бразилии, поддерживали с США стабильно хорошие отношения, не предоставляя им желаемых экономических привилегий. В XIX веке ничего не вышло с созданием панамериканской зоны свободной торговли[486]. Следует также отметить, что Латинская Америка, в отличие от Азии и Африки, была избавлена от бед мировых войн отчасти благодаря «зонтику» США. Два государства Северной Америки также не сформировали в XIX веке «систему» по европейскому образцу. Наибольшее значение имело соглашение между США и Канадой о демилитаризации Великих озер (1817) – ранний пример двустороннего разоружения. После окончательного урегулирования всех пограничных вопросов в 1842 году отношения между США и британской Канадой нормализовались и превратились в столь же мирное, сколь прохладное соседство – полюс покоя в бурной международной истории XIX века.

Азия

В других частях света европейцы сталкивались с более древними государственными конфигурациями, которые они не могли и не хотели сразу же перестраивать. В Южной Азии в XVIII веке французы и англичане (и в конечном итоге только последние) успешно участвовали в игре за власть между государствами – преемниками империи Великих Моголов. Британское завоевание Индии можно объяснить только захватом власти изнутри индийского мира государств, подкрепленным военными и гражданско-административными формами организации, которые британцы взяли из метрополии или экспериментально создали на месте. В условиях полностью сформировавшегося британского правления, то есть после аннексии Пенджаба в 1849 году, существовал лишь псевдоплюрализм индийских государств. Около пятисот оставшихся княжеств, в которых Ост-Индская компания и ее преемница после 1858 года – британская корона не осуществляли прямого правления, не могли проводить самостоятельную внешнюю и военную политику. Махараджа, который, например, пошел бы на сближение с русскими, был бы немедленно смещен со своего поста. Для престолонаследия требовалось одобрение колониальных властей[487]. Британцы также тщательно следили за тем, чтобы связи между отдельными княжествами были как можно более слабыми. Всеиндийские княжеские съезды, проводившиеся с 1877 года через большие промежутки времени с огромной помпой, представляли собой феодальные ритуалы почитания отсутствующего монарха и его наместников и были лишены какого-либо политического содержания.

В Малайе британцы долгое время действовали в рамках плюралистического мира государств – туземных княжеств, над которыми никогда не было верховной имперской власти, как над империей Великих Моголов в Индии. В 1896 году четыре государства на восточном побережье полуострова были объединены в Федерированные Малайские государства со столицей в Куала-Лумпуре; кроме них существовали еще Нефедерированные Малайские государства и Стрейтс-Сетлментс. До нападения Японии в 1941 году единая административная структура британской Малайи так и не была создана. В отличие от Африки, здесь аннексия была инструментом, который британцы использовали редко, а дипломатия «резидентов» при дворах малайских султанов оставалась искусством, которое культивировалось долгое время. Это было связано и с тем, что в Юго-Восточной Азии представители британской короны в основном контролировали события, и субимпериализм, подобный тому, что осуществляла в ранний период Ост-Индская компания в Индии или Сесил Родс в Южной Африке, не играл большой роли. Хотя независимость отдельных государств существовала в основном только на бумаге, в данном случае, по крайней мере, доколониальный плюрализм владений не был полностью уничтожен. Однако после обретения независимости он не возродился. С 1960‑х годов от лоскутного одеяла колониальной эпохи остались только два суверенных государства: Малайзия и Сингапур. Французский же Индокитай в процессе эмансипации вновь распался на три исторически сложившиеся единицы: Вьетнам, Лаос и Камбоджу. Если к ним добавить Бирму и Сиам, которые после глубокого внутреннего кризиса второй половины XVIII века вновь превратились в великие державы[488], то можно сделать удивительный вывод: эпоха колониализма не изменила коренным образом доколониальный мир государств континентальной Юго-Восточной Азии. Пентархия, возникшая к востоку от полуострова Индостан практически в то же время, что и европейская, существует по сей день.

В Китае и Японии европейцы и североамериканцы столкнулись с очень сложными политическими системами, которые они не смогли подчинить себе колониальным путем. Но геополитические условия были совершенно иными. Япония никогда не была прочно интегрированной частью какого-либо «международного» порядка. Она никогда не была ни частью большой империи, ни частью системы отдельных государств сопоставимой мощи, как это было в модерной Европе, а также в Индии и Малайе в XVIII веке. Однако она поддерживала интенсивные торговые, художественные и научные связи с Китаем даже после своего «закрытия» в 1630‑х годах и, таким образом, в культурном отношении была важным членом китайского миропорядка[489]. Тем не менее «открытие» Японии не могло не стать необычайно драматичным столкновением цивилизаций. До прибытия коммодора Перри японцы знали о международной политике Европы достаточно много, но только в теории. Опыт дипломатических отношений с другими странами у них был невелик. «Открытие» Японии было достигнуто сравнительно мягкими методами. Япония не была покорена военным путем и не оккупирована (это ей предстояло испытать лишь в 1945 году). США и, сразу после них, Великобритания лишь обеспечили доступ в островное королевство для своих граждан и получили привилегии свободной торговли, уже известные в других частях света в 1850‑х годах. Это было сделано в соответствии с договором Харриса 1858 года[490]. Японские переговорщики, никогда не сталкивавшиеся с даже отдаленно похожими проблемами, действовали на удивление успешно. Дополнительным недостатком для них явилось то, что правительство сёгуна было уже сильно ослаблено по внутренним причинам. Таким образом, Япония не отрывалась от уже существующей интеграции в контекст государств, а как бы встраивалась в модерный мир государств без предварительных условий и на сравнительно выгодных условиях. В действительности этот процесс завершился уже в 1870‑х годах и был юридически закреплен в 1895‑м договоренностью великих держав прекратить действие «неравноправных договоров», заключенных в 1858–1871 годах, чего Китай не смог добиться в отношении своих собственных договоров до 1942 года[491]. Тем самым правительство Мэйдзи реализовало одну из главных целей своей внешней политики: сделало Японию полноправным субъектом международного права.

У Китая положение было гораздо сложнее, чем у Японии[492]. Китайская империя на протяжении многих веков создавала свой собственный миропорядок и поддерживала его в политически работоспособном состоянии. Этот мировой порядок, институциональной частью которого Япония никогда не являлась, представлял собой вполне развитую моноцентрическую альтернативу полицентрической системе государств модерной Европы. В некоторых отношениях он был более модерным, чем последняя, например имел более абстрактное понятие территориальной принадлежности: династическое владение или «коронное владение» (как в Европе в XIX веке, когда Люксембург был коронным владением голландской Оранской династии) были здесь неизвестны, как и «феодальная» фигура пересекающихся сеньориальных прав. Даже в XVII веке в Восточной и Центральной Азии (обе эти зоны следует рассматривать как одну геополитическую единицу) были сильны элементы полицентричности. Если взять хронологический срез около 1620 года, то мы увидим рядом с империей Мин сильных соседей, которые ей не подчинялись: маньчжуры на севере, монголы на северо-западе, тибетцы на юге. После завершения формирования китайско-маньчжурской империи около 1760 года пекинским правителям пришлось иметь дело с быстро усиливающейся Российской империей в качестве независимого соседа, но в остальном их окружали лишь более слабые государства-данники, находившиеся с Пекином в различных отношениях символического вассалитета. Этот мировой порядок был системой в широком смысле слова, поскольку состоял из узнаваемых отдельных элементов и регулировавшихся эксплицитными правилами отношений между ними. Однако он не являлся аналогом европейской системы государств, поскольку вся конфигурация была радиально ориентирована на китайский императорский двор, а идея суверенитета и равенства отдельных элементов не играла никакой роли. Мышление в категориях иерархии было глубоко заложено в китайской государственной мысли, хотя в историческом опыте Пекина имелся и более широкий репертуар действий, нежели просто управление вассалами. Поэтому для китайцев адаптация к новому международному порядку государств в XIX веке оказалась гораздо более сложной, чем для японцев, индийцев или малайцев.

Период с 1842 по 1895 год был ярким периодом, который на Западе раньше эвфемистически называли «вхождением Китая в семью народов». В отличие от Японии, против Китая велось несколько войн: 1839–1842, 1858–1860 и 1884–1885 годов. То, что японцы были хорошо осведомлены о первой из этих войн – Опиумной войне 1839–1842 годов, – благоприятно сказалось на их тактике ведения переговоров и позволило им осознать, что излишне сопротивляться европейцам опасно. С подписанием китайско-японского договора 1871 года – первого соглашения между этими двумя соседями, оформленного в виде международно-правового документа, – открытие Китая было институционально завершено. Страна была открыта для международной торговли товарами с помощью неравноправных договоров о свободной торговле. Иностранцы были выведены из-под контроля китайской судебной системы и получили право селиться в некоторых портовых городах. Постепенно прежний пояс вассальных государств вокруг Цинской империи был колонизирован странами Запада – этот процесс на время завершился с аннексией Кореи Японией в 1910 году и обретением независимости Монголией в 1912‑м. Включение Китая в мировой порядок государств было делом гораздо более длительным и сопряженным с бóльшим числом препятствий по сравнению с Японией. В отличие от японского случая, это было настоящее столкновение империй.

Ситуация усугублялась тем, что, по мнению европейцев и американцев, Китай находился на гораздо «более низком уровне цивилизации», чем Япония, и к нему относились соответственно высокомерно. В отличие от Японии или Индии, Китай стал ареной международной гонки за колониальные опорные пункты и экономические концессии. Тем не менее Китай никогда не переставал действовать как суверенное государство – за исключением коротких моментов, таких как поражение Боксерского восстания в 1900–1901 годов или переходный период с падением императорской власти осенью и зимой 1911/12 года. Кроме того, в большинстве случаев Китай активно участвовал в формировании своих внешних отношений, пусть даже в роли более слабого участника. Так, система неравноправных договоров отнюдь не была лишь диктатом Запада. С китайской стороны она вписывалась в традицию взаимодействия с «варварами», которых, как считалось, лучше всего держать под контролем, выделяя им четко определенные районы проживания и общаясь с ними исключительно через глав их сообществ. Именно такую роль выполняли договорные порты и иностранные консулы. К началу 1890‑х годов Китай достаточно стабильно занимал подчиненное, но не крайне низкое положение в международной иерархии.

Китайско-японская война 1894–1895 годов неожиданно выявила крайнюю военную слабость Поднебесной – до этого никто, даже японцы, не замечали ее реальных масштабов[493]. С этой войной, в которой Китай почти полностью утратил свое влияние в традиционно важнейшем вассальном государстве – Корее, исчезли остатки старого синоцентричного миропорядка в Восточной Азии. По крайней мере так казалось до тех пор, пока японские историки не проследили более глубокие преемственные связи под поверхностью войн и договоров. После этого синоцентричный порядок в Восточной Азии гораздо более незаметно, чем предполагалось ранее, перешел в новое созвездие, в котором доминировали Запад и Япония, находившиеся в антагонистическом сотрудничестве. Особенно во внутриазиатской торговле, которая оставалась для Китая гораздо более важной, чем торговля с Европой и США, возникли смешанные формы между «данью» и «торговлей». Если посмотреть на договорные порты с азиатской точки зрения, они предстают не столько как плацдармы западного капиталистического проникновения в пассивную и парализованную китайскую экономику, сколько как пункты соприкосновения между разными, но совместимыми экономическими системами[494]. Даже укоренившиеся за многие века китайские концепции миропорядка не исчезли в одночасье под натиском Запада. Корея, например, все первые эпизоды проникновения иностранцев воспринимала в рамках традиционных китайско-корейских отношений, и влиятельные силы в стране до последнего момента были озабочены тем, чтобы не раздражать цинский двор. Им вплоть до объявления японского протектората над Кореей в 1905 году было трудно вообразить альтернативу китайскому сюзеренитету, хотя практика выплаты дани Пекину прекратилась еще в 1895 году, а модернистски настроенные круги в корейском истеблишменте с тех пор начали рассматривать Китай как «варварскую» страну на окраине «цивилизованного мира»[495]. Русско-японская война, которая привела к «полному изменению структуры отношений государств» и имела глубокие последствия, ощущавшиеся даже в Европе[496], поставила точку в истории китайского миропорядка. Затем Япония в течение четырех десятилетий пыталась создать собственную зону порядка в Восточной Азии, которая в ходе Второй мировой войны даже обрела название «Большая восточноазиатская сфера процветания». В преемственности этого развития Первая мировая война не имела первостепенного значения: поворотные даты в международной истории Восточной Азии – это 1905 и 1945 годы.

3. Войны: мирная Европа, немирные Азия и Африка

И в XIX веке, и в более недавнее время в науке и в публицистике предлагались различные сложные определения того, что такое «великая держава». Большая часть этих рассуждений сводится к главному тезису: великая держава – это государство, которое признается другими великими державами как в принципе равное им или по крайней мере также относящееся к «благородному сословию». Такое бывает, когда страна способна при необходимости отстаивать свои интересы военными средствами или если соседи считают, что она способна на это в принципе. Несмотря на то что экономическая мощь и размер территории являются важными критериями великой державы, как раз в XIX веке неоднократно бывало так, что вопрос о месте страны в международной иерархии решали войны. Статус великой державы и военные успехи были тогда гораздо более тесно связаны между собой, чем во второй половине XX века. То, что такой экономический гигант, как сегодняшняя Япония, практически не обладает весом в военном отношении, было немыслимо в 1900 году. США после окончания Гражданской войны переживали стремительный экономический рост и аккумулировали все больше внешнеполитического престижа, но лишь победа над Испанией в 1898 году обеспечила легитимность их притязаниям на статус великой державы. Япония завоевала уважение как региональный фактор силы в Восточной Азии благодаря победе над Китаем в 1895 году, но в круг великих держав она вошла только после победы над Российской империей в 1905‑м. Германия, раньше являвшаяся с основном культурной категорией, в 1871 году неожиданно обратила на себя внимание как великая держава. И наоборот, военные неудачи и катастрофы не раз разоблачали пустоту притязаний на этот статус. Китай, Османская империя и Испания в результате военных поражений потеряли право на серьезное отношение к себе как к великим державам. Престиж Австрии, по сути, так и не восстановился после поражения при Садове 1866 года; Россия была ввергнута в тяжелые внутренние кризисы поражениями 1856 и 1905 годов; международные позиции и самоощущение Франции были настолько сильно подорваны в 1870–1871 годах, что травматический опыт Седана на десятилетия бросил тень на французскую внешнюю политику и породил комплекс реванша. И даже Великобритания, которой в 1899–1902 годах стоило огромных усилий справиться с бурами, во многом уступавшими ей в живой силе и технике, в разгар конкурентной борьбы между империалистическими державами впала в глубокую критическую саморефлексию. Если рассматривать период с 1815 по 1914 год в целом, то в нем было всего три державы, чья военно-политическая мощь нарастала неуклонно: Пруссия/Германия, США и Япония.

За этим изменением в рейтинге ведущих военных государств мира стоят более общие тенденции в истории насилия. Лучше всего они видны на временном интервале от Французской революции 1789 года до Первой мировой войны.

Организация и вооружение

Первое. Наиболее общей и всеохватывающей тенденцией эпохи было систематическое применение знаний к проблемам военной эффективности. Эти знания включали в себя, с одной стороны, организационные, с другой – технические знания. То, что война не исчерпывается выразительными боевыми ритуалами, а требует планомерного использования ограниченных ресурсов, было давно известно организаторам армий и полководцам не только в Европе. Китайский классик Сунь Цзы (V век до н. э.) сформулировал стратегические правила, которые считались актуальными и в XX веке. Новым в XIX веке было то, что командные структуры стали более плотными, гибкими и в то же время системными. Здесь кроется важнейший секрет успеха возрождения Пруссии среди держав, основой которого явилась всеобъемлющая армейская реформа 1807–1813 годов, ставшая непосредственной реакцией на крах 1806 года. Пруссия оказалась первым государством, где отношения между полководцем и его войсками, представлявшие собой дотоле варианты отношений между вождем и его дружиной, были подняты на более высокий уровень рациональности. Король был верховным военачальником, на нижестоящих уровнях военные знания и военная воля были сосредоточены в военном министерстве, а затем в генеральном штабе, который отвечал за стратегическое планирование, но как орган, действующий и в мирное время, гарантировал постоянную боеготовность. Генеральный штаб – одна из важнейших военных инноваций XIX века – решительно вывел войну за пределы романтического героизма наполеоновской эпохи, который отныне сохранялся только в колониальных войнах. Прусские офицеры перестали быть прежде всего бойцами и вождями. Это были профессионалы, получившие самую современную и всестороннюю подготовку и занимавшиеся военным делом как искусством, поставленным на научную основу. Организация прусской армии, особенно начиная с 1860‑х годов, придала кадровому офицеру совершенно новый профессиональный профиль. Это включало в себя тщательную подготовку командиров различных уровней к тому, чтобы на поле боя они демонстрировали способность принимать рациональные решения. Армия должна была представлять собой плотную коммуникационную сеть, офицеры на низовых уровнях должны были знать общий план и уметь при необходимости гибко реагировать, действуя согласно духу, а не букве этого плана. Еще до того, как у Пруссии появились мощные промышленные ресурсы, она необычайно усилила свой военный потенциал за счет более рациональной организации армии. Принадлежность к аристократии сама по себе не сразу конвертировалась в воинское звание. Профессионализация офицерского корпуса привела к тому, что только князья правящего дома, да и то не всегда, освобождались от требований общего повышения компетентности. Так прусская армейская организация – особенно после побед 1864, 1866 и 1870–1871 годов – стала образцом модерной армии для всего мира[497]. Особенно прилежными учениками были японцы, тогда как Великобритания и США адаптировали прусскую модель к своим нуждам только на рубеже веков.

Второе. Во всех культурах технические знания особенно ярко проявлялись в военной технике, и в военной истории интеллектуальное и материальное (software and hardware) всегда надо рассматривать вместе. Армии Наполеона и Суворова – до великих военных инноваций XIX века – воевали в основном с использованием вооружения, изготовленного по технологиям раннего Нового времени, и вообще военное дело наполеоновской эпохи в целом демонстрирует во многом преемственность с XVIII столетием[498].

В военной истории мы также наблюдаем между 1750 и 1850 годами подлинную «эпоху водораздела». Секрет успеха этих армий, особенно французской, заключался не столько в технологическом превосходстве над противниками, сколько в большей скорости, гибкости мелких подразделений и новом способе интеграции артиллерии в боевые действия. Тот факт, что штык, то есть ружье, используемое как копье, продолжал играть исключительно важную роль в бою, свидетельствовал о малой эффективной дальности стрельбы и о зависимости обычного пехотного огнестрельного оружия от погодных условий.

Большие инновации в оружейной технике дали о себе знать лишь в середине XIX века. Винтовка, изобретенная французским офицером Клодом Этьеном Минье в 1848 году, в 1850‑х годах была принята на вооружение во всех европейских армиях и заменила устаревший мушкет в качестве стандартного оружия пехотинца[499]. С течением времени точность и скорострельность пехотного оружия повышались. Они стали проще в обращении и выделяли меньше порохового дыма. В артиллерии увеличился спектр калибров. Возросли мощность стрельбы и подвижность орудий, лучше стала гаситься отдача. Дальнейшее развитие морской артиллерии позволило державам установить на борту своих кораблей орудия таких калибров, которые практически невозможно было использовать на суше. С развитием металлургических и металлообрабатывающих технологий военные корабли становились крупнее, но в то же время легче и маневреннее. В течение XIX века «прежняя полугосударственная мануфактурная экономика превратилась в военно-промышленный комплекс»[500]. Это произошло в нескольких национальных государствах, которые теперь соперничали друг с другом в военном могуществе и боеспособности. С середины века количественные различия в вооружении стали оказывать определяющее влияние на ход военных действий. Гонка вооружений стала постоянной чертой международных отношений[501].

Третье. Тот факт, что передовые вооружения могли производиться только на самом передовом промышленном оборудовании, то есть лишь несколькими странами, не мешал повсеместному распространению новых моделей оружия, особенно для пехоты. В некоторых случаях промышленный потенциал напрямую трансформировался в военное превосходство, как, например, во время Гражданской войны в США, когда южные штаты зачастую превосходили северян тактически, однако не могли сравниться с ними в промышленном потенциале. Но обычно если правительство той или иной страны мира могло найти средства на приобретение современного оружия, то международный рынок был готов удовлетворить спрос. Такие компании, как немецкая «Крупп» или английская «Армстронг», вели бизнес по всему миру. Уже в раннее Новое время распространение европейских оружейных технологий не было редкостью. Португальские, немецкие и другие европейские оружейники и пушкари поставляли индийцам, китайцам, японцам и некоторым другим покупателям мушкеты и орудия европейского образца. Османская империя систематически закупала европейское оружие и соответствующие технологии[502].

Такая глобальная диффузия продолжалась и в XIX веке. Военно-технологический разрыв между Западом и остальным миром нарастал постепенно. Китайцы, чьи войска после поражения в Опиумной войне 1839–1842 годов пользовались в глазах европейцев репутацией опереточной армии, оказались способны строить портовые крепости, доставившие англичанам и французам в 1858 году огромные трудности. Французская винтовка Лебеля образца 1885 года (а следом за ней в том же году появилась немецкая винтовка Маузера) стала первой действующей магазинной винтовкой, которую можно было быстро перезаряжать. Эфиопский император Менелик II, которого итальянский король Умберто легкомысленно назвал «африканской обезьяной», в начале 1890‑х годов приобрел 100 тысяч винтовок Лебеля и два миллиона патронов к ним. С помощью своего давнего близкого советника, швейцарского инженера Альфреда Ильга, он дополнительно наладил собственное оружейное производство. Когда Италия решила осуществить свою мечту о создании колониальной империи в Восточной Африке, Менелик в битве при Адуа 1 марта 1896 года нанес захватчикам самое тяжелое поражение из всех, какие когда-либо терпела европейская держава в попытке завоевать себе колонию. Артиллерия Менелика за один день уничтожила больше итальянских солдат, чем погибло во всех войнах за объединение Италии с 1859 по 1861 год[503].

В 1900 году опытные бурские стрелки были настолько хорошо оснащены винтовками Маузера и пулеметами, что нанесли англичанам неожиданно высокие потери. В Русско-турецкой войне 1877–1878 годов османы ни в чем не уступали русским в техническом отношении и прекрасно умели рыть окопы[504]. В Русско-японской войне 1904–1905 годов в Маньчжурии японский Давид противостоял русскому Голиафу, имея самую модерную боевую технику и армию, организованную и обученную по европейским образцам. В то время Япония была во многих отношениях более «западной» и «цивилизованной» страной, чем Россия, и так же оценивалась мировой общественностью; поэтому неправомерным упрощением было бы видеть в Русско-японской войне столкновение «Европы» и «Азии»[505]. Уже в 1894–1895 годах любимый мировой общественностью Китай горько поплатился за то, что, в отличие от Японии, пренебрегал новым вооружением. У него было два больших линкора с орудиями Круппа и Армстронга, но без снарядов и пороха к ним. Китай не проявлял никакой заботы о санитарно-медицинском обслуживании армии, в то время как у японцев оно было образцовым. Компетентность китайских офицеров была в целом очень низкой, единая структура командования отсутствовала, а ужасное обращение с солдатами приводило к тому, что о боевом духе не могло быть и речи[506]. Ведущие государственные деятели Китая уже в 1860‑х годах осознали необходимость военной модернизации и даже начали организовывать собственное производство вооружений. Но дело было не только в приобретении нового оружия. Важно было еще и уметь с ним обращаться.

Колониальные войны, партизанские войны

Четвертое. Даже на пике европейских завоеваний в мире империализм не означал, что европейцы действовали против беззащитных «дикарей», не умеющих себя защитить. Скорее, как и в раннее Новое время, европейцы добивались локальных военных преимуществ, которые затем умело использовали. В целом, однако, не вызывает сомнений, что в долгосрочной перспективе они одержали военную победу повсюду, кроме Японии и Эфиопии. XIX век в целом был эпохой катастрофических для неевропейцев колониальных войн, которые велись по всему миру, в том числе и против индейцев Северной Америки. Эти войны были губительны и для многих европейских солдат, которые страдали от неблагоприятных климатических условий и в большом количестве становились их жертвами. Тем, кого в XIX веке отправили не в Канаду, Австралию или на мыс Доброй Надежды, пришлось столкнуться с тропическими болезнями, скудным пайком, убогой казарменной жизнью, сверхдолгим пребыванием на театре военных действий и сомнительными шансами вернуться домой.

Такой тип войны, как колониальная война, непросто отграничить от других[507]. Это связано и с тем, что даже в военной литературе того времени отличие его от других форм насилия – например, полицейских акций – оставалось нечетким. С расширением колониальных полицейских аппаратов после Первой мировой войны такие границы стали еще более размытыми. Колониальные войны, как кажется на первый взгляд, преследовали цель подчинения чужих территорий. Но разве не так же обстояло дело с наполеоновскими войнами или Франко-прусской войной, в результате которой Германия получила Эльзас-Лотарингию? В результате некоторые колониальные войны приводили к включению новых территорий в мировую экономику, но это редко было доминирующим мотивом завоеваний. Военная сила не позволяет легко открывать рынки; нельзя завоевать покупателей, убивая их. До 1914 года за промышленное сырье велось мало войн, а если они и велись, то в основном между суверенными национальными государствами, как, например, уже упоминавшаяся Селитряная война (1879–1883) между Чили с одной стороны и Перу и Боливией – с другой. Кроме того, значительные территории, за которые и на которых велись колониальные войны, были экономически неинтересны – например, Афганистан или Судан. Поэтому необходимо добавить еще один критерий: колониальные войны были «внесистемными» войнами, выходящими за рамки европейской системы государств. Соответственно, они велись без учета баланса сил и без учета (или с недостаточным учетом) тех ограниченных норм международного гуманитарного права, которые уже существовали в то время. Поэтому в колониальных войнах действовал принцип «пленных не брать», а тем, кто все же попадал в плен, ничего хорошего ожидать не приходилось. Так уже было в «войнах с дикарями» (guerres sauvages) раннего Нового времени (и даже раньше), например в индейских конфликтах в Северной Америке в XVIII веке, где различия между комбатантами и нонкомбатантами не имели никакого значения. Чем большее распространение в XIX веке получали расовые классификации людей, тем легче и чаще колониальные войны идеологизировались как войны против низших рас – в практическом смысле это значило: как войны, в которых европейцы всегда рассчитывали победить, но которые они также были готовы вести более жестокими методами, позаимствованными у презираемых ими «дикарей»[508].

Тем травматичнее было периодическое разочарование европейцев, надеявшихся на победу: в 1879 году, когда при Изандлване в Зулуленде погибло больше британских офицеров, чем в битве при Ватерлоо; в 1890‑м, когда генерал Кастер потерпел поражение от сиу при Вундед-Ни; или в 1896‑м, когда итальянцы обнаружили пулеметы в руках своих эфиопских противников при Адуа и потеряли половину своих войск. Расистская идеологизация была малоэффективна, когда противником выступали белые, то есть когда колониальная война велась не ради завоевания, а ради предотвращения или срыва сецессии. Так было не только в Англо-бурской войне, но и непосредственно перед ней на Кубе. Там среди креолов, то есть жителей Кубы испанского происхождения, возникло революционное движение за внутреннее самоуправление, добивавшееся получения статуса доминиона в составе Испанской империи. Поскольку, в отличие от Британской империи, это не было предусмотрено конституцией, а Мадрид оставался непреклонным, в 1895 году движение вылилось в масштабную войну, в кульминационный момент которой, в 1897 году, Испания направила 200 тысяч человек против гораздо меньшего числа повстанцев, что, кстати, стало разорительной политикой для испанской казны.

Между войнами в Южной Африке и на Кубе прослеживаются некоторые параллели. То, как жестоко войска метрополии обращались с противниками – преимущественно белыми, – позволяет считать их войнами колониального характера. В 1896–1897 годах испанцы под командованием печально известного генерал-капитана Кубы Валериано Вейлера-и-Николау, который восхищался разрушительным походом генерала Шермана через Джорджию в 1864 году и начал антипартизанскую войну на Филиппинах, «концентрировали» непокорное кубинское население (всех рас) в огороженных лагерях (campos de concentración). В этих концентрационных лагерях более 100 тысяч человек погибли от недоедания и отсутствия медицинской помощи. Англичане под командованием Горацио Китченера и Альфреда Милнера пытались сломить боевой дух своих южноафриканских противников с помощью аналогичных concentration camps, в которых были интернированы 116 тысяч представителей бурской нации и часть их чернокожих помощников, а также с помощью расстрелов пленных и заложников[509]. Молодой журналист по имени Уинстон Спенсер Черчилль, только что вернувшийся из поездки в Южную Африку, рекомендовал американцам использовать аналогичные методы на Филиппинах, что они вскоре и сделали (и не только благодаря совету Черчилля)[510]. В войне с гереро и нама немцы после 1904 года также создавали концлагеря. Новой была сама идея лагеря, а не принципиальная жестокость действий. В качестве примера можно привести Зулусскую войну 1879 года. В ней инициатива исходила не из Лондона, а от одного из людей на местах (men on the spot) – сэра Бартла Фрера, британского верховного комиссара в Южной Африке. Его целью было освобождение Зулуленда от «тирана» Кетчвайо, демилитаризация зулусов и установление над ними непрямого правления посредством послушных вождей, подчиняющихся британскому резиденту, – по индийской модели[511]. В Англо-зулусской войне 1879 года военные шансы были распределены примерно поровну, и все же она не была благородным состязанием между кастами воинов. Когда британцы почувствовали, что могут потерпеть поражение, они стали отвечать на зверства противников убийством пленных, сжиганием краалей и конфискацией скота – основы жизнеобеспечения зулусов[512].

Только расовой интерпретацией невозможно объяснить жестокость колониальных войн. То, что происходило между белыми во время Балканских войн 1912–1913 годов, вполне сравнимо с ужасами шедших одновременно колониальных войн. Военнопленные не пользовались никакой защитой, а террор систематически применялся с целью этнической гомогенизации. Войны, которые велись на рубеже веков на Кубе, в Южной Африке, Аче и на Филиппинах, а до этого в Алжире, Зулуленде и на Кавказе, не были «малыми» войнами. Тем не менее долго считалось, что всякая колониальная война, по сути, есть не что иное, как карательная экспедиция. Такие малые военные действия были повсюду. Только с британской стороны за 1869–1902 годы насчитывается сорок колониальных войн и карательных экспедиций, большая часть которых были неспровоцированными агрессивными войнами и очень немногие – акциями по освобождению европейских заложников (например, в Эфиопии в 1868 году)[513]. Техническое превосходство колонизаторов было – особенно в Африке – подавляющим. Самым драматичным образом это проявилось 2 сентября 1898 года в битве при Омдурмане, когда англо-египетские войска Китченера потеряли 49 человек убитыми и 382 ранеными, а их противники – махдисты, которые героически сражались, но не умели пользоваться своими восемью пушками Круппа и несколькими пулеметами, – потеряли от 11 до 16 тысяч убитыми. Англичане покинули поле боя, не позаботившись об умирающих и раненых суданцах[514].

Новейшие технологии не всегда оказывались наиболее успешными. При завоевании французами значительной части Западной Африки решающую роль играли быстрые кавалерийские передвижения и применение штыка. Часто упоминаемый пулемет, имевший большое значение в последующих британских войнах в Африке и в Тибете в 1904 году («Миссия Янгхазбенда»), здесь почти никакого значения не имел[515]. Колониальные войны были вплетены в более широкие логистические контексты, способствовавшие их успеху: пароходы, железные дороги, телеграфная связь, тропическая медицина. Иногда железные дороги строились исключительно для перевозки войск, как, например, в Судане или на северо-западной границе Индии. Если искать факторы, которые в большинстве колониальных войн сработали в пользу европейцев и североамериканцев, то их два: лучшая организация логистики и возможность набирать вспомогательные войска из местных жителей по принципу индийских сипаев.

Пятое. Оружием слабых во многих случаях была партизанская борьба. Здесь не имелось больших различий между Европой и остальным миром.

Корейцы уже в 1592 году вели партизанскую войну против самураев Хидэёси[516]. В результате партизанских войн редко возникали стабильные гражданские порядки; спирали насилия такого рода редко прекращались сами собой. В 1808–1813 годах в Испании, давшей первый знаменитый пример партизанской войны, партизаны, как простые бандиты, нападали на то самое мирное население, которое, по легенде, они хотели и должны были защищать[517]. Регулярные войска вступали в союз с партизанами неохотно. Военный профессионал не доверяет вольному разбойнику как на суше, так и на воде, даже если – как англичане и испанские партизаны – они сражаются за общее дело. С точки зрения гражданского населения, разница не очень велика, когда войска всех видов забирают у него то, что им нужно, силой. Партизан часто трудно отличить от тех, кого, начиная с Эрика Хобсбаума, называют «социальными бунтарями»[518]. Социальные бунтари в стиле Робина Гуда определяются по их целям, а «малая война» – засады и не регулируемые никакими правилами внезапные нападения – это одна из форм их действия. Практически все социальные бунтари используют такие методы, но при этом не каждый партизан является одновременно социальным бунтарем или тем более социальным бандитом. Одно с другим было тесно связано в повстанческом движении няньцзюней, которое в 1851–1868 годах вывело несколько провинций Северного Китая из-под эффективного контроля цинского правительства. Армия няньцзюней, состоявшая из пехоты, вооруженной копьями, и легкой кавалерии, оснащенной мечами, была одной из самых эффективных партизанских армий XIX века, и центральному правительству после окончания Тайпинской революции в 1864 году стоило огромных усилий одолеть и этого врага, мало связанного с тайпинами. Цинское командование пыталось остановить няньцзюньскую конницу с помощью каналов и рвов, что в 1895–1898 годах в бóльших масштабах повторили испанцы на Кубе. Одновременно цинское правительство пыталось хорошим обращением привлечь на свою сторону жителей деревень, многие из которых поддерживали повстанцев. Однако в конечном итоге, как и во многих европейских войнах в Африке, решающим фактором стало техническое неравенство. Ли Хунчжан, которому пекинский двор в конце концов доверил командование походом против няньцзюней и который заложил здесь основу своей последующей карьеры ведущего государственного деятеля страны, направил в воды Северного Китая новейшие канонерские лодки, закупленные на Западе, а также подготовил хорошо оплачиваемые элитные войска, которые превосходили обычные цинские вооруженные силы мотивированностью и лояльностью[519]. Несколько лет спустя в Европе появились партизанские отряды, возникшие не как социальные повстанцы, а как органы национальной обороны: «вольные стрелки», или франтирёры (franc-tireurs), участвовавшие во Франко-прусской войне, но с чисто военной точки зрения сыгравшие очень незначительную роль[520].

Шестое. В 1793 году Французская революция породила levée en masse – мобилизацию всего мужского населения в духе патриотического энтузиазма. Говорить в этом смысле о зарождении «тотальной войны» – не ошибка, но все же преувеличение[521]. Массовый призыв на военную службу присоединил энергию национализма нового типа к динамике, которая прежде исходила от социальных и религиозных массовых движений. При этом levée en masse – или, точнее, миф о ней – можно было понимать по-разному: как проявление стихийного и восторженного добровольчества, как обязанность всех граждан мужского пола нести военную службу или как мобилизацию всех сил, включая гражданские, на военные нужды. Если в XIX веке после 1815 года и случались такие массовые призывы, то лишь ненадолго во время Франко-прусской войны 1870–1871 годов (в результате чего во Франции была введена всеобщая воинская повинность). Миф о вездесущих французских «франтирёрах» затем начал жить своей жизнью, получил широкое распространение в германской армии и использовался как предлог для упреждающих зверств в отношении гражданского населения Бельгии и северной Франции в 1914 году. Настоящие массовые мобилизации происходят в основном во время гражданских войн, таких как война Севера и Юга в Америке или Тайпинская революция в Китае, в ходе которой вдохновлявшийся религиозными идеями харизматический лидер Хун Сюцюань за несколько лет создал огромную вооруженную дружину. В Европе правящие круги уже на ранних этапах позаботились о том, чтобы направить опасный импульс военной мобилизации масс в дисциплинирующее институциональное русло. Даже Наполеон был достаточно осторожен, чтобы не полагаться на энтузиазм. Его армии были увлечены на край Европы не волнами патриотического пыла. Их наиболее боеспособное ядро составляли закаленные в сражениях ветераны – скорее особая порода профессионалов насилия, нежели граждане в военной форме. Организационным центром всей наполеоновской империи являлась гигантская призывная машина. Империя и даже ее государства-сателлиты были полностью подчинены ей, и, с точки зрения подданных всех национальностей, ничто в наполеоновском правлении не вызывало такого отвержения, как принудительная поставка молодых мужчин для французской военной машины. Наибольшее их количество набрали в 1811 году – пушечное мясо для запланированного вторжения в Россию[522]. Войны революционной эпохи преподали всем, кто хотел их слушать, уроки относительно мобилизуемости больших масс населения. Это был новый опыт «эпохи водораздела» (1750–1850), осмысленный таким военным теоретиком, как Карл фон Клаузевиц. Однако силы территориальной обороны, ополчения, партизаны и нерегулярные войска всех видов представляли собой потенциальную угрозу для любого политического и социального порядка. Поэтому правительства обычно остерегались спускать их с поводка. Не сама по себе «народная война», а лишь ее бюрократическая организация в рамках монополии государства на насилие позволяет называть ее «тотальной войной». И только новые коммуникационные технологии, появившиеся с 1860‑х годов в наиболее технически развитых странах мира, создали возможности пропаганды, координации и планового использования производственных ресурсов, которые поддерживали такую тотальность в течение нескольких лет[523]. Поэтому первой тотальной войной стала Гражданская война в США. Она так и осталась единственной в XIX веке. Эта эпоха подготовила ингредиенты тотальной войны. Но до 1914 года не приходилось сталкиваться с ее последствиями.

Седьмое. Из этого не следует делать вывод, что войны XIX века менее страшны, чем войны других эпох. Статистика погибших, раненых и тем более пострадавших среди мирного населения не позволяет сделать какие-либо общие выводы. Но одно можно сказать точно: наполеоновские армии по численности превосходили все, что существовали в ранний период Нового времени. Немногие крупные войны XIX века имели такие наполеоновские масштабы. В 1812 году Наполеон ввел в Россию армию численностью 611 тысяч человек; царь Александр I смог выставить против него 450 тысяч человек. Считается, что в марте 1853 года перед Нанкином появилась армия тайпинов численностью 750 тысяч человек. В битве при Садове в 1866 году с каждой стороны сражалось по 250 тысяч солдат. Через две недели после объявления войны Франции 16 июля 1870 года Мольтке разместил на границе с Францией 320 тысяч боеспособных солдат; миллион резервистов и ландвер ждали в тылу. Также 320 тысяч человек составляла армия, которую англичане направили в Южную Африку к октябрю 1899 года. Японцы зимой 1904/05 года выступили против русских в южной Маньчжурии (Порт-Артур) с 375 тысячами человек[524]. Таким образом, наполеоновский формат сохранялся вплоть до Первой мировой войны.

Только осенью 1914 года открылось новое измерение массовой бойни. В крупнейшем сражении Гражданской войны в США, произошедшем 1–3 июля 1861 года под Геттисбергом (штат Пенсильвания), число убитых и раненых составило 51 тысячу человек (что в точности соответствует потерям американцев во Вьетнамской войне 1962–1975 годов). В самой кровопролитной из внутриевропейских войн 1815–1900 годов – Франко-прусской войне (1870–1871) – погибло 57 тысяч солдат, в Крымской войне (1853–1856) – около 53 тысяч. А в боях за русскую крепость Порт-Артур на южной оконечности Маньчжурии с августа 1904 года по январь 1905‑го пало почти 100 тысяч человек[525]. В то время это считалось беспрецедентным и шокирующим, хотя через несколько лет количество жертв было превзойдено на полях сражений во Фландрии. Но если между 1815 и 1913 годами и была война, которая предвосхитила Первую мировую, то это Русско-японская война[526].

Ужасы войны не поддаются количественной оценке и не укладываются в четкую историю развития. Они варьируются от ужасов франко-русского зимнего сражения при Эйлау (февраль 1807 года) и эксцессов партизанской борьбы и ее подавления в Испании после 1808 года, драматически запечатленных Гойей, до массовых убийств в ходе многочисленных колониальных войн и непрерывных бомбардировок артиллерией, уже предвещавших Верден, под Мукденом и Порт-Артуром в 1904–1905 годах. Поразительной особенностью XIX века было то, что медицина как никогда отставала от растущего убойного потенциала. С 1851 года появление шприца для подкожных инъекций позволило вводить большие количества опиатов в качестве болеутоляющих средств. Это стало серьезным шагом вперед. Молодой женевский предприниматель Анри Дюнан, оказавшийся 24 июня 1859 года на поле боя в Сольферино к югу от озера Гарда, был настолько потрясен увиденными страданиями, что инициировал создание Международного комитета Красного Креста[527]. «Армии калек», какие породила Первая мировая война, после 1871 года отсутствовали не потому, что раненых было меньше, а потому, что их шансы на выживание были чрезвычайно малы[528].

Несмотря на все ужасы войны, описанные в литературе (от романа Эркмана-Шатриана «История новобранца 1813 года» (1864) до Толстого и романа Стивена Крейна «Алый знак доблести» (1895) о Гражданской войне в США), XIX век с 1815 по 1914 год был периодом относительно небольшого межгосударственного насилия в Европе, передышкой между ранним Новым временем и ХХ столетием. Те немногие войны, которые велись, не были ни затяжными, ни «тотальными». В них гораздо внимательнее, чем в более ранних и более поздних европейских войнах, а также чем в неевропейском мире, относились к разделению воюющих военных и гражданского населения. Это, как выразился Дитер Лангевише, одно из «великих культурных достижений нашего века, которое до сих пор почти не оценено по достоинству»[529].

Морские державы и война на море

Восьмое. Война на море требует таких навыков и такой техники, которые распространяются медленнее, нежели те, что требуются пехоте. В XIX веке имела место комбинация двух технических нововведений. Одно из них заключалось в довольно неспешной замене парусных кораблей пароходами. В 1848 году спустили на воду последний большой парусный военный корабль Британского Королевского военно-морского флота, но еще в 1860‑х британские флагманы в Африке и на Тихом океане были парусными кораблями. Вторым новшеством стало более быстрое внедрение металлических корпусов – «революция броненосцев» (ironclad revolution), начавшаяся в 1858 году и вскоре приведшая к созданию вращающихся орудийных башен, что стало решающим шагом вперед по сравнению с менее подвижным деревянным военным кораблем. Таранное столкновение в бою между австрийскими и итальянскими броненосцами при Лиссе в Адриатическом море в 1866 году (этот способ не применялся уже с середины XVIII века) объяснялось курьезным недопониманием новых технических возможностей. К этому времени от величественных деревянных конструкций и романтики винджаммеров эпохи Нельсона почти ничего не осталось: ни офицеров-джентльменов, ни похищенных и принудительно завербованных матросов, которых терроризировал боцман с плеткой-девятихвосткой: вместо них на кораблях служили профессиональные военные специалисты[530].

До 1870 года за пределами Запада корабли новой конструкции имели только Османская империя и Япония. В 1866 году Китай начал обзаводиться модерным военно-морским флотом за счет покупки иностранных кораблей и самостоятельного строительства на вновь созданных государственных верфях. К 1891 году были введены в строй 95 современных кораблей, а многочисленные морские кадеты прошли обучение у иностранных инструкторов[531]. Это позволило Китаю претендовать на роль региональной великой державы. На западных наблюдателей неизменно производила большое впечатление военная модернизация Китая, главным направлением которой являлся флот[532]. Однако китайские военно-морские силы были собраны из кораблей всех возможных типов и разделены на четыре независимых флота, находившихся под командованием губернаторов прибрежных провинций. Никакой общей стратегической концепции их применения не существовало[533]. То, что китайский флот был разгромлен японцами в 1895 году и что после этого Китай более полувека не имел никаких военно-морских амбиций, не должно заслонять удивительный факт: в отличие, например, от Османской империи, очень рано включившейся в средиземноморскую культуру судоходства и мореплавания, Китай не имел никаких традиций как морская держава. Знаменитые океанские экспедиции адмирала Чжэн Хэ в начале XV века уже не могли служить ориентиром для XIX столетия. Поэтому после Опиумной войны, к которой Китай оказался совершенно не готов, ему пришлось принять совершенно новую концепцию морской национальной обороны (неравноправные договоры не мешали этому) и приобрести необходимые вооружения и знания – грандиозная задача, с которой он почти справился.

Ситуация в Японии была похожей и в то же время иной. После провала вторжения в Корею в 1592 году (которое не потерпело неудачу еще в море, как нападение испанской Великой Армады на Англию в 1588‑м, но привело к крайне кровопролитным сухопутным сражениям) Япония воздерживалась от наращивания военно-морских сил. У нее не было причин опасаться угрозы с моря, хотя в водах вокруг Японии со времен Опиумной войны курсировало множество западных кораблей. Поэтому 2 июля 1853 года коммодор Перри смог совершенно беспрепятственно (и, конечно, без приглашения) ввести в Токийский залив свои четыре вооруженных парохода. Самый большой из его кораблей был в шесть-семь раз больше, чем любой корабль или лодка, которые японцы могли построить и, соответственно, когда-либо видели[534]. Подобно дальновидным губернаторам китайских провинций, ведущие представители японской политической элиты еще до кардинальных перемен, вызванных революцией Мэйдзи, осознали необходимость создания мощного флота. После 1868 года и особенно с середины 1880‑х эта работа имела высокий государственный приоритет, причем ее подстегивал одновременный рост сухопутной армии. Вооружение флота, а не только часто упоминаемая индустриализация, стало секретом успешного возвышения Японии до статуса великой державы. Одновременно с военно-морским был создан (частными предпринимателями при поддержке государства) и торговый флот, который к 1910 году был уже третьим по величине в мире после британского и германского[535]. Огромная военная репарация, наложенная на Китай в 1895 году (западные кредиторы хорошо на этом заработали) и сравнимая по своему эффекту с французской контрибуцией 1871 года, внесла мощный вклад в перевооружение Японии[536]. Начав с нуля около 1860 года, Япония быстро превратилась в морскую державу, которая 27–28 мая 1905 года у острова Цусима в Корейском проливе провела и выиграла крупнейшее морское сражение в мире со времен Трафальгарской битвы 1805 года. Россия, вторая по силе морская держава Европы, потерпела поражение, к которому точно подходит клише «сокрушительное»[537], благодаря отличным кораблям, хорошо обученным экипажам, искусной тактике и – немного – удаче японцев.

Эпоха броненосных флотов с их блокадами побережья и уничтожающими сражениями оказалась на удивление короткой. Она началась в 1860‑х годах и закончилась Второй мировой войной. После этого главными силами морской войны стали авианосцы и (атомные) подводные лодки. В эпоху линкоров решающие поединки между европейскими державами, к которым они готовились и которые планировали десятилетиями, не состоялись. В Первую мировую войну произошло лишь одно, окончившееся вничью, морское Ютландское сражение (сражение при Скагерраке, 31 мая – 1 июня 1916 года), во Вторую мировую войну классических морских сражений в Атлантике вообще не было, а Германия уже в 1942‑м вывела свои надводные корабли из открытого моря. Местом последних в истории морских сражений стал Тихий океан, где в октябре 1944 года американцы и японцы столкнулись в масштабной битве в заливе Лейте. Но уже в июне 1942‑го битва за Мидуэй между Японией и США, в которой играли роль только авианосцы, показала, что «нельсоновская» эпоха сражений флотов закончилась. В этом кроется историческая ирония: эпоха надводных боевых действий, на которых Европа специализировалась со времен Саламинского сражения, закончилась в конфликте двух новых неевропейских великих держав. Япония, не имевшая морских традиций, в рамках своих сравнительно ограниченных промышленных возможностей освоила технологию и стратегию ведения войны на море и стала второй по успешности после США военно-морской державой первой половины XX века.

4. Дипломатия: политический инструмент и межкультурное искусство

Представления, механизмы, нормы

В европейской мысли XIX века о международных отношениях друг другу противостояли два течения, оба восходящие к более древним пластам идей: идея регулируемого мира во всем мире и принцип эгоистических государственных интересов. Мы уже видели, что в Венской системе 1814–1815 годов было найдено гениальное сочетание обоих направлений: безопасность отдельного государства должна обеспечиваться консенсуальным регулированием конфликтов внутри системы государств. С возрождением силового мышления после середины века на первый план вновь вышла вторая школа мысли. Мировой политический либерализм, наиболее ярким представителем которого был британец Ричард Кобден, ожидал роста всеобщего благосостояния и постоянного мирного сосуществования наций от всемирного свободного перемещения людей, товаров и капиталов. Свободная торговля, ограничение вооружений и определенное развитие морали в международных отношениях (Кобден был ярым противником британской интервенции в Китай в 1856 году) должны были вывести мир из кровавого хаоса домодерной эпохи[538]. В политической практике Великобритании, ведущей страны свободной торговли, эта программа была сопряжена с определенными противоречиями. Такие государственные деятели, как лорд Пальмерстон, считали, что желаемой свободы передвижения лиц и товаров по всему миру можно добиваться силой. До 1860 года это в основном удавалось. Последним великим актом такого «империализма свободной торговли» стало «открытие» Кореи – открытие, так сказать, вторичное, поскольку Япония через два десятилетия после своего «открытия» уже выступила на Корейском полуострове в качестве авангарда «цивилизованного мира». Японо-корейский Канхваский договор 1876 года был копией тех неравноправных договоров, которые пришлось подписать самой Японии[539]. Глобальный политический либерализм никогда не исчезал из мышления о международных отношениях; сегодня он стал правящей доктриной или по крайней мере доминирующей риторикой на международных форумах. Но его влияние упало до низшей точки, когда возврат к «реальной политике» и (с 1878 года) протекционистским таможенным тарифам на Европейском континенте был радикализован империалистическим мышлением в последней четверти XIX века.

Это было мировоззрение, разделяемое подавляющим большинством политических элит ведущих держав, включая США, но редко связно артикулируемое[540]. В целом это мрачное и фаталистическое мировоззрение состоит из нескольких элементов.

Первое. Не только в обществе и природе, учил чрезвычайно популярный в те годы социал-дарвинизм, но и на международной арене идет борьба за существование. Стоять на месте – значит погибнуть. Только тот, кто растет и расширяется, имеет шанс выжить в конкурентной борьбе. Политические системы должны быть построены таким образом, чтобы максимально подготовить страну к битве гигантов. (И наоборот, все более конкурентная риторика, царившая в мировой политике, способствовала такому прочтению учения Дарвина, в котором подчеркивался элемент конфликта в естественном отборе[541].)

Второе. Успеха в этих конфликтах могут добиться только те, кто объединяет в себе четыре элемента: промышленную эффективность, способность внедрять научно-технические инновации, колониальные владения и национальный боевой дух.

Третье. Планета все больше и больше «закрывается»: все меньше остается открытых пространств для экспансии, в которые могут вырваться новые динамические силы. Поэтому мировые политические конфликты будут все чаще сводиться к борьбе за распределение и спорам о перераспределении того, что уже распределено.

Четвертое. Более слабые на поле битвы нации не обязательно должны погибнуть физически (популярное выражение «вымирающие нации» не всегда следовало понимать буквально), но они доказали своим поражением, что не способны взять свою судьбу в собственные руки. Они неспособны к политическому и культурному самоопределению и поэтому могут считать, что им повезло, если они попали под колониальную опеку.

Пятое. Итоги международного соревнования доказывают – с некоторой тавтологией – превосходство «белой расы». В особенности англосаксы (Anglo-Saxon race) как раса, добившаяся столь огромных успехов, призваны стать лидерами остального человечества. Даже южные европейцы или славяне – по крайней мере, с точки зрения британцев или североамериканцев – не способны устанавливать должный порядок. Небелые расы в различной степени поддаются образованию и способны к обучению. Они выстроены в иерархии, которые, однако, не являются статичными. Особенно осторожно следует относиться к «желтой расе». Она демографически сильнее других, отличается трудолюбием и агрессивной деловой хваткой, а в случае с японцами – еще и феодальной воинской этикой. Если Запад не будет бдителен, ему грозит «желтая опасность»[542].

Шестое. Из обострения борьбы на мировой арене, которая все больше приобретает характер борьбы рас, следует, что милитаризованное национальное государство не может оставаться единственной и универсальной силой для разрешения конфликтов. Англосаксонские народы во всем мире должны крепить свою солидарность, славяне – объединиться под руководством России в рамках панславизма, а немцы должны учиться мыслить «пангермански», то есть не ограничиваясь пределами империи Бисмарка.

Такое мышление сделало Первую мировую войну возможной, если не неизбежной. Ее приближали фантазиями и речами. Социал-дарвинистское мышление не ограничивалось «Западом», как он теперь все чаще называл сам себя: оно само было транснациональным феноменом, проявлявшимся в разных, но взаимосвязанных вариантах[543]. Среди жертв империалистической агрессии такое мышление тоже находило поддержку, даже если идеологический багаж западного социал-дарвинизма не полностью ими принимался. Япония, которая с 1863 года полагала, что состоит в прекрасных отношениях с западными великими державами, испытала сильный шок, когда Франция, Россия и Германия лишили ее части плодов военной победы 1895 года, выступив против нее с согласованными возражениями, известными в истории дипломатии как Тройственная интервенция. Это дискредитировало в глазах японской общественности представления о международной гармонии и породило вместо нее идеологию героических усилий и укрепления национальной боеспособности[544]. В Китае, который находился под империалистическим давлением совсем иного рода (особенно со стороны Японии), зарождающийся национализм сразу же приобрел трагические нотки: выживание Китая как государства и китайцев как народа в хищном мире рубежа веков, согласно идеям китайских националистов, находилось под угрозой. Внутренние реформы прогнившей цинской системы, говорили они, следовало бы направить на достижение важнейшей цели – укрепление Китая в борьбе наций за выживание. Так рассуждал, например, самый авторитетный в то время китайский ученый и журналист Лян Цичао, который в других областях был глубоко модернистским мыслителем и не может быть причислен к правым в европейском понимании этого термина[545]. Аналогично рассуждал не менее сложный и противоречивый интеллектуал в мусульманском мире Джамалуддин аль-Афгани, который также искал способы преодолеть летаргию традиции и пробудить новую политическую энергию в народах ислама, в том числе путем пропаганды панисламского единства[546].

Эти представления о мире как о международных джунглях возникли в конце того века, в ходе которого сеть дипломатических отношений охватила весь земной шар. Сегодня даже самая маленькая и бедная страна имеет разветвленную сеть иностранных представительств, министры постоянно встречаются друг с другом, а главы государств посещают друг друга для встреч на высшем уровне. Такая дипломатия – продукт эпохи, начавшейся только после Первой мировой войны. XIX век подготовил ее, универсализировав европейские теории и практики дипломатического взаимодействия. Вопрос о том, была ли дипломатия «изобретена» в Италии эпохи Возрождения или в древнеиндийских княжествах, здесь не имеет значения. В Европе посольства получили широкое распространение с XVI века. Долгое время единственной нехристианской державой, вовлеченной в это постоянное дипломатическое общение, оставалась Османская империя. Венеция, Франция, Англия и Священная Римская империя германской нации имели постоянные представительства на Босфоре. В том, что касалось общения поверх межкультурных границ, в мире не существовало единой практики. В Северной Африке французские консулы в XVIII веке вели гибкую дипломатию, адаптированную к местным условиям[547]. Япония на протяжении всего раннего Нового времени допускала в страну только голландских (даже не китайских) посланников. Китай осуществлял свои зарубежные контакты через сложную ритуализованную систему делегаций, привозящих дары, – такие время от времени отправляли Португалия, Нидерланды и Россия. Кроме того, существовал менее сложный, но похожий на дипломатию постоянный контакт между суперкарго, то есть главными представителями руководства европейских Ост-Индских компаний в Кантоне, и постоянно проживавшими там официальными китайскими торговцами (хонг). Эта практика продолжалась вплоть до Опиумной войны 1839–1842 годов.

Ни в одной из этих ситуаций межкультурного контакта в раннее Новое время ни одна сторона не пыталась настаивать на символическом равенстве. Ситуация изменилась только с появлением «новой дипломатии» революционной эпохи, которая очистилась от прежних элементов протокола и стала основываться на симметрии и равноправии. Символическим и в высшей степени важным моментом стал отказ лорда Макартни, главы первого британского посольства в Китае в 1793 году, совершить перед императором Цяньлуном положенное «коутоу», то есть девятикратное простирание: свободный англичанин не станет унижаться перед восточным деспотом – таков был смысл заключенного в этом отказе послания. Император отнесся к этому на удивление спокойно и спас ситуацию, сделав вид, будто посланник английского короля правильно исполнил предписанный ритуал[548]. Ведь Макартни все же преклонил колено и тем самым выполнил тот церемониал, который считался обязательным при европейских дворах и лишь совсем недавно был отменен Французской революцией[549]. В Магрибе в послереволюционные годы консулы отказались исполнять ранее неохотно практиковавшиеся ими обряды символического подчинения, такие как безответное целование руки мусульманского правителя. Если до этого времени европейские дипломаты в принципе принимали местные обычаи, то с 1790‑х годов правила игры европейской дипломатии стали рассматриваться как общеобязательные. Это не сразу было принято повсеместно. Ведь на смену подаркам от суверенов, которые послы прежде привозили в качестве дани, пришли подарки «практические» (лорд Макартни вручил разочарованным китайцам прозаичные изделия английской сталелитейной промышленности). Взаимность, как, например, при обмене подарками, соблюдалась и в мелочах. Частью соблюдения универсалистских норм было то, что к дипломатическому признанию теперь относились более серьезно, чем раньше. В глазах европейцев это способствовало делегитимации таких государств, суверенное существование которых ранее молчаливо признавалось, но легитимность которых могла вызывать сомнения. Это относилось, например, к тунисскому бею.

Примерно к 1860 году сложился отчасти писаный, отчасти неписаный свод правил модерной дипломатии: ожидалось, что и восточные державы, такие как Китай и Османская империя, будут допускать существование постоянных представительств других держав в своих столицах, а также сами будут создавать такие представительства в западных столицах. Посланники должны были иметь прямой доступ к главе государства и высшим сановникам и органам управления, хотя в Китае, например, где ни один смертный не имел права приближаться к императору, это было неслыханной процедурой. Требовалось, далее, чтобы у всех стран имелись министерства иностранных дел, подобные существовавшим ранее только в Европе, и дипломатические контакты следовало осуществлять через них. Это тоже не было чем-то само собой разумеющимся, и даже в такой сильно централизованной стране, как Китай, после создания в 1860 году внешнеполитического ведомства Zongli Yamen (полноценное министерство иностранных дел было создано только в 1901‑м) и вплоть до распада империи в 1911 году генерал-губернаторы приморских провинций принимали активное участие во внешней политике. В состав дипломатических миссий должны были входить также военные атташе – некоторые из них не всегда были вне подозрений в шпионаже. Иммунитет дипломатов, традиционно признававшийся во многих странах мира, теперь оказался недвусмысленно закреплен в новом кодексе. Отныне нападение на дипломата любого ранга могло стать casus belli. В 1867 году в Эфиопию направился британский экспедиционный корпус для освобождения консула, находившегося там в заключении вместе с несколькими другими заложниками. Не должно было повториться то, что произошло в 1824 году (правда, в условиях войны), когда губернатор Сьерра-Леоне был разбит ашанти, а его череп стал культовым объектом в африканских ритуалах[550]. Наиболее драматичным из всех конфликтов, в которых дипломаты принимали непосредственное участие, стала осада посольств в Пекине во время Боксерского восстания летом 1900 года, переросшего в международную войну после убийства немецкого и японского дипломатов. Ополчение восставших крестьян, к которому терпимо относился императорский двор и которое в конце концов даже получило подкрепление от регулярных китайских войск, наверняка устроило бы кровавую бойню среди представителей западных и японских дипломатических миссий, если бы их импровизированные укрепления были прорваны до прибытия спасательной экспедиционной армии 14 августа. После этого в Пекине и его окрестностях на протяжении десятилетий размещались иностранные военные для защиты дипломатов. Но не только «варвары» из «цветного» мира были виновны в нарушении дипломатических конвенций. Во время Французской революции иностранные дипломаты периодически подвергались нападениям разъяренной толпы, а посланники Португалии и Святого престола даже были временно заключены в тюрьму; и наоборот, в Риме и Раштатте убили французских дипломатов[551]. Новая дипломатия Великой французской революции нарушала старые правила: например, французские посланники открыто вмешивались во внутреннюю политику стран пребывания.

Новый пакет дипломатических протокольных норм и международных правил поведения, сформировавшийся после 1815 года, преподносился как нормальный продукт высокой цивилизованности. После «открытия» неевропейских стран в договоры включались специальные пункты, гарантировавшие, что они признают эти стандарты цивилизованности (standard of civilization) и будут соблюдать их на практике[552]. Некоторые компоненты этого пакета были взрывоопасны, поскольку описывали возможность отступить от общей нормы невмешательства в дела другого государства. Сложные ситуации могли возникать, например, когда европейские дипломаты вмешивались в религиозные споры на стороне христианских групп. Начиная примерно с 1860 года представители западных держав в конфликтах повсеместно выступали на стороне европейских и североамериканских миссионеров. Иногда им приходилось делать это помимо своего желания, так как многие миссионеры, надеясь на такую защиту, позволяли себе необдуманные провокации в адрес туземцев. Большая политика вступала в игру, когда европейские государства провозглашали себя защитниками христианских меньшинств. Французская Вторая империя сделала это в Османской Сирии и Ливане. Попытка русского царя вмешаться еще и в левантийские религиозные споры стала непосредственным поводом к началу Крымской войны[553].

Вторым источником вмешательства стала защита иностранной собственности. Начиная с XVII века в Европе все более четко формулировались права иностранных купцов. Проблема становилась тем более острой, чем больше был разрыв в развитии между странами и чем больше инвестиций оказывалось в руках иностранцев. Портовые сооружения, фабрики, шахты (позднее – нефтеперерабатывающие заводы) и ценная недвижимость, принадлежащие иностранцам, защищались новыми правовыми нормами. Ранняя китайская договорная система после 1842 года может быть интерпретирована не только с точки зрения китайского национализма как острие империалистической агрессии, но и как относительно успешная попытка сдержать иностранные притязания. Она потеряла свою эффективность после 1895 года, когда иностранные инвестиции все чаще осуществлялись за пределами договорных портов, а их защита китайскими властями внутри страны становилась все более затруднительной. Для великих держав возникало все более сильное искушение взять безопасность своих капиталовложений в собственные руки. Это происходило, например, во всех тех местах, где железные дороги строились непосредственно иностранцами на условиях концессии или финансировались преимущественно иностранными финансистами.

Схожая проблема возникала, когда государства-должники не выполняли свои финансовые обязательства вообще или выполняли их непунктуально. Едва ли какое-то из государств – исключением была Венесуэла – делало это с провокационными намерениями. Но когда это происходило, использовались новые средства иностранного финансового контроля: создавались международные контрольные органы (в которых были представлены и частные банки-кредиторы), государственные финансы переходили под контроль иностранных агентов, а важные государственные доходы (например, таможенные пошлины или соляной налог) из государственного бюджета переводились непосредственно в казну кредиторов. В разных формах это происходило в 1876–1881 годах в Османской империи, Египте и Тунисе. К 1907 году различные формы международного управления государственным долгом были установлены также в Китае, Сербии и Греции[554]. В XIX веке государственное банкротство стран-должников заняло место прежних династических банкротств. Однако в условиях готового вмешаться финансового империализма этот шаг был малоприятным как объективная реальность и очень рискованным как сознательная стратегия. Никто еще не решился на революционный шаг – экспроприацию иностранной собственности, как это произошло в раннем СССР, в Мексике в 1930‑х годах или в Китае после 1949‑го. В случае незначительных местных посягательств и необслуживания частных облигаций, которые являлись типичными источниками конфликта в таких регионах, как Латинская Америка и Китай в XIX веке, правительство Великобритании, ведущей мировой державы-инвестора, обычно не спешило вмешиваться, в отличие от практики США в XX веке. Сначала частные вкладчики должны были сами думать, как им получить свои деньги, подобно тому как сегодня транснациональные корпорации широко используют собственную дипломатию. Британское государство, с помощью Королевского военно-морского флота как эффективного инструмента угрозы, обеспечивало соблюдение правовых позиций, например в вопросах компенсации, но при этом старалось избегать спирали насилия, связанной с чрезмерно активным нападением[555].

Для таких стран, как Китай, Япония или Сиам, совершенно беспрецедентным опытом явилось внезапное столкновение с иностранными дипломатами, которые настаивали на протокольном равенстве рангов и часто держались с видом хозяев, присущим великим державам.

В самой Европе дипломатия в тот же период продолжала развиваться, но довольно неспешно. Внешнеполитические аппараты росли медленно: накануне Первой мировой войны в дипломатических и консульских службах Великобритании работало всего 414 человек, из которых менее 150 были кадровыми дипломатами. Новые консулы во многих случаях назначались в страны Северной и Южной Америк и в неколониальные страны Азии, и там они зачастую были не просто формальными представителями: консулы империй выполняли квазидипломатические функции и часто становились типичными men on the spot, обладающими огромными полномочиями и свободой действий. Например, британские консулы в Китае имели право вызвать канонерскую лодку.

Персонал

Поскольку государств, по сравнению с нашими днями, было немного, дипломатический аппарат оставался управляемым. Утверждается, что образование латиноамериканских республик в 1820‑х годах увеличило нагрузку на британский МИД сразу в два раза. Поскольку в дальнейшем число независимых государств росло медленно, этот опыт долгое время не повторялся. Министерства иностранных дел в столицах были малочисленны. Около 1870 года государственных служащих в Министерстве финансов Франции было более чем в пятнадцать раз больше, чем в Министерстве иностранных дел. Внешняя политика в Европе оставалась уделом аристократии. Даже в демократических системах правления, вне острых кризисных ситуаций, она проводилась в основном в отрыве от всех парламентских контрольных органов. Внутренняя иерархия дипломатических отношений отражала изменение значимости стран в государственных системах. Более мелкие становились менее значимыми. После 1815 года такие страны, как Нидерланды, Дания, Швеция и Швейцария, постепенно выработали установку на нейтралитет, что сделало внешнюю политику в обычном понимании практически ненужной. Для представителей великих держав наиболее престижными долгое время оставались должности в столицах пентархии. Еще в середине века французское правительство платило своему представителю (в ранге посланника) в Вашингтоне седьмую часть от оклада посла в Лондоне. Только в 1892 году европейские дипломатические миссии в США были повышены в ранге до посольств. В такие дипломатические захолустья, как Тегеран, где с 1809 года существовала британская дипломатическая миссия (а французская – только с 1855‑го), ни один дипломат не рвался. После первых неудачных попыток постоянная сеть османских посланников сформировалась лишь в 1830‑х годах. Обмен посланниками между Стамбулом и Тегераном в 1859 году стал первым примером «модерных» дипломатических отношений в мусульманском мире. Китай был вынужден отправить дипломатических представителей в Европу в 1860 году, но позволил им занять демонстративно низкое протокольное положение. Только Япония, стремясь догнать Запад не только в практическом, но и в символическом плане, с энтузиазмом включилась в новую дипломатическую игру. К 1873 году в европейских столицах и в Вашингтоне было уже девять японских дипломатических представительств. В 1905–1906 годах несколько крупных держав преобразовали свои представительства в Токио из дипмиссий в посольства, что стало явным признаком роста значения Японии в мировой политике[556]. Появление телеграфа создало совершенно новые коммуникационные условия для внешней политики, но не в одночасье. Когда в марте 1854 года Франция и Великобритания объявили войну России, Высокая Порта в Стамбуле узнала об этом лишь через две с лишним недели, поскольку новость дошла по телеграфу только до Марселя, а дальше ее пришлось везти на корабле[557]. Двадцать лет спустя практически весь мир оказался охвачен проводами. Однако вместе с временем передачи поначалу сокращались и тексты донесений и депеш: передавать телеграфом обширные и изысканно сформулированные сообщения по всему миру было слишком дорого.

По отношению к неевропейскому миру одна из основных задач дипломатии в XIX веке состояла в заключении всевозможных договоров: торговых, договоров о протекторате, пограничных договоров и так далее. Понятие международного договора не было вовсе неизвестно за пределами Европы (Китай уже заключил такой договор с Россией в 1689 году), но все же в бесчисленном множестве отдельных ситуаций оно приводило к недоразумениям на культурных границах. Одни только проблемы перевода могли оказаться чрезвычайно сложными и привести к серьезным неудобствам в дальнейшем применении договора. Примером может служить договор Вайтанги: его заключили представители Британской короны 6 февраля (ныне национальный праздник в Новой Зеландии) 1840 года с многочисленными – в итоге их было около пятисот – новозеландскими вождями, и он послужил основой для провозглашения британского суверенитета. На самом деле это не был жестокий империалистический диктат, в нем явно сказался дух британского гуманизма того времени. И все же договор стал самым спорным элементом новозеландской политики, поскольку английская и маорийская формулировки существенно различались. Учитывая соотношение военных сил на тот момент, Британия не могла завладеть Новой Зеландией без согласия маори, поскольку – в отличие от того, что произошло двумя годами позже в Китае, – не победила их в войне, а капитан Уильям Хобсон, подписавший договор, командовал лишь горсткой полицейских. Однако толкование этого документа сулило маори множество неприятных сюрпризов[558].

В случае с бесписьменными обществами Африки и Океании концептуальный разрыв, естественно, был особенно глубоким. Европейские представления о действительности, силе и санкционированности договоров не везде были понятны сразу. Но недоразумения не исключались даже в отношениях с азиатскими культурами, знакомыми с дипломатической перепиской в своей среде. Отдельные соглашения накапливались, превращаясь в неконтролируемо разрастающиеся комплексы договоров с участием многочисленных партнеров. Система неравноправных договоров, заключаемых различными державами с Китайской империей, к началу XX века стала настолько сложной и запутанной, что детального представления о ней не имел практически никто, а полнее всего ее знали, скорее всего, лучшие китайские юристы, занятые опровержением иностранных претензий. Уже в 1868 году, в разгар смены режимов, новообразованное императорское правительство Японии выступило против интервенционистских намерений американского и европейского правительств с помощью международного права, о котором оно само только что узнало[559]. Непрозрачность договоров усугублялась тем, что некоторые из них держались в секрете. В Европе десятилетия, предшествовавшие Первой мировой войне, стали высшей и последней фазой тайной дипломатии. Сопротивление такой практике возникло под лозунгом «новой дипломатии», провозглашенной прежде всего Вудро Вильсоном и получившей благодаря этому публичную легитимацию. Новое большевистское правительство в России опубликовало документы из царских архивов, а устав Лиги Наций в 1919 году запретил тайные договоры.

Новым, а точнее, возрожденным элементом международных отношений во второй половине XIX века стали личные встречи монархов, часто проводимые с большой помпой. Наполеон III, Вильгельм II или Николай II ценили такие встречи и устраивали их для новой массовой аудитории[560]. Однако воздействие такой театрализации на мировую общественность было не очень велико. Монархи не посещали даже собственные колонии; Вильгельм II добрался только до османской Палестины в 1898 году. Георг V стал первым британским монархом, совершившим поездку в Индию в 1911–1912 годах, где он через год после вступления на английский престол был коронован как император Индии. Встречи с неевропейскими коллегами были большой редкостью. Ни один европейский правитель никогда не видел вдовствующую императрицу Цыси или императора Мэйдзи, которому тем не менее в 1906 году был торжественно вручен английский орден Подвязки – почти автоматическое следствие британо-японского союзного договора 1902 года[561]. Восточным правителям приходилось ездить в Европу. В 1867 году Абдулазиз (годы правления 1861–1876) стал первым османским султаном, совершившим по случаю парижской Всемирной выставки шестинедельную поездку в христианскую часть Европы. Главное значение этой поездки состоит в том, что племянник Абдулазиза, будущий султан Абдулхамид II (гораздо более значительный правитель), сопровождал своего дядю и получил в этой поездке впечатления, оказавшие на него огромное влияние. Османскую делегацию на Лионском вокзале в Париже встречал лично Наполеон III; позже она встретилась с королевой Викторией в Виндзорском замке, посетила дворы Брюсселя, Берлина и Вены[562]. В 1873 году шах Насер ад-Дин (годы правления 1848–1896) стал первым иранским монархом, совершившим турне по землям неверных[563]. Сиамский король Чулалонгкорн во время своих европейских турне 1897 и 1907 годов встречался с английской королевой и многими своими коллегами-мужчинами. Он проводил целенаправленную политику повышения символического ранга своей страны путем вручения орденов и был весьма раздосадован тем, что Великобритания не удостоила его чести получить орден Подвязки.

У других членов императорских и королевских семей межкультурные контакты происходили несколько чаще. Не королева Виктория, но наследный принц Эдуард (впоследствии король Эдуард VII) совершил поездку в Индию. Императрица Евгения посетила Египет на своей роскошной яхте по случаю открытия Суэцкого канала. Двое из многочисленных сыновей Чулалонгкорна получили образование в прусских кадетских корпусах. Цинской династии в качестве заглаживания вины за Боксерское восстание было предписано отправить в европейские столицы «принца-искупителя», а Вильгельм II в 1905 году очаровал японских кронпринца и принцессу. Интернационал коронованных особ по-прежнему ограничивался Европой. Новый Свет находился за пределами его орбиты, поскольку в 1889 году Бразилия также стала республикой. Теодор Рузвельт своим поведением на международной арене дал понять, что американские президенты готовы потягаться с европейскими монархами. Об императоре Мэйдзи, который на церемониях держался с более отсутствующим видом, чем почти все его коллеги, рассказывают, что ни один из его многочисленных иностранных гостей за сорок четыре года правления не произвел на него столь же сильного впечатления, как непритязательно буржуазный по своему облику и манерам бывший герой Гражданской войны и бывший президент Улисс С. Грант в 1877 году[564]. От таких «межкультурных» встреч не многого можно было бы ожидать, даже если бы они происходили чаще. Европейцы XIX века культивировали старый образ ограниченного и опустившегося «восточного владыки», который годился лишь для оперетт. Герой пьесы Гилберта и Салливана «Микадо» (1885) – фантазии на японскую тему – совершенно не соответствовал реальной фигуре энергичного и способного императора Мэйдзи. Но это не имело никакого значения. В стереотипном европейском восприятии османские султаны казались воплощением самого «больного человека на Босфоре». Клише заслоняли достижения таких просвещенных правителей, как сиамские короли Монгкут и Чулалонгкорн или бирманский Миндон. Только одна живописная деталь, связанная с Миндоном, интересовала европейскую общественность: согласно предписанному церемониалу, в его присутствии британские послы десятилетиями снимали обувь. В 1875 году британско-индийское правительство в Калькутте запретило это делать, что было равносильно отзыву дипломатического признания Бирмы. Обувной вопрос стал одной из причин аннексии того, что еще оставалось от бирманского государства[565].

Неуважение к правителям отражало неуважение к их странам. Международное право, игравшее заметную роль с 1815 года, писавшееся с 1840‑х годов в основном британскими юристами и поддерживавшееся британской политикой, не защищало неевропейские территории. Кроме того, оно оставляло неурегулированные правовые лакуны, особенно на море. Например, капитаны китобойных судов, охотившихся в одном и том же районе, заключали подробные договоренности на случай конфликтных ситуаций, связанных с обнаружением и присвоением добычи[566]. Под знаком британского господства на морях не существовало морского права, которое защищало бы слабых от сильных. Европейская экспансия XIX века, следуя английской модели, обычно использовала правовую форму протектората. Первоначально под ним понимались только отношения, при которых одно государство делегировало свои внешнеполитические дела другому государству – протектору. Однако в колониальной практике установление протектората часто означало лишь «замаскированную форму аннексии»[567]. Эта правовая форма была популярна, поскольку обеспечивала протектору все возможности для экономической эксплуатации без возложения на него бремени ответственного управления доминирующей территорией. До тех пор пока против установления протектората не возражала третья сторона, то есть другая колониальная держава, международное право ничему не препятствовало. Часто протектораты вопреки правовой доктрине объявлялись над сообществами, которые ни в коем случае нельзя было отнести к государствам. На другом конце спектра находилась возможность стереть с карты государство, существовавшее веками и обладавшее по крайней мере такой же стабильной легитимностью, как большинство европейских государств. Корея, страна с непрерывной государственностью с XIV века, объявленная в 1905 году протекторатом Японии, в 1907‑м обратилась ко Второй Гаагской мирной конференции с протестом против своей участи. Президиум конференции вообще не принял корейских представителей, дав понять, что считает Корею незаконной или несуществующей страной. Такая позиция могла быть подкреплена силой. Корея была аннексирована японцами в 1910 году и оставалась их колонией до 1945‑го. Тем не менее решения подобного рода, так часто принимаемые министрами или узким кругом участников конференций великих держав, постепенно становились предметом публичных дискуссий.

Уже стало общим местом считать период примерно с 1815 по 1870 год классической эпохой внешней политики как соревнования между дипломатами из аристократического сословия. До этого времени династические соображения зачастую не позволяли проводить «реалистичную» внешнюю политику, а профессионализация дипломатии только начиналась. После этого времени возникли серьезные помехи со стороны плебейских масс: пресса и настроения избирателей. Первый Наполеон, как и его великие оппоненты Уильям Питт Младший и князь Меттерних, не допускал народ к принятию решений о войне и мире. Третий Наполеон играл на чувствах масс. Он инсценировал кризисы, оказывавшие эффект на настроения в обществе, и отдавал приказы о колониальных завоеваниях, например во Вьетнаме, чтобы улучшить настроения внутри Франции. Бисмарк, никому не позволявший вмешиваться в свою внешнюю политику, все же иногда разыгрывал карту национальной мобилизации, например в 1870 году, когда объявление Наполеоном войны дало ему желанный повод для патриотического объединения немцев. Его постоянный оппонент – британский премьер Гладстон, который, в отличие от железного канцлера, склонялся к морализаторско-идеалистической внешней политике и разворачивал публичные кампании по случаю бесчинств и массовых убийств в Италии и Болгарии. Взрыв имперских эмоций произошел в России в 1877 году, когда панслависты призывали царя Александра II объявить войну Османской империи, что, по его собственному мнению, не отвечало национальным интересам[568]. То же самое происходило в Японии в 1895 году или в США в 1898‑м. «Джингоистические» настроения в США превзошли почти все, что происходило в годы развитого империализма в Европе[569]. Всюду были задействованы две вещи: национализм и пресса. В таких условиях реакцией общества все меньше можно было управлять (как предпочитал делать Бисмарк). Могла сложиться ситуация, когда политики вызывали у населения националистические ожидания, от давления которых потом с трудом могли уклониться. Примером может служить Второй марокканский кризис 1911 года, когда германский статс-секретарь в МИДе Альфред фон Кидерлен-Вехтер и его помощники-журналисты легкомысленно нагнетали военные настроения[570]. Классическая тайная политика и тайная дипломатия на рубеже веков уже прошли пик своей эффективности. Например, русско-японские мирные переговоры при посредничестве президента Теодора Рузвельта после войны 1904–1905 годов проходили при широком участии формирующейся мировой общественности. Все участники переговоров были поставлены перед необходимостью проводить умелую политику в отношении прессы.

Сопротивление

Это касалось и некоторых регионов так называемой периферии. В Индии, Иране и Китае антиимпериалистическое сопротивление не ограничивалось обреченными на поражение военными действиями и использовало модерные формы агитации. В Иране местные элиты и знатоки Корана выступили с протестом уже в 1873 году, когда шахское правительство предоставило весьма обширную концессию на строительство железных дорог и другие инвестиционные проекты барону Юлиусу де Рейтеру, владельцу одноименного агентства печати. Подобное повторялось и при гораздо более массовом участии: зимой 1891/92 года в Иране вспыхнули общенациональные протесты против монополии на производство, внутреннюю продажу и экспорт табака, которую шах передал одному из британских предпринимателей. В протестах приняли участие даже жены шаха и немусульманские меньшинства. В начале 1892 года концессию полностью аннулировали, но за непомерно высокую компенсацию, что вынудило Иран впервые взять иностранный кредит. Это был первый успешный массовый протест в новейшей истории страны. Мусульманское духовенство, купечество и широкие слои городского населения объединились в противостоянии с политикой правительства. Телеграф позволил координировать тактические действия на больших расстояниях[571].

В 1905 году с подобной солидарной националистической оппозицией общественности впервые столкнулись правительства по всей Азии. Важнейшим средством стал бойкот. В 1905 году в Индии были организованы крупные бойкоты против Великобритании. Почти общенациональный бойкот американских судов и товаров в Китае, вызванный ужесточением иммиграционной практики США, всего через несколько лет после архаичного эксцесса Боксерской войны стал первым модерным массовым движением в истории страны. В 1906 году британский посланник зафиксировал «совершенно новое для Китая сознание национальной солидарности»[572]. В Османской империи масштабные протесты в октябре 1908 года начались после аннексии Австрией Боснии и Герцеговины – двух османских провинций, уже находившихся под фактическим контролем Австрии с 1878 года. Спустя короткое время после поступления первых известий об этом событии в Стамбуле, взбудораженном младотурками, собрались возмущенные толпы и перекрыли доступ в австрийские магазины. Бойкот распространился и на другие города империи. Он закончился только в 1909 году, после того как Высокая Порта признала аннексию, а Австро-Венгрия согласилась выплатить компенсацию[573]. Все эти протестные движения, не связанные между собой каким-либо очевидным образом, лишь очень поверхностно характеризуются общим словом «националистические». Всегда существовали локальные причины и движущие силы. Тем не менее несомненно, что за этими движениями нового типа стояли не только стихийный гнев и сиюминутные материальные интересы, но и – и это объединяет их всех – постепенно укрепляющееся сознание чего-то вроде международной справедливости. Те, кто видит эти новые требования и нормы исключительно в идеях президента Вудро Вильсона и на Парижской мирной конференции 1919 года, упускают из виду, что возникли они не на Западе: это были азиатские и африканские реакции на европейский империализм. В отличие от почти всех «первичных движений сопротивления» (primary resistance movements), то есть защиты неевропейских обществ от самых первых вторжений европейцев, эти в основном мирные массовые протесты оказались на редкость успешными. Импровизированные союзы между городскими жителями, принадлежащими к разным слоям социальной иерархии (крестьяне практически не участвовали в протестах), позволили добиться большего, чем простая дипломатия правительств. Из всех афро-азиатских стран до 1914 года только Япония обладала достаточным международным влиянием, чтобы, например, защитить своих граждан от расовой дискриминации в западных странах. И даже это влияние было весьма ограниченным, как, к огорчению японцев, обнаружилось на мирной конференции 1919 года[574].

5. Интернационализмы и нормативная универсализация

Консолидация и интеграция сообщества государств происходила не только за счет распространения межгосударственных форм движения европейского типа и соответствующих им норм международного права. Во второй половине столетия также резко возросло число частных и неправительственных связей транснационального характера. Конечно, в XIX веке это не стало чем-то новым. Ренессанс, Реформация и Просвещение уже были в Европе если не транснациональными, то по крайней мере трансграничными дискурсами и интеллектуальными движениями; музыка и живопись, естественные науки и технологии никогда не сдерживались в национальных границах. Примерно с середины XIX века транснациональные инициативы неправительственного характера становятся все более многочисленными и масштабными. Статистики подсчитали частоту создания так называемых международных неправительственных организаций. Примерно до 1890 года их было очень мало, затем число оснований увеличилось в несколько раз, достигло пика в 1910 году (который не был превзойден до 1945‑го) и вновь сократилось уже в последние годы перед Первой мировой войной[575]. Практически о каждой из этих инициатив можно рассказать отдельную историю. Их создатели, цели и организационная структура весьма разнообразны.

Красный Крест

Наиболее успешной из всех этих организаций был Красный Крест Анри Дюнана. Своим успехом он обязан гениально продуманному разделению труда: если Международный комитет в Женеве занимался критическим анализом ситуации в мире и следил за выполнением Женевской конвенции («Конвенции об улучшении участи раненых и больных в действующих армиях»), принятой в 1864 году, и последующих документов, то в отдельных странах с 1863 года стали создаваться национальные общества Красного Креста: сначала в Вюртемберге и Бадене, а к 1870 году они существовали во всех западных и северных европейских государствах. К Первой мировой войне они превратились в широко и глубоко разветвленную организацию, которая тем не менее избежала пороков бюрократизации. Ее поддерживал энтузиазм сотен и тысяч добровольцев. Организация была достаточно свободной, чтобы использовать финансовые пожертвования и личное участие всех форм и размеров. Соотношение между национальными организационными стилями и базовой интернационалистской ориентацией представляло проблему, которая требует решения и сегодня. Проблемы асимметрии возникли на этапе становления Красного Креста. В Германской войне 1866 года Пруссия применяла Женевскую конвенцию, а Австрия – нет; в 1894–1895 годах Япония обязалась в одностороннем порядке соблюдать Женевские правила, а Китай – нет. В 1870‑х годах возник вопрос, следует ли применять Женевскую конвенцию и в гражданских войнах (тогда на Балканах). Утвердительный ответ был дан для Балкан, где такая трактовка в то время защищала в первую очередь противников Османской империи, считавшейся на Западе особенно жестокой, но в целом великие державы перед Первой мировой войной ответили на него отрицательно. В то же время противостояние мусульманской империи султана и его противников на Балканах поставило вопрос о том, могут ли принципы Женевского комитета, изначально понимавшиеся как христианские, претендовать на действенность и за пределами христианского Запада. Ответ должен был подчеркнуть надрелигиозный гуманитарный характер идеи Красного Креста и международного права войны в долгосрочной перспективе. Уже во время кровавых Балканских войн после 1875 года, когда мусульмане агрессивно нападали на носителей символа Красного Креста, начались импровизированные переговоры об альтернативной символике Красного Полумесяца[576]. Идея Красного Креста имела и отдаленные последствия.

В Китае существовала давняя традиция филантропической помощи на местах. В XIX веке ее возродили новые общественные силы, которые увидели в ней способ заработать репутацию. Во время Боксерской войны 1900 года, когда было много жертв среди мирного населения и многие люди остались без крова, богатые купцы из Цзяннани, расположенной в низовьях реки Янцзы, отправляли гуманитарные грузы на север и, наоборот, привозили пострадавших из районов бедствия для оказания помощи на юге. Это первый пример масштабной трансрегиональной помощи в Китае. Красный Крест послужил образцом для подражания, и уже в следующем десятилетии возникло собственное движение Китайского Красного Креста[577]. Стремление нескольких женевских граждан решать гуманитарные проблемы войны привело к созданию Красного Креста – важный этап в становлении «международной общественной совести»[578]. Важным предшественником явилось движение за отмену работорговли и рабства. Гуманитаризм представлял собой противодействие мощным тенденциям того времени, нравственный корректив для нормативного минимализма анархии, господствовавшей в отношениях между народами и государствами.

Политические интернационализмы

Многочисленные негосударственные политические интернационализмы того времени также рассматривали себя в качестве такой силы и противовеса. К ним относились Первый Интернационал, основанный лично Карлом Марксом в 1864 году, и гораздо более обширный и стабильный Второй Интернационал рабочего движения и его социалистических партий (основан в Париже в 1889‑м). Оба они остались ограниченными Европой, поскольку в США не было широко организованного и политически влиятельного социализма[579]. В Японии, единственной незападной стране с зарождающейся индустриальной почвой для социалистических организаций, первые социалисты, среди которых был Котоку Сюсуй, ставший также известным теоретиком империализма, подвергались жестоким преследованиям. Основанная в 1901 году японская социал-демократическая партия и зачатки ее прессы были немедленно подавлены[580]. В Китае социализм и анархизм, первоначально очень сильный, вышли за пределы небольших интеллектуальных кругов только во время Первой мировой войны, а после 1921 года через агентов Третьего Интернационала (Коминтерна) оказались вовлеченными в мировую революцию.

Социализм в его различных разновидностях с самого начала был транснациональным движением. Даже «ранние» социалисты-симонисты стремились в Египет. Вопрос о том, в какой мере и каким образом социалистические движения до 1914 года «национализировались» каждое в своей стране, остается одной из крупных тем в историографии. Впоследствии, в 1914 году, эта национализация взяла верх над интернационализмом. Анархизм – близнец социализма в период зарождения обоих движений – так никогда нигде и не укоренился сколько-нибудь прочно. По сути, он повсюду оставался политикой эмигрантов и нелегалов; действие поверх государственных границ было частью его природы.

Женское движение, то есть прежде всего борьба самих женщин за гражданские и политические права, в принципе было более мобильным и способным к расширению, чем социалистическое рабочее движение, которое не могло существовать без хотя бы зачатков промышленного пролетариата. Поэтому политические женские движения возникли не как побочный эффект индустриализации, а практически везде, где «на повестке дня стояла демократизация для мужчин»[581]. Так как последнее произошло довольно рано в США, Канаде, Австралии и Новой Зеландии, организации суфражисток повсюду возникли там, где в это время помимо вопроса об избирательном праве стал активно обсуждаться культурный образ «новой женщины» – с 1919 года в Японии, а также в Китае и Европе[582]. Таким образом, женское движение в некоторых отношениях было более интернациональным, чем рабочее движение; имело, по крайней мере потенциально, более широкую социальную базу, из которой могло рекрутировать новых членов; и его не так легко можно было объявить угрозой политической стабильности и подавить. К 1914 году в колониальном мире (за пределами доминионов) и даже в неколониальном мусульманском мире не существовало ни одной организации по защите прав женщин, однако в Китае такая организация была создана в 1913 году. В ряде стран женщины начали открывать для себя общественные пространства за пределами дома еще до 1920 года в ограниченных по охвату кругах, часто на начальном этапе через благотворительность, отделенную теперь от традиционной религиозной заботы о бедных[583]. Как и в случае с большинством других транснациональных сетей, в случае с женским движением слишком упрощенно было бы представлять его историю с самого начала как историю транснационального явления. Гораздо конструктивнее вопрос о пороге, за которым отдельные связи концентрируются и превращаются в структуры. Когда речь идет о движениях, работа историков существенно облегчается, поскольку они могут искать момент организационной кристаллизации. Такой сменой вех стала Вторая Международная женская конференция, состоявшаяся в Вашингтоне в 1888 году. На ней была основана первая постоянная транснациональная женская организация, не ограничивавшаяся борьбой за достижение какой-то одной цели: Международный совет женщин (ICW). С самого начала этот совет был не просто объединением суфражисток, а зонтичной организацией для национальных женских объединений всех типов. В 1907 году ICW заявлял, что выступает от имени четырех-пяти миллионов женщин. Однако на тот момент за пределами Европы и Северной Америки были представлены только Австралия и Новая Зеландия, а с 1908 года – и Южная Африка. Долгое время президентом организации (с небольшими перерывами с 1893 по 1936 год) была леди Абердин, шотландская аристократка, проживавшая на момент своего первого избрания в Канаде в качестве жены британского генерал-губернатора. Разумеется, как и во всех подобных зонтичных организациях, в ICW вскоре произошел раскол и возникли независимые структуры; она все более воспринималась как консервативная и конфликтная, а в глазах многих женщин еще и как слишком близкая к аристократии и монархии. Тем не менее большая заслуга ICW в том, что она объединила женщин из многих стран и дала импульс для политической работы в отдельных странах. Свою непрерывную историю феминистский интернационализм отсчитывает с 1888 года[584].

Удивительно, что потребовался такой новый подход, ведь первое международное женское движение уже существовало. Оно возникло примерно в 1830 году под влиянием многочисленных дискуссий о роли женщины в обществе и политике, начатых, например, Мэри Уолстонкрафт или некоторыми ранними авторами-социалистами. В это время, например, Жорж Санд представляла новый тип эмансипированной и заметной в общественной жизни женщины, Луиза Отто-Петерс начала свою многогранную журналистскую деятельность, социалистка Флора Тристан критически комментировала зарождающееся индустриальное общество, а Гарриет Тейлор сформулировала фундаментальные мысли, которые вошли в работу ее мужа и вдовца Джона Стюарта Милля «О подчинении женщин» (1869) – самую решительную декларацию свободы либерального философа. Кульминацией этого первого женского движения на Европейском континенте стала революция 1848 года – и на этом все закончилось. Политика реакции подавила публичный феминизм во Франции, Германии и Австрии. Новые законы запрещали женщинам участвовать в политических собраниях. Подавление объединений, в которых работали женщины, например социалистических или свободно-церковных, привело к разрушению инфраструктуры гражданского общества.

Однако, как ни парадоксально, эта неудача, закончившаяся многими личными трагедиями, послужила толчком к развитию международного женского движения: ведь некоторые важные представительницы этого первого поколения смогли бежать в более свободные страны, в частности в Америку, и продолжить там свою работу. В США уже существовали женские организации, которые оживились и окрепли благодаря притоку из Европы. Однако этот подъем не был продолжительным. В середине пятидесятых годов деятельность достигла пика. Затем начались разногласия по вопросу рабства (многие феминистки считали, что борьба за права женщин должна отойти на второй план), а национализация почти всей политики в Европе 1850–1860‑х годов привела к тому, что оттуда не исходило новых интернационалистских импульсов. К началу 1860‑х годов международные связи женского движения ослабли. Поэтому четверть века спустя инициативы представляли собой новое начало[585]. По крайней мере, так это выглядит на уровне организованных женских движений. Пока еще меньше известно о неформальных личных сетях, с помощью которых женщины поддерживали трансатлантические связи на протяжении всего столетия, например как путешественницы, миссионерки и гувернантки, как художники и предпринимательницы[586]. Британская империя также со временем становилась пространством восприятия и действия женской солидарности. Феминистки Викторианской эпохи выступали за улучшение правового положения индийских женщин, а кампании против китайского обычая насильственного бинтования ног находили поддержку среди британских и американских женщин, которые сталкивались с этим обычаем в Китае[587].

В отличие от рабочих и женских движений, пацифизм с самого начала не стремился к представительству в национальных политических системах[588]. Хотя он и мог бороться с милитаризацией отдельных национальных государств изнутри (редко со значительным успехом), только на международном уровне он имел минимальные шансы на влияние. Страх перед войной и критика насилия – старые течения в европейском, а также в индийском и китайском мышлении. После 1815 года в утомленной войной Европе подобные усилия, которые иногда восходили к более древним религиозным корням (например, у квакеров и меннонитов), приобрели новую популярность, особенно в Великобритании[589]. Для того чтобы стать публично эффективным, пацифизм нуждается в ярком опыте конкретных войн или в сильном и убедительном видении ужаса будущих войн. Это и придало ему силы, когда в 1860‑х годах он нашел новых приверженцев в Европе. В 1867 году в Женеве состоялся первый Конгресс мира и свободы, за ним последовало еще несколько подобных встреч ограниченного масштаба. В 1889 году пацифизм стал превращаться в транснациональное лобби. В том же году 310 активистов собрались в Париже на первый Всемирный конгресс мира, за которым до 1913 года последовали еще двадцать три конгресса. Двадцать четвертый должен был собраться в Вене в сентябре 1914‑го. На пике это международное движение за мир поддерживали около трех тысяч человек по всему миру[590]. Это был европейский проект с североатлантическими ответвлениями; помимо этого, общества мира существовали только в Аргентине и Австралии. Для колоний, которые не могли выступать как самостоятельные воинственные субъекты, пацифизм как международная позиция был малоактуален (более поздняя политика ненасилия Ганди была стратегией внутреннего неповиновения). В Японии, которая с 1868 года целенаправленно работала над созданием национального военного величия, пацифизм в период Мэйдзи вообще мог быть уделом лишь отдельных авторов и их ближайшего окружения и не имел широкого влияния. Самым первым японским пацифистом был Китамору Тококу (1868–1894). Как и почти всех других пацифистов, его вдохновляло христианство, которое в то время подвергалось в Японии остракизму, и он двигался по грани обвинения в государственной измене. В 1902 году китайский философ Кан Ювэй, находившийся в эмиграции в Индии, представил грандиозную утопию о мире во всем мире в своей «Книге великого сообщества» (Datongshu); полностью она была опубликована только в 1935 году и никакого политического эффекта не произвела[591]. Китай и Османская империя не представляли угрозы для других государств: им самим приходилось сохранять хоть какую-то военную мощь, чтобы иметь возможность защитить себя. Поэтому пацифизм был для них политически неинтересен.

Пацифизм XIX века, не имевший «естественной» социальной базы и клиентуры, а возникший на основе индивидуальных этических убеждений, в большей степени, чем рабочие и женские движения, зависел от харизматической силы личности. Именно поэтому так важно, что риторически эффектный роман Берты фон Зутнер «Долой оружие!» (1889) имел международный успех; что шведский производитель взрывчатых веществ Альфред Нобель основал на свои деньги премию за сохранение мира, которая, как и другие Нобелевские премии, вручается с 1901 года (первая присуждена Анри Дюнану и французскому политику Фредерику Пасси, а в 1905‑м – Берте фон Зутнер); что американский стальной магнат Эндрю Карнеги в 1910 году передал часть своего гигантского состояния на цели поддержания мира и международного взаимопонимания. Основные течения пацифизма видели свою цель не столько в разоружении, сколько в создании международного арбитража. Они не возлагали больших надежд на всеобщее умиротворение мира, а реалистично довольствовались предложением элементарных механизмов консультаций, подобных которым не существовало в анархическом мире государств со времен Крымской войны.

Плотность активности международного движения за мир достигла пика в 1890‑х годах на фоне безрассудных военных разговоров в Европе и усиления империалистической агрессии в Африке и Азии. Наибольшим успехом движения стал созыв Первой Гаагской мирной конференции в 1899 году – как раз когда великие державы обрушились на Китай, США вели колониальную захватническую войну на Филиппинах, а в Южной Африке началась большая война между бурами и англичанами. Такая конференция, в отличие от учредительного кружка Красного Креста, не могла быть собранием частных лиц. Формальный импульс должен был исходить от правительства. Им, как ни странно, стало самое авторитарное правительство Евразии – российское. Мотивом послужило не только моральное миролюбие. Россия оказалась в затруднительном финансовом положении в условиях обострения гонки вооружений и попыталась найти новый выход. За первой конференцией в Гааге последовала вторая, состоявшаяся в 1907 году. Обе они привели к важным нововведениям в международном праве, не создав на самом деле тех арбитражных механизмов, к которым стремились. Это не были конференции по реформированию международной системы государств или конференции в традициях великих мирных конгрессов. То, что в 1899 году из двадцати шести представленных государств только шесть (США, Мексика, Япония, Китай, Сиам и Иран) находились за пределами Европы, отражает реальное или субъективно воспринимавшееся таковым распределение веса в системе государств. Мирные конференции выросли из плотного международного сотрудничества не столько между государствами, сколько между отдельными людьми, так сказать, из транснациональной мирной среды. Их проблема заключалась в том, что они не вышли на уровень политики великих держав, а «дух Гааги» не изменил мышления политиков[592].

Когда правительства второй половины XIX века думали о международных отношениях вне милитаризованной силовой конкуренции, они думали не столько о миротворчестве, сколько о механике интернационализма[593]. В той мере, в какой международное право являлось инструментом и средством такой конденсации ниже уровня большой политики, происходил переход «от права сосуществования к праву сотрудничества», цель которого – «солидарное достижение государствами наднациональных целей»[594]. Договоры с сильным обязывающим эффектом, которые поддерживаются периодически созываемыми конференциями экспертов, упреждали еще не существующее наднациональное право. Результатом стала исторически беспрецедентная стандартизация во многих областях техники, связи и трансграничного экономического оборота. Стандартизация мирового времени уже упоминалась в главе «Время»148. В ту же эпоху были упрощены и стандартизированы в широких масштабах вес и мера, почтовая служба (Всемирный почтовый союз в 1874 году, Всемирная почтовая конвенция в 1878‑м), ширина железнодорожной колеи, железнодорожные расписания, монетная система и многое другое[595]. Масштабно, но не глобально: функциональные системы обладали разным уровнем сложности, культурное и политическое сопротивление имело неодинаковую силу. Международную почтовую связь легче гомогенизировать, чем бесконечное разнообразие валют и платежных средств на Земле. Поэтому не все процессы адаптации и гомогенизации, начатые в XIX веке, удалось завершить к концу изучаемой эпохи, к Первой мировой войне; некоторые из них затягиваются до сих пор. Важно то, что в XIX веке люди увидели необходимость в таких нормах и сделали первые шаги к их реализации. То, что значительная часть мира до сих пор не интегрирована подобным образом, не вызывает удивления. Китай, например, никогда не имел и до сих пор не имеет полностью конвертируемой валюты. И здесь вторая половина XIX века проглядывает в XXI веке.

С другой стороны, связей с прошлым не так много. Европа раннего Нового времени знала множество форм философского и научного универсализма, но создала мало трансъевропейских системных связей за пределами торговых отношений в «модерной мир-системе» (Иммануил Валлерстайн). Его наследие проявляется не столько в прямых связях, сколько в возобновлении старых программ. Так, новые предложения о введении единого мирового языка были продолжением уже высказанных Лейбницем соображений. Самым известным результатом, еще до появления всемирного языка «волапюк» констанцского священника Иоганна Мартина Шлейера, стал «эсперанто», представленный публике в 1887 году польским офтальмологом Людвиком Лазарем Заменгофом. В 1912 году насчитывалось более 1500 эсперантоязычных групп, и лишь немногие из них находились за пределами Европы и Северной Америки. Эти языковые глобалисты остались своего рода сектой, и эсперанто не стал жизнеспособным средством общения[596].

Гораздо более успешной в долгосрочной перспективе оказалась инициатива, уходящая корнями в гораздо более древние времена: возрождение античной идеи Олимпийских игр. Увлечение нескольких, первоначально преимущественно английских, филэллинов и любителей спорта, к которым присоединился французский барон и англофил Пьер де Кубертен, привело к проведению в 1896 году первых Олимпийских игр современности. С тех пор олимпийский спорт превратился в одно из самых масштабных, престижных и экономически мощных глобальных движений. Первоначальный мотив де Кубертена отнюдь не был продиктован философскими размышлениями о грядущем мире во всем мире. Напротив, молодой аристократ пришел к убеждению, что Германия выиграла войну 1870–1871 годов благодаря превосходству своей школьной гимнастики. К 1892 году он оставил в прошлом подобный атлетический национализм и стал пропагандировать соревнования между спортсменами разных стран[597]. В последней трети XIX века началось трансграничное распространение и других видов спорта, прежде всего двух командных игр – футбола и крикета, которые сегодня в коммерциализированном виде активно практикуются на всех континентах[598].

Как и большинство дихотомий, противопоставление воинствующей политики и гражданских, мирных устремлений негосударственных интернационалистов слишком упрощено, чтобы быть полностью убедительным. На самом деле существовали этапы посредничества, прежде всего попытки национальных правительств использовать интернационализм в интересах собственной внешней политики, «интернационализм на благо нации», как выразился пацифист Альфред Герман Фрид еще в 1908 году[599]. Швейцария и, прежде всего, Бельгия проводили стратегии интернационализации как элементы своей национальной внешней политики, например организовывая научные и экономические конгрессы с международным участием и не упуская ни одной возможности рекомендовать себя в качестве места проведения международных мероприятий и организаций[600]. Решающим периодом основания международных правительственных организаций стали 1860‑е годы – то же десятилетие, когда появилась и неправительственная организация Красного Креста. Начиная с Международного телеграфного союза, возникшего в 1865 году, к Первой мировой войне было создано более тридцати подобных организаций[601]. Большинство из них рассматривали колонии как часть своей сферы деятельности. Еще более многочисленными были технические конференции, цель которых состояла в координации новых систем транспорта и связи, таких как телеграф и регулярное пароходство, а также в гармонизации норм гражданского права, например для обеспечения безопасности трансграничных платежных операций. Особое значение имела серия международных санитарных конференций, начавшаяся еще в 1851 году[602].

С точки зрения войны, мира и международной политики XIX век начинается с 1815 года, после «долгого» XVIII столетия, которое для некоторых частей света – Европы, Индии, Юго-Восточной или Центральной Азии – было периодом исключительно массового военного насилия. На Европейском континенте сто лет между 1815 и 1914 годами были, по сравнению с предшествующим и последующим временем, эпохой необычайного спокойствия. Войны между государствами были редкими и ограниченными во времени и пространстве, а число жертв – невелико по отношению к численности войск и гражданского населения. Крупные гражданские войны происходили не в Европе, а в Америке и Китае. Технология производства оружия, железные дороги (в военных целях впервые использованы в Италии в 1859 году), организация генерального штаба и воинская повинность произвели революцию в военном деле. Ее потенциал раскрылся только в 1914 году. Одной из причин затяжного характера Великой войны стало то, что основные противники имели в принципе схожие возможности. Отдельные молниеносные кампании были еще реальны, но уже не случалось успешных молниеносных войн наполеоновского типа, сокрушавших противника в считаные дни. В XIX веке, особенно после 1840 года, технологические и организационные преимущества Европы и Северной Америки вышли на первый план там, где никакая гонка вооружений не могла установить равновесие: по отношению к доиндустриальным военным культурам Азии, Африки, Новой Зеландии и внутренних районов Северной Америки. «Асимметричная» колониальная война стала одной из характерных форм насилия эпохи. Второй формой стала «война открытия» – более точечная акция, направленная не на территориальное завоевание, а на политическое подчинение и смену полюсов внешнеполитических предпочтений на Запад. Военная мощь сосредоточилась в арсеналах и руках все меньшего числа великих держав. За исключением Японии после 1880 года, они географически находились на Севере, а в культурном отношении – на Западе. Несмотря на все региональные различия, которые, например, делали имперский Египет при Мухаммеде Али вполне респектабельным военным фактором, впервые за многие века во всей Африке, во всем мусульманском мире и на Евразийском континенте к востоку от России больше не осталось ни одного государства, способного успешно защищать свои границы или даже проецировать свою мощь за пределы собственных национальных или имперских границ. Османская империя также окончательно утратила эту способность после войны с Россией в 1877–1878 годах. Бразилия была сильной региональной державой, но не более.

В то время, когда возникали глобальные взаимосвязи посредством миграции, торговли, координации валют и, позднее, перемещения капитала, не было создано глобального политического порядка. Даже самая обширная из европейских империй, хотя временами экономически доминирующая и нормативно принятая в качестве образца, была далека от того, чтобы стать универсальной империей, создающей порядок. В 1814–1815 годах между великими державами Европы установился удивительно успешный мирный порядок. Но между этими же великими державами в качестве империй с заморскими интересами продолжала в принципе господствовать анархия, хотя крупных межимперских войн не происходило, и прежде всего франко-английский антагонизм, характерный для XVIII века вплоть до битвы при Ватерлоо, больше не перерастал в войну. Старые региональные порядки, которые всегда существовали в истории государств, были нивелированы и поглощены. Индийский мир государств исчез внутри Британской империи. Старый китайский миропорядок, доведенный до совершенства династией Цин в XVIII веке, погиб с колонизацией традиционной даннической периферии. У Японии пока не хватало ни воли, ни сил для формирования нового порядка; это произошло только после 1931 года и с огромными человеческими жертвами завершилось всего через четырнадцать лет. Таким образом, за пределами европейской сферы действия Венского порядка и после Крымской войны XIX век характеризовался своего рода регулируемой анархией в самой Европе, доминирующей идеологией которой к 1900 году стал международный либерализм, понимаемый в социал-дарвинистских и расистских терминах. Регулирование оставалось в дополитическом пространстве и исходило из многочисленных частных, а иногда и технико-административных инициатив по международному объединению, солидарности и гармонии. Все это не смогло предотвратить мировую войну, и уже через десять лет после ее окончания вновь стали угасать надежды на то, что из катастрофы были извлечены правильные уроки и был найден путь к устойчивому мирному порядку.

X. Революции: от Филадельфии до Нанкина и Санкт-Петербурга

1. Революции – снизу, сверху, а откуда еще?

Философское и структурное понятие «революция»

Более чем в какую-либо другую эпоху, политика XIX столетия была революционной: она не защищала традиционные права, была направлена в будущее и частные интересы – например, интересы конкретного класса или коалиции классов – возводила в ранг интересов нации в целом или даже всего человечества. Революция стала в Европе центральной идеей политического мышления, мерилом, которое впервые отделило «левых» от «правых». Весь долгий XIX век был временем революций. Очевиднее всего это показывает взгляд на политическую карту. За период между 1783 годом, когда в Северной Америке возникла самая большая республика в мире, и почти всеобщим глобальным кризисом по окончании Первой мировой войны с исторической арены исчезли некоторые из старейших и наиболее мощных государственных структур: британские и испанские колониальные государства в Америке (во всяком случае, к югу от Канады), «старый порядок» династии Бурбонов во Франции, монархии в Китае, Иране, в Османской империи, Российской империи, в Австро-Венгрии и Германии. Революционные по своим последствиям трансформации происходили после 1865 года в южных штатах США, после 1868 года – в Японии и повсюду, где колониальное господство лишало власти местные правящие группы и где устанавливалось прямое управление (direct rule) из метрополии. В каждом этом случае не просто заменялся административный персонал внутри остающегося неизменным институционального каркаса. Возникали новые порядки, базирующиеся на новой легитимности. Возврат в тот мир, который существовал перед учреждением нового порядка, был закрыт. Нигде еще не удавалось восстановить дореволюционное состояние.

Рождение в 1783 году нового государства США было первой вехой основания государства нового типа. Революционные беспорядки, которые привели к этому результату, обнаружили себя уже в середине 1760‑х годов, а с ними началась, по сути, и революционная эпоха. Эпоха революции или революций? Для обоих вариантов можно было бы привести веские обоснования. В историко-философской концепции революции предпочтение отдается единственному числу, в структурной – множественному. Инициаторы и современники революций в Северной Америке и во Франции видели прежде всего уникальность нового. Для них то, что произошло в 1776 году в Филадельфии и в 1789‑м в Париже, не имело прецедентов во всей истории человечества. С декларацией независимости тринадцати колоний от Британской короны и спонтанным образованием учредительного Национального собрания во Франции вся история, казалось, перешла в новое агрегатное состояние. Если все прежние насильственные перевороты приводили всегда лишь к чисто внешним модификациям ранее существовавших порядков, то американские и французские революционеры взорвали горизонт времени, открыли дорогу линейному прогрессу, впервые поставили общественную жизнь на фундамент формального равенства и наложили на политических властителей обязанность – основанную на законе и не зависящую ни от харизмы, ни от традиций – держать отчет перед сообществом граждан государства. С обеих этих революций, какими бы разными они ни были, началась политическая эпоха модерна. Ни один из их элементов не был обращен в прошлое, в них не было ничего из раннего Нового времени. Эти революции изменили масштабы, в соответствии с которыми все измерения требовалось вести по-новому. Только начиная с этих двух революций эпохи Просвещения защитники существующего строя стали нести на себе печать застоя, контрреволюции, реакции или вынуждены были по-новому обосновывать свою позицию – как осознанно консервативную.

Революции – Французскую в большей мере, чем Североамериканскую, – можно рассматривать как поляризацию относительно новой линии: не между партиями внутри элит или религиозными группами, а между идеологическими лагерями, смотревшими на мир по-разному. При этом – даже в противоречиях, которые никогда не могли разрешиться, – эти лагеря говорили о примирении между людьми. Как писала немецко-американский философ, историк и теоретик политики Ханна Арендт, пожалуй, наиболее характерным признаком революции как модерного феномена является то, что она с самого начала претендовала на то, что выступает за дело всего человечества[603]. Арендт цитировала слова того, кто пережил обе революции и сыграл свою роль в каждой из них. Англичанин Томас Пейн задал этот новый тон еще в 1776 году и связал любимую тему европейского Просвещения – прогресс человечества – с местными протестами некоторых британских подданных. Америка, писал он, стремится к тому же, к чему все человеческое сообщество: «Дело Америки – это в огромной мере дело всего человечества»[604]. Если верить на слово программам Североамериканской и Французской революций, с тех пор в каждой революции, которую можно назвать таковой, присутствовали «пафос новизны» (Арендт)[605] и претензия на то, чтобы представлять больше, чем просто эгоистичные интересы протестующих. В этом понимании революция – это локальное событие с претензией на универсальную значимость. И каждая последующая революция использует потенциал идей, которые пришли в мир, будучи порождены революциями 1776 и 1789 годов; каждая в определенном смысле подражательна.

Такое философское понимание революции, конечно, очень узко, и оно становится еще более узким, если требовать, чтобы революции обязательно происходили под лозунгом свободы и всегда служили прогрессу. Это понятие также обобщает претензию на универсальность, которая была изобретением Запада и больше нигде в таком виде не встречается. Больше разных случаев с более широким охватом можно увидеть, если не спрашивать ни о целях, ни об их философском обосновании, ни об особой роли великих революций в философии истории, но о наблюдаемых событиях и их структурных результатах[606]. Тогда революция предстанет случаем коллективного протеста с особенно масштабными последствиями: глубокое изменение политической системы с участием людей, которые не принадлежали к группе предыдущих обладателей власти. На осмотрительном языке социолога, который заботится о том, чтобы его концептуальные инструменты оставались готовыми к применению, можно определить революцию как «успешное свержение ранее правивших элит новыми элитами […] которые после прихода к власти (связанного, как правило, с повышенным использованием насилия и мобилизацией масс) коренным образом меняют социальную структуру (а значит, и структуру правления)»[607].

Здесь ничего не говорится об историко-философском моменте, пафос модерности отсутствует. Революции в этом смысле могут случиться почти где угодно и в любую эпоху. Действительно, на протяжении всей документированной истории снова и снова происходили радикальные изменения, в том числе такие, при которых многие считали, что все привычное перевернуто с ног на голову или даже уничтожено. Если бы имелась статистика подобных переворотов, она бы, вероятно, показала, что особенно глубокие изменения – цезуры – чаще, чем революциями, объясняются военными завоеваниями. Завоеватели побеждают не только армию. Они оккупируют побежденную страну; устраняют или лишают власти по меньшей мере часть правящей до того элиты; садятся на ее место; вводят чуждые законы, иногда даже чуждую религию. Еще в XIX веке так происходило во всем мире. Колониальное завоевание, если судить по его воздействию, часто являлось «революционным» во вполне конкретном, а не в переносном смысле. Оно должно было происходить очень мягким и постепенным образом, чтобы покоренное население не воспринимало его как травмирующий слом привычного порядка. Даже там, где старая элита физически сохранялась, она теряла свой прежний статус, так как над ней возникала каста новых господ. Поэтому захват власти чужеземными колонизаторами в результате военного вторжения (реже в результате переговоров) во многих случаях для африканцев, азиатов и островитян южных морей носил вполне революционный характер. Можно развить эту мысль еще на шаг дальше: в долгосрочной перспективе колониализм был революционен прежде всего тем, что после колонизации он создавал условия для возвышения новых групп в местном обществе и этим подготавливал вторую волну революций. Подлинные социальные или политические революции впервые состоялись в некоторых странах только во время или после деколонизации. Революционный разрыв преемственности с прошлым происходит в начале и в конце колониального периода.

То, что завоевания внешними военными силами тоже могли быть революциями, европейцы в XVIII и XIX веках осознавали лучше, чем мы сегодня. Так, покорение Китая маньчжурами, которое началось с падением династии Мин в 1664 году, а затем растянулось на многие десятилетия, изображалось и обозначалось в многочисленной европейской публицистике вплоть до начала XIX века как особенно шокирующий пример революции. В политическом языке старой Европы понятие революции тесно связано с подъемом и падением империй. При этом играло роль большое количество разных факторов, которые прекрасно обобщил Эдвард Гиббон между 1776 и 1788 годами, то есть в эпоху начала революций. Он рассмотрел в своей работе «Историю упадка и разрушения Римской империи» от средиземноморской поздней Античности до евроазиатского Средневековья. Этими факторами он считал: внутренние мятежи и смену элит, военные угрозы извне, сепаратистские восстания на периферии империи и распространение подрывных идей и ценностей. Ничего другого не было и среди ингредиентов революционной политики в период, который Райнхарт Козеллек определил как «эпоху водораздела» (1750–1850). Таким образом, в старом европейском понимании политики было заложено такое комплексное представление о пертурбациях в макроформате, от которого шла прямая дорога к возникшему в последней трети XVIII века пониманию революции как наступления чего-то нового. Было бы, конечно, слишком просто противопоставить новое линейное понимание истории старому цикличному: чем была битва при Ватерлоо в 1815 году, если не окончанием цикла французской гегемонии? Тот, кто искал домодерные паттерны в чистой форме, мог их находить и дальше. Например, параллельно по времени с революционными событиями во Франции на территории сегодняшней Нигерии разыгрывалась драма, которую можно было бы считать прямо скопированной с книги Гиббона: распад империи Ойо из‑за борьбы элит в центре и восстаний в провинциях[608].

Календарный XIX век как время между 1800 и 1900 годами не имеет первоочередного значения в традиционных нарративах истории революций. В этот период разворачивались последствия революций в Америке и во Франции, но, как кажется, сам он не породил никаких великих революций. К 1800 году решающие революционные события уже произошли. Все происходившее позднее выглядело так, как будто было имитацией, слабым повторением ушедшего в прошлое героического начинания – фарсом после трагедии. После Великой революции 1789 года – рутина небольших беспорядков. В этом смысле история только в 1917 году снова сподвиглась на что-то неслыханное – в России. XIX век в Европе был в меньшей степени эпохой революций, чем бунташным веком – столетием протеста, широко распространенного, но редко занимавшего сцену национальной политики. Прежде всего, время между 1849 и 1905 годом, годом первой русской революции, протекало в Европе почти безо всяких революций, за исключением кратковременной и разгромленной Парижской коммуны в 1871 году. Статистика также подтверждает это впечатление. Чарльз Тилли насчитал в Европе между 1842 и 1891 годами в общей сложности 49 «революционных ситуаций» – по сравнению с 98 в период с 1792 по 1841 год[609]. В большинстве этих ситуаций потенциал не превратился в действие, имевшее длительный эффект.

Варианты и пограничные случаи

Если все же рассматривать революцию как структурное понятие, не ограничиваясь революциями, создавшими новые нации в Северной Америке и Франции, если не поддаваться ослепляющему мифу об их уникальности, если расширить круг рассматриваемых случаев настолько, чтобы в него попали системные сломы и коллективные акции насилия различного рода, то можно поставить предварительно два вопроса.

Вопрос первый. Должны ли считаться революциями только успешные революции? Или можно признавать революциями и более или менее заметные попытки захвата власти, которые не достигли поставленных целей? Так, в одной из лучших социологических обзорных работ по теории революций им дается следующее определение: «Революции являются попытками нижестоящих в социальной иерархии групп изменить общественные основы политической власти»[610]. То есть здесь революциями признаются даже радикальные по замыслу и крупномасштабные попытки. Да и в целом, являются ли успех или неудача в каждом случае четко различимыми альтернативами? Разве не бывает так, что из поражения возникает победа? Точно так же как победоносная революция иногда перерождается в насилие, которое разворачивается по собственным законам и способно разрушить ее собственный фундамент? Вопрос об удаче или неудаче революции часто ставится слишком академично. Люди в XIX веке смотрели на вещи более динамично, они говорили не столько о «революции», сколько о «революционном»: обращали внимание на революционные тенденции, которым содействовали, которые приветствовали или которых опасались. Здесь историкам можно было бы вслед за современниками прилагать критерий фактической мобилизации. Если движениям (которые должны всегда быть также народными движениями), имеющим целью преодоление существующей системы, удавалось на базе национальной политики довести ситуацию до такой точки, чтобы хотя бы на некоторое время создать альтернативную власть, то уже можно было говорить о революции. Вот два важнейших примера из XIX века. Если Национальное собрание во франкфуртской церкви Святого Павла, а в Бадене, Саксонии, Будапеште, Риме, Венеции и Флоренции мятежные правительства, имея собственные вооруженные силы, хотя бы некоторое время удерживали власть – значит, то, что произошло в 1848–1849 годах в Европе, было революцией. Равным образом и в Китае между 1850 и 1864 годами имела место Тайпинская революция, а не просто «восстание тайпинов», как обычно говорят на Западе: ведь восставшие в течение нескольких лет поддерживали сложно устроенное альтернативное государство, которое во многих отношениях было зеркально симметричным вариантом существующего порядка.

Вопрос второй. Должно ли серьезное потрясение или удавшееся устранение ранее сложившихся отношений господства во всех случаях исходить снизу, от тех членов общества, которые были лишены регулярной возможности реализовывать свои интересы и прибегают к коллективному насилию, так как перед лицом организованной власти государства и элит им ничего другого не остается? Или надо допустить возможность революции сверху, при которой какой-то частью самой правящей элиты инициируется преобразование существующей системы, которое выходит за рамки простых косметических реформ? Выражение «революция сверху» многозначно, если понимать его не просто как фигуру речи[611]. Сама революция из‑за неизбежной рутинизации может потерять импульс масс и перейти в бюрократический режим, который осуществит некоторые цели революции инструментами государственной власти – часто без участия революционеров первой волны, или против их воли, или даже ценой их интересов и жизней. Наполеон и Сталин были «революционерами сверху» именно этого типа.

Нечто иное – консервативное забегание вперед – профилактика революций посредством модернизационного усиления государства. Именно антиякобински настроенные государственные деятели, такие как Отто фон Бисмарк, особенно когда он был прусским премьер-министром, или граф Камилло Бенсо ди Кавур в Италии, были представителями этого типа «белых революционеров». Они видели, что инициативу можно удержать в своих руках только в том случае, если не противостоять упрямо тенденциям времени, – это был испытанный временем взгляд английского господствующего класса. Но все-таки такие «белые» революции не вели к подлинной смене элит, самое большее – к кооптации новых элитных групп (например, национально-либеральной буржуазии). Они сохраняли существующие порядки скорее за счет унификации, нежели нововведений. Бисмарк сохранил Пруссию в составе Германии, а Кавур распространил свой Пьемонт на всю территорию Италии. Поэтому тезис о «белой» революции как о замене настоящей неточен и применим только в ограниченном масштабе.

Но все-таки в XIX веке имелся один пограничный случай, когда субдоминантная элита заново создала всю политическую и общественную систему в своей стране и тем самым саму себя. Это был радикальнейший эксперимент «революции сверху», при котором, однако, это слово не употреблялось и который легитимировался как якобы восстановление прежних порядков: речь о «реставрации Мэйдзи», начавшейся с 1868 года. Она не лежала в поле зрения большинства комментаторов европейской политики, и знания о ней не оказали никакого влияния на европейское понимание революции и реформ. В Японии – стране, в которой элиты меньшую угрозу видели в призраке «красной» социальной революции, чем в непредсказуемых последствиях принудительного открытия страны для Запада, – то, что в действительности было радикальным системным переломом, маскировалось под «реновацию» или «реставрацию», то есть под возобновление политического порядка в рамках легитимной власти императора. Два с половиной столетия императорский двор в Киото вел свое безвластное существование в тени, в то время как фактическая власть принадлежала высшему военачальнику страны – сёгуну в Эдо (Токио). В 1868 году сёгунат был упразднен от имени ставшего вновь активным актором императора[612]. Движущими силами обновления были не члены старой доминирующей элиты, то есть территориальные князья, а небольшой круг их привилегированных вассалов – самураев, военной знати, которая получала выплаты рисом и в начале XIX века выполняла почти одни только административные функции.

Это был особый вид обновления, не мотивированного борьбой против революции и совершенно не пропагандировавшего каких-либо универсальных принципов, направленного лишь на быстрое повышение эффективности. Это обновление оказало на развитие Японии такое же решающее воздействие, как Североамериканская и Французская революции в своих странах. Историческим контекстом был, однако, не бунт против несправедливости и недостаточных возможностей участия в управлении страной, а приведение становящейся нации в нужную форму для участия в глобальном соревновании, новые правила которого эта нация с самого начала приняла и стремилась сделать их полезными для себя. При этом реставрация Мэйдзи по своему социальному содержанию была несравненно радикальнее, чем немецко-прусское нациестроительство при Бисмарке. Исчезающе малый круг олигархии приобрел центральную власть в государстве после короткого военного конфликта между сёгунатом и сторонниками императора. Началась внутренняя политика реформ, которая не разрушила полностью устоявшуюся в обществе иерархию, но все же проводилась отчетливо против интересов класса самураев, из которого происходили почти все олигархи режима Мэйдзи. Европейское понятие революции в японском случае оказывается характерным образом нечетким, а с ним теряет свою четкость и представление о революции сверху. Реставрацию Мэйдзи следует отнести к другой исторической категории: она была радикальнейшей и успешнейшей акцией самоусиления страны в XIX веке, и сравнивать ее надо с похожими государственными стратегиями той эпохи[613]. Она могла бы быть формально обозначена как японский эквивалент буржуазной революции, поскольку привела к концу феодального старого порядка в стране. Этого нельзя сказать ни об одной европейской революции сверху. На права народа при этом обращалось мало внимания. Прошло два десятилетия, прежде чем средние и низшие слои населения получили хоть какую-то возможность выражать свое мнение в политической системе Японии. Для проведения в жизнь стратегии Мэйдзи тогда еще не требовалось – помимо усиления дисциплинирования трудящихся – даже мобилизации народных масс. Не мотивы и методы, но, пожалуй, последствия реставрации Мэйдзи оказались революционными. Это был идеологически замаскированный разрыв с прошлым, который неожиданно раскрыл новое пространство будущего, и вместе с тем это было выдвижение периферийной прежде элиты в центр власти.

С точки зрения опыта масс, переживающих кризис в моменты революционных переломов, необходимо, наконец, упомянуть еще четыре случая, которые нельзя однозначно отнести к типу «революций». Это пограничные и переходные феномены, и особенности собственно революций выступают в них наиболее отчетливо.

Революция в тени истории: восстание Тэйшонов во Вьетнаме. Три брата из деревни Тэйшон в центральном Вьетнаме весной 1773 года начали движение протеста, которое постепенно превратилось в крупнейшее восстание в истории Вьетнама до ХX века. Они проповедовали равенство между богатыми и бедными, сжигали налоговые списки, раздавали инвентарь (но не землю) богатых домохозяйств беднякам, с крестьянской армией в 100 тысяч человек прошли через весь северный Вьетнам (Тонкин), свергли династию Ле, правившую более трехсот лет, отразили китайскую и сиамскую интервенции в пользу Ле и напали на соседние королевства Лаос и Кхмер. Французские, португальские и китайские наемники и «пираты» сражались на обеих сторонах. Сотни тысяч людей погибли от войны и голода. После того как лидеры тэйшонцев стали хозяевами всего Вьетнама, они установили тиранический режим, который жестоко угнетал в особенности китайское меньшинство. Массовая поддержка повстанцев быстро слабела. Другая группа военачальников положила конец их правлению и в 1802 году смогла привести к власти династию Нгуен в городе Хюэ[614].

Малые гражданские войны, которые часто упускаются из виду в обзорной историографии, также не обошли стороной Европу и ее ближайшее окружение: часть Испании превратилась в поле боя в результате гражданской войны – Первой карлистской войны (1833–1840) – после смерти Фердинанда VII, последнего испанского монарха с абсолютистскими тенденциями[615]. В этой войне столкнулись парламентский либерализм и классическая форма контрреволюции. Карлисты, имевшие свой главный оплот в Стране Басков, требовали католической единой Испании, искоренения всех либеральных и вообще «современных» тенденций и возведения на престол абсолютистского претендента под именем Карла V, все еще мыслившего категориями XVI века, вместо его племянницы, королевы Изабеллы II (годы правления 1833–1870). В 1837–1838 годах целые армии столкнулись друг с другом и вели войну, жестокость которой напоминала времена наполеоновской оккупации. Даже после своего поражения в 1840 году карлисты не сдались: продолжали борьбу в виде партизанской войны и готовили государственные перевороты. Только после 1876 года конституционная монархия окончательно закрепилась, полностью ликвидировав карлистское «государство в государстве» (в Стране Басков, Наварре и части Каталонии) с помощью новой военной кампании[616]. Несколько меньшей по масштабам, но сравнимой по жестокости обращения противников друг с другом была Гражданская война в Португалии в 1832–1834 годах; цепь более мелких восстаний продолжалась до 1847 года[617]. В Османском Ливане смесь социальных конфликтов, религиозно-конфессиональной напряженности и стремления иностранных держав вмешаться породили после 1840 года «общинную» вражду, которая переросла в гражданскую войну 1858–1860 годов с тысячами убитых и десятками или сотнями тысяч беженцев. Результатом здесь было не свержение «старого порядка» или отражение послереволюционной контрреволюции, а скорее своего рода согласованный на международном уровне конституционный компромисс, с которого в 1861 году началась история собственной ливанской государственности, хотя и с признанием французских прав на защиту и вмешательство[618].

Крестьянские восстания исчезли в Европе (за исключением Балкан) после того, как последние из них развернулись в 1848–1849 годах от востока Габсбургской монархии вплоть до Сицилии, а также в южной и центральной Германии, часто с вполне реалистичными целями и формами действий, соответствующими тому времени, то есть не обязательно как ориентированные на идеалы прошлого, слепые вспышки насилия, – так любили их описывать городские жители, а значит, и историки. За пределами немногих стран Европы, где крестьянские интересы могли быть сформулированы через парламентское представительство, крестьяне неоднократно прибегали к насилию или яркой символике. В принципе таких форм протеста следовало ожидать в любом аграрном обществе. Наиболее значительные масштабы они приняли, например, в Мексике в период с 1820 по 1855 год, с особым подъемом в 1842–1846 годах[619]. В Японии, в более стабильных политических условиях, они участились в экономически и экологически тяжелые 1830‑е годы, а затем снова при совершенно других обстоятельствах, прежде всего в союзе с городской политической элитой, в 1880‑х годах[620]. Ближний и Средний Восток пережил между 1858 и 1902 годами серию крестьянских восстаний в различных странах, большая часть которых была мотивирована сопротивлением модернизирующим силам, особенно государству, которое требовало налогов более систематически, чем раньше, и землевладельцам, которые, не живя в своих поместьях, стремились извлекать более высокие прибыли, чем раньше, из структурно не реформированного, то есть не ставшего более продуктивным, сельского хозяйства, усиливая тем самым давление эксплуатации[621].

Антиколониальное сопротивление может принимать революционные формы и иметь революционные последствия[622]. США и латиноамериканские республики возникли именно из такой ситуации. С греческого восстания против османского владычества (1821–1826), великой Яванской войны 1825–1830 годов и начавшегося в то же время сопротивления казахов русской колонизации, через восстание кой-коин (готтентотов) на мысе Доброй Надежды в 1850–1858 годах (сыгравшее важную роль в формировании расовых стереотипов – образов «черной» и «белой» рас – и солидаризации людей по цвету кожи), Польское восстание 1863 года, Ямайское восстание 1865 года и восстание на Крите в 1866–1869 годах протянулась длинная цепь протестов против иностранного господства, вплоть до новой большой волны антиколониальных и антиимперских волнений в 1916–1919 годах в Ирландии, Индии, Египте, Китае, Корее и Внутренней Азии. Однако антиколониальное сопротивление является революционным только в том случае, если оно преследует цель установления нового, независимого порядка, например национального государства. До Первой мировой войны это было относительно редким явлением за пределами Европы. Один из немногих примеров – движение Ораби-паши в Египте в 1881–1882 годах[623].

Революции как особо важная разновидность «ускоренных процессов»[624] неравномерно распределены во временном континууме. Они нередко происходили скоплениями, в кризисных концентрациях исторических изменений и поэтому часто использовались в качестве маркеров периодизации, – это не было изобретением Французской революции 1789 года. Еще до середины XVIII века глубокие кризисы политических систем или даже крах государств наблюдались в нескольких частях света примерно в одно и то же время, например в период между примерно 1550 и 1700 годами – если назвать только самые важные – в Японии, Османской империи, Англии, Китае и Сиаме. Они произошли без непосредственного взаимовлияния и провоцирования друг друга. (Временное) падение династии Стюартов в Англии в 1649 году и (окончательное) устранение династии Мин в Китае в 1644 году не имели друг с другом в причинном отношении ничего общего. Однако есть мнение, что такая случайная одновременность обусловлена скрытыми фоновыми факторами, неочевидными для современников, среди которых схожее демографическое развитие может быть особенно важным[625]. В нашу эпоху связи XIX века гораздо более очевидны. Примерно между 1765 и 1830 годами революционные события впервые настолько явно накапливались в нескольких регионах, что можно говорить о компактной эпохе революций[626]. В силу имперско-колониального устройства события эти достигали всех континентов. Очаги интерактивных волнений находились в Америке и континентальной Европе. Поэтому образ «революционной Атлантики» является наиболее точным. Второй кластер потрясений и революций приходится на период с 1847 по 1865 год, включая революции в Европе 1848–1851 годов, революцию тайпинов в Китае (1850–1864), Великий мятеж в Индии (1857) и, как особый случай, Гражданскую войну в Америке (1861–1865). Эти процессы влияли друг на друга гораздо слабее и более опосредованно, чем события вокруг революционной Атлантики. Таким образом, это была не столько вторая компактная эпоха революций, сколько совпадение отдельных мегакризисов, связанных довольно слабыми «транснациональными» отношениями. Третья волна революций прокатилась по Евразии после начала века: Россия и Иран в 1905 году, Турция в 1908‑м, Китай в 1911‑м. Вторая русская революция, родившаяся в феврале 1917 года в особых условиях мировой войны, в какой-то мере тоже относится к этому контексту, как и революция в Мексике, начавшаяся в 1910 году и продолжавшаяся целое десятилетие. И в этом случае влияние между отдельными событиями было более интенсивным, чем в период около середины века; они выражали общий фон эпохи.

2. Революционная Атлантика

Национальные революции и атлантическая взаимозависимость

Революции всюду имели местные корни. Они возникали из опыта отдельных людей и небольших групп, а именно из опыта неравноправия, наличия альтернатив и возможности действий. Такие точечные ощущения становились причиной актов коллективного неповиновения, движениями, которые росли, провоцировали противников, создавали свою собственную динамику. В редких случаях происходило то, что марксистская теория революций считает нормой, то есть целые классы общества становились актерами на сцене истории. Так как в Новое время революции часто рассматриваются как акты основания наций и национальных государств, история революций по своей природе есть национальная история. Нация «изобретает» себя в общем порыве революции. Тот факт, что революция зависела от внешних условий или даже ее возникновение, возможно, зависело от людей внешних по отношению к данной нации, плохо согласуется с этой нарциссической картиной. Современное европейское понятие революции является более узким, чем старое, включающее в себя еще и войну с оккупацией. Оно исключает внешние и международные измерения, пренебрегает всеми корнями, кроме локальных, и подразумевает, что конфликт назрел и состоялся внутри одного конкретного общества, то есть подчеркивает эндогенный характер революций[627]. В экстремальных случаях историография революции бывает даже так сконцентрирована на происходящем внутри страны, что оказывается просто неспособна объяснить важнейшие процессы. Разве можно, как пытался это сделать Ипполит Тэн (1828–1893), объяснить фазу террора во Французской революции (1793–1794), не принимая во внимание опасность войны, которая этот террор в основном и породила и которая использовалась в качестве оправдания для политики террора властей?[628] На удивление поздно Французская революция была рассмотрена историками в международном, в данном случае европейском, контексте. Первым это сделал в Пруссии Генрих фон Зибель в своей работе «История революционной эпохи» (1853–1858), а во Франции – Альбер Сорель только после 1885 года[629]. Это направление исследований, однако, никогда не доминировало, о нем периодически забывали и затем не вспоминали ничего общего. В историографии Американской революции долгое время также преобладало «национально-историческое разглядывание собственного пупка», которое в США часто называли exceptionalism[630]. Мятежные жители Новой Англии, гласит его основной тезис, покинули коррумпированный Старый Свет и в благоприятной самоизоляции создали исключительное в своем совершенстве государственное образование. Революции в глазах тех, кто их вершил, и следовавших за ними историков, работавших в русле националистической историографии, представляли собой нечто единственное и неповторимое, а их сравнение друг с другом всегда вело к тому, что их качества представали относительными, и развенчивало миф об их уникальности. Поэтому сравнение революций долгое время не играло большой роли – до тех пор, пока философы истории и социологи-компаративисты не начали воспринимать его всерьез[631].

Представление, что недостаточно рассматривать большие революции «эпохи водораздела» (1750–1850) в Европе и Америке изолированно друг от друга, имеет два источника. С одной стороны, начиная с сороковых годов ХX века историки, прежде всего из США и Мексики, предложили рассматривать историю Нового Света как единое целое. Несмотря на различия в истории заселения и колониального владычества в разных странах, такой панамериканский взгляд призван был способствовать тому, чтобы за национальными различиями находить нечто общее в их историческом опыте. С другой стороны, в пятидесятых и шестидесятых годах XX столетия возникла идея некой общей «атлантической цивилизации». Эта идея на пике холодной войны получила у некоторых авторов резко антикоммунистическое или антиевразийское содержание. «Запад», согласно этой идее, распространился через океан. Но не обязательно было следовать такой идеологии, чтобы увидеть обоснованность трансатлантической перспективы. Француз Жак Годшо и американец Роберт Р. Палмер одновременно разработали единую, отличающуюся только в нюансах концепцию атлантической революционной эпохи, которая охватывала обе больших революции – и во Франции, и в Северной Америке[632]. К этой же теме была близка Ханна Арендт в своих философских трудах. Только в 1980‑х годах историки наряду с «белой» Атлантикой открыли (вновь) еще и «черную», а также стали рассматривать Северную Атлантику с ее британским доминированием вместе с Южной, где доминирование было испанским и португальским[633]. Еще один импульс к тому, чтобы «эпоху революций» между серединой XVIII и серединой XIX века рассматривать не как чисто европейский комплекс событий, исходил из Лейпцига. Там Вальтер Марков, один из специалистов по «левым» во Французской революции, а позднее его ученик и последователь Манфред Коссок создали рабочую группу по сравнительной революционной истории, в которой слились воедино традиции Карла Маркса и неортодоксального лейпцигского историка Карла Лампрехта[634]. Коссок разработал концепцию «революционных циклов» для крупных регионов, которая позволяла описывать взаимодействия между революционерами различных стран и регионов. В то же время, поскольку каждый революционный цикл в этой концепции имел начало и конец, она позволяла составить относительно надежно обоснованную периодизацию мировой истории[635].

Северная Америка, Англия, Ирландия

О каких революциях идет речь, как выглядит специфическая временнáя структура каждой из них и как они хронологически соотносятся между собой? Не всегда можно однозначно сказать, когда та или иная революция как единый событийный комплекс (а не только как потенциальная революционная ситуация) началась и когда закончилась. Итоги революции тоже не во всех случаях однозначны. Североамериканская революция[636] достигла своей первой наивысшей точки 4 июля 1776 года с принятием знаменитой Декларации независимости восставшими колониями в Британской Северной Америке (за исключением Нью-Йорка). Этим шагом подавляющее большинство бывших британских подданных в Северной Америке раз и навсегда отвергли притязания Британской короны на суверенитет. Но провозглашение независимости не явилось тогда громом среди ясного неба. Оно стало кульминацией скоординированного сопротивления против британского колониального господства, которое началось уже в марте 1765 года протестами против закона о налоге на печать (Stamp Act). Этот новый налог на газеты и документы всех видов, принятый правительством в Лондоне безо всяких консультаций с колонистами, обострил уже имеющуюся напряженность между колонией и метрополией и спровоцировал нападения на представителей колониальной государственной администрации[637]. Кризис вокруг налога на печать мобилизовал американцев в таких масштабах, которые раньше не были свойственны никаким политическим событиям. В этом лишенном аристократии обществе республиканские идеи находили отклик уже давно[638]. Кризис породил новое чувство единства среди элит из разных колоний, несмотря на то что они порой значительно отличались друг от друга своими формами правления и социальными структурами. Американо-британский кризис перерос в экономическую войну и в конце концов привел к прямому военному противостоянию между Британской империей и повстанческой Континентальной армией, во главе которой встал генерал Джордж Вашингтон. Континентальный конгресс, который принял Декларацию независимости, сочиненную в основном Томасом Джефферсоном, состоялся в разгар военных действий. Поэтому публичное декларирование причин, по которым колонии объявили о своей независимости, было прежде всего символическим актом.

Фактический поворот имел место в 1781 году, когда произошли два события. Во-первых, колонии согласовали Статьи Конфедерации (Articles of Confederation), которые представляли собой нечто вроде конституции вновь созданного союза государств (еще не союза штатов в едином государстве). Во-вторых, 18 октября этого года британская армия капитулировала под Йорктауном, в Вирджинии. В мирном договоре, заключенном в Париже в 1783 году, Великобритания в основном приняла условия американцев и признала независимость Соединенных Штатов Америки. Так США стали дееспособным субъектом международного права, что означало независимость их как государства. Многое говорит в пользу того, чтобы рассматривать это событие как конечный пункт революционного процесса. Но жаркие дебаты о внутреннем устройстве нового союза продолжались еще в течение многих лет. Новая федеративная конституция США вступила в силу только в июне 1788 года, а весной 1789‑го были созданы важнейшие государственные органы союза, в том числе институт президентства; первым президентом стал Джордж Вашингтон. Североамериканская революция длилась с 1765 по 1783 год. Образование нового, независимого государства, которое стало важнейшим результатом этой революции, завершилось всего за несколько месяцев до штурма Бастилии в Париже.

Следующий акт этой драмы на сцене атлантической революции разыгрался не во Франции, а в Великобритании. Между 1788 и 1791 годами там, независимо друг от друга, вспыхнули восстания в Ирландии, Йоркшире и Лондоне. Повстанцы бросили господствующему порядку на Британских островах вызов, по своей радикальности не имевший себе равных в XVIII веке. Было бы неправильным противопоставлять подверженную брожениям Францию мирной Англии. Тот, кто в июне 1780 года видел в Лондоне так называемый Бунт лорда Гордона (Gordon Riots), изначально направленный против новых уступок английским католикам, не мог бы не прийти к заключению, что именно в Лондоне, а не на Европейском континенте назревает какой-то гигантский переворот. Бунт лорда Гордона вылился в необычайные разрушения в центре Лондона. Военные лишь с огромным трудом сумели восстановить порядок. В итоге 59 участников беспорядков были приговорены к смертной казни, 26 из них повешены[639]. Волнения в Ирландии были непосредственно вызваны событиями по ту сторону Атлантики. Их тоже удалось взять под контроль только с большими усилиями, с участием ополчения, в которое набирали даже католиков. Вплоть до 1798 года Ирландия оставалась очагом национально-революционного движения, которое после 1789 года испытало влияние Французской революции. Один из ведущих историков Ирландии назвал восстание 1798 года, поддержанное революционной Францией, «эпизодом наибольшей концентрации насилия в истории Ирландии»[640]. По всей видимости, тогда лишились жизни почти 30 тысяч человек (считая участников со всех сторон конфликта). Жестокие репрессии против восставших продолжались до 1801 года. Только за 1798–1799 годы было вынесено более 570 смертных приговоров[641].

Забегая немного вперед, скажем, что в Англии, как и во многих странах Европейского континента, на ранней фазе Французской революции были симпатизировавшие ей люди, и они требовали радикальных, порой даже республиканских реформ английской политической системы – преобразования политического строя на началах разума. Подобный радикализм ограничивался большей частью публичной словесной войной памфлетистов, которые высказывали свои «за» и «против» относительно революции, и не привел к восстаниям подобным тем, что имели место в 1780 году[642].

Словесные баталии все теснее переплетались с надвигавшейся, а в феврале 1793 года действительно разразившейся войной между Великобританией и Францией. Критика государственной системы в королевстве, как и во Франции, могла интерпретироваться как государственная измена. В экономически трудные военные годы к радикализации некоторых интеллектуалов и ремесленников добавились постоянные волнения в сельской местности. Британское государство наводило порядок с помощью чрезвычайных законов и жестких репрессий (которые, впрочем, никоим образом нельзя сравнить с французским террором). Около 1801 года последние следы квазиреволюционных выступлений были устранены, и возник новый национальный консенсус под знаком антифранцузского патриотизма[643]. Хотя в Великобритании и не произошло большого переворота, она все же была глубоко вовлечена в революционные события. Родом из Великобритании были некоторые важнейшие идеологи революционной эпохи, начиная с уже умерших классиков, таких как Джон Локк, и заканчивая более чем живыми публицистами и агитаторами, такими как Томас Пейн, чей памфлет «Здравый смысл» (1776) в нужный момент придал Североамериканской революции мощный импульс. Правящие политические классы находились в противоположном лагере и с переменным успехом сражались и против американских, и против французских революционеров. В те беспокойные десятилетия британская олигархия сумела сохранить свое господствующее положение.

За почти случившейся в 1780‑х и 1790‑х годах британской революцией последовали тридцать лет консервативной защиты системы, а затем осторожный реформизм сверху, который после реформы избирательной системы в 1832 году до конца XIX века оставался основной моделью для последующих политических шагов.

В некоторых, хотя и немногих, странах Европейского континента ситуация оставалась такой же и даже более спокойной. Прежде всего от России все революционные тенденции того времени словно бы отскакивали, не проникая внутрь. На императрицу Екатерину II, правившую там до самой своей смерти в 1796 году, революционные события на Западе не произвели никакого впечатления. Крупное крестьянское восстание под предводительством Емельяна Пугачева на юго-восточной окраине империи было подавлено в 1774 году. Это был последний за столетие с лишним революционный вызов, брошенный царской центральной власти. Однако страх перед повторением подобного восстания, унесшего жизни нескольких сотен дворян, остался одним из глубинных факторов, определявших политику царского правительства. Россия выстояла при вторжении Великой армии Наполеона в 1812 году, не заразившись идеями западного либерализма. Попытка дворян-заговорщиков воспользоваться неясной ситуацией после смерти императора Александра I в 1825 году и устроить мятеж с целью либерализации самодержавия закончилась провалом за несколько дней. Многие из потерпевших неудачу декабристов сгинули в сибирской ссылке.

Франция

Бурные и сложные революционные события на континенте начались отнюдь не со штурма Бастилии в Париже 14 июля 1789 года. Начало всему было положено весной 1782 года столкновениями между группировками граждан Женевы – республиканского города-государства. На протяжении XVIII века Женева несколько раз переживала бурные времена. Восстание 1782 года, более кровавое, чем все предшествующие, было подавлено объединенной интервенцией войск Франции, Сардинии и кантона Берн[644]. Но то, что произошло в Нидерландах, оказалось еще страшнее и стало более важным обстоятельством для формирования транснациональной цепочки революционных событий. Там тоже, как это часто происходит, революция и война были тесно связаны между собой. Снова одной из воюющих сторон была Великобритания. В конце 1780 года, после столетия мирных отношений Соединенное королевство напало на Республику Нидерланды, которая уже давно стала лишь тенью своего прежнего политического величия. Основанием для нападения послужило обстоятельство, представлявшее собой проблему, которая возникла уже как следствие революции: Британию раздражало, что голландские суда снабжают через Карибское море восставшие североамериканские колонии, с которыми Британия тогда вела войну. Короткая война, само собой разумеется, окончилась для Нидерландов сокрушительным разгромом. Поражение вызвало движение так называемых «патриотов» – политически активных граждан, находившихся под впечатлением американской революции и в целом идей Просвещения; они выступали с позиций национализма и требовали положить конец владычеству наследственного штатгальтера (stadhouder) Вильгельма V и его окружения. Тот факт, что движение патриотов не столько по внутриполитическим, сколько по внешнеполитическим причинам было антибританским и профранцузским, получил большую значимость, казалось бы, из‑за пустяка. После того как патриотический добровольческий корпус взял под арест супругу штатгальтера, сестру прусского короля Фридриха Вильгельма II, Пруссия, прикрываемая Лондоном, в 1787 году осуществила интервенцию силами армии в 25 тысяч человек[645]. Дама была освобождена, а некомпетентный правитель восстановлен в должности. Патриоты ушли в подполье или за границу. Но решающим здесь стало следующее: французская общественность, привыкшая к конфронтациям с Англией и Пруссией, сочла, что из‑за неспособности правительства Людовика XVI (прежде всего финансовой) прийти на помощь нидерландским патриотам серьезно пострадал престиж французской монархии.

Внешнеполитические причины не являлись основными во Французской революции. Она была, как отмечали с разной степенью акцентированности все течения в историографии, в основном «домашней»[646]. Но все-таки одной только динамикой социальных противоположностей, силой радикальных идей или национальной волей обретавшего самосознание «народа» нельзя объяснить, почему именно начиная с середины 1780‑х годов французская королевская власть стала стремительно утрачивать свою легитимность. Объяснение перехода потенциальной революционной ситуации в процесс реальных революционных действий должно в равной мере охватывать как силу динамики бунта, так и слабость тех верхов, которые стали объектом нападения. Именно здесь на помощь приходит аргументация революционной историографии, которая, помимо социальных конфликтов и идеологической радикализации, учитывает также попытки страны сохранить свое положение в международной системе[647]. В 1763 году Франция проиграла в Семилетней войне борьбу за глобальную гегемонию Великобритании. Несмотря на довольно великодушное отношение Великобритании во время мирных переговорах в Париже, Франция была поставлена перед тем, что она оказалась окончательно вытесненной из Северной Америки, а ее позиции в Индии были сильно ослаблены. Война за независимость Северной Америки предоставила архитекторам французской внешней политики шанс отомстить своему старому сопернику. В 1778 году французский король и североамериканские антироялисты заключили союз на весьма выгодных для американцев условиях. Этот альянс против Великобритании был обоснован исключительно стратегическими соображениями и означал также первое официальное признание восставших американцев одной из великих европейских держав. В следующем году к этому альянсу присоединилась Испания. Поддержка странами континентальной Европы американцев помогала колонистам в решающие моменты преодолевать трудности. Прежде всего, французскому флоту удалось в 1781 году начать контролировать морские районы Северной Атлантики и таким образом изолировать британские войска в Америке[648].

Парижский мир 1783 года, крупное поражение Англии всего через двадцать лет после триумфа 1763‑го, также укрепил позиции Франции в мире. Однако это была пиррова победа, так как цена успеха американских союзников и для некоторых скорее символического кризиса выставила это отчаянное положение в таком же ярком свете, как и позорный для Франции провал в Нидерландах 1787 года. Конечно, фатальное положение казны не было самой глубинной причиной Французской революции, но с точки зрения истории событий едва ли нашелся бы более сильный импульс для серии вызовов монархии, которая началась с этого момента. Поскольку налоговая система не давала возможности быстро увеличить доходы, а династия слишком ослабла, чтобы бесцеремонно списать свои долги, она была вынуждена обратиться к элитам страны за консультацией. Однако те вместо прагматичного разрешения кризиса потребовали формализовать процесс консультаций, созвав Генеральные штаты – сословно-представительный орган, который в последний раз собирался в 1614 году. Это привело в движение динамику роста требований к короне. Вскоре в нее влились и другие конфликтные тенденции: борьба клик при дворе, волнения среди сельского населения в провинциях и среди «народа» столицы, противоречия между дворянами и недворянами в высшем слое общества. С того момента, как правительство продемонстрировало готовность к реформам с позиции слабости, внутри оппозиции, которая изначально была направлена не столько против самой системы правления, сколько против ее неэффективности при Людовике XVI, начались новые расколы. Перед лицом надвигающихся перемен группы и отдельные лица стремились как можно успешнее отстаивать свои интересы. Вскоре в этой гонке за преимущества и позиции стала очевидной неспособность режима к реформам в целом. Вопрос о том, насколько важную роль вопросы внешней и колониальной политики играли в период от открытой вспышки революции в 1789 году до начала военного противостояния между Францией и различными европейскими сверхдержавами в апреле 1792 года, продолжает волновать историков[649]. Ясно одно: после того как фактическое и символическое ослабление внешнеполитических позиций Франции в 1787–1789 годах стало важным моментом в крахе Старого порядка, исправление этого положения дел должно было стать важной целью новых политических сил, тем более что они артикулировали себя в быстро обостряющейся риторике национализма. Поэтому последующая военная экспансия Наполеона полностью соответствовала логике глобального соперничества с Британией.

Когда началась и когда закончилась Французская революция? Бурного преддверия у нее не было, как, например, в Северной Америке в период от кризиса гербового сбора в 1765 году до великого революционного шага – принятия Декларации независимости в 1776‑м. Можно сказать, что нечто похожее на завершающий кризис Ancien régime началось именно в 1776 году, когда министр иностранных дел Верженн, вопреки предостережениям великого министра Тюрго, отставленного в мае, начал проводить свою в конечном счете фатальную политику американской интервенции[650]. Но можно начать и с 1783 года, когда стали очевидными последствия этой политики. Только в 1789 году во Франции произошли революционные акты насилия, сравнимые с американскими событиями 1765 года. Революционная точка невозврата была достигнута 17 июня 1789‑го, когда Третье сословие Генеральных штатов конституировалось как Национальное собрание. К этому моменту король и его правительство потеряли все, что у них оставалось от власти. Уже в глазах современников это чрезвычайное ускорение неслыханных событий, самые заметные из которых происходили в Версале и Париже, придало Французской революции совершенно новый характер. Подобное сжатие пространства-времени в мирное время происходило редко, даже в Северной Америке после 1765 года. Дальнейший внутрифранцузский ход революции описывать здесь не нужно; она прошла через несколько этапов, на каждом из которых закрывались какие-то возможности (например, шанс на парламентскую монархию летом 1792 года) и открывались новые горизонты[651]. Вопрос о том, когда Французская революция закончилась, был и остается неизбежно спорным. Ее «горячая» фаза интенсивного революционного насилия началась в августе 1792 года и продолжалась почти ровно два года, до падения Робеспьера в конце июля 1794‑го. Однако более или менее стабильные политические условия были установлены только в ноябре 1795 года правительством Директории в соответствии с Конституцией III года (Constitution de l’an III). Закончилась ли революция с захватом власти генералом Бонапартом 9 ноября (18 брюмера) 1799 года, с временным установлением мирной внешнеполитической обстановки в результате Амьенского мира между Великобританией и Францией в марте 1802 года или только с окончанием правления Наполеона в апреле 1814‑го? С точки зрения всемирно-исторической перспективы все говорит в пользу последнего варианта. Глобальное воздействие Французской революции разворачивалось медленно, и первоначально именно наполеоновские армии распространили ее по миру от Египта до Польши и Испании.

Гаити

В 1804 году, в тот же год, когда Бонапарт короновал себя императором Наполеоном, Жан-Жак Дессалин провозгласил себя императором Жаком I в самой богатой колонии Франции. Это положило конец, в данном случае однозначно, революционному процессу, который был тесно связан и почти точно параллелен французскому. Революцию в колонии Сан-Доминго, составлявшей западную половину антильского острова Эспаньола и уже в XVIII веке почти полностью совпадавшей с государством Гаити в его современных границах, можно понимать в прямом смысле как следствие революции во Франции. Еще до начала идеологической мировой гражданской войны между революционерами и их противниками, которую англо-ирландский политик и публицист Эдмунд Берк предвидел в своих «Размышлениях о революции во Франции» в 1790 году и сам способствовал ее началу, парижские события зажгли революционный процесс на далеких Карибских островах, который по своей жестокости в период 1791–1804 годов намного превзошел Североамериканскую и Французскую революции[652]. Поскольку эти события менее известны, чем революционные события в Северной Америке и во Франции, необходимо сделать краткий обзор. Первоначальная социальная ситуация в колонии, производящей сахар, конечно, сильно отличалась от ситуации в Северной Америке и во Франции. В 1780‑х годах в Сан-Доминго существовало типичное рабовладельческое общество, разделенное на три класса: подавляющее большинство чернокожих рабов, многие из которых все еще были уроженцами Африки, около 465 тысяч человек в 1789 году; белая правящая элита из 31 тысячи владельцев плантаций, наемных надсмотрщиков и колониальных чиновников; между ними около 28 тысяч gens de couleur, то есть свободных цветных людей, часть из них достигли значительного богатства и даже владели собственными плантациями с рабами[653]. В этом треугольнике одновременно происходили три революции: 1) восстание консервативных плантаторов против нового антирабовладельческого режима в Париже, 2) настоящее восстание самого многочисленного рабского населения за пределами США и Бразилии и 3) попытка gens de couleur сломить господство белых в обществе, глубоко укорененном в расовой дискриминации. Ни в одной стране, включенной в атлантический революционный контекст, не собиралось столько социального динамита, как в Сан-Доминго. Там речь шла не столько о конституционных вопросах или о применении правовых принципов, сколько о простом выживании в крайне жестоком обществе. Гаитянская революция была самой однозначно социальной из всех великих революций эпохи не только по своим причинам, но и по своим результатам. Североамериканская революция не создала совершенно нового типа общества и не полностью искоренила какие-либо классы в колониальном порядке. Есть все основания утверждать, что социальные изменения в период так называемой рыночной революции, примерно с 1815 по 1848 год, были более глубокими, чем социальные структурные изменения революционного периода после 1765 года[654]. Социальные последствия Французской революции были более существенными. В первую очередь это отмена аристократических привилегий, освобождение крестьян от феодальных ограничений, ликвидация церкви как важного социального фактора (например, как крупного землевладельца), а также создание правовых и административных рамочных условий для буржуазно-капиталистических форм экономики: последнее было прежде всего достижением наполеоновского периода. Однако ни в одной из двух великих революций наряду с политическим строем не была разрушена вся социальная система. Именно это произошло на Гаити. В длинной череде массовых убийств и гражданских войн рабы в конце концов одержали победу, и колониальная кастовая система превратилась в эгалитарное общество свободных афроамериканских мелких фермеров. Эта драма разворачивалась в силовом поле международного влияния. Во Франции просвещенные представители универсальных прав человека добивались освобождения рабов в колониях. В то же время в самом начале революции во Франции возник вопрос о том, как колониальные французы и – это был особенно спорный момент – gens de couleur должны участвовать в демократизации французской политики. Процесс участия начался в Сан-Доминго уже в феврале 1790 года с выборов среди белых в колониальное представительское собрание[655]. Еще раньше, в октябре 1789 года, делегация gens de couleur появилась в Национальном собрании в Париже. События во Франции и события на Антильских островах происходили в непосредственном взаимодействии, но проблемы со связью делали прямую координацию невозможной. Когда в ноябре 1791 года три комиссара прибыли на Сан-Доминго в качестве эмиссаров Национального собрания, чтобы обеспечить упорядоченное проведение новой, хотя и противоречивой парижской политики, они даже не знали, что в августе в колонии уже вспыхнуло крупное восстание рабов, которое лишь с трудом удалось подавить[656].

Глубокий символический перелом произошел, когда в апреле 1792 года Национальное собрание в Париже провозгласило принцип равных политических прав для белых граждан и gens de couleur – свободных цветных. Это еще не освободило рабов, но в мир пришел принцип, согласно которому гражданские права не должны варьироваться в зависимости от цвета кожи. Однако различные революционные группы в Париже не имели ни малейшего намерения освободить свою самую ценную колонию и позволить ей обрести независимость. Под руководством бывшего раба Франсуа-Доминика Туссена-Лувертюра (1743–1803), который поступил на службу французскому революционному правительству, революционная борьба и осторожное движение к независимости переплелись сложным образом. Франция могла бы смириться с независимостью Гаити, если бы ей гарантировали, что остров продолжит играть свою роль во французской трансатлантической торговой системе. Туссен-Лувертюр, достигший вершины своего могущества в 1797 году, когда он был назначен губернатором Сан-Доминго, похоже, понимал, что полный экономический разрыв с Францией нецелесообразен. Туссен также умело лавировал между Францией и двумя контрреволюционными державами-интервентами – Испанией (которой принадлежала восточная половина острова Эспаньола/Гаити) и Великобританией. Британцы отказались от стоившей им больших потерь попытки завоевать остров в 1798 году[657]. Наполеон поставил точку в эксперименте Туссен-Лувертюра. В 1794 году Конвент в Париже отменил принятое ранее решение об отмене рабства во всех колониальных владениях. После того как Первый консул в апреле 1802 года заключил мир с Великобританией, он послал военную экспедицию в Карибское море, чтобы прекратить проект Туссен-Лувертюра. Губернатор был арестован и вскоре умер во французской крепости. Восстановление рабства, впрочем, так и не удалось провести в жизнь. Чернокожее население защищалось и разгромило французскую армию в необычайно жестокой и разрушительной партизанской войне 1803 года. 1 января 1804‑го было провозглашено независимое государство Гаити. Франция только в 1825 году признала его и отказалась от идеи вернуть себе остров силой.

Вопреки сопротивлению двух сильнейших военных держав той эпохи, Великобритании и Франции (которые в кои-то веки оказались солидарны друг с другом), большинство населения Гаити уничтожило трехвековой институт рабства на острове. Но одновременно революция и интервенционные войны посеяли хаос такого масштаба, что построить умиротворенное и процветающее новое общество стало чрезвычайно сложно. Ход событий на Гаити не вызвал новой революционной цепной реакции. Ни в одном другом рабовладельческом обществе в XIX веке не повторилось зрелище революционного самоосвобождения рабов. Во Франции гаитянский маяк послужил предостережением против слишком мягкой политики в вопросе рабства. Страна, провозгласившая полную эмансипацию в 1794 году, освободила оставшихся рабов только в 1848‑м, через пятнадцать лет после контрреволюционной Великобритании. Во всех рабовладельческих обществах – а особенно в южных штатах США – о великом «негритянском восстании» говорили, желая напугать аудиторию: вас ждет то же самое, если рабам предоставить хотя бы минимум уступок! Вплоть до Гражданской войны, спустя более полувека после событий, пропагандисты Юга напоминали, что французские аболиционисты из Общества друзей чернокожих (Amis des Noirs) открыли ящик Пандоры и спровоцировали восстание рабов. Американские аболиционисты, наоборот, указывали, что только отмена рабства может в корне уничтожить надвигающееся зло[658].

В отличие от Североамериканской и Французской революций, Гаитянская революция происходила в обществе, где не было ярко выраженной письменной и печатной культуры. Свидетельства революционеров о себе существуют, но их не так много, и лишь немногие сформулировали программные заявления. Даже о намерениях Туссена-Лувертюра, сложной личности, можно судить лишь отчасти по его действиям. В последнее время историки проявили большую изобретательность в оценке этих разрозненных источников, открыв совершенно новую грань в эпохе революций[659]. Эта дискурсивная бесплодность способствовала тому, что Гаитянский случай долгое время не воспринимался всерьез в революционной истории. Казалось, от этой революции не исходило никакого универсального политического мышления, кроме призыва к свободе для рабов всех стран. В этом нет ничего негативного. Но следует заметить, что революция на французских Карибах с самого начала разделяла дискурс свободы, который лежал в основе всей Атлантической революции. Британско-североамериканская, а также французская критика абсолютизма постоянно использовали топос о ярме рабства, от которого нужно освободиться. Уже Сэмюэла Джонсона, английского философа эпохи Просвещения, удивляло то, что самые громкие призывы к свободе исходили от рабовладельцев[660].

Некоторые отцы-основатели США были рабовладельцами и оставались ими (хотя Джордж Вашингтон дал всем своим рабам свободу). Американская конституция 1787 года, равно как и последующие поправки к ней, ничего не говорила о проблеме рабства. На Гаити – и нигде больше – непосредственное значение для людей, вершивших революцию, приобрела сначала программа прекращения расовой дискриминации, а затем – программа освобождения рабов. Чернокожие и цветные люди, жертвы жесткой системы угнетения, усвоили идеи, идеалы и символы Французской революции и искали свое место в новой вселенной, где граждан не делят по цвету, – как это было провозглашено в 1794 году[661]. Таким образом, именно повторное введение рабства в 1802–1803 годах, а не само изначальное восстание рабов вызвало апокалиптическую освободительную войну. А колониализм, сохранявшийся везде, кроме Гаити, послужил причиной того, что противоречие между нормой всеобщего равенства перед законом и ее практическим несоблюдением еще полтора столетия оставалось жгучим вопросом исторической повестки дня.

Латинская Америка и Северная Америка в сравнении

Интеллектуальный мировой эффект принципов 1776 и 1789 годов был неограничен во времени и пространстве[662]. Почти везде (за исключением разве что Японии) во все последующие эпохи ссылались на свободу, равенство, самоопределение, права человека и гражданина.

Встречное течение западной мысли, от британского современника Эдмунда Берка до французского историка Франсуа Фюре, желало видеть истоки «тоталитарной демократии» (согласно Якобу Л. Тальмону, который определил Руссо главным злодеем) и всех форм политического фанатизма и фундаментализма в целом в якобинском радикализме. Непосредственное глобальное влияние, ощутимое в конкретных взаимодействиях, было гораздо более ограниченным. Оно, как мы видели, не добралось даже до России[663]. В Китае на Французскую революцию практически не было отклика до 1919 года, и даже тогда, по веским причинам, антиимперская освободительная борьба североамериканских колоний вызвала куда больший интерес.

Революционный лидер Сунь Ятсен (1866–1925) желал бы видеть себя в роли Джорджа Вашингтона в Китае. В Индии некоторые противники британцев тщетно надеялись на французскую поддержку; напротив, умело использованный в тактическом плане страх перед французским вторжением стал предлогом для упреждающего завоевания значительной части субконтинента под руководством Ричарда Уэлсли, брата Артура Уэлсли, который проявил себя в борьбе с Наполеоном и с 1814 года звался герцогом Веллингтоном[664]. Французская революция вместе с наполеоновской экспансией на Ближнем и Среднем Востоке оказала наиболее глубокое влияние за пределами или на краю атлантического пространства взаимодействия. Безусловно, гораздо важнее самой революции в Египте, в Османской империи и даже в далеком Иране была военная экспансия Наполеона. Она заявила о себе одним махом в 1798 году, когда французы вторглись в Египет. Французская оккупация сломила многовековую власть мамлюков и тем самым освободила место для новых лиц и групп, которые захватили власть после ухода французов в 1802 году. Османская империя была проверенным и теперь снова важным партнером британцев как фактор безопасности в восточном Средиземноморье. Здесь, однако, султан Селим III (годы правления 1789–1807, по стечению обстоятельств он вступил на престол одновременно с революцией) тщетно пытался преодолеть влияние консервативных военных – янычар, выступавших против любых реформ; этого удалось добиться только преемнику его преемника – султану Махмуду II в 1826 году. По крайней мере, султан Селим под впечатлением от активизации дипломатической и военной деятельности начал политику военной модернизации; вскоре за ним с аналогичной программой последовал Иран. Но нигде в исламском мире, да и во всей Азии и Африке, Французская революция не вызвала независимых революционных движений «снизу»[665].

Как вписывается в эту картину Латинская Америка?[666] Она четвертой из основных, граничащих с Атлантикой областей оказалась втянута в революционный процесс «эпохи водораздела» (1750–1850). От региона к региону это втягивание в общий процесс распределялось по-разному. В Северной Америке те колонии, которые позже составят Канаду, были лояльны Британской короне. В других рабовладельческих колониях Карибского бассейна все шло спокойнее, чем в Сан-Доминго, да и на других островах Французских Антильских островов события развивались своим чередом. Напротив, одной из наиболее ярких особенностей Испанской Америки (Бразилия пошла по особому пути, будучи ответвлением Португальской короны) стал полный крах испанской колониальной империи, за исключением Кубы. В течение нескольких лет огромная империя распалась, как мозаика, на независимые республики. В некоторых отношениях само испанское национальное государство также было продуктом распада своей империи. Этот процесс, который лучше всего можно определить как «национально-освободительные революции» (во множественном числе), стал последним из великих преобразований в Атлантическом регионе. Его можно достаточно уверенно отнести к 1810–1826 годам[667]. Все три основные революции могут служить точками отсчета. Гаитянская революция внушала страх везде, где рабство играло большую роль, и особенно там, где свободные цветные люди, называемые в Испанской Америке пардос, начали формулировать свои собственные политические цели. Таким образом, Гаитянская революция была скорее предостережением, чем образцом для подражания, но остров также служил убежищем для повстанцев против Испании. Французская революция лишь ограниченно годилась в качестве модели. Лидеры испано-американских революций за независимость были в основном креолами, то есть белыми людьми испанского происхождения, родившимися в Новом Свете. Как правило, они принадлежали к богатому высшему слою, были землевладельцами и/или членами городского патрициата. Такие люди, при всей их симпатии к либеральным целям ранних этапов Французской революции, не могли не воспринимать якобинский радикализм как угрозу. Точно так же, с осторожностью и подозрением, они относились к вооружению народных масс, без которого в революционной борьбе зачастую обойтись нельзя. То, что в Испанской Америке также существует потенциал для массовых протестов, показало в 1780–1782 годах восстание под предводительством Хосе Габриэля Кондорканки, самопровозглашенного инки Тупака Амару II. Оно произошло спустя несколько лет после восстания Пугачева в России на другом конце света и в некоторых отношениях его напоминало: восстание опиралось на широкую, но рыхлую коалицию различных сил, а в идейном отношении – на истоки народного культурного самосознания. Оно было направлено против испанского владычества (и жестоко подавлено испанцами), но тем не менее его мотивы не полностью совпадали со стремлением креольской олигархии к автономии. Масштабы восстания, о которых ярче всего свидетельствует количество жертв, впечатляют: по некоторым данным, погибло около 100 тысяч индейцев и 10 тысяч испанцев[668]. Поэтому якобинство и воинская повинность по образцу Французской революции (levée en masse) мало привлекали «освободителей» Латинской Америки. Они не могли рассчитывать и на революционную поддержку со стороны Франции, потому что в решающие годы их борьбы за свободу во Франции после конца наполеоновской империи воцарился режим реставрации.

Связь между преобразованиями во Франции и в Латинской Америке была не столько революционной, сколько властно-политической. Для этого необходимо вернуться в 1760‑е годы. В этом десятилетии лежат корни как североамериканской, так и латиноамериканской национально-освободительной революции. В то время по взаимосвязанным, но отличным друг от друга причинам британское и испанское государства одновременно предприняли попытки более жестко контролировать американские колонии путем укрепления колониальной власти и реформирования колониального аппарата управления, а также в большей степени ориентировать их экономический потенциал на потребности метрополии, чем раньше. Великобритания при новом короле Георге III потерпела в этом неудачу уже через несколько лет. Испания при Карле III (правил в 1759–1788 годах) поначалу оказалась более успешной; во всяком случае, она встретила гораздо меньше сопротивления со стороны колонистов. Это объясняется различными причинами. Испанская система правления в Америке всегда была более однородной и централизованной, поэтому способным администраторам было легче проводить реформы в жизнь. Кроме того, южноамериканские креолы были менее вовлечены в дискурс Просвещения, критиковавшего власть, и менее привыкли выражать свою волю в представительных органах. По этой и по многим другим причинам испанская колониальная система не рухнула уже в третьей четверти XVIII века, как британская. Она продержалась до 1808 года, когда вторжение Наполеона в Испанию привело к падению власти Бурбонов в метрополии.

Если восстание в Северной Америке было направлено против имперского правительства, которое воспринималось как все более несправедливое и деспотичное, то узел кризиса в Испанской Америке затянулся лишь в тот момент, когда такого имперского центра больше не существовало[669]. В этой ситуации имперского вакуума на первый план вышли две тенденции: с одной стороны, различные креольские патриотизмы, возникшие со временем в рамках испанской империи и гораздо более четко профилированные, чем характеры отдельных колоний в британской Северной Америке; с другой стороны, желание все же сохранить свободную политическую ассоциацию с Испанией в рамках нового либерального конституционного государства. В определенном смысле это было зеркальным отражением предшествующего развития в Северной Америке. «Креолы» (как их вполне можно назвать) в тринадцати мятежных колониях Северной Америки в начале конфликта все еще ощущали себя преимущественно британцами. Для многих из них прошло немало времени, прежде чем консолидированная британская идентичность превратилась в поначалу еще неуверенную американскую[670]. Сопротивление колонистов было направлено не столько против короля как реальной и символической фигуры, сколько против претензий на всемогущество парламента в Лондоне, который присвоил себе право произвольно облагать американцев налогами, не предложив им ничего, кроме фикции виртуального представительства. В случае с испанцами формирование отдельной идентичности уже зашло дальше.

С другой стороны, испано-американские креолы возлагали большие надежды на некоролевское (реакционный король Фердинанд VII был в плену у Наполеона) альтернативное правительство в неоккупированной части Испании. Сердцем этого альтернативного правительства были кортесы в Кадисе: первое модерное национальное собрание Испании было созвано в сентябре 1810 года и с самого начала задумывалось как представительный орган всего испанского мира, включая колонии[671]. Однако кортесы – в которых американцы, конечно, были представлены минимально, лишь несколькими членами, – оказались столь же упрямыми в таких вопросах, как торговая политика, что и британский парламент несколькими десятилетиями ранее. Вполне мыслимый идеал имперской федерации не мог быть реализован за пределами испанского абсолютизма. Кортесам также не удалось отменить работорговлю и/или рабство и занять позицию по проблемам полиэтничности американских обществ. Тем не менее ранний испанский эксперимент в области конституционализма, очень масштабный по европейским меркам того времени, приучил креолов, в частности, к преимуществам писаных конституций (испанская конституция 1812 года стала формальной моделью для всего распространяющегося конституционализма в Латинской Америке XIX века) и практике широкого участия в политической жизни, которая, например, не знала ограничений на право голоса мужчин по имущественному цензу.

Освобождение испаноязычной Америки оказалось не таким простым, как освобождение британской Америки. Территория была больше, логистика сложнее, контраст между городом и деревней острее, роялизм сильнее, креольская элита часто распадалась на фракции, враждовавшие на грани гражданской войны. Территориально несколько армий и ополчений бок о бок вели различные, лишь слабо связанные между собой войны за независимость. Во времени южноамериканская национально-освободительная революция прошла две фазы[672]. Первое ее пробуждение как на этой, так и на другой стороне Атлантики было пресечено в мае 1814 года с возвращением короля-абсолютиста Фердинанда VII. Только в ходе вооруженного сопротивления этой поначалу весьма успешной попытке вновь завоевать уже ускользнувшие колонии достигла своего героического апогея борьба за свободу, которую вели такие люди, как Симон Боливар, Хосе де Сан-Мартин и Бернардо О’Хиггинс[673]. К 1816 году казалось, что Испания взяла под контроль сопротивление – за исключением прежде всего Аргентины. Во многих местах на континенте повстанцы оказались в обороне; реакция привела в действие свои карательные суды. Только после этого спада в революционном деле постепенно началась вторая фаза освободительных войн. В ней уже начали играть зловещую роль каудильо – военачальники, чья власть основывалась на том, что они раздавали своим вооруженным бандам и сторонникам из числа гражданских лиц трофеи, захваченные во время походов, и не обращали внимания на государственные органы и законы. В целом революционный процесс здесь оказался более сложным в социальном плане, чем в Северной Америке. Там, на севере, имела место революция элит, в рамках которой не происходило таких крестьянских восстаний и народных волнений, как, например, в Мексике, где сельские восстания часто не имели ничего общего с испанским колониальным присутствием, а были направлены прежде всего на защиту находящегося под угрозой традиционного образа жизни[674]. Последняя серия военных побед в странах к югу от Новой Испании / Мексики снова была связана со слабостью Испании, поскольку в армии идея повторного завоевания Америки вызывала мало энтузиазма, а без армии либералам не удалось бы заставить короля Фердинанда восстановить конституцию в 1820 году. Эти возобновившиеся испанские беспорядки задержали отправку свежих экспедиционных войск. Тот факт, что испанцы в своей попытке реконкисты Америки использовали французские методы партизанской войны, которые они незадолго до этого испытали на собственном опыте, еще раз демонстрирует революционную Атлантику в качестве контекста, в котором акторы учились друг у друга.

Наконец, международный контекст: в отличие от североамериканских повстанцев после 1778 года, латиноамериканские борцы за свободу не получали прямой военной поддержки извне, даже от США. Ни одна внешняя великая держава не вмешивалась непосредственно в события, как на Гаити. Королевский военный флот раскрыл защитный зонтик над Атлантикой, но, в отличие от других революций, решающие военные столкновения происходили без стороннего вмешательства между креолами и представителями испанской монархии Реставрации. Однако не следует упускать из виду, что в самом начале, около 1810 года, большую роль сыграл страх, что Франция может захватить и испанские колонии. Когда испанская монархия перестала существовать, никто в Латинской Америке не захотел стать подданным Наполеона. На более поздних этапах немаловажную роль сыграла частная поддержка: английские и ирландские наемники и добровольцы (между 1817 и 1822 годами их прибыло в Южную Америку 5300 человек) сражались на различных театрах военных действий и стали важным фактором[675]; американские каперы воевали с испанскими кораблями при попустительстве своего правительства, а британские купцы оказывали финансовую поддержку: в долгосрочной перспективе это были хорошие инвестиции в открытие новых рынков.

По всей Америке революции, направленные на обретение колониями независимости, имели два фундаментальных последствия, по крайней мере в тенденции: подданные стали гражданами, а структура старых иерархических обществ пошатнулась[676]. Из колониального плюрализма в Северной Америке и в испаноязычной Америке возникли разные политические ландшафты: на юге – еще большее разнообразие, усиленное суверенитетами национальных государств; на севере – федеративное государство, основной динамикой которого была территориальная экспансия на запад и на юг, в том числе за счет Мексики и испаноязычной центральноамериканской цивилизации в целом (Испано-американская война 1898 года относится к этому же комплексу событий). В обоих случаях рядом продолжало существовать крупное государство, не затронутое революцией: на юге это была империя (с 1889 года – республика) Бразилия, на севере – британский доминион Канада. Ни на севере, ни на юге политическая революция не привела сразу к стабилизации, однако условия для этого больше благоприятствовали на севере: Война за независимость США не была одновременно и гражданской войной, не было там и северного эквивалента pardos – многочисленного слоя свободных цветных людей, чью лояльность временами пытались приобрести как республиканцы, так и роялисты[677]. На севере существовали четкие границы между белыми, с одной стороны, и индейцами и чернокожими – с другой: национальная политика оставалась политикой белых и для белых. На юге, где колониальное государство назначило гражданам разные правовые статусы на основании оттенков кожи, раскол прошел по более сложным линиям. На севере сохранялся более четкий баланс городского и сельского населения, в то время как военное время на юге привело к «рурализации власти»[678]. В последующие десятилетия североамериканская подвижная граница – фронтир – способствовала определенной демократизации землевладения. В Южной Америке, напротив, землевладельческие олигархии монополизировали власть, оказывая влияние на соответствующую национальную политику сильнее, чем это удавалось аграрным силам в США, даже на пике влияния Юга перед Гражданской войной.

Одним из больших достижений молодых США, не повторившихся на Юге, стало отсутствие милитаризации и милитаризма. Вооруженная нация революционного периода не превратилась в военную диктатуру. Независимые военные силы типа каудильо не приобрели большого значения. В отличие от Южной Америки и части Европы, Северная Америка не стала континентом военных переворотов[679]. Многие государства Испанской Америки пришли к внутреннему миру только в 1860‑х или даже 1870‑х годах, что также стало следствием усиления интеграции в мировую экономику[680]. Если и выделять что-то вроде пиковой фазы политической стабильности в Центральной и Южной Америке, то это три десятилетия между 1880 годом и началом Мексиканской революции 1910‑го. В США высокая степень послереволюционной стабилизации была достигнута в те годы, когда борьба Латинской Америки за независимость еще только начиналась. С избранием третьего президента, Томаса Джефферсона, в 1800 году США вступили в период своей консолидации[681]. Отчасти эта консолидация была обманчивой или временной. Прежде всего, оставались нерешенными два вопроса. Первый: как два совершенно разных типа общества – южное рабовладельческое и северный капитализм, основанный на свободном наемном труде, – могут сосуществовать в одном государстве; и второй вопрос: как интегрировать новые штаты, не нарушая тонко сбалансированного конституционного равновесия. Гражданская война, начавшаяся в 1861 году, не стала полной неожиданностью. В ретроспективе она кажется гораздо более «неизбежной», чем, например, Первая мировая. В начале Гражданской войны существовали нерешенные проблемы, унаследованные от революционного периода. Только потому, что отцы-основатели не решили вопрос о рабстве, в конце 1850‑х годов еще можно было всерьез призывать к возобновлению запрещенной в 1807 году работорговли с Африкой, а такой благоразумный политик, как Авраам Линкольн, был убежден, что Юг намерен ввести рабство в свободных штатах Севера[682].

Таким образом, в определенном смысле Гражданская война была последним актом Американской революции. Если опасаться чрезмерного расширения понятия революции, можно поиграть с идеей столетнего цикла революционных волнений в Северной Америке: от кризиса, вызванного Актом о гербовом сборе в 1765 году, до поражения Конфедерации в 1865‑м.

Окончание латиноамериканских национально-освободительных революций подходит вплотную к европейским революциям 1830–1831 годов, которые, как двуликий Янус, были обращены и в прошлое, и в будущее. Их также следует рассматривать как часть – и завершение – эпохи революций. В то время революционная обстановка, обусловленная волнениями парижских ремесленников в конце июля 1830 года, царила во Франции, в южных Нидерландах (которые в результате этих событий превратились в самостоятельное государство Бельгия), в Италии, Польше и некоторых государствах Германского союза (прежде всего, в курфюршестве Гессен, Саксонии и Ганновере). Результат был довольно скромным. Реставрационные силы, взявшие верх в континентальной Европе после 1815 года, были кое-где ослаблены, но политическое поражение они потерпели только во Франции. Однако даже там большей политической свободы добились в основном те социальные группировки (можно называть как «нотаблями», так и «либеральной буржуазией»), которые еще до Июльской революции составляли ядро послереволюционной французской элиты[683]. 1830 год был скорее политической, чем социальной революцией. Правда, она перекликалась с 1789–1791 годами, так как напомнила о первоначальной революционной идее конституционного государства и в значительной степени опиралась на риторику и символику Великой революции в ее доякобинской фазе. Героизация образов городской баррикадной борьбы, однако, не должна заслонять тот факт, что продолжали существовать формы сельского протеста, зачастую лишь слабо связанные с событиями в городах; если просто назвать их «домодерными», это мало что даст[684].

Трансатлантическая интеграция

Атлантические революции объединял один новый базовый опыт, который не допускал возврата к дореволюционным условиям: продолжающаяся политизация широких слоев населения. Везде политика перестала быть только политикой элиты. Что-то от этого нового положения дел сохранялось и после окончания революционной фазы почти везде, хотя в разных странах охлаждение революционного пыла происходило очень по-разному[685]. Наиболее успешно массовая политизация была использована для создания представительных учреждений в США – правда, небелое население в них не допустили. Там, где такая попытка квазидемократической реконструкции провалилась – как во Франции в период Директории (1795–1799) и в некоторых латиноамериканских государствах, – новые авторитарные системы не могли обойтись без определенной, хотя бы аккламационной легитимации со стороны «народа». «Бонапартизм» не означал возврата к Ancien régime, и даже реставрация Бурбонов после 1814 года сохранила некоторые фрагменты наследия периода после 1789 года, такие как конституционная идея (charte constitutionelle) и новая аристократия, которую Наполеон создал из своих генералов и сторонников. Однако она отменила самый страшный инструмент, появившийся в результате революции: наполеоновскую машину призыва на военную службу, пожиравшую мужчин[686]. Нигде, кроме Испании, курфюршества Гессен и некоторых районов Италии, реакция не собиралась стереть следы революции полностью. То, что чистая харизма не может поддерживать послереволюционный порядок, хорошо понимал Наполеон, великий строитель институтов. Боливар тоже это видел и, несмотря на многие диктаторские вызовы, которые достались ему в годы триумфа, неустанно боролся за верховенство закона и за то, чтобы личная власть ограничивалась некими обязательствами более высокого порядка. Но он не смог предотвратить сползание собственной родины, Венесуэлы, и подобных ей государств на континенте к десятилетиям правления каудильо[687]. В таких условиях массовая политизация сводилась к поддержанию диктатором хорошего настроения у его узкой клиентелы.

Атлантические революции возникли из формировавшейся со времен Колумба паутины отношений, соединявших оба берега океана. Несколько уровней интеграции накладывались друг на друга:

1) административная интеграция в рамках больших империй – Испании, Англии/Великобритании и Франции, а также малых – Португалии и Нидерландов;

2) демографическая интеграция через миграцию в Новый Свет, особенно с Востока на Запад, но также и через реэмиграцию в обратном направлении, особенно колониального персонала;

3) интеграция через торговлю, от торговли пушниной на севере до работорговли из Анголы в Бразилию на юге, организованной в соответствии с конкурентными правилами постепенно все менее последовательного национального меркантилизма, который первоначально нарушался эндемическим пиратством, начавшим исчезать после 1730‑х годов. Эта торговля создала нечто вроде общей атлантической потребительской культуры (то есть зачатков сегодняшнего западного потребительства), нарушение которой через политически мотивированные бойкоты впервые стало оружием в международных отношениях[688];

4) интеграция посредством культурных трансферов различного рода, начиная с передачи западноафриканского образа жизни через распространение перформативных практик, пересекающих регион, к модифицированному воспроизведению европейских архитектурных стилей по другую сторону Атлантики[689];

5) интеграция через общие или сходные нормативные основы «атлантической цивилизации», поддерживаемой и распространяемой растущим тиражом книг, памфлетов и журналов; уже английский писатель и литературный критик Уильям Хэзлитт описал Французскую революцию 1828 года как позднее следствие изобретения печати[690].

Этот пятый пункт важен для понимания атлантических революций, хотя чистая идея не может адекватно объяснить политическое действие без обосновывающего интереса. С точки зрения истории идей все атлантические революции – дети Просвещения. Просвещение было европейского происхождения, и его влияние по другую сторону Атлантики следует описывать прежде всего как масштабный процесс заимствования и рецепции. Собственные голоса американцев, которые были услышаны и в Европе, начали раздаваться только в 1760‑х годах. Некоторые из них – Бенджамин Франклин, Томас Джефферсон, авторы журнала The Federalist Papers (выходившего в 1787–1788 годах) или мексиканский теолог Фрай Сервандо Тереса де Мьер – возмущенно отвечали на выступления европейских авторов (таких, как натуралист Бюффон, а позже философ Гегель), пренебрежительно отзывавшихся о природе и культуре Нового Света[691]. Симон Боливар – главный латиноамериканский политический мыслитель той эпохи наряду с разносторонним ученым Андресом Бельо, долгое время жившим в Лондоне, – также неоднократно настаивал на том, что концепции европейского Просвещения не следует без изменений переносить на Америку. Здесь он мог сослаться на Монтескье, который требовал, чтобы законы каждой страны были приспособлены к ее конкретным условиям.

В рамках общеатлантического Просвещения сформировались центры и периферии. По сравнению с Францией или Шотландией Испания на этапе антиклерикальной политики реформ при Карле III в интеллектуальном отношении была периферией. Однако для того времени было характерно пренебрежение внутриевропейскими культурными границами. Часто отмечалось, что англичане и североамериканские колонисты, хотя и шли зачастую разными религиозными путями, имели общую правовую традицию и общие убеждения в том, что касалось личности и ее гарантий[692]. Многочисленные памфлеты в ходе внутриамериканской войны мнений и особенно Декларация независимости показали, что Джон Локк и его концепция общественного договора, учение Элджернона Сидни о сопротивлении и теории ранних шотландских моральных философов, таких как Фрэнсис Хатчесон и Адам Фергюсон, были хорошо известны в Северной Америке[693]. Томас Пейн – корсетный мастер и философ-самоучка, прибывший в Новый Свет только в ноябре 1774 года и ставший одним из самых влиятельных журналистов всех времен, – создал компендиум британской радикальной политической мысли в своем влиятельном произведении «Здравый смысл» (1776) – продукте атлантического космополитизма, который затем нашел еще более яркое выражение в произведении Пейна «Права человека» (1791–1792).

По сравнению с конкретными результатами «просвещенного абсолютизма» в Европе новые Соединенные Штаты воплотили в себе прогресс реализованного просвещения. Если в «эпоху водораздела» и были короли-философы, то даже с бóльшим основанием, нежели Фридриха II Прусского или Иосифа II Австрийского к ним можно, наряду со стоящим отдельно Наполеоном, отнести трех преемников Джорджа Вашингтона на посту президента США: Джона Адамса, Томаса Джефферсона и Джеймса Мэдисона. Большим вниманием пользовались в англоязычной Америке и французские авторы, прежде всего Монтескье, Руссо и резкий критик колониализма аббат Рейналь (под именем которого иногда писал и Дени Дидро). Латиноамериканцы тоже вскоре познакомились с этими философами. Молодой человек из состоятельной семьи в Каракасе – Симон Боливар – читал их работы, а также труды Гоббса и Юма, Гельвеция и Гольбаха, и, очевидно, он не был одинок[694]. В девяностых годах XVIII века в Мексике все общество, начиная с вице-короля, изучало (не применяя сразу на практике) все исходящее от критических умов Европы[695]. В самом общем плане можно сказать, что дух времени – вера в прогресс – охватил не только интеллектуалов в узком смысле, но и часть делового мира по обе стороны Атлантики[696]. Поэтому посещение политически консервативного Лондона, мирового центра экономического модерна, было для многих американцев как минимум не менее захватывающим впечатлением, нежели знакомство со взбудораженным революцией Парижем.

«Революция – не званый обед», – написал в 1927 году молодой Мао Цзэдун, который знал об этом не понаслышке. То же самое можно сказать и об атлантических революциях. Ни одна из них не была мирной революцией, подобной той, что произошла в 1989–1991 годах между Эльбой и пустыней Гоби. Приводить здесь статистику бесполезно. Жертвы французского Террора 1793–1794 годов, численность которых по всей стране оценивается в 50 тысяч человек (добавьте к этому 150–200 тысяч погибших в гражданской войне в Вандее с 1793 по 1800 год)[697], следует учитывать наряду с более многочисленными жертвами европейских войн между 1792 и 1815 годами (включая ужасный террор всех сторон в Испании после 1808 года); сотнями тысяч погибших в Латинской Америке от восстания Тупака Амару в 1780 году до конца освободительных и гражданских войн, которые иногда велись как тотальные войны, сопровождавшиеся безудержным истреблением людей[698]; и теми, кто погиб в самом страшном революционном ведьмином котле эпохи – Сан-Доминго/Гаити, включая десятки тысяч простых солдат французских и британских экспедиционных армий, большинство из которых умерло от тропических болезней. Революцию Томаса Джефферсона и Джорджа Вашингтона справедливо считают менее кровавой в сравнении с революцией Максимилиана Робеспьера: в Америке не было аналога массового убийства людей, объявленных предателями народа. Тем не менее не следует забывать, что с точки зрения Великобритании американская война за независимость 1775–1781 годов потребовала такого уровня мобилизации, какого не было ни в одной из предыдущих войн Альбиона, – и это в некотором смысле делает ее первой модерной войной – и что она унесла около 25 тысяч жизней только со стороны повстанцев[699]. Война за независимость США породила больше беженцев и эмигрантов, чем вся Французская революция[700]. Однако в отличие, например, от Русско-турецкой войны, когда за один день в 1788 году тысячи турок были перебиты во время взятия портовой крепости Очаков, в период американской Войны за независимость не было массовых убийств мирных жителей. По сравнению с этим вторая четверть XIX века была относительно безобидным этапом в мировой истории, пока в 1850–1851 годах не началась великая резня во время восстания тайпинов в Китае.

Положение Великобритании на великом атлантическом революционном поле весьма своеобразно. Начиная с 1763 года она была сильнейшей военной державой в Атлантическом регионе. Именно попытка Лондона привести в чувство строптивых жителей колоний вызвала цепную реакцию (если упростить линейно) последовавших одна за другой революций. Великобритания была вовлечена повсюду. Она вела войну против всех революций того времени, кроме латиноамериканских, но и здесь по крайней мере одна из первых британских военных акций – оккупация Буэнос-Айреса в июне 1806 года – имела далеко идущие мобилизующие последствия. И все это время британская политическая система оставалась неуязвимой и не дрогнула под ударами социальных протестов и подрывных действий как в сельской местности, так и в новых городах, выросших в период промышленной революции. В период с 1775 по 1815 год она осуществила самые крупные военные и экономические мобилизационные кампании за всю историю до Первой мировой войны и доказала свою состоятельность в отборе лидеров, приведя к власти чрезвычайно способных политиков, таких как Уильям Питт Младший (премьер-министр почти без перерыва с 1783 по 1806 год), опаснейший из противников Наполеона.

Так была ли Великобритания, которая в то же время переживала особенно быстрые социально-экономические изменения, консервативным полюсом покоя в мире, охваченном потрясениями?

На самом деле Соединенное Королевство тоже участвовало в европейском революционном движении середины XIX столетия. Между летом 1830 года, когда вскоре после смерти короля Георга IV пришло известие об Июльской революции во Франции, и июнем 1832 года, когда пакет законов о реформах был окончательно принят парламентом в условиях драматического напряжения, Великобритания пережила свой величайший внутриполитический кризис за весь XIX век. Ни 1790‑е годы, ни 1848 год не были моментами наибольшей вероятности революции; такой момент наступил через пятнадцать лет после окончания войны, которая шла более двадцати лет. Непреодоленные последствия той войны и влияние ранней индустриализации вместе до крайности усилили недовольство господствующим порядком среди населения Британии. Между 1830 и 1832 годами беспорядки вспыхнули в большей части южной и восточной Англии и в Уэльсе, портовый город Бристоль подвергся значительным разрушениям, Ноттингемский замок был сожжен, рабочие и средний класс создавали гвардию, ополчение и другие объединения (unions). Если бы герцог Веллингтон, ведущий политик-консерватор, весной 1832 года при поддержке реакционного короля решился на прямую конфронтацию с общественными настроениями, как во Франции это сделал двумя годами ранее принц Полиньяк, Ганноверская династия могла бы пойти путем французских Бурбонов[701]. Отказавшись же от прямого столкновения, герцог помог реформаторски настроенному премьер-министру от партии вигов Чарльзу Грею (второму графу Грею) сформировать парламентское большинство для принятия законопроекта о реформе. Более важным, чем содержание законопроекта, который осторожно расширял число мужчин, имеющих право голоса, и улучшал парламентское представительство растущих промышленных городов, был сам факт его принятия[702]. Реформа сверху упредила революцию снизу. Так был найден новый рецепт успеха в политике обеспечения стабильности, и в то же время консервативный олигархический режим, который представлял Питт, был заменен новым, который, поверх межпартийных различий, стал больше прислушиваться к настроениям в стране, в том числе все чаще к настроениям среди тех категорий населения, которые еще не были допущены к выборам. Этого не всем было достаточно: разочарование по поводу ограниченности реформ породило массовое и интеллектуально плодотворное движение – чартизм, которое в 1848 году потерпело политическую неудачу, потому что не перешло к насильственным революционным действиям и не нашло достаточно многочисленных союзников среди реформаторских сил в средних слоях.

Другая форма британской революции достигла своего первого большого успеха уже в 1807 году: аболиционизм – борьба против торговли рабами, организованная как широкое гражданское движение, – добился того, что британский парламент запретил работорговлю. Вслед за тем в 1834 году рабство в Британской империи было запрещено. Это стало морально-нравственной революцией, радикальным отказом от института, который на протяжении веков считался во всей Европе чем-то само собой разумеющимся и полезным для национальных интересов. В начале этой специфически британской революции, которое можно датировать 1787 годом, стояли несколько религиозных активистов, в основном квакеры, и радикальные гуманисты. Ее самым настойчивым и эффективным организатором стал англиканский священнослужитель Томас Кларксон, а самым известным парламентским представителем – политик-джентльмен и ревностный христианин Уильям Уилберфорс. На пике своей эффективности аболиционизм был всебританским массовым движением, использовавшим широкий спектр ненасильственных методов агитации, первым в истории Европы широким протестным движением, которое в значительной степени возглавляли бизнесмены (например, предприниматель Джозайя Веджвуд) и в котором, в отличие от Французской революции, не играли большой роли перебежчики из аристократов[703]. Если аболиционизм не разрушил политическую систему территориального государства, то он разрушил институт принуждения – вместе с правовой системой и поддерживающей его идеологией, – который являлся одной из основ атлантического мира раннего Нового времени[704].

Революции влияли друг на друга не только через книги и абстрактные рассуждения. Будущие революционеры учились «на месте». Бенджамин Франклин, благодаря своим научным экспериментам ставший самым известным в Европе американцем того времени, олицетворял новую Америку в качестве посланника в Париже в 1776–1785 годах. Маркиз де Лафайет, «герой Старого и Нового Света», сражался вместе со многими другими европейскими добровольцами в Войне за независимость Северной Америки и под влиянием американских конституционных принципов, дружбы с Джорджем Вашингтоном и личных наставлений Томаса Джефферсона стал одним из ведущих умеренных политиков на первом этапе Французской революции. Вскоре Лафайету пришлось услышать, что Франция не будет «рабски» копировать американскую модель. Он бежал из Франции, сидел в прусских и австрийских тюрьмах как якобы опасный радикал и в конце концов стал для многих – например, для молодого Генриха Гейне, который познакомился с ним в Париже и описывал его как темпераментного пожилого господина, – воплощением чистых идеалов революции[705].

Отдельные революции, естественно, шли своими путями. Во Франции, например, гораздо меньше внимания уделялось системе сдержек и противовесов между государственными органами и гораздо больше – выражению единой национальной воли в понимании Жан-Жака Руссо. Здесь североамериканцы были лучшими учениками Монтескье, чем его французские соотечественники, которые окончательно пришли к либеральной демократии только в конце 1870‑х годов. Но Конституция Директории 1795 года была ближе к американским идеям, чем ее революционные предшественники, а генерала Бонапарта многие называли новым Джорджем Вашингтоном[706]. Более того, революции зеркально отражали друг друга, пока в XIX веке между Америкой и Европой постепенно не открылся широкий ментальный разрыв.

Позднейшая Реставрация также была отмечена непосредственным революционным опытом, зачастую отраженным в биографиях. Французский революционный период от Клятвы в зале для игры в мяч до битвы при Ватерлоо длился всего двадцать шесть лет. Такие люди, как Талейран, который служил каждому из французских режимов на высоком посту, активно пережили его в середине своей жизни, другие наблюдали его от начала до конца, как Гёте, Гегель, Фридрих фон Генц и более долгоживущие среди их ровесников по поколению. Александр фон Гумбольдт слышал выступления Эдмунда Берка в Лондоне перед Французской революцией, обсуждал науку с Томасом Джефферсоном, был представлен Наполеону, возбуждал в Европе симпатии к борьбе Латинской Америки за независимость и в марте 1848 года в возрасте восьмидесяти лет присутствовал на революционных собраниях в Берлине[707].

Век революций предстает как великий парадокс с тех пор, как экономическая история приурочила индустриализацию к концу века. Броский тезис о «двойной революции» – политической во Франции и промышленной в Англии, – популяризированный прежде всего Эриком Хобсбаумом, больше не выдерживает критики. Политическая современность начинается с великих текстов революционной эпохи, прежде всего с североамериканской Декларации независимости (1776), Конституции США (1787), Декларации прав человека и гражданина (1789), французского Декрета об отмене рабства в колониях (1794) или Ангостурской речи Боливара (1819). Эти документы относятся к тому времени, когда даже в Великобритании промышленная революция еще не возымела революционного эффекта. Атлантическая революционная динамика не подпитывалась новыми социальными конфликтами индустриализации. Если что-то в ней и было «буржуазным», то это не имело никакого отношения к промышленности.

3. Конвульсии середины века

Второй эпохи революций не было – за исключением бурных 1917–1923 годов, когда революции и восстания потрясли Россию, Германию, Ирландию, Египет, Испанию, Корею и Китай и возникло несколько новых государств в Европе и на Ближнем Востоке. Примерно в середине XIX века в разных частях мира произошли крупные вспышки коллективного насилия. Наиболее важными были революции 1848–1849 годов в Европе, Революция тайпинов в Китае (1850–1864), Великое восстание (Восстание сипаев) в Индии (1857–1859) и Гражданская война в США (1861–1865)[708]. Примерная одновременность этих событий в пределах семнадцатилетней временной полосы позволяет рассматривать их как своего рода революционный кластер. Похоже, что мир в целом пережил серьезный кризис. Глобальная взаимозависимость, как можно догадаться, стала более плотной с эпохи атлантических революций. Поэтому революционные события в разных частях света могли быть более тесно связаны друг с другом. Однако этого не произошло. Революционному кластеру середины века не хватало пространственной однородности революционной Атлантики. Революции в каждом случае оставались событийными контекстами субконтинентального масштаба, а не национальными событиями, так как революция 1848 года сразу вышла за пределы национальных границ, Индия и Китай в то время не были национальными государствами, а в США шаткое национальное единство было поставлено под вопрос. Поэтому для начала каждый кризис необходимо описать по отдельности.

1848–1849 годы в Европе

Европейские революции 1848–1849 годов повторили в своем развитии то, что произошло после французской Июльской революции 1830 года и было беспрецедентно для того времени: невероятно быстрое распространение протестного движения, охватившего очень разные политические среды во многих частях Европы[709]. Историки обычно любят пользоваться натуралистическим образом пожара или лесного огня, который, конечно, ничего не объясняет и не может заменить более точного исследования механики реакции. В любом случае на этот раз революция не распространялась в другие страны армиями революционного государства, как это было после 1792 года. Новости, часто просто слухи, провоцировали революционные действия в ответ на объективные проблемные ситуации. Это могло произойти так быстро потому, что многие люди уже с осени 1847 года ожидали революционной вспышки. При этом был задействован репертуар риторики, драматизации и форм действия – таких, например, как строительство баррикад, этого средства уличных боев, ставшего символом революций, – который существовал с 1789 года[710] и в 1830‑м был возрожден в политической культуре Западной и Южной Европы. Со своей стороны, приверженцы существующего строя тоже считали, что им с 1789 и 1830 годов известно, как «работает» революция, и они соответствующим образом к ней готовились. Поначалу революционные центры чутко реагировали друг на друга, однако это продолжалось недолго. Революции локализовались, приняли свою особую констелляцию власти и идеологическую окраску, и каждая пошла своим путем, не оказывая существенной помощи другой. Тем не менее они остаются частями синхронного эпохального контекста, и их можно сравнивать друг с другом[711]. Отдельные революции не слились в единую великую европейскую революцию 1848–1849 годов, но Европа стала «коммуникационным пространством», «масштабным единством действий» в такой степени, которая в последний раз наблюдалась во время наполеоновских войн[712]. Отдельные места и конкретные события, даже если они часто «подразумевались» локально, были встроены в европейские контексты и горизонты; политические идеи, мифы и героические образы циркулировали по всей Европе[713].

В революционных событиях участвовали Швейцария (которая в 1847 году пережила подлинную гражданскую – так называемую Зондербундскую – войну между протестантскими и католическими кантонами), Франция, немецкие и итальянские государства, вся многонациональная империя Габсбургов, а также пограничные регионы Османской империи на Балканах. Нидерланды, Бельгия и Скандинавские страны были затронуты в том смысле, что в них ускорились процессы реформ. В совокупности это было самое многочисленное, обширное по территориальному охвату и масштабам применения насилия политическое движение в Европе XIX века. Революция часто мобилизовывала большие слои населения, и целесообразно выделить несколько одновременных субреволюций: крестьянские протестные движения, буржуазные конституционные движения, протестные выступления городских низов и, наконец, национальные революционные движения, которые иногда основывались на широких социальных коалициях[714]. Между этими субреволюциями не всегда существовала тесная связь: крестьяне, воровавшие дрова, и городская знать, превращавшая банкеты в политические форумы, имели между собой мало общего[715]. Пример с воровством дров выбран не случайно. Он показывает, что в 1848 году почти все скрытые конфликты приобрели острый характер. Вопрос доступа к лесным ресурсам стал особенно распространенным поводом для протеста: «Везде, где были леса, были лесные восстания»[716]. А лесов в Европе было много.

С хронологической точки зрения удивительно – особенно весной 1848 года, когда казалось, что в нескольких странах властвует «улица», – но все революции провалились. Они провалились в том смысле, что почти ни одна группа акторов не смогла окончательно реализовать свои цели. Однако здесь важнее дифференциация, чем огульное осуждение. «Неудача» имела разные степени и формы. Если проводить социальную дифференциацию, то больше всего выиграли крестьяне. В империи Габсбургов, которой освобождение крестьян ранее никак не коснулось, и в некоторых немецких землях крестьяне были освобождены от своего подневольного положения. Там, где правовое положение крестьян уже было улучшено ранее, процессы эмансипации ускорились и завершились; например, выкупные платежи были снижены до реалистичных сумм[717]. Как только крестьяне достигли этих целей, они потеряли интерес к революции. Их недовольство в любом случае было направлено только против землевладельцев, а не против поздних абсолютистских монархов, власть которых буржуазные конституционные движения хотели ограничить. В отличие от очень многих крестьян, низшие крестьянские классы, которым правительства не делали никаких уступок, были одними из проигравших в революции. К ним также относились городские низшие классы, которым пришлось испытать на себе всю силу репрессий. В целом, однако, поразительно, как много победителей оказалось в революциях, которые внешне «провалились». Аристократия (если она еще не ослабела, как во Франции) в большинстве своем отстояла свои позиции; государственные бюрократии узнали много нового о работе с политизированным населением и об умелом использовании СМИ; экономическая буржуазия нашла растущее понимание со стороны государства, по крайней мере для своих деловых интересов[718].

Если проводить региональную дифференциацию, то неудача, которую потерпела революция во Франции, оказалась менее радикальной, чем в других странах: все же последние остатки легитимной королевской власти были ликвидированы, впервые с 1799 года возникла республика. Когда три года спустя она прекратила свое существование в результате государственного переворота Луи Наполеона, который затем стал императором Наполеоном III и политическим наследником своего дяди, это никоим образом не означало восстановления прежних условий. Вторая империя была модернизированным ремейком первоначального бонапартизма, в некотором смысле синтезом всех тенденций французской политической культуры со времени окончания Террора в 1794 году[719]. Режим президента Луи Наполеона, а затем императора Наполеона III начался с жестких репрессий против всех оппонентов, но со временем он проявил бóльшую готовность к либерализации и создал рамки, в которых спокойно развивалось буржуазно-капиталистическое общество Франции. Напротив, поражение революционеров в Венгрии, где национальная автономия была в центре всех требований, впечатляет. Поскольку венгерские революционеры были единственными, кто располагал достаточным вооружением, конфликт здесь не мог не перерасти в войну между Венгрией и упрямой имперской державой Австрией. Россия пришла к ней на помощь в знак контрреволюционной солидарности. В Венгрии революция закончилась в августе 1849 года формальной военной капитуляцией, в отместку страна была порабощена. Все следы революции должны были быть стерты, конечно, с благосклонного согласия некоторых венгерских магнатов. Венгерские офицеры были отданы под трибунал; массово применялось жестокое наказание в виде принудительных работ в цепях (австрийский эквивалент ссылки на тропические острова). Включая жертвы с австрийской стороны, только в Венгрии в 1848–1849 годах погибло около 100 тысяч солдат, в дополнение к тысячам крестьян, убитых в ходе этнических столкновений в придунайском регионе[720].

Наконец, если поместить «неудачу» революции 1848 года в более отдаленную временную перспективу, она становится менее однозначной. Мы можем только предполагать, что произошло бы, если бы революция удалась. Франция осталась бы республикой, причем с непримиримыми разногласиями. Если бы итальянские и венгерские повстанцы победили, империя Габсбургов распалась бы как многонациональное государство, а в Германии ускорилось бы движение в сторону конституционного государства и более широкого участия в политической жизни. Однако следует различать последствия революции в ее реально случившемся виде и последствия, которые могла бы иметь победившая революция. Консервативные олигархии, пережившие бурю, отреагировали неоабсолютистской политикой, которая не оставляла сомнений в том, где находится власть – особенно усилившаяся военная мощь, – но тем не менее была готова идти на уступки. Такими уступками, хотя и в совершенно разных формах, были поиск Наполеоном III одобрения народа, австрийское умиротворение венгерской верхушки в конституционном «компромиссе» 1867 года (который был бы невозможен без военного поражения от Пруссии в предыдущем году) и предоставление всеобщего и равного избирательного права мужчинам в конституции Германской империи 1871 года. Вторым, столь же необратимым долгосрочным последствием стало то, что многие социальные группы научились облекать опыт политизации, который часто оказывался неожиданным для них самих, в более прочные институциональные формы. Поэтому годы европейской революции знаменуют собой поворотный пункт в развитии «от традиционных форм коллективного насилия к организованному отстаиванию интересов»[721].

Революции 1848 года не были глобальным событием. В этом заключен их глубочайший парадокс: величайшее европейское революционное движение между 1789 и 1917 годами осталось крайне ограниченным в своем глобальном влиянии. Оно не было воспринято как маяк за пределами Европы. В отличие от Французской революции, оно не сформулировало никаких новых универсальных принципов. В 1848 году постоянные контакты континентальной Европы с остальным миром были менее многочисленными и плотными, чем пятьюдесятью годами ранее или позже, и поэтому возможные каналы передачи информации были редкими и узкими. Наиболее важной стала трансатлантическая эмиграция. США с удовольствием принимали беглых «людей сорок восьмого года» и видели в этом подтверждение собственной прогрессивности. Лайош Кошут прибыл в США через Османскую империю в конце 1851 года и был прославлен там как герой. Помилованный императором Францем Иосифом в 1867 году, он оставался в изгнании в Верхней Италии до самой смерти. Карл Шурц, участник Пфальцско-Баденского восстания 1849 года, стал одним из самых влиятельных лидеров недавно основанной Республиканской партии в США, был генералом во время Гражданской войны, сенатором с 1869 года и министром внутренних дел в правительстве Германии в 1877 году (до 1881‑го). Густав фон Струве, несколько менее гибкий и успешный, чем Шурц, был активен в военном отношении в Южном Бадене, а также в долине Шенандоа и гордился тем, что участвовал в двух великих битвах человечества за свободу[722]. Менее значительный революционер – саксонский капельмейстер Рихард Вагнер – эмигрировал и вновь объявился в Германии только в 1864 году[723]. Трудно оценить, в какой степени эмиграция из Центральной Европы, которая резко возросла после середины века, была обусловлена политическими мотивами. Однако бесспорно то, что революция вызвала значительную утечку мозгов в более либеральные страны Европы и в Новый Свет и что многие эмигранты увезли с собой свои политические идеалы[724].

В 1848–1849 годах две державы на периферии Европы, Великобритания и Россия, выступавшие как важнейшие мосты, соединявшие Европу с другими континентами, были менее вовлечены в революционные события, чем в предшествующий период, когда Наполеон – так или иначе продолжатель Французской революции – вошел в Москву с армией в 110 тысяч солдат. В России в 1848 году все оставалось спокойно; в Англии чартизм, слабо организованное массовое движение маленьких людей, борющихся за защиту традиционных прав против «произвола правительства», уже достиг своего пика в 1842 году и вновь вспыхнул в 1848‑м без каких-либо результатов, хотя идеи и язык радикализма не полностью исчезли из британской политической культуры. Нерадикальные политические движения в британской общественности поздравляли себя с безупречным функционированием собственных институтов в 1848 году. Самые беспокойные народы в двух великих империях – ирландцы здесь, поляки там – оставались по западноевропейским стандартам того времени спокойными. Хотя несколько сотен ирландских повстанцев были отправлены в качестве наказания в колонии. Это дает первую отсылку к имперскому контексту[725]. Как часто бывало в прошлом, британское правительство использовало удобное средство – депортацию, чтобы избавиться от смутьянов без кровопролития. Однако к этому времени многие жители колоний устали от того, что их страны превратились в отдаленные тюрьмы британского государства. В 1848–1849 годах в Австралии, Новой Зеландии и Южной Африке прошли бурные многотысячные демонстрации против судов с каторжниками. Таким образом, если британское государство успешно сдерживало чартистов и мятежных ирландцев, высылая их, это вызвало нежелательную реакцию в других частях империи.

Еще одна связь между мировой империей и предотвращением революции внутри страны касалась финансов. Власть имущие в Лондоне понимали, что увеличения налогового бремени на средний класс необходимо избежать любой ценой. Такая мера могла иметь различные последствия. Если налоговое бремя увеличивалось в колониях (как на Цейлоне/Шри-Ланке в 1848 году), возникал риск налоговых протестов классического типа, известных также в Европе, и их можно было взять под контроль только с помощью репрессий. Там, где колониальное государство удешевляло свое присутствие за счет сокращения персонала (как в Канаде), уверенные в себе поселенцы могли заполнить этот пробел. В Индии одним из мотивов аннексии Пенджаба в 1848–1849 годах послужило то, что это умиротворило слывшую неспокойной границу и снизило расходы на оборону. Хотя искры европейских революций и не долетали до периферии Британской империи, противники империи все же пользовались новостями из Европы, как только они поступали через несколько месяцев, – это происходило до того, как мир окутали телеграфные провода. Отголоски французской революционной риторики можно было найти на Цейлоне, среди французских канадцев и в радикальных сиднейских кругах. Несмотря на такие связи, имперские конфликты 1848–1849 годов нигде не переросли в политические взрывы. И все же в империи существовало нечто похожее на послереволюционную политику сглаживания конфликтов. Колониальные представительные собрания получили большую свободу действий, чем прежде, и в то же время был усилен контроль губернаторов над важнейшими финансами. Символические уступки сочетались с более жестким контролем над рычагами власти.

Революция тайпинов в Китае

Ничто не указывает на то, что повстанцы-тайпины в Китае слышали хоть что-то о революции 1848 года в Европе. Верно и обратное. Если в середине XIX века в Европе не было китайских наблюдателей, которые могли бы сообщить о текущих политических событиях, то около 1850 года в Гонконге и в договорных портах, открытых Нанкинским договором 1842 года, то есть относительно близко к событиям, находились по крайней мере европейские консулы, миссионеры и купцы. Они узнавали немного. Первые сообщения, все еще основанные исключительно на слухах, относятся к августу 1850 года, когда движение тайпинов только начинало разгораться в отдаленной провинции Гуанси. Однако интерес Запада возрос лишь в 1854 году, затем в течение четырех лет о тайпинах больше ничего не было слышно, и только в 1858 году, во время Второй опиумной войны, европейцы вступили с тайпинами в мимолетный контакт. Только после 1860 года, когда движение уже шло на спад и боролось за выживание, контакты и сообщения участились[726]. Таким образом, лидеры, безусловно, самого крупного повстанческого движения Нового времени ничего не знали о событиях в Европе, а масштаб событий в Китае оставался в значительной степени скрытым от европейцев. Прямое взаимодействие можно исключить. Некоторое количество западных наемников сражалось на стороне тайпинов. Были ли среди них участники революционных событий 1848 года – неизвестно. Ничто в середине XIX века не связывало ментальные миры европейских и китайских революционеров, и все же и те и другие должны найти свое место в мировой истории XIX века.

Что представляло собой восстание тайпинов, которое было по меньшей мере столь же революционным, как и революция 1848–1849 годов, поскольку на некоторое время успешно создало контргосударство и практически уничтожило старую социальную элиту в некоторых провинциях Китая?[727] Движение тайпинов, из‑за которого Китай погрузился в гражданскую войну почти на пятнадцать лет, возникло благодаря харизматическому озарению его основателя-визионера Хун Сюцюаня, родившегося в 1814 году в крестьянской семье на самом юге Китая. Хун хотел стать чиновником, но провалился на экзамене на уровне провинции, и следствием этого стал глубокий личностный кризис. У Хун Сюцюаня были видения, которые под влиянием христианских трактатов (он читал их на китайском языке) заставили его пренебречь китайскими традициями. В Кантоне в 1847 году он искал духовного наставления у американского миссионера христианского возрождения. Из всего, что он узнал, Хун Сюцюань сделал вывод, что он – младший брат Иисуса Христа и ему поручено Богом распространять истинную веру. К этому вскоре добавилась воображаемая миссия освободить Китай от маньчжуров.

Харизматические истоки политики были известны и на Западе. Подобным образом в Северной Америке возникла секта мормонов, а апокалиптическое представление о последней схватке между силами тьмы и борцами за обновленный миропорядок можно обнаружить, например, среди наиболее экстремистски настроенных деятелей Французской революции. Уникальным в Китае было то, что духовное пробуждение одного человека за несколько лет превратилось в гигантское массовое движение. Это было бы невозможно, если бы не потенциал социальной революции на Юго-Западе Китая, где движение началось, а затем в других частях страны, которые оно покорило силами быстро растущей армии повстанцев. Все чаще к политической цели изгнания этнически чуждых маньчжуров присоединялись программы радикальных социальных преобразований. В тех районах Южного и Центрального Китая, которые оказались под контролем тайпинов, в огромных масштабах проводилась экспроприация земли, преследовались чиновники и землевладельцы, вводились новые законы. Небесное царство Великого мира (Taiping Tianguo), провозглашенное в начале 1851 года и в 1853 году сделавшее своей столицей Нанкин – древнюю столицу императоров династии Мин, – на несколько лет стало радикальной альтернативой традиционной конфуцианской модели государственного устройства. Тайпинское государство не было ни полностью эгалитарным, ни тем более протосоциалистическим, каким его позже изображала официальная историография Китайской Народной Республики. Но мы можем хотя бы предположить, в каком направлении пошел бы Китай, если бы тайпины в конце концов одержали верх.

Необычайный военный успех тайпинов объясняется первоначальной слабостью имперских вооруженных сил и тем, что к Хун Сюцюаню присоединились несколько лидеров, более одаренных в военном и административном отношении, нежели сам пророк, не отличавшийся большой ясностью мысли. Со временем между этими лидерами второго уровня, которые вскоре, в соответствии с древней китайской моделью «соперничающих княжеств», получили княжеские титулы (Северный князь, Восточный князь и так далее), вспыхнуло острое соперничество. Если революционные движения Европы в 1848–1849 годах были ослаблены внутренними разногласиями, то это тем более верно для тайпинов. К тому же в результате этих раздоров китайские повстанцы потеряли нескольких лидеров, которые умели работать с массами и добавляли к божественным озарениям Хун Сюцюаня новые. В 1853 году войска тайпинов подошли к стенам Пекина, откуда уже бежал цинский двор. Однако их командир повернул назад – якобы потому, что не получил «небесного приказа» завоевать столицу. Таким образом, величайший шанс движения был упущен. Примерно в 1856 году баланс сил начал меняться. Династия Цин, находясь в бедственном положении, позволила некоторым высокопоставленным региональным чиновникам создать новые армии и ополчения, которые значительно превосходили официальные императорские войска, и постепенно им удалось оттеснить тайпинов. Тот факт, что цинское правительство при попустительстве европейских правительств нанимало западных наемников, особенно британских и французских, усилил имперскую сторону, но не сыграл решающей роли в войне. В 1864 году Небесная столица Нанкин была в результате гигантской кровавой битвы отвоевана имперскими войсками. Жестокость, с которой тайпины действовали против своих противников, и воля к истреблению, с которой они сражались, уникальны в истории XIX века. Вот лишь два примера из многих. Когда тайпины захватили город Нанкин в марте 1853 года, около 50 тысяч маньчжурских солдат и членов их семей погибли в результате массовых убийств и самоубийств. Когда Нанкин был вновь взят цинскими войсками в июне 1864 года, вероятно, около 100 тысяч человек стали жертвами их чисток в течение двух дней; многие избежали жестокой участи, покончив жизнь самоубийством[728]. Только в трех густонаселенных восточных провинциях Китая – Цзянсу (включая город Нанкин), Чжэцзян и Аньхой – за период с 1851 по 1864 год население сократилось на 43 процента[729]. Ярость и размах насилия, с которыми велись конфликты в Китае, придавали им остроту настоящей гражданской войны. Все, кто считался лидерами тайпинов, были убиты или казнены после судебных процессов, включая пятнадцатилетнего сына «Небесного князя» Хун Сюцюаня. Сам он скончался от болезни или яда в Нанкине. Практика поголовного истребления «бандитов», как их называли, была не естественным следствием китайской жестокости, а следствием политических решений. Тайпины, в отличие от европейских революционеров, потерпели полное поражение. Поэтому после 1864 года, первого года возрождения, в Китае не могло быть ни компромисса, ни примирения.

На Западе одни, особенно миссионеры, видели в тайпинах основателей нового, христианского Китая. Другие не доверяли им как непредсказуемой силе хаоса и встали на сторону больной династии Цин. В Китае на память о движении сначала наложили своеобразное табу на десятилетия. Выжившие проигравшие избегали называть себя бывшими сторонниками тайпинов, а победители жили в (оправданной) уверенности, что они полностью уничтожили движение. Свидетельств того, что Китай был надолго травмирован эпизодом с тайпинами с его радикальными программами и массовыми убийствами, на удивление мало. Революционный лидер Сунь Ятсен иногда упоминал о тайпинах, но именно партийно-коммунистическая историография вернула их в официозную картину истории страны, изображая это восстание как акт антифеодальной и антиимпериалистической борьбы обнищавшего крестьянства. Сегодня в Китае отказываются от такой интерпретации. Столь же односторонней и устаревшей является и зеркально симметричная интерпретация эпохи холодной войны, которая рассматривает тайпинов как раннее «тоталитарное» движение.

С точки зрения глобальной истории интерес представляют четыре момента.

Во-первых, движение тайпинов отличалось от всех предыдущих народных движений в истории Китая тем, что оно черпало вдохновение с Запада. Даже притом, что синкретическое мировоззрение движения включало в себя множество других элементов, без присутствия европейских и американских миссионеров и их первых китайских питомцев-неофитов на юге Китая революция не приняла бы такой формы. В середине века правители и культурная элита Китая еще почти ничего не знали о христианстве. Поэтому мир идей тайпинов был для них совершенно чужим, а особая амальгама китайских народных религий, конфуцианства и евангелического протестантизма – непонятной. Кроме того, экономический кризис на юго-западе Китая, который привел в движение многих его приверженцев, стал отчасти результатом постепенного открытия Китая для неконтролируемой внешней торговли с 1842 года. Опиум и сдавливание китайской экономики импортом привели к социальным потрясениям, которые способствовали возникновению революционной ситуации. Революция тайпинов была в том числе, хотя отнюдь не исключительно, явлением глобализации.

Во-вторых, очевидны параллели между восстанием тайпинов и движениями религиозного пробуждения в других частях мира. В то же время ранняя милитаризация и военный успех движения, а также его отнюдь не мирская цель – свержение правящего политического порядка – были уникальными. Движение тайпинов вдохновлялось харизмой лидера, но оно не было мессианской сектой, ожидавшей спасения последних времен. Следуя китайской традиции, тайпины ориентировались на внутренний мир.

В-третьих, в программном плане тайпинское восстание и европейские революции имели мало общего. Идея о том, что династия может из‑за неудач лишиться своего «небесного мандата», пришла не из западных источников, а была общеизвестна в древнекитайском государственном мышлении. В то время в Китае никто не думал о правах человека и гражданина, о защите частной собственности, народном суверенитете, разделении властей и о конституциях. Однако даже внутри тайпинского движения были сформулированы планы инфраструктурной и экономической модернизации Китая. Главным их поборником выступал Хун Жэньань («Князь щита», фактически своего рода канцлер тайпинского Тяньго), двоюродный брат Хун Сюцюаня: он получил образование у миссионеров в Гонконге и был знаком с Западом. Хун Жэньань представлял себе христианский Китай как часть мирового сообщества и тем самым намного опередил большинство официальных представителей китайского государства, которые в то время все еще придерживались образа уникальной и превосходящей всех «Поднебесной империи». Хун уже хотел ввести железные дороги, паровое судоходство, почтовую систему, патентную защиту, а также банки и страхование по западному образцу, подразумевая при этом, чтобы это было реализовано не только государством, поощряя участие частных граждан («состоятельных людей, интересующихся общественными делами»)[730]. Эта программа отвечала нуждам Китая. Как и европейские революции, она ориентировалась на будущее, за пределы старых порядков.

В-четвертых, подавление восстания тайпинов не вызвало волны беженцев, сравнимой по масштабам с Европой после 1848–1849 годов. Куда бы могли бежать китайцы? Есть, однако, некоторые следы, указывающие в основном на Юго-Восточную Азию, и среди тех, кто попал за границу через зарождающуюся торговлю кули, наверняка были и те, кто, будучи бывшими революционерами, больше не чувствовал себя в безопасности дома. Однако революция тайпинов не была экспортирована, и ее ветераны не перенесли свои цели в другую среду.

Великое восстание в Индии

Весной 1857 года цинские войска бежали, отступая под натиском тайпинских армий на нескольких фронтах. Тот факт, что имперские войска набирали силу в других местах, например в провинции Хубэй, лишь позже станет очевидным как начало перелома. В 1857 году выживание династии и, следовательно, традиционного имперского государства висело на волоске. По другую сторону Тихого океана 1857 год стал годом великого перелома в США. В результате кумулятивного усиления нескольких конфликтов Север и Юг достигли точки невозврата, после которой развитие событий фатально пошло в сторону насильственного разрешения напряженности. Это не осталось незамеченным некоторыми дальновидными наблюдателями того времени, и они ожидали наступления гражданской войны, которая действительно началась четыре года спустя[731]. Не только старейшей монархии мира угрожал драматический крах, но и самая большая из всех республик, которая в некоторых отношениях была наиболее передовым государством в мире, оказалась на пороге экзистенциального кризиса. Крупнейшее государство Евразии также переживало период особой неопределенности. Власти России испытывали глубокий кризис из‑за поражения в Крымской войне. Царь Александр II и его советники провели 1857 год за разработкой планов освобождения крепостных крестьян, которое теперь считалось неизбежным[732]. Великое крестьянское восстание пока неизбежным не казалось, но превентивные реформы были крайне необходимы.

Что происходит с империей, когда ее периферия восстает, можно было одновременно наблюдать в Индии. Ровно сто лет британцы расширяли свое господство на субконтиненте, кампания за кампанией, практически не терпя неудач. Они считали свою власть прочной и успокаивали себя мыслью о том, что они не только приняты своими индийскими подданными как правители, но и приносят пользу индийцам как носители высшей цивилизации. Реальность и их оценка изменились в течение нескольких недель. В июле 1857 года британское господство над значительной частью Северной Индии рухнуло, и по крайней мере пессимистам казалось сомнительным, что самую большую в мире колонию удастся удержать в составе империи.

Британцы говорили и до сих пор говорят об индийском «мятеже» (mutiny). По сей день ужасы, подобные резне в Канпуре (Каунпоре), когда в июле 1857 года были убиты несколько сотен европейских и англо-индийских женщин и детей, являются частью имперской памяти[733]. В Индии, где чаще вспоминают жестокое наказание повстанцев – сотни или даже тысячи были казнены с помощью пушек, а некоторые мусульмане перед казнью были зашиты в свиные шкуры, – этот бунт называют Великим восстанием, и такое название является там более предпочтительным[734]. Можно ли считать это восстание началом движения за независимость Индии – политически спорный вопрос, который уже давно обсуждается и здесь решения не требует. Важно, что это был бунт, а не революция. У повстанцев не было никакой программы, кроме возвращения к добританским порядкам. В отличие от американских или европейских революционеров и в отличие от тайпинов, они не выработали программы нового государственного устройства, соответствующего вызовам современности. В отличие от тайпинов, им не удалось создать и альтернативное государство, которое было бы способно на что-то кроме краткосрочной военной оккупации. Тем не менее стоит рассмотреть индийское восстание в ряду великих потрясений середины XIX века.

В отличие от более ранних и более поздних восстаний в Индии, Великое восстание началось не как протест сельского населения, а как восстание солдат – постоянная угроза в военном аппарате, в котором в 1857 году 232 тысячи индийцев служили вместе с 45 тысячами англичан[735]. Волнения назревали прежде всего в Бенгальской армии, самой большой из трех армий Ост-Индской компании. В течение полутора десятилетий среди индийских военнослужащих – сипаев – росло недовольство. Начало ему положили слухи о том, что солдат собираются насильно обратить в христианство. В 1856 году эти опасения подогрел приказ о переводе армии за границу, что потребовало бы от солдат нарушения религиозных правил. Некоторое время назад высшие касты Северо-Западных провинций, которые до тех пор составляли костяк британской индийской армии, были лишены отдельных привилегий. Многие представители этой военной элиты были выходцами из княжества Авадх (также: Удх), которое совсем недавно было аннексировано британцами. За пределами Авадха эта аннексия также воспринималась как произвол. В Авадхе к мятежным солдатам присоединилась широкая коалиция различных социальных сил: крестьяне, крупные землевладельцы (taluqdar), ремесленники и так далее. Начало восстания можно точно датировать 10 мая 1857 года. В этот день три полка сипаев подняли мятеж в городе Мират (также: Меерут) недалеко от Дели, после того как некоторые из их товарищей были посажены в кандалы за отказ использовать новые патроны, обработанные животными жирами, говяжьим и свиным, – по религиозным соображениям неприемлемыми как для индусов (корова – священное животное), так и для мусульман (свинья – нечистое животное). Солдаты убили своих европейских офицеров и пошли на Дели. Бунт распространялся с бешеной скоростью. Нападения на европейских офицеров и их семьи не просто были результатом спонтанного гнева, но и служили цели тактической радикализации. После этого возврат к нормальным условиям стал уже невозможным. Кульминационная точка, с британской точки зрения, была достигнута, когда повстанцы заблокировали большую дорогу, соединяющую Бенгалию с Хайберским перевалом. Примерно в это же время стало набирать обороты британское контрнаступление. Как и в Китае, осада и захват городов меняли баланс сил. Британцы опирались на войска, привлеченные с других театров военных действий – из Ирана, Китая (где готовилась Вторая опиумная война) и Крыма. После падения Лахнау (также: Лакнау) 1 марта 1858 года победа в принципе была уже в руках колониальных властей. Заключительные сражения сосредоточились в центральной Индии, где во главе своей конницы героически противостояла британцам княгиня Джанси. В начале июля 1858 года английский генерал-губернатор объявил об окончании восстания.

Индийским повстанцам так и не удалось поставить британское колониальное государство на грань гибели, как это удалось тайпинам (усиленным независимыми от них повстанцами Нянь) в отношении династии Цин. Несмотря на широко распространенную среди индийского населения ненависть к иностранным правителям, восстание за пределами Авадха так и не получило такой широкой социальной базы, как тайпинское. Оно оставалось гораздо более ограниченным в региональном плане. Вся Южная Индия не была вовлечена в него, а две другие армии сипаев, Бомбейская и Мадрасская, вообще почти не участвовали в нем. В самой Бенгалии, то есть в районе Калькутты, британское военное присутствие было настолько сильным, что здесь сохранялось спокойствие. В Пенджабе, который был присоединен только в 1848 году, колониальная администрация пожинала плоды своего хорошего обращения с высшим классом и местными воинами-сикхами: после подавления восстания они стали ядром британской индийской армии. Наряду с шотландскими горцами и гуркхами из непальских Гималаев сикхи отныне были поставлены в ряд самых важных представителей тех героических «воинственных народов» (martial races), которые, как полагала британская общественность, надежно обеспечивали безопасность колониальной империи.

Благодаря гораздо большему присутствию журналистов – например, замечательного репортера газеты «Таймс» Уильяма Говарда Рассела, который впоследствии освещал и Гражданскую войну в Америке, – международная общественность была гораздо лучше информирована о том, что происходит в Индии, чем о ситуации в материковом Китае[736]. Индия была на шаг впереди Китая в плане коммуникационных технологий. Уже существовала внутренняя телеграфная связь, которая, если повстанцы не перерезали ее, могла использоваться британцами как в военных, так и в пропагандистских целях. Кроме того, позже появилась огромная британская мемориальная литература, которой не существует для Китая. Поэтому о конкретных обстоятельствах Великого восстания можно узнать больше, чем о Тайпинской революции. Последняя длилась значительно дольше, чем восстание в Индии: четырнадцать лет против всего двенадцати месяцев. Нельзя сказать, что Великое восстание привело, как и Тайпинская революция, к обезлюдению целых регионов и физическому уничтожению высших классов. Истоки этих двух движений были разными: в Индии в начале случился солдатский бунт; в Китае изначально гражданское движение под давлением своих противников быстро превратилось в военную силу. Если в Китае первоначальным импульсом послужило христианство, то индийское восстание стремилось противостоять грозившей христианизации. Однако милленаристская религиозность сыграла определенную роль и в Индии. Она исходила не столько от индусов, сколько от мусульман. Накануне восстания мусульманские проповедники пророчествовали о конце британского правления. В разгар восстания во многих местах звучали призывы к джихаду – призыв, мобилизовавший широкие слои населения, но оставлявший открытым вопрос, не направлен ли он также против немусульман в Индии. Стратегически проницательные лидеры, однако, старались не допустить проявления ослабляющего повстанцев антагонизма между мусульманами и индусами[737]. Восстание, конечно, не было, как подозревали некоторые британские современники, результатом большого, возможно даже всемирного, мусульманского заговора. Однако не следует забывать о религиозном аспекте, который отходит на второй план в индийских мифах о народном патриотическом восстании.

Восстания в Индии и Китае несли в себе патриотическую ноту. Поэтому в Европе они больше всего походили на венгерское восстание 1848–1849 годов. Вероятно, их можно назвать протонационалистическими, хотя в Индии неясно, как традиционная раздробленность субконтинента была бы преодолена в случае успеха восстания. Протестные движения в Индии и Китае потерпели более сокрушительное поражение, чем европейские революции 1848–1849 годов. Во всех случаях прежний режим вышел из противостояния окрепшим. В Индии Ост-Индская компания была упразднена, и управление колонией перешло непосредственно к короне. Здесь колониальный Старый порядок продержался до 1947 года; в Китае спасенная династия Цин просуществовала только до 1911 года. В Китае восстановленное цинское государство хотя бы попыталось провести предварительные реформы в рамках так называемой Реставрации Тунчжи, хотя и военного, а не политического или даже социального характера. В Индии британское правление стало консервативным и охранительным, еще больше опиралось на традиционные элиты и расовое мышление, дистанцируясь в своей логике от индийцев. Только после начала ХX века британцам пришлось реагировать на новые политические требования индийской элиты. Нельзя сказать, что «реакционные» силы одержали победу над носителями «прогресса». «Небесный князь» Хун Сюцюань или Нана Сахиб (Говинд Дхонду Пант) – самый известный или по крайней мере самый печально известный за рубежом лидер индийского восстания – вряд ли были людьми, которые могли бы повести свои страны в эру модерна. Поэтому аналогии с Европой на этом заканчиваются.

Гражданская война в США

В случае с американской Гражданской войной такой открытости суждений быть не может[738]. Из всех великих внутриобщественных конфликтов середины века именно в нем явно победили силы морального и политического прогресса, и это было связано с консервативной целью: сохранением уже существующего национального государства. В Индии и Китае все было иначе: индийские повстанцы-сипаи и небольшое число князей, среди которых они нашли поддержку, конечно же, не смогли бы заменить великую скрепу, которую уже в то время образовывал британский военный и правящий аппарат. Невозможно было предвидеть, что в результате восстания возникнет «индийская Пруссия», которая могла бы взять на себя роль объединителя субконтинента. «Освобожденная» Индия, вероятно, вернулась бы к модели XVIII века, когда на полуострове сосуществовало множество небольших государств. Китай, управляемый тайпинами, представить себе еще труднее. Несмотря на планы Хун Жэньаня, это была бы, конечно, не либеральная демократия, а скорее авторитарная теократия, а со временем, возможно, лишь модифицированная версия конфуцианского государства, только без маньчжурского компонента. Однако среди тайпинов существовали настолько сильные тенденции к расколу, что сохранение единой империи было немыслимо. Мог ли Китай превратиться в XIX веке во множество национальных государств и были бы они экономически жизнеспособны? Это сомнительно.

Выводы по Северной Америке более однозначны. Победа Севера в 1865 году предотвратила возникновение третьего крупного независимого государства на Североамериканском континенте и уничтожила институт рабства, с которым связано все, что можно было считать консервативным или реакционным в американском контексте в то время. Политические координаты США сильно отличались от координат современной Европы. Тот, кто был «правым» в США в 1850 или 1860 годах, не являлся представителем авторитарного государства, неоабсолютистской монархии или аристократических сословных привилегий; он был защитником рабства. Допустимо ли рассматривать американскую Гражданскую войну под проблематичным названием «революция», как это делали некоторые современные наблюдатели (такие, как Карл Маркс или молодой французский журналист Жорж Клемансо)?[739] В историографии США это неоднократно обсуждалось с 1920‑х годов; сравнительный взгляд придает этому вопросу дополнительное измерение[740]. Подобное уже было с движением тайпинов. Со строго конфуцианской точки зрения они были незаконными бандитами, которые заслуживали уничтожения; в более поздней китайско-марксистской перспективе тайпины были предвестниками революции, но не «буржуазными» революционерами; настоящая революция все равно началась только с основанием Коммунистической партии Китая в 1921 году[741]. Но если говорить о европейских событиях 1848–1849 годов как революционных, то и о тайпинах следует сказать то же самое. Их революция также потерпела поражение. Однако социальные преобразования, вызванные тайпинами, были по крайней мере столь же радикальными, как и все, что происходило в Европе. Они не создали долговечного нового государственного порядка, но ослабили устои старого. Китайский Старый порядок рухнул уже в 1911 году, центральноевропейский – только в 1918–1919 годах.

Американская Гражданская война по масштабам насилия и смертей, которые она принесла, может быть поставлена в один ряд с еще более жестоким восстанием тайпинов. Жертвы 1848–1849 годов в Центральной Европе или 1857–1858 годов в Индии меркнут рядом с этими чудовищными цифрами. В случае Гражданской войны в Америке, даже в большей степени, чем в других случаях, необходимо различать революционное качество причин и последствий. Непосредственной предпосылкой Гражданской войны стало появление двух полностью противоречащих друг другу интерпретаций Конституции США, то есть самой важной символической связи, которая скрепляла Союз с 1787 года. Напряженность между политическими элитами Юга и Севера в предшествующие десятилетия смягчалась достаточно прочной двухпартийной системой, которая устраняла региональные (в Америке это называлось «секторальные») противоречия. В 1850‑х годах эта система стала регионально поляризованной: Республиканцы олицетворяли Север, демократы – Юг. Как только в конце 1860 года стало известно об избрании врага рабовладения Авраама Линкольна президентом, представители нового южного национализма начали воплощать свою программу в жизнь. Когда в конце января 1861 года Линкольн вступил в должность, семь южных штатов уже объявили о своем выходе из состава США. В феврале они образовали новое национальное государство – Конфедеративные Штаты Америки – и сразу же начали брать под контроль федеральную собственность на своей территории. В инаугурационной речи 4 марта Линкольн не оставил сомнений в том, что он сохранит единство нации и рассматривает отделение Юга как мятежный акт[742]. Война началась 14 апреля после нападения южан на форт Самтер – гарнизон федеральных войск на острове у побережья Южной Каролины.

Причины конфликта, о которых историки спорят с момента самих событий, были не те, что типичны для европейской революционной истории. Это не было ни восстанием экономически и социально неблагополучных слоев населения, то есть бунтом рабов, ни крестьянским восстанием или протестом рабочих. Разумеется, речь не шла и об освобождении от монархической автократии – хотя Баррингтон Мур прав, когда пишет, что подавление рабства было «по крайней мере таким же значительным актом, как поражение абсолютистской монархии в Английской гражданской войне и во Французской революции»[743]. Обе стороны использовали слово «свобода»: Север хотел свободы для рабов, Юг хотел свободы ими владеть[744]. Каковы бы ни были глубинные причины конфликта (неравное экономическое развитие Севера и Юга, столкновение различных националистических идентичностей, отсутствие опыта и избыток эмоций в обращении с новыми политическими институтами, антагонизм между «аристократическим» Югом и «буржуазным» Севером и так далее), в основании Гражданской войны была не типичная европейская борьба за конституционное государство. Скорее, это послереволюционный конфликт ранней и незавершенной конституционной государственности. Борьба шла не за конституцию, а за рамки различных моделей общества в рамках существующей конституции. Национальный контекст, определенный Конституцией 1787 года, был подорван дрейфом региональных интересов[745]. Готовность к гражданской войне, которая в итоге вышла далеко за пределы соответствующих властных элит с обеих сторон, развилась из противоречий незавершенной американской революции XVIII века – революции, которая гарантировала свободу белым мужчинам и игнорировала несвободу афроамериканцев.

Гражданская война началась с того, что одобрявшие это противоречие раскололи единую нацию эпохи независимости и создали свое собственное государство[746]. Годы Гражданской войны распадаются на множество историй. Одна из них – это история о том, как Юг, значительно более слабый в военно-материальном отношении, вначале несколько лет прекрасно держался и был вынужден уступить более сильному Северу только в середине 1863 года. Другая история – о мобилизации все более широких слоев общества с обеих сторон, третья – о потрясающих лидерских качествах и достижениях Авраама Линкольна, величайшей «всемирно-исторической личности» XIX века, если такое выражение вообще допустимо.

Война закончилась в апреле 1865 года капитуляцией последних войск Конфедерации[747]. Неудавшееся коллективное восстание значительной части белого населения на Юге привело к последствиям, которые можно назвать революционными. Отдельное государство, созданное Югом в 1861 году, и его военный аппарат были разбиты. Благодаря 13‑й поправке Авраама Линкольна рабы по всей стране получили гарантированную Конституцией свободу. Превращение четырех миллионов человек из бесправных рабов в граждан должно считаться одним из самых глубоких мыслимых социальных преобразований, пусть даже на практике оно еще долго ограничивалось в силу фактической дискриминации. Освобождение афроамериканцев определило характер Юга и менталитет его жителей на десятилетия вперед. Старая элита рабовладельцев не была физически стерта с лица земли, но они потеряли свое право собственности на рабов без компенсации и сразу после окончания войны были отстранены от принятия решений о послевоенном устройстве. Победители не вершили возмездие над лидерами проигравшей стороны, как это сделали цинские генералы по отношению к тайпинам, британцы – по отношению к индийским мятежникам, а габсбургские военные – к венграм в 1849 году. Джефферсон Дэвис, президент Конфедерации, потерял гражданство, отсидел два года в тюрьме и умер в нищете. Роберт Э. Ли, военный лидер южан и самый блестящий стратег всей Гражданской войны, позже стал сторонником примирения и закончил свои дни в качестве президента университета. Таковы мягкие последствия открытой государственной измены. Юг с его опустошенными ландшафтами и разрушенными городами – особенно сильно пострадали Атланта, Чарльстон и Ричмонд – поначалу находился под управлением военной оккупационной администрации. Она быстро уступила место обновленному гражданскому порядку, подкрепленному амнистией почти всех чиновников Конфедерации при преемнике Авраама Линкольна (Линкольн был убит 15 апреля 1865 года)[748]. Все, кто жил на Юге в первые послевоенные годы или приехал туда по разным причинам, чувствовали, что переживают время глубоких потрясений. Некогда правящий класс Юга был резко ослаблен. Война и отмена рабства лишили их более половины прежнего богатства. До 1860 года олигархия плантаторов Юга была богаче экономической элиты Севера. После 1870 года четыре пятых сверхбогатых американцев проживали в бывших северных штатах[749].

То, что теперь освобожденные рабы должны были воспользоваться предоставленной возможностью и сами распорядиться своей судьбой, явилось принципиально новым обстоятельством[750]. Это началось уже в последние два года Гражданской войны. В общей сложности 180 тысяч афроамериканцев служили в армии Севера; на Юге, после военных поражений Конфедерации, росли волнения среди рабов. В открытой ситуации после окончания войны различные социальные группы боролись за свои позиции в послевоенном устройстве, теперь уже не с оружием в руках, а с помощью законодательства: владельцы распадающихся крупных плантаций, белые фермеры, ранее использовавшие мало рабов или не использовавшие их вовсе, вольноотпущенники периода до 1865 года, бывшие рабы. Это происходило в политических рамках «Реконструкции» Юга, осуществляемой Севером.

Не сразу после окончания войны, а в 1867–1872 годах, реформаторское вмешательство федерального правительства в дела южных штатов достигло своего пика: периода радикальной реконструкции. Она уменьшила власть старой олигархии Юга в пользу более широкого участия в политической жизни, но оставила их социальное и экономическое положение в основном нетронутым, за исключением крупных плантаций. Несмотря на то что Республиканская партия не позднее 1877 года оставила свои попытки навязать Югу новое распределение власти и пошла на соглашение с южной элитой (один из великих умиротворяющих компромиссов эпохи наряду с австро-венгерским «компромиссом» 1867 года и созданием Германской империи как конфедерации государств в 1871 году), возврата к условиям до 1865 года не произошло, и в этом отношении поворот был революционным. Тот факт, что к концу 1870‑х годов афроамериканцы занимали выборные должности почти на всех политических уровнях, был бы невозможен в 1860‑м. Но черному населению не создали таких условий, которые позволили ли бы реально воспользоваться новыми возможностями. Политическая эмансипация не сочеталась с социальной и экономической эмансипацией и не привела к изменению сознания большинства белых: они остались расистами и продолжали дискриминировать афроамериканцев[751]. В этом смысле Гражданская война осталась «незаконченной революцией»[752]. Надежды на расширение политических прав женщин (любого цвета кожи) также не оправдались. Однако в другом отношении 1860‑е и 1870‑е годы дали импульсы, которые многие историки считают также революционными: после десятилетий широкого laissez-faire государство взяло на себя более активную роль и более широкие полномочия, особенно на уровне штатов: создание государственной банковской системы, которая унифицировала ранее хаотичные денежные отношения, защитная тарифная политика (то есть агрессивная внешнеторговая политика, которую США проводят и сегодня), увеличение государственных инвестиций в развитие инфраструктуры, более строгое регулирование экспансии на Запад. Эта американская система (American system), как ее называли, стала важной политической предпосылкой для возвышения США как ведущей экономической державы. Все это становится заметным, только когда Гражданская война и Реконструкция рассматриваются с 1861 по 1877 год как единая эпоха, точно так же как Французская революция и наполеоновский период должны пониматься как континуум, простирающийся с 1789 по 1815 год[753].

4. Евразийские революции после 1900 года

События в Мексике

Третья четверть XIX века была временем крупных, часто сопровождавшихся насилием кризисов во всем мире (за относительным исключением Африки). Революционные вызовы существующему порядку начались в Западной Европе в 1847 году и закончились в 1873‑м разрушительным подавлением последнего великого мусульманского восстания в Юго-Западном Китае, которое возникло на почве этнических и религиозных противоречий[754]. На этот период – с 1815 по 1914 год – выпадают также крупнейшие внутриевропейские войны эпохи, от Крыма до Седана. После таких потрясений многие страны мира почти одновременно вступили в фазу государственной консолидации, которая в отдельных случаях приняла особую форму интегрирующего строительства национальных государств. В течение нескольких десятилетий мир оставался спокойным – до 1917 года, когда в России восторжествовала новая порода революционеров, представлявших революцию как процесс, выходящий за пределы национальных границ, – как мировую революцию. С основанием Коммунистического Интернационала в 1919 году начались попытки запустить эту мировую революцию путем посылки эмиссаров и оказания военной помощи. Это был совершенно новый подход в истории революций. В XIX веке только анархисты пытались сделать нечто подобное, но неизменно терпели неудачу. Некоторое время самый известный анархист Михаил Бакунин появлялся почти во всех проблемных точках Европы, но ничего не добился. Экспорт революции, который не поддерживался военными завоеваниями, как французский после 1792 года, стал новшеством ХX века. Характерно, что последнее на тот момент крупное революционное событие в Европе, Парижская коммуна 1871 года, оставалось полностью изолированным и, несмотря на другие черты сходства, не повторило схему общеевропейского распространения 1830 и 1848 годов. Это была локальная интерлюдия, порожденная Франко-прусской войной и доказывающая, что французское общество еще не полностью успокоилось – более чем через восемьдесят лет после Великой революции.

При таком взгляде с высоты птичьего полета легко упустить некоторые «малые» революции, которые, казалось бы, находились на «периферии» и о которых нельзя сказать, провалились они или преуспели по европейским стандартам. Все они пришлись на период между 1905 и 1911 годами и были менее зрелищными и бурными, чем революции середины века. Исключение составляет революция в Мексике, которая заполнила десятилетие между 1910 и 1920 годами; но потребовались все 1920‑е годы, чтобы в какой-то степени ограничить ее последствия. Мексиканская революция быстро превратилась в гражданскую войну, которая прошла через несколько отдельных фаз и унесла жизни каждого восьмого мексиканца: страшная низшая точка в истории революций, сравнимая разве что с восстанием тайпинов в Восточном Китае[755].

Мексиканская революция была «великой» революцией по французскому образцу. Она имела широкую социальную базу, была, по сути, крестьянским восстанием – но гораздо больше, чем просто восстанием. Она ликвидировала старый порядок – в данном случае не абсолютную монархию, а олигархическое правление, которое окаменело со временем, – и заменила его модерной однопартийной системой, просуществовавшей почти до сего дня. Что было примечательно в мексиканской революции, помимо глубокой мобилизации крестьянства, так это отсутствие защиты от внешнего врага. Конечно, США вмешивались, но это вмешательство не следует переоценивать. В отличие от крестьян Китая или Вьетнама более позднего времени, мексиканцы не боролись в первую очередь против колониальных хозяев и имперских захватчиков. Еще одна особенность мексиканской революции, отличающая ее от «великих» революций в Северной Америке, Франции, России и Китае (начиная с 1920‑х годов), – отсутствие сформулированной революционной теории. Миру не явился мексиканский Джефферсон, Сийес, Ленин или Мао, а мексиканские революционеры никогда не заявляли, что хотят сделать счастливым весь остальной мир или даже хотя бы соседние страны. Поэтому, несмотря на огромный размах и длительность, мексиканская революция была скорее локальным или национальным событием.

Евразийские общие черты и заимствования

То же самое можно сказать и о «малых» революциях в Евразии после рубежа веков. Это были четыре последовательности событий:

1) русская революция, которую называют «революцией 1905 года», но которая развернулась, если смотреть более широко, в 1904–1907 годах;

2) то, что обычно называют «конституционной» революцией в Иране, которая началась в декабре 1905 года, привела к принятию первой иранской конституции годом позже и закончилась резким замораживанием парламентаризации в конце 1911 года;

3) революция «младотурок» в Османской империи, которая началась в июне 1908 года, когда восставшие офицеры заставили султана Абдул-Хамида II восстановить конституцию, приостановленную в 1878 году; эта революция фактически не закончилась, а стала началом более длительного процесса трансформации от султанского правления к турецкому национальному государству;

4) «Синьхайская» революция в Китае: она началась в октябре 1911 года как солдатское восстание в провинциях, привела к немедленному и относительно бескровному краху династии Цин и уже 1 января 1912 года – к созданию Китайской республики; она закончилась в 1913 году захватом власти Юань Шикаем, высокопоставленным сановником старого режима, который выступил против революционеров 1911 года и правил республикой в качестве президента до 1916 года в режиме диктатуры.

Разумеется, общества, в которых происходили эти четыре революции, и политические порядки во многом различались. Было бы безответственно говорить об их едином типе. Революции не возникали и как непосредственное следствие друг друга. Решающим пусковым моментом ни в каком случае не была предшествующая революция в соседней стране. К примеру, иранская революция не была первичным толчком к революции младотурок в 1908 году. Тем не менее можно найти некоторые цепочки эффектов и подумать над ними. Российская империя, вероятно, оставалась бы политически более стабильной, если бы не потерпела шокирующе явное поражение в войне с Японией 1904–1905 годов (подобно тому как Людовик XVI опозорил себя своим бездействием в голландском кризисе в 1787 году). А если бы Российская империя не была тогда ослаблена войной и революцией 1905 года, она, вероятно, не согласилась бы на демаркацию азиатских сфер влияния с Британской империей в 1907 году. А если бы это соглашение не состоялось, то опасения среди османских офицеров в Македонии по поводу неизбежности раздела Османской империи между великими державами не были бы такими сильными, как тогда, и не послужили бы окончательным толчком к восстанию.

Даже если евразийские революции не распространялись напрямую через эффект домино, их участники действовали, зная репертуар революционных возможностей. В первую очередь это касалось недавней истории их собственной страны. Конституция 1876 года, возобновления которой добивались младотурки, уже была вырвана у тогдашнего султана «молодыми османами» в правительстве и администрации посредством своего рода «революции сверху». Младотурки приняли идею о том, что радикальные перемены должны исходить от просвещенных представителей элиты. В Китае в последние годы перед 1911‑м тайпины уже не считались образцом для подражания. Однако те, кто был революционно активен в начале века, вспомнили о двух инициативах, которые провалились всего несколькими годами ранее: о попытке в 1898 году части государственных чиновников представить двору амбициозную программу реформ («100 дней реформ») и о Боксерском восстании 1900–1901 годов, которое не показало никаких конструктивных перспектив. Движение за реформы 1898 года стало примером слишком узкой социальной базы для перемен, Боксерское восстание – примером безграничности неконтролируемого народного гнева.

Евразийские революционеры также в той или иной степени знали европейскую революционную историю. Молодые османы, то есть ориентированные на реформы интеллектуалы и высшие государственные чиновники периода примерно между 1867 и 1878 годами, восхищались Французской революцией (но не террором, который они не одобряли), и младотурки рубежа веков ориентировались на тот же образец[756]. Основные труды дореволюционного европейского Просвещения, такие как работы Руссо, были переведены на различные восточные языки. В Китае Американская революция была более популярна, чем Французская, но на китайский язык было переведено мало исторической литературы о ней. На рубеже веков большинство интеллектуалов считали образцовой энергичную политику модернизации «сверху», которую представлял, в частности, царь Петр Великий[757]. Еще более важной моделью для революционеров как в Китае, так и в Османской империи служила Япония эпохи Мэйдзи[758]. Там просвещенная элита без кровопролития сделала страну богатой, сильной и цивилизационно приемлемой для Запада. Китайские революционеры видели свою модель и цель отчасти непосредственно в политических институтах Центральной Европы и Северной Америки, отчасти в трансформации, в некотором смысле – азиатизации таких институтов, примерно как в Японии, пусть и не обязательно во всех деталях à la japonaise[759]. Младотурки также особенно симпатизировали Японии, поскольку она только что нанесла тяжелое поражение России, заклятому врагу османов. Они внимательно следили за тем, что происходило по соседству в России и Персии, и комментировали это в своей прессе. В обеих революциях народные протесты сыграли большую роль, чем младотурки предполагали в своих собственных сценариях. События в соседних странах, особенно в России, убедили их в том, что прежней младоосманской стратегии оказания давления только на правящий аппарат недостаточно[760].

Революции в Иране, Османской империи и Китае не были несовершенным подражанием западным моделям и не копировали друг друга. Это не исключало готовности учиться друг у друга. Трансфер происходил часто, хотя никогда не имел решающего значения. Например, иранские рабочие на нефтяных скважинах в российско-азербайджанском городе Баку привезли с собой революционные идеи в Тебриз[761]. Китайская революция 1911 года нашла большую поддержку среди богатых китайцев за рубежом, которые, живя в США или западноевропейских колониях в Юго-Восточной Азии, познакомились там с преимуществами сравнительно либеральной экономической политики. Такое обучение могло идти и по более сложным путям. Японский князь Сайондзи Киммоти из знатного клана Фудзивара прибыл в Париж в марте 1871 года для изучения французского языка и права. Он стал очевидцем Коммуны, пробыл в столице Франции десять лет и вернулся в Японию, убежденный, что его страна должна ввести у себя основные гражданские свободы, не подвергая себя опасности неограниченного народоправства[762]. Этот друг Жоржа Клемансо позже стал одним из самых важных представителей либеральной элиты в Японии: в качестве многократного министра, премьер-министра и, наконец, последнего выжившего старшего государственного деятеля эпохи основания.

В группе четырех революций рубежа веков Россия особенно отличалась в одном отношении: она, в основном в результате политики модернизации под руководством министра финансов Витте, была гораздо более экономически развитой, чем три другие страны. Только в России уже существовал промышленный пролетариат, достаточно многочисленный и сознательный, чтобы иметь возможность представлять свои интересы политически. Ни в одной из азиатских стран в то время не была бы возможна демонстрация подобная той, что состоялась 9 января 1905 года («Кровавое воскресенье» в Санкт-Петербурге), когда 100 тысяч рабочих прошли мирным маршем к Зимнему дворцу, чтобы вручить петицию царю. В результате расправы, которой царские войска положили конец этой демонстрации, по всей Российской империи, от Риги до Баку, началось беспрецедентное забастовочное движение, в котором, по некоторым данным, приняли участие более 400 тысяч человек[763]. Еще более масштабной стала всеобщая забастовка, которая с октября 1905 года сконцентрировала растущие волнения во многих частях империи. Там, где еще не было достаточно промышленности и где железные дороги были еще настолько редки, что забастовка на них не могла нанести реального ущерба, в ход шло такое средство борьбы, как бойкот, то есть забастовка торговцев и потребителей, с помощью которой были достигнуты большие результаты в Иране и (до середины 1930‑х годов) в Китае. Таким образом, хотя русская революция 1905 года была более «модерной» с точки зрения ее социальной движущей силы, чем параллельные движения в трех азиатских странах, она была достаточно близка к ним в других отношениях, чтобы можно было провести сравнение. В целом сходство между четырьмя революциями по меньшей мере столь же велико, как и различия между ними, и даже там, где различия в предпосылках и национальных путях развития наиболее разительны, сравнение тем не менее может пролить свет на соответствующие особенности.

Деспотизм и конституция

Все четыре революции были направлены против автократий старого образца, подобных которым никогда не существовало в Западной Европе. Традиции ограничения власти с помощью закона в России и Азии не полностью отсутствовали, но были гораздо менее развиты, чем в Западной Европе. Дворянство и другие землевладельческие элитные группы не имели достаточно сил, чтобы сформировать противовес абсолютной власти правителя по модели западноевропейского (или японского) феодализма. Относительное положение монархов в соответствующих политических системах было более неоспоримым, чем положение Людовика XVI, не говоря уже о Георге III Английском. В принципе это были деспотии, в которых последнее слово оставалось за правителем, и ему не приходилось считаться ни с собранием сословий, ни с парламентом. Но это не означает, что власть осуществлялась с деспотическим произволом. Здесь, более чем в других системах, очень многое зависело от личных качеств каждого властителя. Султан Абдул-Хамид II наиболее близко соответствовал западному клише деспота. Он в феврале 1878 года положил конец начатой всего двумя годами ранее робкой парламентаризации Османской империи, отправил парламент (и без того довольно бесполезный) на бессрочные каникулы и приостановил действие конституции 1876 года[764]. С тех пор он правил как довольно активный самодержец. Царь Николай II (правил в 1894–1917 годах) мало в чем ему уступал. Он не делал никаких уступок либеральным течениям того времени. В целом Николай был, пожалуй, менее эффективным монархом, чем Абдул-Хамид, еще меньше соответствовал основным тенденциям своего времени, а в последние годы жизни все больше предавался странному обскурантизму[765]. В Иране шах Насир аль-Дин (правил в 1848–1896 годах) был застрелен убийцей в 1896 году, после полувекового пребывания на троне. Он не начал почти никаких реформ, но по крайней мере взял под контроль имевшие дурную славу непокорные племена Ирана и таким образом сохранил относительное единство страны[766]. Его сын и преемник Музаффар аль-Дин (правил в 1896–1907 годах) оказался мягким и слабым в принятии решений и стал пешкой придворных сил. На смену пришел его жестокий и тиранический сын Мохаммед Али-шах (правил в 1907–1909 годах). Уникально среди четырех революций то, что смена шаха в Иране произошла в то время, когда революционный процесс уже шел полным ходом. Тот факт, что новый шах занял абсолютно бескомпромиссную позицию и не был готов пойти даже на минимальные уступки, значительно усугубил ситуацию в стране.

В Китае же эпоха могущественных самодержцев закончилась со смертью императора Даогуана не позднее 1850 года. Все четыре последовавших за ним императора были неспособны к управлению или не заинтересованы в нем. С 1861 года самодержавную роль стала играть женщина – вдовствующая императрица Цыси (1835–1908), чрезвычайно энергичная дама, с большим коварством защищавшая интересы династии. Формально Цыси узурпировала власть и поэтому никогда не была такой неуязвимой, как великие императоры Цин в XVIII веке. Она буквально правила как «правительница за троном» (занавес, за которым она, как говорят, сидела, до сих пор выставлен в Пекине) двух слабых императоров. Она держала своего племянника, императора Гуансюя (правил в 1875–1908), под домашним арестом с 1898 года, когда молодой человек осмелился проявить симпатию к либеральным реформаторам. Незадолго до собственной смерти в 1908 году она, вероятно, отравила его. После Цыси китайский трон остался практически пустым. В 1908 году на него был посажен внучатый племянник вдовы, трехлетний Пу И. Регентство перешло к его отцу, единокровному брату покойного императора. Этот князь Чунь фактически удерживал монархическую власть во время революции 1911 года. Он был узколобым человеком, который, проводя агрессивную проманьчжурскую политику при дворе, оскорблял высокопоставленных китайских бюрократов.

Таким образом, накануне соответствующих революционных процессов настоящие самодержцы существовали только в России и Османской империи и в некоторой степени в Иране. Революционеры противопоставили этим системам правления идею конституции – и это их важнейшая общая черта[767]. Как и в Европе, требование конституции стало ядром политических программ революционеров. Они были знакомы с европейскими моделями. В Османской империи и Иране особенной популярностью пользовалась бельгийская конституция 1831 года, предусматривавшая парламентскую монархию[768]. Республиканские силы, для которых конституционной монархии по образцу французской Июльской монархии или Германской империи с 1871 года было недостаточно, в основном составляли меньшинство среди революционных течений. Только в Китае преобладали республиканские тенденции. После более чем двух с половиной веков маньчжурского «иностранного» правления не было даже подавленных остатков местной династии, которая могла бы рассматриваться как альтернатива Цин, а отсутствие высшего дворянства исключало другие пути восхождения к императорскому достоинству. В результате всех четырех революций были приняты конституции. Несмотря на неизбежное заимствование западных моделей, авторы этих конституций последовательно стремились учитывать особенности своих политических культур. Таким образом, конституционализм являлся подлинной политической стратегией, а отнюдь не просто беспомощным или оппортунистическим заимствованием из Европы. Широко известной и вызывающей восхищение моделью служила японская конституция 1889 года – в значительной степени работа умудренного опытом государственного деятеля Ито Хиробуми, которая, казалось, образцово реализовала связь между заимствованными и местными элементами. Япония также продемонстрировала, что конституция действительно может стать объединяющим политическим символом в зарождающейся нации. Это был не только план организации государственной власти, но и культурное достижение, которым можно гордиться. Япония открыто отвергала европейскую концепцию народного суверенитета. В этом состояло самое большое отличие от Западной Европы, и каждой из зарождающихся азиатских конституционных традиций приходилось решать вопрос: на какие иные источники легитимности, светские или религиозные, может опираться политическая власть?

Реформы как триггеры революций

Французской революции 1789 года предшествовало не усиление репрессий и изоляции, а попытка, особенно при министре Тюрго, осторожно открыть и модернизировать систему. Отсюда возникла гипотеза, которая подтверждается событиями в Советском Союзе при Михаиле Горбачеве; она гласит: революции будут способствовать первые либерализующие сигналы от старого режима, в некотором смысле как начало спирали растущих ожиданий. В этом отношении предпосылки революций на Востоке отличались друг от друга. Султан был не совсем таким тираном, каким его пропагандистски изображали противники. Он продолжил некоторые реформы, начатые еще до его правления, такие как расширение системы образования и модернизация армии. Однако Абдул-Хамид II не шел ни на какие уступки в вопросе расширения политического участия. В Иране накануне революции также было мало признаков реформ. В предыдущие десятилетия шах часто отменял отдельные меры под давлением протестов, но не был готов изменить систему. Россия и Китай в этом отношении более похожи. Летом 1904 года Николай II объявил о небольших шагах в направлении реформ, не столько из проницательности, сколько из‑за внешнего давления. Но вместо того, чтобы добиться ожидаемого ослабления общественных волнений, этот долгожданный сигнал о минимальных уступках стал толчком к активизации оппозиционной деятельности против самодержавия[769]. Аналогичным образом решение короля Людовика XVI созвать Генеральные штаты дало толчок общественным дебатам.

Китай преподнес самый большой сюрприз и дальше всех отошел от клише восточного деспотизма. Вдовствующая императрица имела за рубежом репутацию, пожалуй, самого жесткого монарха среди азиатских монархов. Нигде жизнь оппозиционеров не была так опасна, как в Китайской империи. Еще в 1898 году Цыси безжалостно подавила умеренное движение за реформы. Однако катастрофическое поражение в Боксерской войне в 1900 году убедило вдовствующую императрицу в необходимости пересмотреть институты китайского государства, активнее продвигать модернизацию страны и вовлекать часть высшего класса в формирование политической воли. Такое участие уже существовало в Российской империи с 1864 года в форме земств: эти органы сельского самоуправления на уровне губерний и уездов должны были заботиться о проблемах местного населения, прежде всего об образовании, медицинском обслуживании, строительстве дорог и так далее. В определенной степени они были независимы от государственной бюрократии. С 1865 года земства формировались путем выборов, в которых участвовали не только дворяне. Крестьяне тоже могли посылать своих представителей, правда, с 1890 года уже не путем прямых выборов. Создание земств привело к политизации различных слоев населения, а также к разделению на направления, которые боролись друг с другом. Там, где радикальные силы брали верх, земства в первые годы XX века становились форумами оппозиции. Подходы к местной парламентаризации было трудно совместить с не имеющим конституции самодержавием и с растущим, все более уверенным в себе государственным аппаратом, который его обслуживал. На путь неуклонного расширения самоуправления Россия ступила не ранее 1914 года[770].

В Китае всегда было совершенно немыслимо заниматься политикой вне бюрократии. Принцип представительства оставался неизвестным. Поэтому радикальным разрывом с традицией в ноябре 1906 года стало обещание вдовствующей императрицы – не в качестве реакции на какое-либо значительное давление оппозиции – подготовить конституцию, а в конце 1908 года – объявление о том, что двор в течение девяти лет перейдет к конституционному правительству. В октябре 1909 года были созваны провинциальные собрания, в состав которых входили только представители мужской элиты, как это делалось в прошлом в европейских странах. За всю историю Китая не происходило ничего подобного. Впервые появились легальные форумы, на которых можно было свободно обсуждать проблемы провинции и даже страны в целом. Не менее важным стал целый ряд реформ, начатых высшими чиновниками династии Цин в первом десятилетии нового века: создание специализированных министерств, пресечение выращивания опиума, расширение железных дорог, увеличение поддержки университетов и других учебных заведений и, прежде всего, отмена системы государственных экзаменов, с помощью которой высшие чиновники китайского государственного аппарата более 800 лет отбирались по конкурсу. Отмена экзаменационной системы в одночасье изменила характер китайского государства, а вместе с тем и характер высшего социального класса. Ни в одной из четырех сравниваемых стран не было таких радикальных и дальновидных реформ, не только объявленных накануне революционного процесса, но и реализованных на практике, как в Китае. Старейшая в мире монархия оказалась особенно способной к обучению, вероятно, в том числе и под впечатлением того, что произошло в России после 1905 года[771]. Тем более иронично, что ни один из древних режимов не исчез со сцены так молниеносно, как китайский.

Интеллигенция

За каждой революцией стоят определенные коалиции социальных сил. В данном случае эти четыре случая различаются, потому что их традиционные социальные формы совершенно различны. Тем не менее есть и общие черты. Везде одним из движущих факторов была интеллигенция. В России, где родился этот термин, она возникла в первой четверти XIX века в результате умеренной образовательной реформы в духе Просвещения, проведенной при Александре I. С тех пор для широких слоев дворянства образование стало «непременной частью жизненного плана»[772]. Вначале определяющее значение имели ролевая модель западноевропейского просветителя и вообще влияние Просвещения, а позже – героико-романтического идеализма, с которыми познакомилась вполне космополитичная российская элита. Интеллигенция смогла сформироваться с 1860‑х годов несмотря на цензуру, в том числе благодаря тому, что многие ее члены были защищены своим дворянским происхождением. Появление свободных профессий и дальнейшее расширение образовательных учреждений – хотя и ограниченное и элитарное по сравнению с Западной Европой – привело к тому, что ряды интеллигенции стали пополняться не только из дворянских кругов. Все чаще интеллигенция воспринимала себя как антипод государства и чиновничества. В стиле жизни представителей контркультуры и идейной общности «нигилистов», возникшей в шестидесятых годах XIX века, доминировали символы протеста, которые были меньше выражены в трех других восточных странах, где тоже назревали революции. После убийства царя Александра II 1 марта 1881 года, совершенного террористической группировкой, принадлежавшей к интеллигентскому движению народников, интеллигенция стала в большей степени рассматриваться как сила радикальной политической оппозиции[773].

В Османской империи – в этом смысле сравнимой с Пруссией или южными землями Германии в начале XIX века – в середине столетия просветительские и реформаторские идеи чаще всего появлялись в среде высшей государственной бюрократии. Здесь критически мыслящая интеллигенция сначала была особенно тесно связана с государством, однако затем, при султане Абдул-Хамиде II произошел резкий поворот к авторитарному правлению, и критика существующих порядков стала небезопасной. С тех пор на государственной службе не осталось места независимо мыслящим людям. Многие из них отправились в эмиграцию, в том числе в Западную Европу. Революционная деятельность в основном подготавливалась именно этой диаспорой в изгнании. Она же сыграла определенную, хотя и меньшую роль и в иранском случае. Особенность Ирана состоит в том, что здесь секуляризация, понимаемая как отделение религии от политики, была менее быстрой и зашла не так далеко, как в Османской империи. Шиитские богословы и правоведы, особенно высокопоставленные муджтахиды, смогли сохранить свое общее культурное влияние в большей степени, нежели суннитское духовенство. Это влияние даже усилилось в XVIII веке, а при династии Каджаров (с 1796 года) стало более значительным, чем при Сефевидах[774]. Поэтому эквиваленты европейской интеллигенции мы обнаруживаем здесь не в либеральном крыле государственной бюрократии, как в Османской империи, а среди наиболее интеллектуально открытых групп религиозного истеблишмента.

В Китае никогда не было места для независимой критической интеллигенции за пределами элиты ученых-чиновников (литераторов), четко определенной по результатам экзаменов. Критика всегда исходила от самой бюрократии. Когда с 1842 года на китайской земле появились территории – в первую очередь британская колония Гонконг, – к которым китайские власти не имели прямого доступа, там появились зачатки современной прессы и первые возможности для критического мышления[775]. Однако до тех пор, пока экзаменационная система продолжала существовать и диктовала молодым китайцам их жизненные планы, «свободная» интеллигенция могла развиваться лишь в очень ограниченной степени. Поэтому ее история в основном начинается только с 1905 года[776]. В это время также стало возможным в бóльших масштабах обучение за границей, и этой возможностью очень быстро воспользовались тысячи людей. Революционная интеллигенция возникла в Китае не из государственной бюрократии, ориентированной на реформы (неудавшиеся реформы 1898 года инициировали аутсайдеры), не из элитарной культуры, ориентированной на Запад, как в России; здесь не было духовенства, как в Иране. Термин «интеллигенция» (zhishi fenzi) вообще применим только к кружкам националистически настроенных студентов, которые сформировались после 1905 года, особенно в эмиграции в Японии. Их главной организацией был Тунмэнхой (Tongmenghui), разновидность революционного союза единомышленников, который внес значительный вклад в программу революции и из которого возник Гоминьдан, «национальная партия» Сунь Ятсена. Едва ли в какой-либо другой стране мира в XIX веке интеллигенция стала такой определяющей историю страны силой, как в Китае, особенно после 1915 года. Эти интеллектуалы, большинство из которых жили в эмиграции, а некоторые также в Шанхае или Гонконге, не принимали непосредственного участия в революции 1911 года. В отличие от трех других революций, интеллигенция в Китае была влиятельна на заднем плане, но слабо представлена на авансцене событий. Наиболее важна она была в России и в Иране. В Османской империи весной 1908 года инициатива перешла от революционеров-эмигрантов (к числу которых относились и армянские революционеры) к группе офицеров, служивших в османской Македонии. Именно из их среды после успеха революции вышло руководство младотурецкого движения[777].

Армия и международные рамки

Ни одна из трех революций не была военным переворотом. В России и Иране военные остались лояльны режиму. Если бы в России в 1905 году вооруженные силы перешли на сторону бастующих рабочих, восставших крестьян и поднявшихся национальных движений в приграничных районах, то самодержавный режим не устоял бы. Волнения на Черноморском флоте не переросли во всеобщий мятеж. Только на броненосце «Потемкин» революционно настроенные матросы захватили власть и объединились с местными радикальными группами в порту Одессы. 16 июня 1905 года армия подавила восстание с жестокостью, намного превосходящей «Кровавое воскресенье» в Санкт-Петербурге. В течение нескольких часов, как утверждалось, погибло более двух тысяч человек[778]. В Иране вообще не было армии, которая бы четко подчинялась гражданской государственной власти. После ранней смерти наследного принца Аббаса Мирзы в 1833 году попытки модернизационной военной реформы прекратились. После того как шах Насир ад-Дин познакомился с казаками во время поездки в Россию, он создал у себя в стране в 1879 году казачью бригаду под командованием русских офицеров. Эта своего рода преторианская гвардия в дополнение к своим собственным интересам и интересам шаха представляла интересы России. В июне 1908 года Мохаммед Али-шах использовал этих казаков, численностью чуть более двух тысяч человек, для совершения государственного переворота, в результате которого был разогнан парламент, что положило конец первой фазе революции.

Разница между Ираном, с одной стороны, и Османской империей и Китаем, с другой, огромна[779]. В последних двух странах офицеры сыграли решающую роль в успехе революции. Исходные условия также были схожими. И султан Абдул-Хамид, и – два-три десятилетия спустя – династия Цин создали военные академии, привлекли из‑за границы военных советников и попытались поднять хотя бы некоторые подразделения до европейского уровня подготовки, боевого духа и вооружения. Это вполне удалось, но центральные правительства не позаботились о том, чтобы обеспечить лояльность нового поколения офицеров, настроенных особенно патриотично. Движение младотурок, в эмигрантских кругах которого офицеры изначально играли весьма незначительную роль, стало серьезной угрозой для султаната в тот момент, когда гражданским организациям удалось связаться с офицерами[780]. Давление военных заставило Абдул-Хамида 23 июля 1908 года восстановить действие конституции, тем самым отступив от абсолютизма, по крайней мере на бумаге. Аналогичным образом идеи китайского революционного союза единомышленников, разработанные в Японии, нашли интерес среди офицеров модернизированных армейских частей Цинской империи. В Китае в ходе борьбы с тайпинами были созданы региональные ополчения. Новые армии, появившиеся с 1890‑х годов, также были сосредоточены не в столице, где размещались уже довольно бесполезные в военном отношении маньчжурские войска, а в столицах провинций. Там между офицерами и местными чиновниками и прочей знатью часто устанавливались тесные отношения. Этот альянс оказался губительным для династии[781].

Случайное обнаружение подрывной деятельности среди военных в Ханькоу (подобное произошло в 1908 году в османском городе Салоники) привело к импровизированному мятежу в нескольких провинциях. Китайская революция 1911 года приняла форму отпадения большинства провинций от цинской империи[782]. Это определило расстановку сил на последующие годы. Стремление к автономии военно-гражданских властных элит в провинциях сформировало доминирующую тенденцию китайской политики более чем на двадцать лет. Турецкая система была гораздо более централизованной. Здесь военные лидеры после 1908 года постепенно выдвинулись на центральные позиции власти. Тот факт, что Турция, в отличие от Китая, приняла реальное участие в Первой мировой войне – Китай оставался лишь номинальным участником – и что ей пришлось вести новую войну, против Греции, сразу после окончания Великой войны, еще больше укрепил позиции военного руководства. Однако если в Турции один из самых успешных генералов, Кемаль-паша (впоследствии Ататюрк), сумел в 1920‑х годах «цивилизовать» военных и перенаправить их энергию на строительство гражданского республиканского национального государства, то милитаризация Китая продолжалась до середины ХX века. «Военная диктатура» – не самое подходящее слово для того, что произошло в Турции и Китае. Энвер-паша, самый влиятельный военный в правительстве младотурок, которое прочно сидело в седле в 1913 году, был достаточно силен, чтобы в 1914‑м втянуть Османскую империю в Первую мировую войну на стороне Центральных держав, но никогда не обладал абсолютной властью и оставался первым среди равных в смешанной военно-гражданской группе власти. В Китае влиятельный бюрократ и военный реформатор эпохи Цин Юань Шикай занял пост президента всего через несколько месяцев после революции. В 1913–1915 годах он правил фактически диктаторски, при поддержке армии, но отнюдь не только ее. Юань все еще находился под влиянием старого китайского недоверия к автономии вооруженных сил. Только после его смерти в 1916 году военные правители стали раздирать страну на части[783].

Социальные коалиции, на которые опирались отдельные революции, различались по широте охвата. Наиболее интенсивное участие «народа» наблюдалось в России. Противники самодержавия, готовые к революции, находились в спектре между либеральными дворянами и озлобленными бедными крестьянами, страдавшими от последствий голода и от высоких выкупных платежей после освобождения крестьян. В Китае революция произошла так быстро, что ее импульс даже не успел передаться из городов в сельскую местность. В годы до 1911‑го в некоторых частях Китая уровень крестьянского протеста был выше среднего, но династия Цин была сброшена с трона никак не крестьянскими восстаниями, подобными тем, которые подготовили падение династии Мин до 1644 года. Буржуазные силы в революционных процессах в России были важнее, чем в других странах, из‑за более развитого социально-экономического развития. В Иране базарные купцы были активны и участвовали в бойкотах. Применительно к Китаю до 1911 года говорить о буржуазии вообще нельзя. Ярлык «буржуазной» революции, как признавал Ленин, было трудно применить уже к России, а тем более к Ирану, Китаю и Османской империи. Ни одну из четырех революций нельзя оторвать от ее международного контекста. Во всех случаях существующие режимы потерпели военное или внешнеполитическое поражение: Россия – в результате Русско-японской войны, Китай – в результате Боксерского вторжения 1900 года, Османская империя – из‑за новых неудач на Балканах, Иран – из‑за иностранных охотников за концессиями и продвижения британцев и русских в их соответствующих зонах влияния. Все четыре страны находились в обороне с точки зрения внешней политики. Революционеры ожидали изменения или даже ликвидации прежней политической системы не только для решения собственных материальных проблем и для предоставления им гражданских свобод и возможностей для политического участия. Они также надеялись, что окрепшее государство будет более уверенным в себе и успешным в противостоянии великим державам и капиталистическому зарубежью. Это в меньшей степени относилось к России, которая сама являлась агрессивной имперской державой, особенно по отношению к трем другим странам. Здесь, наоборот, протесты вызывала скорее критика дорогостоящей и в конечном итоге неудачной внешней политики.

Результаты революционного процесса

К чему привели эти четыре различные революции? Ни в одном из этих случаев после революции не случилось возвращения к прежним порядкам. России в среднесрочной перспективе предстояла большевистская революция. В Турции и Иране в начале 1920‑х годов установились некоммунистические авторитарные режимы, занявшиеся развитием страны. В Китае режим такого типа – правительство Гоминьдана после 1927 года – не сумел добиться менее полной стабилизации, и долгосрочный процесс политической дезинтеграции, усиленный революцией 1911 года, был остановлен и обращен вспять только после 1949 года – благодаря второй, коммунистической революции.

Но каковы краткосрочные результаты революций, если рассматривать их еще, так сказать, в горизонте XIX века? В России зачатки конституционного развития, которые временами были чем-то более серьезным, нежели просто «псевдоконституционализм» (как выразился Макс Вебер), закончились в июне 1907 года государственным переворотом, совершенным премьер-министром Столыпиным при поддержке царя. Государственная дума, выборный орган народного представительства, на создание которого царь согласился во время революции 1905 года (к этому моменту уже Вторая дума), была распущена. Ее преемница, Третья дума, избранная на основе нового, крайне неравноправного избирательного закона, была, соответственно, робкой и послушной. Четвертая государственная дума (1912–1917) уже не играла почти никакой роли[784]. Процесс парламентаризации России был прерван в 1907 году. Столь же тяжелое поражение постигло процветающий парламентаризм, который в течение очень короткого времени развился в Иране. Здесь – в такой степени, какой не было нигде в Азии, – парламент (majles) превратился в центральный институт политической жизни; главными движущими силами его служили базарные торговцы, либеральное духовенство и светская интеллигенция: эта триада потом вновь проявилась в Исламской революции 1979 года[785]. Шахский переворот в июне 1908 года был осуществлен с большой жестокостью и последовательностью. Но если в России после роспуска Второй думы наступила всеобщая апатия, то сопротивление шаху и его казакам привело к гражданской войне, которая на севере страны закончилась только после вмешательства российских войск зимой 1911 года. Очень многие политики-конституционалисты и революционные активисты были отстранены от своих должностей, казнены и депортированы[786]. Параллели с Венгрией 1849 года очевидны, хотя тогда право отомстить революционерам русские предоставили Габсбургам. Однако парламентаризм уже укоренился в политической культуре, и Иран c тех пор всегда считал себя принципиально конституционной страной, несмотря на все смены режимов.

Совсем другое дело Китай. Там до 1911 года требование государственной эффективности, как внутренней, так и внешней, было гораздо важнее, чем стремление к демократизации. Начиная с 1912 года Китай неоднократно принимал конституции. Однако институт парламента так и не смог закрепиться до сего дня (за исключением Тайваня с 1980‑х годов). Революция 1911 года не создала стабильных парламентских институтов и, что еще более важно, не создала действенный для практической реализации миф о парламентском суверенитете, который можно было бы использовать. Нигде Старый порядок не рухнул так быстро и тихо, как в Китае. Нигде республика не возникала так внезапно из руин. Но и нигде единственная сила, которая теоретически могла бы удержать страну от распада в таких обстоятельствах, – военные – не действовала так безответственно. Революция ликвидировала цензуру и навязанный государством институциональный конформизм. Таким образом, она открыла, по крайней мере, города Китая для особого вида модерности без создания стабильных институтов.

В этом отношении развитие османской Турции было более успешным, а переходы более плавными. Прежний султан Абдул-Хамид еще год оставался на троне, пока его сторонники не попытались сместить новых правителей. Преемник Мехмед V Решад (правил в 1909–1918 годах) впервые в истории Османской империи стал конституционным монархом без политических амбиций. Такой мягкий финал не был уготован династиям Романовых и Цин. Период свободы и плюрализма, начавшийся в 1908 году, закончился в 1913‑м после успешного покушения на Махмуда Шевкет-пашу, одного из лидеров младотурок. В то же время в результате Балканской войны империя оказалась в крайне тяжелом внешнеполитическом положении[787]. Однако младотурецкая революция привела не к временной реставрации (как в России и Иране) или к территориальной дезинтеграции центрального государства (как в Китае после интермеццо Юань Шикая после 1916 года), а скорее, через препятствия и обходные пути, к возникновению одного из самых устойчивых к кризисам и гуманных государств в Евразии в межвоенный период – Кемалистской республики. Ататюрк был, конечно, не демократ, но с другой стороны – просветителем, а не соблазнителем своего народа, не поджигателем войны, не турецким Муссолини. Таким образом, османо-турецкий революционный процесс демонстрирует наиболее четкую логику среди четырех евразийских революций. Он протекал относительно стабильно и непрерывно, найдя себе цель в кемализме 1920‑х годов. Около 1925 года, когда эта цель была достигнута, Россия (Советский Союз) и Китай вступили в новые фазы своей бурной истории. В Иране в тот год военный Реза Хан сверг династию Каджаров, ставшую чисто декоративной, и провозгласил себя первым шахом новой династии Пехлеви. В течение двадцати лет своего фактического самодержавия, с момента восхождения на пост военного министра в 1921 году и до изгнания в 1941‑м, Реза гораздо более четко, чем его современники Кемаль Ататюрк в Турции и Чан Кайши (попеременно занимавший пост военного и политического лидера с 1926 года) в Китае, воплощал в себе тип жесткого военного диктатора с ограниченной готовностью к модернизации. Однако, в отличие от Ататюрка, он не был строителем институтов или человеком с политическим видением, а слабость Ирана сделала его гораздо более зависимым от великих держав, которые в итоге свергли шаха за прогерманские взгляды[788]. История Ирана в ХX веке, ставшая следствием революции 1905–1911 годов, более прерывиста, чем история Турции. Важные цели революционеров остались нереализованными. Вторая революция в 1979 году преследовала новые, нелиберальные цели за десять лет до того, как в России также произошла новая революция. Только в Турции после переходного периода 1908–1913 годов, что примерно синхронно с послереволюционной Мексикой, революций больше не происходило.

Все четыре евразийские революции, произошедшие вскоре после 1905 года, не случились внезапно среди полного спокойствия. Возникшие в XVII веке в Западной Европе фантастические представления о полной неподвижности, царящей под властью кровожадных «восточных деспотов», искажали реальность. По всей Евразии общества находились в не менее бурном движении, чем в Европе, существовали многочисленные разновидности протеста и коллективного насилия[789]. Например, в Иране, который в основном послужил материалом для западной концепции восточного деспотизма, отдельные группы населения неоднократно поднимали восстания и таким образом, как и в Европе раннего Нового времени, пытались отстаивать свои интересы с помощью прямого давления или демонстраций: кочевые племена и городская беднота, женщины, наемники и чернокожие рабы, иногда «народ» в целом, особенно в знак протеста против иноземцев[790]. В других азиатских странах ситуация отличалась лишь количественно, но не качественно. В Китае государство традиционно лучше контролировало население, чем в мусульманских странах. Там существовала система коллективной ответственности (baojia), при которой целые семьи или деревни несли ответственность за проступки отдельных людей. Однако это работало лишь до тех пор, пока бюрократия оставалась достаточно эффективной, а народ не был доведен до отчаяния угрожающими существованию чрезвычайными ситуациями. Самое позднее после 1820 года, когда эти предпосылки начали отпадать, управлять Китаем также становилось все труднее[791]. Таким образом, революции становились еще и ответами на проблемы управляемости. Эти проблемы, в свою очередь, были вызваны, помимо прочего, динамикой социальных конфликтов и изменениями культурных ценностей, а также многообразной дестабилизацией «периферийных» и социально-экономически «отсталых» стран извне.

Невозможно переоценить влияние, которое западноевропейская конституционная идея оказала на Восток – от России до Японии, – и то, насколько творчески она была адаптирована к конкретным потребностям каждой страны[792]. Османское конституционное движение 1876 года послужило первым важным сигналом, а Япония с 1889 года стала доказательством того, что конституция – это не просто лист бумаги и может стать эффективным символом национальной интеграции и в азиатском контексте. С риторикой и практикой конституционализма неизбежно началась борьба за государство. Власть больше не рассматривалась как естественная данность. Власть можно было завоевать в конфликте, а затем придать ей институциональную форму. Таким образом, династическое господство перестало быть чем-то само собой разумеющимся. Его эпоха закончилась. Началась эпоха идеологий и массовой политики.

XI. Государство: «минимальное управление», пышность правителей и «крепостное право будущего»

1. Порядок и коммуникация: государство и политика

Едва ли в каком-либо другом столетии разнообразие политических форм могло быть больше, чем в девятнадцатом. Между полным отсутствием государственного строя в малых охотничьих сообществах и разветвленными политическими системами империй и национальных государств развернулся широкий спектр форм политического устройства. До прихода европейского колониализма, датированного разными периодами в различных частях света, в мире царило разнообразие видов и способов осуществления власти и регулирования вопросов жизни общества, в том числе в отсутствие институционально кристаллизованного государства европейского типа Нового времени. Эти варианты догосударственного политического устройства были постепенно поглощены или по крайней мере модифицированы колониальным режимом, который в различных случаях проявлялся по-разному. О всеобъемлющем, но никак не однообразном и непрерывном распространении европейской государственности можно говорить только применительно к периоду, непосредственно предшествовавшему Первой мировой войне, но ни в коем случае не в отношении 1770, 1800 или 1830 годов. Мир вступил в XIX век, унаследовав государственные новообразования, сформировавшиеся в раннее Новое время. Сегодня мы знаем, что «абсолютные» монархии Европы, за исключением, пожалуй, империи Петра I, вовсе не были настолько абсолютными и неограниченными, какими их любили представлять апологеты-современники и историки более позднего времени. Сами «абсолютные» монархи были скованы взаимными обязательствами. Они должны были принимать во внимание мнение церкви и поместного дворянства, не могли полностью игнорировать установленный правопорядок, им приходилось поддерживать придворных в хорошем расположении духа и жить с осознанием того факта, что даже самое авторитарное поведение не гарантирует поступления денег в государственную казну. Европейские монархии середины XVIII века представляли собой результат эволюции, начавшейся не ранее века XVI. То же касается и монархических систем Азии. Они также берут свое начало не из незапамятных времен. Форма, в которой они существовали в XVIII веке, в большей степени являлась продуктом не столь древних военных империй. Преобладающей формой политического порядка Евразии середины XVIII столетия были молодые монархии Нового времени. Освященное давней традицией и в заостренном виде сформулированное Монтескье в его произведении «О духе законов» (1748) противопоставление умеренной монархии Западной Европы и неограниченной деспотии от западных границ царской России и далее на восток было не столь уж ошибочно, но бóльший вес имеет представление о дифференцированном спектре монархического государственного устройства Европы раннего Нового времени, который не разделяется дихотомически на Запад и Восток[793].

Следующим этапом развития раннего Нового времени стало европейское государственное устройство в колониях, сначала ограниченное западным полушарием, а с 1760‑х годов распространившееся до Индии. С одной стороны, оно было ответвлением и копией европейской формы государства, но, с другой стороны, адаптировано к местным реалиям. Такой тип государственного строя тоже сохранился в XIX столетии, претерпев множественные изменения. После крушения этого строя в 1770‑х годах в Северной Америке в течение короткого промежутка времени началось развитие феномена, имевшего большое будущее, – республиканского конституционного государства. К середине XIX века амплитуда вариаций мировых политических форм достигла максимума. Еще никогда до того в одно и то же время не существовало столько разных воплощений политической власти. После этого государственный строй по всему миру принял форму национального государства в границах определенной территории, то есть возник относительно единообразный тип государственного строя, который мог сочетаться с различными формами конституционного устройства от демократии до диктатуры. На фоне разнообразия политических форм XIX века ХХ отличался их прогрессирующей гомогенизацией. Во второй половине XX века конституционное государство, легитимированное посредством выборов, стало единственной повсеместно признанной нормой. После исчезновения замаскированной под «народную демократию» коммунистической партийной диктатуры в мире осталась только одна «незападная» контрмодель государственного строя, которая сознательно опирается на собственные принципы: теократическая исламская республика.

Дифференциация и упрощение

Итак, XIX век стал переходным периодом дифференциации и повторного упрощения в истории организации политической власти. В то же время он стал отправной точкой для многих масштабных явлений, которые распространились по миру только в XX столетии: образование наций, бюрократизация, демократизация и развитие социального государства. Для Европы в период между двумя мировыми войнами XIX век должен был казаться золотой эпохой государства, ориентированного после революций в Северной Америке и во Франции на всеобщее благосостояние, с устоявшимся порядком и в то же время гарантирующего участие населения в управлении, до 1914 года державшего под контролем свой военный потенциал и являвшего собой противоположность двум экстремальным политическим явлениям: деспотии и анархии.

Основные направления государственного развития в XIX столетии таковы:

• учреждение милитаризированных промышленных государств с новыми возможностями для создания империй;

• изобретение модерной государственной бюрократии;

• развитие до государства, систематически взимающего налоги с общества;

• новое определение государства как поставщика общественных благ (например, услуг, представляющих общий интерес, социальных льгот, развития инфраструктуры и других);

• возникновение правового и конституционного государства, сопровождаемое новой идеей гражданина с легитимной претензией на охрану личных интересов и участие в политической жизни;

• дискредитация идеи передачи власти по наследству, подрыв авторитета монархии как «нормальной» формы политической власти, которая на практике продемонстрировала большую стойкость;

• возникновение диктатуры в качестве формализации клиентских отношений и/или осуществление признанной технократической власти.

Отнюдь не все эти тенденции зародились только в Европе и распространялись по всему миру посредством преднамеренного экспорта или постепенного распространения. Некоторые из них имели в принципе неевропейское происхождение: модерное правовое государство возникло в Северной Америке на основе Великой английской революции 1688 года и на ее политико-теоретическом фундаменте. Постмонархическая диктатура изначально процветала в Южной Америке. Столь же однобоким было бы считать, что эти масштабные тенденции развивались «за спинами» затрагиваемых субъектов. Становление государства не было автоматическим процессом, не зависящим от общественных тенденций и политических решений. Этот факт становится очевидным минимум тогда, когда встает вопрос: почему одна и та же масштабная тенденция проявляла себя иначе и была по-разному выражена в разных местах.

Вопрос еще более обострится, если уйти от идеи рассмотрения западноевропейских государств в качестве исторической нормы. Так, политическое устройство в доколониальной Африке не было «примитивным» или «отсталым», хотя оно совсем не соответствовало европейской государственной модели. «Государство» в Африке не подразумевало обеспеченный военной силой контроль над определенной территорией, в которой на суверенитет претендовала одна-единственная власть, ожидавшая повиновения. Африка напоминала скорее лоскутное одеяло пересекающихся и быстро изменяющихся обязательств между высшими и низшими правителями. На Аравийском полуострове вплоть до XIX века вообще не было «государственной» организации в европейском смысле этого слова. Здесь существовали сложные отношения между многочисленными родами под османским сюзеренитетом, долгое время практически незаметным. В этих случаях можно говорить о «племенных квазигосударствах»[794].

Совершенно иным образом был устроен уже оформившийся в княжества (султанаты) и в то же время полицентричный политический ландшафт Малайи – микрокосмоса в огромной мозаике Юго-Восточной Азии, куда идея властных отношений на основе территориального разделения была впервые принесена только в эпоху колониализма[795]. Принятие европейского государственного устройства за «норму» означало бы, что история этой части света неизбежно двигалась к колониальному завоеванию и установлению нового порядка. В действительности же колониализм был не целью исторического развития, а, с точки зрения тех, кого он затрагивал, напротив, жесткой интервенцией.

Столь же проблематичным было бы рассмотрение монополии государства на насилие не просто как теоретического идеального требования, но и как описания конкретного состояния. Для некоторых местностей категория монополии на насилие государства никогда не имела какого-либо смысла. В частности, это до сих пор применимо к Афганистану. В великих империях до последней четверти XIX века сохранялись порой автономные вооруженные меньшинства, которые не подчинялись никакому центральному военному командованию, например донские казаки в России[796]. Пиратство, которое уже считалось исчезнувшим, вновь возродилось во время борьбы за независимость Латинской Америки в двадцатых годах XIX века в Карибском бассейне и было с трудом подавлено только после 1830 года британским и американским военным флотом[797]. Таким образом, монополия на применение силы – это не объективный определяющий критерий модерного государства, исторически это крайняя ступень развития, к которой стремились и которой достигали лишь на время. В эпохи революций эта монополия часто нарушалась. Например, китайское государство весь XVIII век прилагало много усилий для того, чтобы разоружить и успокоить свое население, – с переменным успехом. Тем не менее после 1850 года миллионы повстанцев обратились к применению силы против династии Цин во время Тайпинской революции. Для революционеров никогда не было проблемой достать оружие. Монополия на применение силы может быть сохранена только в том случае, когда центральное государство «приручает» военную элиту и внушает большей части населения ощущение, что оно эффективно справляется с соблюдением прав и организацией порядка. Если этого не происходит, открываются частные рынки силовых услуг. И тогда огосударствление насилия может резко трансформироваться в его приватизацию. В одной из самых стабильных демократических систем, в США, обе эти силы были тесно переплетены друг с другом.

Это подводит нас еще к одному умозаключению: сила государства – это не всегда единственная независимая переменная в его становлении. Считать, что в государство встроены тенденции к росту рациональности, действенности государства, было бы крайне идеализирующим допущением. Государство формирует общество, но в то же время зависит от революций и войн, от эффективности его финансовой базы и от лояльности своих «слуг».

Типы политической организации

Существует множество возможностей типологизировать политический строй. Типологизации различаются в зависимости от приоритетного различительного критерия. Одним из возможных критериев мог бы стать вопрос, где находится место власти в политической системе и с какой интенсивностью и каким способом она может осуществляться. Так можно было бы различать системы, в которых власть применяется экстенсивно, для организации большого количества людей на обширных территориях (к примеру, в крупной империи), и такие, в которых интенсивная власть в узких пространственных рамках поднимает людей на более высокий уровень политической активности (например, в полисе). Полезно было бы, далее, различать авторитативную власть с передачей приказов по иерархии от вышестоящего к нижестоящему, и децентрализованную власть, которая в меньшей степени проявляется как цепочка приказов и действует посредством более тонких ограничений, таких как правопорядок или идеологические установки. Это второе различие может быть применено не только ко всему политическому строю в целом, но и к его отдельным институтам, например к отдельно взятому ведомству, церкви или школе[798]. Критерий, который может быть успешно применен к переходному периоду XIX века, – это контроль власти. Имевшее наибольшее влияние политическое учение XIX столетия – либерализм – видело в этом контроле одну из своих важнейших целей. Даже если вплоть до Первой мировой войны либерализм в том виде, как он представлялся в идеале своим поборникам, ни в одной стране мира не победил, все же существовала тенденция, отчетливо заметная во многих частях света: не допускать, чтобы осуществление политической власти было подчинено произволу отдельных лиц, и сделать так, чтобы те, кто ее осуществляет, были обязаны за нее отчитываться. Если смотреть с этой точки зрения, то к 1900 году можно было обнаружить следующие основные типы политического устройства:

Автократии, в которых последней инстанцией (в рамках установленного правопорядка) служила воля единственного монарха, правившего с помощью штата советников, стали редкостью. Подобная абсолютная власть еще существовала в самодержавной Российской империи и в 1878 году была восстановлена в Османской империи; характерна она была и для Сиама. Это не обязательно означает, что речь шла об особо отсталых системах. Король Сиама Чулалонгкорн был одним из наименее ограниченных в своей власти правителей того века, однако этот просвещенный деспот и осторожный реформатор принял целый ряд решений, служивших общим интересам страны и приближавших ее к модерности.

Министры в монархических системах также могли получать практически неограниченные полномочия, коими обладали, например, кардинал Ришелье во Франции в XVII веке или маркиз Помбал в Португалии в шестидесятых годах XVIII века. Но все они зависели от благосклонности правителя, каким бы слабым он ни был.

Диктатуры представляют собой постреволюционные системы или системы, возникшие из республик, в которых один человек, зачастую окруженный малой группой помощников или нижестоящих влиятельных лиц, имеет те же возможности, что и абсолютный монарх. Единственное, чего ему не хватает, это санкционирования своей власти посредством традиции, династической легитимации или религиозного посвящения. Диктатор (тип власти, известный в Европе еще с античных времен) держится у власти за счет насилия или угрозы насилия, а также за счет того, что он заботится о клиентеле, которая бывает различного размера. Ему необходим контроль над вооруженными силами и полицией, которые при таком режиме благоденствуют. Он присваивает себе право оставаться в должности пожизненно и должен следить за тем, чтобы те обстоятельства, которые помогли ему прийти к власти (переворот или аккламация), были трансформированы в прочные институты. После Наполеона I примеры такого устройства в Европе встречались редко. Ближе всего к этому типу были фельдмаршал (позже герцог) Хуан Карлос де Салданья, который с 1823 года и до своей смерти в 1876‑м вмешивался в португальскую политику, но в долгосрочной перспективе в большей степени работал на построение «олигархической демократии»[799], чем на приобретение личной власти. Только после большевистской революции 1917 года и с началом новой формы партийной диктатуры, а также с приходом к власти правых в Италии в 1922 году (Бенито Муссолини) и в Испании в 1923‑м (Мигель Примо де Ривера) на европейском континенте началась эпоха диктатуры. В том же столетии это произошло и в неколониальной Азии (Иран, Китай). В XIX веке единственной ареной для диктаторов была Испанская Америка. Характерный экземпляр этого вида – Порфирио Диас, президент Мексики с 1876 по 1911 год, человек, выведший Мексику из заколдованного круга политической нестабильности и экономической стагнации. При этом он, однако, сократил до минимума участие населения в принятии политических решений и парализовал общественную жизнь. Дон Порфирио не был военным диктатором или тираном-убийцей – как Хуан Мануэль де Росас, правивший Аргентиной с 1829 по 1852 год (с особенной жестокостью с 1839 по 1842 год) с помощью тайной полиции, шпионской организации и эскадронов смерти[800]; не был типичным южно- или центральноамериканским каудильо, то есть враждебным по отношению к любым институтам и не заинтересованным в экономическом развитии силовым предпринимателем, который прежде всего набивает карманы своих ближайших приверженцев и настойчиво предлагает крупным собственникам свою «защиту». В противоположность типичному каудильо Диас был прямо-таки одержим стабильностью, но не стремился трансформировать свой хорошо отлаженный, зависящий только от него механизм патронажа в устойчивый к кризисам государственный аппарат[801]. Еще одним сильным президентом из военных был Хулио Аргентино Рока в Аргентине. Он проявлял бóльшую дальновидность, повысил эффективность политической системы своей страны введением партийной и выборной системы в 1880‑х и 1890‑х годах и подготовил ее к элитарной «демократии»[802].

В конституционных монархиях, по крайней мере в форме, которую этот тип правления принял к 1900 году, посредством письменной конституции в определенной мере предусматривалось представительство и участие парламента в управлении. Тем не менее парламент не мог распустить созванное монархом правительство. Органы исполнительной власти образовывались не из представителей парламента и не были ему подотчетны. Монарх играл сравнительно активную роль и часто выступал в качестве третейского судьи между многочисленными неофициальными властными группами, на которые распадалась политическая элита. Политические системы такого типа существовали, к примеру, в Германской империи; в Японии, чья конституция 1889 года во многом была скопирована с германской конституции 1871‑го; а также с 1860‑х годов в Австро-Венгрии, где парламент имел значительно меньше функций, чем в Германской империи, что среди прочего было следствием сильной этнической раздробленности населения.

В системе парламентской ответственности главой государства мог быть монарх (как в Великобритании или Нидерландах) или президент (как в Третьей Французской республике). Это имело второстепенное значение ввиду того, что органы исполнительной власти выбирались из представителей избранного парламента и им же могли быть отозваны. Особая форма этого типа воплотилась в дуализме президента и конгресса в США. Несмотря на то что здесь президент выбирается не собранием народных представителей, а в результате прямого или непрямого выбора народом, президентство является выборным постом на ограниченный срок, и никогда, даже во время войны, оно не превращалось в президентскую диктатуру. Североамериканская революция не создала нового Наполеона.

Используя материал со всего мира, политическая антропология получила возможность продемонстрировать разнообразие форм власти в рамках обществ, а также возникающих и протекающих политических процессов для достижения целей коллектива и его отдельных подгрупп. Сложнее было получить информацию о политических идеологиях или «космологиях» обществ с отсутствующей или скудной письменной культурой. Развитые представления о политическом устройстве характеризовали не только крупные литературные традиции политической мысли (Китай, Индия, христианская Европа, исламский мир). Статичный, привязанный к «государству» анализ институтов должен, с этой точки зрения, быть заменен взглядом на динамические процессы в рамках политических пространств и зон. Вследствие чего спорным становится сама разработка теории, классифицирующей формы государственности, включая идею о необходимости закрепить государство за определенной территорией[803]. В дополнение к уже выделенным четырем методам реализации власти и их границам можно добавить пятый, который включает изобилие различных возможностей в случаях слабой институционализации. Если привести эту категорию к общему знаменателю, то речь идет об отношениях преданности или об отношениях «патрон – клиент», при которых монарх, глава или просто влиятельный человек (женщины также могут играть эту роль) по традиции (в отличие от диктатуры) предлагает свою защиту сообществу и служит центром его символического единства. В этом случае могут присутствовать отдельные центры управления, но не существует никакой относительно независимой от патрона иерархии подобных центров. Династический принцип или сакрализация власти здесь менее выражены, чем в более стабильных и сложных монархических формах; здесь легче осуществить узурпацию власти. Легитимность власть имущих частично основана на лидерских качествах, контроль за осуществлением власти основан на рекомендациях и оценке действий правительства. Наследование власти в этом политическом строе менее вероятно, чем определение главы посредством выборов или аккламации. К началу XIX века политические системы такого рода существовали на всех континентах, включая острова Тихого океана, в абсолютно разных культурных условиях. Они сравнительно облегчали «стыковку» европейского колониализма: европейцы после фазы завоевания могли постараться стать верховным патроном в цепи правящей верхушки[804].

Видение и коммуникация

Типологии подобного рода позволяют запечатлеть упорядоченный и как бы застывший момент, но затем их следует проанализировать на предмет того, какие виды политических процессов в них предусмотрены. Политические порядки могут различаться в двух отношениях. В основе первого лежат видение и картина политической целостности. Идеологи систем, как и большая часть людей, в них живущих, рассматривают в системе не только структуру неравного распределения власти, но и рамки своей принадлежности. В XIX столетии нация все больше претендовала на роль самой крупной из единиц субъективной идентификации. Наряду с этим при прочих условиях сохранялись представления о патерналистской связи между правителем и его подданными или, как в случае с Китаем, о культурном единстве империи, при котором цивилизация и империя составляют единое целое. За исключением горстки анархистов, никто не представлял себе идеальный политический строй как хаос. Интеграция идеального порядка могла происходить множеством способов. Так, религия, определявшая мировоззрение большинства, и в XIX веке была особенно прочным цементирующим составом.

С другой стороны, реализованные типы политического устройства выявляли различные формы коммуникации, и нам следует задаться вопросом, какие из этих форм были доминирующими и характерными. Коммуникация могла существовать во внутренних пределах правительственных аппаратов, то есть между монархом и его высокопоставленными чиновниками. Она могла происходить в кабинетах или в неофициальных элитарных кружках (типа британских клубов или «патриотических обществ» в царской России). Но такая коммуникация могла – и этот процесс набирал значение в XIX веке – соединять политиков с их сторонниками и электоратом. Короли и императоры всегда представали перед народом, зачастую соблюдая церемониально обусловленную дистанцию, за исключением тех случаев, когда они играли роль невидимых или отсутствующих правителей, как китайские императоры приблизительно с 1820 года. Наполеон III раньше всего стал мастером таких обращений к народу – в большей степени, чем его дядя, более замкнутый и деспотичный правитель. Вильгельм II, которому по конституции не требовалось обращать особое внимание на мнение своих подданных, чаще других монархов из династии Гогенцоллернов держал речи перед публичными собраниями[805]. Новшеством XIX века стало то, что политики напрямую взаимодействовали со своими сторонниками и избирателями и обращались к ним непосредственно за предоставлением мандата. Такой вид ведения политики первоначально стал нормой в США с периода правления президента Томаса Джефферсона (1801–1809), а затем утвердился во времена «Джексоновской революции», в период президентства Эндрю Джексона (1829–1837), когда элитарная политика поколения отцов-основателей была заменена более популистской и «базово-демократической», а скепсис в отношении враждующих группировок буржуазии сменился принятием идеи конкуренции между партиями[806]. Чрезвычайно возросло число выборных органов, теперь широко избирались в том числе и судьи. В Европе же, за исключением Швейцарии, демократическая практика еще очень долгое время имела более олигархический характер, даже в Великобритании до 1867 года избирательное право было более ограниченным, чем в США.

Революции, разумеется, влекли за собой особенно сильные всплески массовой политической активности. Во времена, когда не было революций, предвыборная борьба – опять же изобретение XIX века – стала возможностью непосредственного общения политиков с народом. Пионером в этом стал Уильям Юарт Гладстон, организовавший в своем избирательном округе в Шотландии знаменитую «мидлотианскую избирательную кампанию» 1879–1880 годов. До этого британские предвыборные кампании напоминали скорее посиделки в узком кругу, высмеянные Чарльзом Диккенсом в «Записках Пиквикского клуба» (1837). Гладстон стал первым европейским политиком (Дизраэли со стороны консерваторов уже подражал ему), который начал проводить массовые мероприятия как часть нормального демократического процесса, то есть независимо от протестных акций. Его выступления имели тон псевдорелигиозной проповеди. Оратор агитировал публику, вел словесные баталии с оппонентами, а затем купался в лучах энтузиазма своих приверженцев[807]. Для Гладстона все это было политическим воспитанием своего растущего электората, к чему он относился с полной ответственностью. Иногда это превращалось в демагогию – как в случае Хуана Мануэля де Росаса в Аргентине, когда диктатор и его жена – Эвита Перон XIX века – напрямую обращались к городскому плебсу с подстрекательскими, не имеющими институциональных целей (как, например, предвыборная кампания) речами против своих оппонентов. Эта примитивная и персоналистская форма политического манипулирования была известна в Европе еще с античных времен, но редко использовалась вне революционных ситуаций[808]. Характерной и новой чертой XIX столетия стало «обуздание» агитации как формы предвыборной борьбы, введение ее в рамки регулярного функционирования политической системы.

2. Новые варианты монархии

Еще в середине XIX столетия, то есть много лет спустя после Французской революции, монархия оставалась преобладающей формой государственного устройства в мире. Императоры и короли правили на всех континентах. Европейские республики, появившиеся в раннее Новое время и в эпоху революций, исчезли под натиском новой и последней «монархизации»[809]. Если, как утверждают, казнь Людовика XVI лишила почвы монархию как форму политической организации и политического сознания, то ее еще ожидала долгая и счастливая агония. После 1815 года среди всех крупных европейских государств только в Швейцарии не было монархического строя. Монархические чувства культивировались вплоть до Австралии, где до 1954 года не появлялся ни один правящий британский монарх (зато начиная с 1867 года ее посетила целая череда принцев), поэтому в 1901 году, когда австралийские колонии объединились в федерацию, никто и не думал о республиканском варианте правления[810]. Существовали правители с несколькими тысячами или с сотнями миллионов подданных; лично правившие самодержцы и монархи, вынужденные довольствоваться чисто церемониальной ролью. Общими для царька в Гималаях или на острове в южной части Тихого океана и венценосными главами государств в Лондоне или в Санкт-Петербурге были прежде всего две вещи: во-первых, династическая легитимация власти, делавшая титул царя, короля или императора наследуемым, а во-вторых – аура трона, которая обеспечивала занимавшему его лицу определенное уважение и почитание независимо от его личных качеств.

Монархия в колониальной революции

За ярлыками «монархия» и «королевство» скрывалось огромное множество форм политического устройства. Даже структурно похожие случаи отличались друг от друга тем, как институт монархии был встроен в ту или иную культуру. В России самодержавно правившие цари до самого конца династии Романовых тщательно поддерживали свой сакральный статус, последний царь Николай II особенно торжественно демонстрировал единение в набожности всемогущего императора и русского народа[811]; тогда как во Франции или Бельгии после 1830 года монархам оставалась лишь будничная роль короля-гражданина. Русская православная церковь горячо пропагандировала святость царя, в римско-католических странах церковь была более сдержанной; в протестантизме существовало только понятие государственной церкви, скорее абстрактное. Прекрасным примером монархического разнообразия является Юго-Восточная Азия. Там к началу XIX века были представлены:

• буддийские королевства в Бирме, Камбодже и Сиаме, в которых монархи жили в замкнутом мире дворца и, имея весьма могущественных советников и множество протокольных обязанностей, почти не могли проявлять политическую инициативу;

• вьетнамская империя, устроенная по китайскому образцу, в которой правитель возглавлял сложную пирамиду чиновничьего аппарата и по традиции рассматривал соседние народы как «варваров», которых нужно приобщать к цивилизации;

• мусульманские султаны в полицентричном Малайском регионе; их положение по отношению к окружению было куда менее возвышенным, чем у правителей соседних стран, и они с меньшей помпой управляли своими столицами, расположенными, как правило, на побережье океана или на берегах рек, и прилегающими территориями;

• нельзя забывать и европейских губернаторов колоний, прежде всего в Маниле и Батавии: они выступали как представители европейских монархов и, даже если это были представители скромных республикански настроенных Нидерландов, пытались демонстрировать монархическую помпезность[812].

Наряду с революциями главнейшим врагом монархии в XIX веке стало европейское колониальное господство. По всему миру европейцы уничтожали местную королевскую власть и если не устраняли полностью, то ослабляли ее. Это было самым распространенным следствием европейских колониальных вторжений. Местные монархи получали протекцию. Им оставляли большую часть их доходов, гарантировали сохранение их прежнего образа жизни и оставляли те религиозные роли, которые они играли. В то же время ограничивали их политические полномочия, лишали права командования собственной армией и изымали традиционные привилегии в судопроизводстве, например принятие решений о жизни и смерти своих подданных. Продолжительный процесс подчинения неевропейских королей (или вождей) непрямому господству завершился незадолго до Первой мировой войны. Марокканский султанат в 1912 году был последней серьезной монархией, которой оставили ее ранг и достоинство, но подчинили колониальному резиденту[813]. Насчет того, будет ли колониальная держава осуществлять свою власть напрямую или косвенно, никогда не существовало каких-либо общих принципов или общего стратегического плана. Путь, который выбирало деспотичное колониальное правительство, зависел в каждом конкретном случае от местных условий[814].

При этом оно могло допускать серьезные просчеты. В Бирме король Миндон незадолго до своей смерти в 1878 году провел ряд стабилизирующих реформ, призванных устранить факторы, которые стали излюбленными поводами для империалистического вмешательства европейцев, а именно «хаос» и «вакуум власти». После эпохи Миндона, при его преемнике, творившем полный произвол, в стране возникли экономические трудности, которые совпали с растущим давлением британских экономических интересов, что и повысило готовность лондонских политиков к интервенции. Британцы прежде всего боялись, что королевское правительство в Мандалае не сможет или не захочет блокировать доступ заинтересованных третьих стран в зону, считавшуюся сферой влияния Великобритании. В 1885 году королевству Верхняя Бирма была объявлена война. После того как было подавлено последнее сопротивление, Верхняя Бирма была аннексирована и в последующие годы присоединена к Нижней Бирме, уже давно находившейся под управлением британцев; таким образом, она попала под власть правительства Британской Индии. Бирманская монархия была ликвидирована. Но британцы просчитались: одна из традиционных функций бирманского короля заключалась в контроле над многочисленным буддийским духовенством, поэтому с исчезновением королевских административных структур все монастыри внезапно лишились власти и статуса. Теперь некому стало, к примеру, назначать главу духовной иерархии. Неудивительно, что вся колониальная эпоха была ознаменована беспорядками среди буддийских монахов, которые составляли влиятельную группу населения; их доверия и поддержки колониальное правительство так и не добилось[815].

На более обширных колониальных территориях единой системы не было, что продемонстрировали британцы в Индии. Там a) некоторые провинции находились под прямой властью Ост-Индской компании, а в 1858 году перешли под власть короны; b) около пятисот других, распределенных по всей Индии областей сохранили своих махараджей, низамов и так далее; c) некоторые пограничные регионы находились под особым военным управлением[816]. В восьмидесятых годах XIX века французы разрушили вьетнамские институты императорской власти и установили свою администрацию, которая не имела с ними ничего общего – ни символически, ни через поглощение их административного персонала. В других частях Индокитайской федерации они вели себя более гибко. В Лаосе и в Камбодже местные династии остались на троне, но при этом должны были согласиться с тем, что Франция регулирует порядок наследования королевского титула. Как и в Африке, здесь система косвенного управления имела много форм, различавшихся оттенками. Колониальным державам нелегко давалось манипулирование харизмой местных правителей. Так, король Нородом I (годы правления 1859–1904) и его министры после 1884 года были лишены почти всякой власти; роль короля – человека, обладавшего сильным характером, – была сведена к роли центрального персонажа придворных ритуалов. При этом колониальная власть постоянно опасалась, как бы не разгорелся огонь роялистского сопротивления, и осознавала, что отстранение глубоко почитаемого короля от власти может вызвать неконтролируемые реакции среди камбоджийского населения[817]. Камбоджийская королевская власть одна из немногих в Азии пережила колониальную эпоху и при короле Нородоме Сиануке (правил с перерывами с 1941 по 2004 год) играла далеко не последнюю роль в послевоенной истории страны.

Самые отчетливые во всей колониальной истории цепочки преемственности наблюдались в Малайе. Здесь ни один султан не имел достаточно сил, чтобы эффективно противостоять британскому влиянию. Британцы сделали ставку на тесное сотрудничество с придворно-аристократической элитой Малайи, чьи привилегии по сравнению с индийскими князьями были ограничены гораздо меньше. В регионе, где политическая власть больше, чем в каком-либо другом районе Азии, была скорее запутанным клубком, нежели четко выстроенной иерархией, они усилили суверенитет султанов местных государств, упростили порядок наследования (в который на практике вмешивались редко), идеологически подчеркнули ведущую роль малайских правителей в мультикультурном обществе, где доминирующую экономическую позицию занимали китайцы, и предоставили принцам из султанских семей больший доступ к управлению, чем в той же Индии. Поэтому в колониальный период монархия в Малайе была скорее укреплена, а не ослаблена. Впрочем, при получении независимости в 1957 году центральной монархической системы в Малайе уже не было, а вместо нее сосуществовали девять престолов[818]. Малайский пример крайней формы непрямого правления – каким бы интересным он ни был, – конечно, составлял исключение. Параллель можно найти разве что в Марокко; там монархии также удалось продержаться с бóльшим успехом, чем где-либо еще в мусульманском мире. Если королевству и удавалось выстоять за пределами Европы, это не всегда означало сохранение традиции. Новые контакты привносили новые модели управления, а также новые возможности присвоения ресурсов. Когда королям или главам государств удавалось включиться во внешнюю торговлю или даже стать монополистом на внешнем рынке, они порой получали возможность укрепить свои позиции. Так произошло на Гавайях, где еще в двадцатых и тридцатых годах XIX века, то есть задолго до аннексии США в 1898 году, вожди и короли на выручку, полученную от продажи сандалового дерева, покупали иностранные предметы роскоши, дарили своим приближенным престижные ценности или украшали ими свои резиденции: неизвестная прежде монархическая экзальтация[819].

В целом очень немногие монархии пережили колониальную эпоху, а если им это и удавалось, то только при условии слабо выраженного непрямого правления. Нигде после получения независимости не произошло реставрации смещенной династии. Некоторые монархи после деколонизации стали президентами республик, как, например, бывший король Буганды Кабака в 1963–1966 годах. Королевские и императорские дома Азии и Африки, сохранившиеся до последней четверти XX века, а некоторые и до наших дней, остались преимущественно в тех странах, которые не были колониями: прежде всего это Япония и Таиланд, а помимо них Афганистан (до 1973 года) и Эфиопия (до 1974 года). Азиатские монархии не были искусственными, безликими и замершими «театральными» государствами, лишенными истории и развития, выполнявшими в праздности свои несерьезные рутинные обязанности[820]. В немусульманской традиции Азии в задачи правителей входили духовная связь с высшими силами, поддержание традиционного этикета и контроль за соблюдением форм общения между придворными, а также между правящим двором и народом. Королевские представления, имевшие своей целью объединение подданных, редко представляли собой пустую церемонию – какой была ностальгическая попытка возродить инсценировку при очевидном дефиците средств легитимации власти во время реставрации французской монархии в период с 1815 до 1830‑х годов[821]. Азиатские монархи, как и европейские, должны были подтверждать свою власть успешной деятельностью. Король должен был быть «справедливым»; его обязанность – выстроить в стране такой порядок, который гарантировал бы возможность цивилизованного существования. Различные источники свидетельствуют, что и в Китае, и в Индии, а также на стыке этих двух традиций – в Юго-Восточной Азии – изучение искусства внутренней государственной политики имело большое значение, учитывая, с чем сталкивался правитель. Хороший король или император должен был контролировать ресурсы, иметь надежный административный аппарат, создать сильную армию и бороться со стихийными бедствиями[822]. Монархия сама по себе находилась выше любой критики, но каждый конкретный держатель престола проходил проверку. Именно потому, что монархия должна была выполнять разнообразные задачи и удовлетворять противоположные ожидания, ее уничтожение в ходе колониальной революции повлекло возникновение столь глубоких разрывов в духовной структуре азиатского общества. Особенно тяжелыми переходные периоды были там, где отсутствовал хотя бы минимум монархической связи с набором символов прошлого, а также там, где после падения колониального строя носителем национального единства оставалась только армия или коммунистическая партия.

Уже к 1800 году время абсолютных деспотов и тиранов с неограниченной властью прошло. Массовых палачей типа Ивана IV (Грозного, годы правления 1547–1584), основателя китайской династии Мин (Мин Тайцзу, императора Хунву, годы правления 1368–1398) или османского султана Мурада IV (годы правления 1623–1640) больше не существовало. Примером «кровожадного монстра», которого чаще других вспоминают в Европе, был южноафриканский военный деспот Чака. Европейцы, посещавшие его после 1824 года, обязательно сообщали, как он на их глазах проводил казни, небрежно взмахнув рукой. На это Чака возражал британцам, что считает их тюремную систему – как ее ему описывали – гораздо худшим явлением[823]. Чака представлял собой исключение. Применительно к Африке простое противопоставление основанной на праве и традиции монархии Европы и необузданного всевластия где-либо тоже несправедливо. Зулусские короли и другие африканские правители могли иметь большую свободу выбора, чем европейские монархи, когда решали, соблюдать или не соблюдать законы и традиции. Их легитимность основывалась как раз на самовольном удержании власти. И тем не менее кланы с ведущим родом всегда оставались полуавтономными факторами власти; король был вынужден с ними считаться, а его контроль над экономическими ресурсами народа, прежде всего скотом, был очень ограниченным[824]. Монархические системы Юго-Восточной Азии еще на стыке XVIII и XIX веков, то есть в доколониальную эпоху, трансформировались из крайне персонализированных в обезличенные и более институциональные формы государственного устройства[825]. В Китае с его тенденцией к росту бюрократии императоры вынуждены были постоянно отвоевывать личные позиции у чиновничьего аппарата. Императоры, правившие после отречения великого Цяньлуна в 1796 году, делали это с меньшим успехом, чем их предшественники XVIII столетия. В конце XIX века политическая система Китая де-факто представляла собой неустойчивый баланс между вдовой императора Цыси, маньчжурскими придворными принцами, столичными главами китайского чиновничьего аппарата и некоторыми генерал-губернаторами, которые создали в провинциях полуавтономные базы. При этом действовали общие законы и положения империи Цин, а также сохранились остатки ролевой модели китайской империи, соблюдать которую Цыси могла весьма ограниченно. И эта система имела сдержки и противовесы, но не в смысле разделения властей, который подразумевал Монтескье.

Конституционная монархия

Ограниченная, регулируемая монархия, не превышающая границ дозволенного, – изобретение не европейское. Но конституционная монархия была впервые разработана и опробована именно в Европе и уже оттуда распространилась по всему миру. В конституционной истории самой Европы категория «конституционная монархия» не имеет четкого определения. Сам факт наличия написанной конституции не является надежным свидетельством практического политического применения. Относительно однозначными могут считаться те случаи, при которых воля монарха имела решающее значение во всех сферах политики. Здесь мы говорим об автократии и в качестве примеров, помимо Франции в период между 1810 и 1814 годами (по крайней мере пока наличествовали представительные учреждения), можем привести прежде всего Россию до 1906 года и Османскую империю 1878–1908 годов. «Абсолютизм» же, напротив, подразумевает, что всемогущество монарха ограничено сословиями и что он, как правило, не принимает такого активного участия в политической жизни, как явно выраженные автократы. Такие отношения были характерны для Баварии и Бадена до 1818 года, для Пруссии до 1848 года. Когда подобные отношения снова вводились после промежуточной фазы временной либерализации, то речь в большинстве случаев шла о «неоабсолютизме». Примером может послужить Австрия в 1852–1861 годах: по сути, случай бюрократического реформаторского деспотизма с тенденцией к либерализации. В рамках группы конституционных государств историки различают монархический конституционализм и парламентарный конституционализм. В первом случае устанавливается хрупкий баланс между монархом и парламентом, при котором главенство получает то одна, то другая сторона. При «парламентской монархии» как в теории, так и на практике исключительный суверенитет парламента не подвергается сомнению. Монарх выступает в качестве «короля в парламенте», но он (или она) не правит страной[826].

Суверенитет парламента, абсолютный настолько, что исключена подсудность его независимому конституционному суду, был «неэкспортируемой» особенностью британского строя, не воспроизводившейся нигде за пределами империи. Только в Великобритании был полностью преодолен конституционный авторитаризм, еще дававший о себе знать в конституционных государствах континентальной Европы XIX века как отдаленное последствие абсолютизма. Только в Великобритании – стране, не имевшей конституции в письменном виде, – уже после начала правления королевы Виктории в 1837 году не осталось никаких неясностей в отношении того, что монарх обязан подчиняться конституции даже в кризисные времена[827]. Королева Виктория – одна из самых прилежных правительниц в истории: она читала горы документов, прилагала все усилия, чтобы оставаться в курсе дел, и позволяла себе иметь собственное мнение почти по каждой политической теме. И при этом старалась не выходить за рамки традиции при вмешательстве в политическую жизнь и не возражать мнению парламентского большинства. Она, как и ее нынешние преемники, имела некоторую свободу, решая, кого уполномочить на формирование правительства при неоднозначном исходе выборов или при неясности в определении лидирующей политической партии. Эту свободу действий она использовала очень сдержанно и ни разу не допустила конституционного кризиса. У королевы Виктории сложились доверительные отношения с некоторыми премьер-министрами, прежде всего с лордом Мельбурном и Бенджамином Дизраэли. С другой стороны, она была вынуждена четыре срока терпеть премьер-министра, которого не любила лично: Уильяма Юарта Гладстона. У нее не было возможности действовать через его голову.

Степень «абсолютности» монархической системы можно оценить по тому, предполагала ли должность премьер-министра функции посредника и генератора политических импульсов и определяла ли круг его полномочий. Например, в царской России премьер-министр такими полномочиями не обладал. Бисмарк, которому на должности председателя прусского правительства не хватало контроля над другими министрами, прописал сильное положение канцлера в конституции 1871 года. Но только в Великобритании положение премьер-министра было упрочено самой формой правительства как кабинета министров, которая постепенно сформировалась начиная с Вильгельма III и Марии II (годы правления 1689–1702). При такой системе парламент с XIX века выбирал из своей среды председателя правительства, который, имея поддержку парламентского большинства, может уверенно противостоять монарху. В то же время кабинет министров как целое подотчетен парламенту. Монарх не может снять с должности ни премьер-министра, ни любого другого члена правительства в обход парламента. Решения кабинета министров подчинялись принципу коллективной ответственности, поэтому решения парламентского большинства были обязательными для всего правительства. Министр, несогласный с мнением одного из своих коллег, мог свободно высказаться непосредственно в зале правительства, но на публике его связывала обязанность соблюдать кабинетную дисциплину. Так кабинет министров стал наиболее эффективным и сильным государственным органом. Благодаря этому мудрому решению Великобританию не затронула характерная для континентальноевропейского пути развития конституционных государств проблема «дуализма» парламента и монарха. Кабинет-правительство стал одним из важнейших политических новшеств XIX столетия. Только в XX веке эта идея начала распространяться за пределами британской цивилизации.

При парламентской монархии, особенно при мажоритарной выборной системе, как это было в Великобритании, парламент в идеальном случае может служить эффективным механизмом «избрания правительства». В Великобритании с XIX века не было ни одного по-настоящему некомпетентного правительства – еще одно преимущество страны в межнациональной конкурентной борьбе. Сила правительства и парламента проявляется еще и в том, что индивидуальные качества монархического персонала становятся относительно неважными. Великобритании не пришлось проходить через это испытание, так как королева Виктория передала власть своему малоспособному сыну Эдуарду VII (годы правления 1901–1910) только в 1901 году, после 64 лет правления. В меньшей степени повезло Германии, в рамках конституции которой от личности монарха зависело гораздо больше. И хотя не стоит преувеличивать или тем более демонизировать роль Вильгельма II (годы правления 1888–1918), его многочисленные публичные выступления и вмешательство в политику не принесли никаких конструктивных результатов[828].

Вопреки устойчивой легенде проблема монархического порядка наследования в Европе не обязательно была разрешена более рационально, чем в Азии, где практика убивать младших братьев при смене наследника престола осталась в прошлом. Единственным преимуществом Европы являлся большой запас правящих домов и высшего дворянства, способного соблюдать законы придворного высшего общества, из которого при необходимости можно было создать новую династию. При создании таких монархических государств, как Бельгия и Греция, эта практика была необходима, и княжеские династии вроде Саксен-Кобург-Готской служили надежными поставщиками династических «кадров». Азии не хватало этой гибкости. Принцы и принцессы не перемещались по всей Азии. Правящие династии были вынуждены регенерировать сами себя. В XIX веке монархии, как широко распространенной форме государственного устройства, шло на пользу то, что в важнейших государствах мира на троне находились компетентные и долгоживущие правители, которым хватало энергии и опыта, чтобы удерживать свое положение: королева Виктория в Великобритании и Британской империи (годы правления 1837–1901), Франц-Иосиф I в Австро-[Венгрии] (годы правления 1848–1916), Абдулхамид II в Османской империи (годы правления 1876–1909), Чулалонгкорн в Сиаме (годы правления 1868–1910) или император Мэйдзи в Японии (годы правления 1868–1912). Там, где монархи, обладающие официальной властью, но слабыми личностными качествами, подбирали себе слабых министров (например, Виктор Эммануил II в Италии в 1861–1878 годах), монархия не использовала всех своих возможностей.

Новые проекты монархии: королева Виктория, император Мэйдзи, Наполеон III

С выдающимися «викторианскими» правителями связано определенное возрождение монархии. Всемирной тенденции к монархическому упадку были противопоставлены прежде всего чисто символические политические меры. Они принимали самые разные формы. Император Вильгельм II использовал прессу, фотографии и кинематограф, появившийся на рубеже веков (и наоборот, эти средства массовой информации использовали его), и благодаря своим многочисленным публичным выступлениям стал первой и последней медиазвездой среди немецких императоров и королей[829]. Людвиг II Баварский (годы правления 1864–1886), который сгодился бы для подобной роли, принадлежал к еще более ранней эпохе медиа. С другой стороны, Людвига можно рассматривать и как уже отвергнувшего анахроничную дворцовую помпу[830]. Людвиг был любителем тогдашней авангардной музыки Рихарда Вагнера, Вильгельм II – новейшей техники, особенно военной. Вильгельм II окружал себя не только прусской аристократией, но лучше всего чувствовал себя, как отмечал Вальтер Ратенау, среди «блестящих крупных буржуа, любезных ганзейцев, богатых американцев»[831]. Российские цари придерживались более традиционного образа императора и в конфликте с модерными идеями рациональной политики культивировали политическую символику, которая подчеркивала сакральную ауру властителя, однако ни в коем случае не пренебрегали при этом новыми средствами массовой информации. В трех других, совершенно индивидуальных случаях монархия была по-новому переосмыслена и приспособлена к условиям XIX века: при королеве Виктории, императоре Мэйдзи и Наполеоне III[832].

Когда в 1837 году Виктория была коронована, репутация британской монархии находилась на низком уровне. При поддержке своего талантливого супруга Альберта (с 1857 года с титулом принца-консорта, который был использован впервые) Виктория со временем заработала себе славу добросовестной, ведущей образцовую семейную жизнь матери. После смерти Альберта в 1861 году она отказалась от всех представительских функций и в течение многих лет скрывалась в своих шотландских владениях. То, что это не оставило равнодушным британскую общественность, а отдельные голоса даже ставили вопрос о будущем монархии, показывает лишь, насколько велика была роль королевской семьи в эмоциональном мире нации. Монархия, как в 1865 году сформулировал журналист Уолтер Бэджет в своей влиятельной книге «Английская конституция», не обладала властью, а представляла собой часть британской государственной машины, которая символически заботится о гражданском доверии и осведомленности сообщества[833]. Бэджет переоценил временные слабости британской монархии. В 1872 году Виктория вышла из своего вдовьего укрытия и благодаря серьезному интересу к общественным делам, заслуживающей доверия репутации позиции «над классами», а также не в последнюю очередь с помощью тщательно организованной политической пропаганды стала подлинно популярной королевой. Из ее девятерых детей, сорока внучек и внуков некоторые вступили на европейские престолы. В результате того, что в 1876 году Бенджамин Дизраэли сделал Викторию императрицей Индии, она стала своего рода мировым монархом, тесно отождествляемым с британским империализмом, который она поддерживала. Однако уже у молодой Виктории сложилась убежденность в принадлежности Индии к ее королевству и в своих обязательствах перед индийскими народами. Бриллиантовый юбилей 1897 года вызвал такой подъем роялистов в британском обществе и в политическом лагере, какого английская монархия никогда прежде не знала. Когда в 1901 году Виктория умерла, большинство людей в Великобритании не могли даже вспомнить времени без нее. Критики британской монархии почти полностью затихли. Виктория, Альберт и ее советники приспособили институт монархии к новым временам как в отношении его политических функций, так и в отношении символической харизмы[834]. Женщина на вершине величайшей мировой державы, Виктория символизировала скорее матриархальную заботу, чем возросшую роль женщин в политике и общественной жизни. Тем не менее она олицетворяла самостоятельное политическое участие женщин в мужском мире; кроме нее это делала лишь одна вдовствующая императрица – ее более молодая современница Цыси в Китае. Изначально близкая к либералам, Виктория до конца своей жизни поддерживала консервативные элементы в британской политике. Однако она оставалась в стороне от крайних форм агрессивного империализма и оставила своей семье в наследство заботливое отношение к беднейшим слоям британского общества[835].

На первый взгляд кажется, что японская императорская власть вращалась по другой орбите, нежели европейские монархии. В документальной форме ее можно проследить с конца VII века н. э., когда в Японии впервые возникло централизованное общество. Таким образом, японская монархия примерно на два века старше, чем английская (англосаксонская), если вести историю последней с Альфреда Великого (годы правления 871–899). Японский институт тэнно (так называют императора по-японски), несмотря на блестящий пример для подражания в лице еще на восемьсот лет более древней китайской императорской власти, с самого начала был основан на культурных и политических особенностях Японии. Даже в XIX веке он развивался вне монархического ландшафта Европы, в который император Мэйдзи был включен скорее символически[836]. Он не был связан с европейским классом монархов родственными связями, в то время как его единственный американский коллега, император Бразилии Педру II, приходился по крайней мере двоюродным братом австрийскому императору. Азиатские суверены могли усвоить модель европейских княжеств только из литературы, как это сделал Насер ад-Дин Шах, который с восхищением читал биографии Петра Великого, Людовика XIV и Фридриха II[837]. С практической солидарностью поверх цивилизационных границ у монархов дело обстояло плохо. Султан Абдул-Азиз во время своего путешествия по Европе в 1867 году, посетил несколько столиц, и у него сложилось впечатление, что лишь император Франц Иосиф обращался с ним на равных без всяких оговорок[838].

Японский император был отстраненной от мира личностью, а не «королем-гражданином» западноевропейского образца, не главой прозрачного для внешнего окружения придворного общества. И все же с Европой есть много параллелей. В отличие от Китая, где императоры до самой революции 1911 года придерживались концепции монаршей власти, сложившейся в XVII веке, монархическая концепция Мэйдзи была продуктом революционной эпохи, нового начала под знаком модерна. Подобно Великобритании, Япония пережила в XIX веке колоссальный рост престижа монархии. В 1830 году, когда в Великобритании королевская власть оказалась в значительной мере дискредитирована злоупотреблением служебным положением и аморальностью, императорский двор в Киото также пребывал в перманентном для него состоянии бессилия. Власть в стране сосредоточилась вокруг сёгуна в Эдо. Но в 1912 году, когда император Мэйдзи умер, императорская власть стала высшим источником политической легитимности и главной неподвижной звездой на небосводе национальных ценностей. Тэнно как на бумаге, так и в реальной японской политической системе был могущественнее королевы Виктории в Великобритании. Объединяло же их то, что монархия закрепила за собой центральную функцию в качестве интегрирующей инстанции национальной культуры. В японском случае это было еще более явно, чем в британском, и стало результатом преднамеренного возрождения монархии.

Здесь следует различать два обстоятельства. С одной стороны, императорская власть, благодаря революционному указу от 3 января 1868 года, который провозглашал восстановление императорской власти, стала центральным институтом японского государства – то есть тем, чем в Великобритании являлся парламент. Отныне политическая власть могла считаться легитимной, только когда она осуществлялась от имени и по поручению молодого принца по имени Муцухито, который взошел шестнадцатилетним на престол под девизом правления «Мэйдзи». Инициаторы Обновления Мэйдзи нуждались в императоре для легитимации своего режима, который в принципе был узурпаторским. Они видели в нем сильную личность, чьи взгляды в основном совпадали с их взглядами, при этом принц никогда не позволял использовать себя. В конце века Япония стала конституционным государством во главе с необычайно сильной фигурой императора. Столь же значимым не стал потом ни один из двух преемников Мэйдзи. С другой стороны, формирование символического аппарата императорской власти заняло некоторое время. Императорская власть была заново преобразована в отчетливо национальный институт. Он должен был объединить нацию изнутри поверх всех социальных и региональных разделений, способствовать дисциплине и послушанию населения, служить носителем однородной национальной культуры – которая была противопоставлена множественности народных культур – и внушать населению мировоззрение, в котором оно могло бы узнать себя.

Император не был тем, кем был сёгун из дома Токугава между 1600 и 1868 годами: верховным феодалом на вершине пирамиды привилегий и зависимостей. Он должен был стать императором всего японского народа, инструментом и посредником в приучении японцев к особой форме модерности. Внешне тэнно олицетворял модерную Японию и делал это с большим успехом. Представительство двора стало смесью, с одной стороны, аутентичных или выдуманных древнеяпонских элементов, с другой стороны – заимствований из символики и практики европейских монархий того времени. Император появлялся то в японской одежде, то в форме и костюмах европейского образца и представлялся на фотографиях своему народу и международной общественности в двух официальных лицах. Его моногамная семейная жизнь была новым важным фактором по сравнению с гаремами предшественников. Потребовалось некоторое время, чтобы найти успешные символические стратегии обновленной императорской власти. Нововведенные символы от императорских гербов до национального гимна сначала нужно было создать, а затем донести до населения.

Император Мэйдзи как первый японский монарх в нескольких тщательно спланированных путешествиях сам посещал различные части страны, что служило цели внедрения новой национальной политической культуры в сознание населения[839]. Средства массовой информации еще не могли в то время формировать национальное самосознание, это делали прямые встречи между императором и народом, которые создали новый смысл японизма. Увидеть императора означало быть солидарным с нацией и участвовать в ее проявлениях. К восьмидесятым годам XIX века японская монархия уже пришла в буквальном смысле в состояние покоя. Токио превратился в императорский мегаполис – символический и ритуальный центр нации, площадку для публичных выступлений, которые ни в чем не уступали западным. Сосуществовали два хорошо организованных процесса: спектакль монархии и дисциплина населения, которая в быту была нормирована и «цивилизована» такими институтами, как школа и армия[840]. В этом Япония едва ли отличалась от западных монархий и республик. Выделялась же Япония особенно умелой инструментализацией фигуры сначала странствующего, а позже осевшего в столице монарха. Как только централизованная политическая система стала хорошо функционировать и вся власть была сосредоточена в Токио, необходимость императора в путешествиях отпала. Тогда как при менее монолитном порядке, как в России, было желательным, чтобы царь время от времени вступал в личный контакт с провинциальным дворянством, несмотря на то что из‑за неоднократных попыток покушений, как в 1866 году на Александра II (он был убит в 1881‑м), выходить за дворцовые стены стало рискованно. В случае Абдул-Хамида II подобная напряженность привела к расколу в представлении правителя о себе и обо всех остальных. Если султан хотел, он мог выступать как «модерный» монарх, чье государство все глубже проникает в повседневную жизнь османского населения, однако одержимость султана его личной безопасностью привела к тому, что он показывался перед своим народам реже, чем многие его предшественники, а также никогда не выезжал за границу. При таком положении дел необходима действенная символическая политика – чтобы компенсировать недостаток публичности правителя[841]. Эта политика подчеркивала, например, религиозную роль султана как калифа всех верующих.

Институт халифата был обращен к наднациональной общности и подходил скорее для панисламских целей, нежели для создания имперской или национальной идентичности. В Японии, напротив, монархия стала важнейшим культурным интеграционным фактором возникающего национального государства. После 1871 года в Германской империи, устройство которой было более федеративным и менее унитарным, чем Японии Мэйдзи, император Вильгельм I (1871–1888) играл похожую – хотя и более бледную в личном плане – роль, правда, без квазирелигиозного культа императора и без «верности императору» как высшего критерия политической лояльности. В Великобритании обновленная викторианская монархия тоже оказалась очень успешной как объединяющая сила, в том числе в отношении Шотландии, которая пользовалась особенной любовью королевы. В империи интегрирующий фактор монархии проявлял себя в меньшей степени, чем на Британских островах, однако сохранение Содружества, которое до сих пор в значительной степени обеспечивается симпатиями к британской короне, свидетельствует о трансграничной стабильности (и способности к трансформациям) монархии. Вторая по величине колониальная империя европейцев, Третья Французская республика, не преуспела в создании такой добровольной связи бывших колоний с «метрополией».

Третья форма новой монархии в XIX веке выполняла прежде всего объединяющую функцию. Империя Наполеона III (годы правления 1852–1870) была режимом аутсайдера и парвеню; он успешно опирался на миф своего дяди, но при этом никогда не мог затушевать тот факт, что сам не принадлежит ни к одному из крупных правящих домов Европы. Наполеону удалось то, чего не удалось в 1915 году Юань Шикаю в Китае: в постреволюционной ситуации недавно основанной республики стать из избранного президента императором. Несмотря на путчистское прошлое, Наполеона III уважали в кругу европейских властителей. Некоторые азиатские монархи видели в нем образец просвещенного самовластия[842]. Великобритания безотлагательно признала его режим, прежде всего по внешнеполитическим причинам, и наоборот, Наполеон, который рос далеко от придворной жизни, быстро научился правилам монархической роскоши и корректного этикета. То, что он уже в 1855 году принимал в Париже королеву Викторию и принца-консорта, стало для Наполеона триумфом: первый с 1431 года визит правящего английского монарха во французскую столицу был не придворной встречей чистокровных кузенов и кузин, а политическим государственным визитом модерного типа[843]. Наполеон III, в отличие от императора Мэйдзи, был революционным победителем; он не заключал союз с революционной элитой, как Мэйдзи, а обеспечил себе власть собственными силами, сначала в декабре 1848 года на выборах в президенты республики, тремя годами позже – через военный путч, а затем еще через год – созданием наследственной империи. Таким образом, Наполеона можно считать self made man, которому не нужно было ссылаться – в отличие от Муцухито шестнадцатью годами позже – на институциональную непрерывность императорского поста.

Характер власти Наполеона III до сих пор остается спорным для историков; они часто использовали термины «цезаризм» и «бонапартизм»[844]. Историки едины с комментаторами-современниками, такими как Карл Маркс и прусский публицист Константин Франц, в том, что это был модерный тип государственного строя. Если игнорировать социальные основы режима, модерными в политическом порядке Наполеона III были три пункта. Во-первых, президент, а затем и император отдавал должное постреволюционной риторике народного суверенитета и видел базу своей легитимности в плебисците декабря 1851 года, в котором путчист получил одобрение свыше 90 процентов из более чем восьми миллионов голосующих французов. Император считал себя ответственным по отношению к народу и включил в Конституцию 1852 года свое право консультироваться с народом в любое время. При этом он мог быть действительно уверен в том, что правит в соответствии с желаниями большей части французского населения, в особенности сельского. Это была монархия, которая получила свою легитимность благодаря согласию населения, но которая также больше, чем любая из ее предшественниц, старалась поддерживать позитивное настроение народа публичными праздниками, церемониями и торжественными мероприятиями[845]. Во-вторых, по меркам середины XIX века, можно считать модерным явлением то, что режим, пришедший к власти путем кровавых и жестоких репрессий против оппозиции, начиная с 1861 года сначала нерешительно, а с 1868 года энергично стал выстраивать формы своей внутренней власти на конституционной основе. Луи Наполеон включился в преемственное течение французской конституционной истории, и именно это дало ему возможность с начала шестидесятых годов заняться упорядоченной либерализацией системы, в которой другие конституционные органы, при главенствующем императоре, постепенно наделялись более широкими правами и возможностями. Таким образом, изначально почти всемогущую фигуру монарха удавалось ослаблять, не разрушая систему. В-третьих, император предусматривал активную роль государства в создании условий для экономического благосостояния. Его усилия по переустройству Парижа были таким же проявлением этой активистской концепции государства, как и ряд его мероприятий в области экономики: это был режим беспрецедентный по своей интервенционистской экономической политике[846].

Нельзя не увидеть определенные параллели с Японией. Хотя там отсутствовала мысль о суверенитете нации (которую не принимал и такой европейский император, как Франц Иосиф)[847], проект Мэйдзи точно так же вел к тщательно подготовленной конституции как кульминации национально-государственной интеграции, а экономический интервенционизм правительства с начала 1880‑х годов напоминал экономико-политические установки, которые до него мы наблюдаем у Наполеона III. Японская монархия также поставила перед собой задачу «цивилизовать» отсталую нацию и без стеснения прибегала для этого к авторитарным мерам. Однако никто не назвал бы императора Мэйдзи диктатором. Применительно к Наполеону III этот ярлык, который на него часто навешивали, также вводит в заблуждение – во всяком случае, если под «диктатурой» понимать непрерывную мобилизацию населения, длительные систематические репрессии или даже убийства противников государственного строя, то есть черты, характерные для концепции диктатуры XX века. Наполеон III обычно не мог добиться такого беспрекословного подчинения, какое встречали приказы фюрера в Третьем рейхе. Он должен был считаться с многочисленными заинтересованными группами и с теми аристократами и крупными буржуа, которые уже в годы Реставрации (1814–1830) и Июльской монархии служили французскому государству. Подлинные бонапартисты в ближнем круге императора были редкостью. Основным уровнем местной власти Франции являлись префекты, которые полностью отвечали за решение правительственных и административных задач на уровне департаментов. Префекты были подвержены множеству местных ограничений. Они имели дело с выборными советами департаментов. Хотя глава государства оставался в своей должности пожизненно (и таким образом соответствовал важному критерию монархии), в департаментах чиновники регулярно выбирались и практиковалось то, что сегодня назвали бы «управляемая демократия»: побеждали официальные кандидаты, в то время как победа оппозиционных соперников была маловероятной. Со временем оппозиция в результате уступок императора и диалектики самоусиления получила значительную свободу выражения и действий[848]. Относительно демократический референдум в мае 1870 года сделал широкую поддержку очевидной, и Наполеон III и его правительство использовали ее прежде всего в деревне и среди буржуазии. Это показало, насколько успешно императорская власть проявила себя как источник процветания и оплот борьбы против социальной революции. К 1870 году, когда наполеоновская система пала жертвой международной политики, а также собственной дипломатической некомпетентности, она, вопреки неточным утверждениям, все еще находилась на пути к дальнейшей внутренней либерализации и одновременно в процессе консолидации противоречивого симбиоза нелиберальной демократии во главе с лидером и ее монархического обличья[849].

Дворы

Мировой тенденцией XIX века было слияние монархии и национального государства. Некоторые нации вообще возникли лишь благодаря монархическим учреждениям. В Египте новая династия установилась фактически в 1805 году, но только в 1841‑м султан Стамбула окончательно подтвердил наследственное правление, заложившее основы модерного национального государства. Роскошное придворное общество в восточно-западном гибридном стиле возникло не при основателе династии Мухаммеде Али (1805–1848), скорее скупом и нетребовательном генерале, а после 1849 года при его преемниках[850]. Модерный Сиам/Таиланд тоже был созданием просвещенного деспота, короля Чулалонгкорна (также: Рама V). Менелик II (годы правления 1889–1913) играл похожую роль в Эфиопии. В Европе, напротив, после Наполеона I инициатива масштабных перемен редко исходила от коронованных персон. Ни один европейский монарх после 1815 года, может быть, за ограниченным исключением Наполеона III во Франции и Александра II в России (годы правления 1855–1881), не становился по собственному побуждению великим мотором реформ или строителем нации. Национальные государства, однажды созданные, стремились к монархической легитимации и терпели причуды таких фигур, как Леопольд II в Бельгии (годы правления 1865–1909), бессовестный имперский авантюрист, который обеспечил себе нейтральное положение относительно длительных внутреннеполитических раздоров между либерализмом и политическим католицизмом. Правителям многонациональных империй было труднее: им приходилось выбирать стратегии, как сыграть объединяющую роль в расширяющихся (Россия) или территориально сокращающихся (держава Габсбургов, Османская империя) империях с этническими и национальными центробежными тенденциями. У них не было шансов для национально-монархических компромиссов, как в особом случае монархии Великобритании, которая к концу века приросла мощным имперским элементом. Самый крепкий сплав монархии и нации получился не в Европе, а в Японии – символическое единство, которое при внуке императора Мэйдзи императоре Сёва (Хирохито, 1926–1989) привело к катастрофе в Азии во Второй мировой войне.

Тому факту, что монархия сохранилась в разных уголках света, был обязан последний расцвет старой социальной формы придворной жизни. Дворы встречались всюду, от Пекина, Стамбула и Ватикана до маленького городка Мейнинген в Тюрингии, придворный оркестр которого в 1880‑х годах, при герцоге Георге II стал одним из лучших оркестров Европы (в 1885‑м он представил мировую премьеру симфонии № 4 Иоганнеса Брамса). До 1918 года Германия была полна ими. В многочисленных резиденциях двор правителя служил центром притяжения для местного высшего общества. Лишенные власти правители в других местах также устраивали пышную жизнь и следовали придворному протоколу, насколько это позволяли финансы. Индия со своими махараджами недалеко ушла в этом отношении от Германии Бисмарка. По иронии судьбы бывший революционный генерал Бонапарт возродил придворную жизнь в Европе. Спустя несколько лет после разрушения двора Бурбонов, примерно с 1802 года, Наполеон вновь ввел придворные порядки, скопированные в резиденциях его братьев и наместников в Амстердаме, Касселе и Неаполе. Были пошиты новые ливреи, учреждены новые титулы, должности и иерархии, создан военный двор, возведена на престол настоящая императрица, которая при короновании 2 декабря 1804 года была в одеянии из золотого атласа с вышитыми пчелами – символом деловитой и продуктивной империи. Сам равнодушный к роскоши, Наполеон инсценировал все это ради чистой функциональности: чтобы занять своих приближенных, включая склонную к авантюрам супругу Жозефину, и держать их под контролем. Он считал, что французы позволили ослепить себя пышностью – как «дикари»[851]. Сам император культивировал образ простого трудоголика – топос Фридриха Великого, который еще раньше довел до совершенства император Юнчжэн (годы правления 1712–1735) в Китае. В США уже второй президент, Джон Адамс, пытался создать придворную атмосферу и воскресить на Потомаке копию двора Сент-Джеймс. Что вскоре отменил его преемник, менее щепетильный и не имевшей первой леди – вдовец Томас Джефферсон[852]. Двор европейского типа – и этим он отличался в первую очередь от восточных форм – составляли императорская или королевская семья и августейшая супружеская пара. Наиболее ярким свидетельством Японии о заявке для вступления в глобальный модерный мир было принятие ею западной символики[853]. И наоборот, ничто так убедительно не показывало одряхление и упадок китайской империи, как отсутствие этой демонстративной буржуазности правителей государства, которые до самого конца позволяли себе такую экзотику, как евнухи и наложницы.

3. Демократия

Если монархия – будь то концентрация реальной власти или просто декорация – была распространена в XIX веке повсеместно, то присутствие демократии придется поискать. Неочевидно даже, что к концу XIX века прямо повлиять на свою политическую судьбу могло большее количество людей в мире, чем столетием ранее. Это безусловно так для Европы и Америки, однако большим неизвестным остается не поддающееся квантификации ограничение возможностей политического участия, которые принес с собой колониализм, в остальном мире. Нигде в мире доколониальные политические порядки не были либеральными демократиями, в которых все граждане в принципе обладают одинаковыми политическими правами и защищены от государственного произвола. Однако во многих случаях, по крайней мере среди элит, простора для обсуждения общественных проблем было больше, чем при авторитарных командных отношениях, которые ввел колониализм. В XIX веке демократия добилась прогресса в мире, но не стала преобладающей, и даже самые демократичные государства XIX века не подчинялись стандартам стабильной демократии масс, каковые сегодня являются нормой для большинства стран Европы.

Американская и французская революции сформулировали идеал народовластия и изложили это в своих конституциях. В развитие идей Жан-Жака Руссо – прежде всего во Франции – были сформулированы настолько далекоидущие идеалы не ограниченного ничем выражения и реализации общей воли, что они до сего дня практически никогда не были реализованы. Уже североамериканские отцы конституции противопоставили тирании большинства принцип взаимного контроля и равновесия конституционных органов, а зачастую они прямо-таки в страхе открещивались от не опосредованного ничем выражения воли избирателей. Непрямое определение президента в США выборщиками, долгое время – с учетом размеров страны – логически обоснованное, сегодня остается пережитком такого отношения.

Глубокие следы в Европе оставил ужас перед революционным террором 1793–1794 годов. Даже те из имущих, кто был против абсолютизма властей любой масти, в том числе и постреволюционного наполеоновского неоабсолютизма, ничего не опасались так, как анархии и власти толпы, и принимали превентивные меры. Но все же единожды явленный миру двойной идеал – воплощения в политике во всей возможной полноте воли избирателей и принципиальной сменяемости любого рода правительства суверенным «народом» – остался стандартом, по которому так или иначе ориентировалась вся политика. Это и было собственно новым в XIX веке: революция политических ожиданий и страхов. Борьба за политический строй получила новую динамику. Центральным в политике перестал быть вопрос, насколько справедлив правитель и как оптимально обеспечить прежние права своей статусной группы. Теперь речь шла о том, кто и в какой степени может и должен участвовать в принятии решений об общем благе.

До сих пор бывает сложно сказать, насколько «демократична» та или иная страна[854]. Часто трудно различить демократический фасад и менее демократическую реальность. Кроме того, иногда критерии смешиваются непонятным образом, например формальный (закрепленные в законодательстве шансы граждан на участие в политической жизни) и human rights record (фактическое положение дел в области прав человека, которое ныне часто является предпочитаемым критерием морального качества политического строя). Огромный и размытый вопрос о демократии применительно к XIX веку можно разделить на несколько аспектов. При этом разумно использовать понятие «демократия» в широком значении. Если подходить со строгой меркой и постулировать в качестве условия демократии всеобщее и равное избирательное право для женщин, то в Европе XIX века не найдется ни одного демократического государства, а если выбрать такой, с сегодняшней точки зрения не слишком строгий, критерий, как наличие активного избирательного права более чем у 45 процентов взрослого мужского населения, то в 1890 году ему удовлетворяла бы лишь небольшая часть европейских стран[855].

Правовое государство и общественность

До всякого либерального ограничения власти в политической системе должен – логически и исторически – существовать идеал правового государства. При любом политическом строе, в любом культурном контексте защита индивида от административного произвола считается особо ценным благом: господство должно осуществляться не посредством одних лишь актов произвола, а в соответствии с общеизвестными, в идеале даже действующими равным образом для всех законами. Некоторые из этих законов, прежде всего законы религиозно санкционированные, должны быть таковы, чтобы даже самый могущественный властитель не мог их изменять, а наоборот, сам им подчинялся. Эта идея ограничения власти правом не является европейским изобретением. Ее, например, можно уже в очень ранние периоды обнаружить в Китае и в исламском мире. Но особенно требовательное, фактически осуществленное в политической практике страны и становящееся все более само собой разумеющимся представление о верховенстве закона сформировалось в Англии. Суть этой английской концепции, полностью разработанной к середине XVIII века, составляют три пункта:

a) независимость судебной власти, осуществляемой юристами, которые организованы в самовоспроизводяющуюся корпорацию и культивируют традиционное юридическое знание (common law);

b) принципиальная возможность подавать в суд иски против административных мер правительства;

c) соблюдение в парламентском законодательстве и в практике судопроизводства таких индивидуальных прав и свобод, как право на неприкосновенность личности и собственности, а также свобода печати[856].

На Европейском континенте похожая правовая культура распространилась позднее. Здесь об основных правах человека говорили намного меньше и намного позже, чем в британском цивилизационном ареале. Под «правовым государством» в начале XIX века изначально подразумевали независимость судебной власти, понимаемую как несменяемость судей и публичная прозрачность правовой ситуации, а также законность всех административных действий. Прежде всего законом была защищена собственность.

Такие формы проявления принципа правового государства в повседневной жизни граждан вполне могли идти рука об руку с недемократическими и даже доконституционными порядками на уровне политического строя. Так, в германских государствах существовало широко признаваемое верховенство закона в повседневной жизни еще до того, как возобладал принцип ограничения власти правителя рамками конституции. В понимании некоторых теоретиков конца XVIII века признак просвещенного абсолютизма состоял именно в том, что подвластное абсолютному монарху государство было правовым: этим оно отличалось от тирании. Похожим образом в России, благодаря реформам 1860‑х годов, постепенно сформировалось правовое сознание, предполагавшее соблюдение законности в повседневной жизни, но оно еще полвека сосуществовало с самодержавным строем.

Европейские концепции верховенства права были в принципе перенесены и в колониальные владения. Хотя к концу XIX века они там практически были отменены особыми расистскими законами, введенными для коренного населения, все же последнее – особенно цветные подданные британской короны – во многих случаях имело шансы на справедливое судебное разбирательство их дел независимым судом, который был почти столь же совершенным, как у жителей Британских островов. Тот факт, что, например, в Индии начала XX века многие лидеры борьбы за свободу были юристами, как раз объясняется значением почти полностью деполитизированной правовой сферы для функционирования колониального общества. Юристы выступали здесь важными посредниками. В то же время они имели доступ к универсальному кодексу норм, которого придерживались сами колониальные властители. Благодаря ему, по крайней мере в Британской империи, колониальный деспотизм хотя бы минимально ограничивался верховенством закона. В ситуациях чрезвычайного положения, как, например, во время Сипайского восстания 1857 года или Ямайского бунта 1865 года, действие таких правовых гарантий, конечно, приостанавливалось. Таким образом, британская концепция rule of law в рамках колониальной империи распространилась на все континенты. Несмотря на свой колониальный оттенок, британское право не всегда было для неевропейцев в подвластных британской короне странах худшим вариантом, нежели правовая ситуация соседних государств, которые находились под властью местных правителей. Например, свободная китайская пресса возникла не на территории Китайской империи, а в колониальных анклавах, таких как Гонконг и международный сеттльмент Шанхая, где действовали британские правовые традиции. Тогда как во французском понимании права, которое сформировалось в XIX веке, правовому характеру государства уделялось не столь важное место[857]. Правовой контроль над администрацией даже во французской метрополии был выражен гораздо слабее, чем в Великобритании, а во французских колониях правовое пространство, гарантированное неевропейцам, было еще меньше и гарантии – слабее.

Среди многих правовых особенностей США важнейшей было существование высшей судебной инстанции, Верховного суда, который в 1803 году взял на себя функции суда конституционного. Нигде среди европейских конституционных государств не было такого независимого хранителя конституции, который своими толкованиями придавал бы конституционному развитию собственную динамику, независимую от политиков. Таким образом, отсутствовала и публичная высшая инстанция, в которую могли подаваться апелляции против судебных и административных приговоров. Но случалось и так, что решения Верховного суда в США способствовали поляризации общественности и обострению политических конфликтов. Когда в 1857 году суд в деле Дреда Скотта решил, что чернокожие не могут быть гражданами США, это способствовало выбору противника рабства Авраама Линкольна на должность президента и стало непосредственным поводом для Гражданской войны[858]. То, что даже самые высокие судебные решения не принимались как воля абстрактной государственности, без критики, составляло часть политической культуры Соединенных Штатов.

Новый политический и правовой статус гражданина был в США продуктом революции 1770‑х годов: подданные британской короны должны были стать гражданами американской республики. На рубеже XIX–ХX веков представления о роли гражданства (citizenship) распространились и в Европе[859]. Этим положение в Европе конца XIX века отличалось от рудиментарной правовой государственности позднеабсолютистской Пруссии или Австрии. Из многообразия прав появилось единообразие права для всех. Предпосылками для введения общего статуса гражданина стали компактность коммуникации и тенденции к гомогенизации в рамках национального государства. Citizenship стало одним из западных концепций, которые оказались культурно нейтральными и универсальными. Так, Япония Мэйдзи в ходе своей правовой реформы 1868 года сделала всех японцев (мужского пола) равноправными гражданами, подчиненными единым национальным законам. Государство гарантировало некоторые права: свободу выбора профессии, право распоряжения собственностью, право свободного передвижения из деревни в город и повсеместного проживания. Таким образом, в 1890 году Япония стала правовым государством, мало в чем уступая европейским образцам[860].

С возникновением демократической политики тесно связано возникновение «общественности» (Öffentlichkeit) как пространства для общения и устной и письменной коммуникации на среднем уровне между интимностью частного дома и церемониально регламентированной инсценировкой государственного. Продолжающиеся дебаты об «общественности» или «публичной сфере» (public sphere), которые часто сводятся к обсуждению книги Юргена Хабермаса «Структурное изменение публичной сферы» (1962), – вне сферы наших интересов. Эти дебаты теряют фокус, поскольку «общественность» преимущественно понимается как элемент еще более всеобъемлющего «гражданского общества». Публичная сфера в таких размышлениях понимается как предпосылка для демократических форм политики, а не ее результат. Согласно расхожей модели, публичные пространства могут возникнуть как следствие автономного общественного развития и в рамках авторитарного государства (Obrigkeitsstaat). Но публичные пространства такого рода, если они не просто расширяют сферу эстетической, «кулинарной» публики, склонны брать на себя определенные функции государства и способствуют выработке критических мнений по отношению к власти. Хабермас разработал общую модель и лишь выборочно привязал ее к пространству и времени. Для него XVIII век в Западной Европе был одновременно временем возникновения и расцвета «буржуазной» общественности[861]. В XIX веке принцип критической публичности (Publizität) постепенно ослабел. Общественность утратила свой срединный характер по мере того, как ее исходная точка, частная сфера, оказалась подорвана манипулятивным влиянием средств массовой информации. В конце этого процесса тип публично рассуждающего гражданина превратился в удовлетворенного потребителя культуры[862]. Эту вторую, пессимистическую часть аргументации Хабермаса историки использовали редко; тем ревностнее они, вдохновленные новым интересом к истории коммуникации, искали признаки возникновения общественности / публичной сферы.

Таким образом, чрезвычайно плодотворные в деталях результаты исследования едва ли позволяют прийти к общему знаменателю. Несомненным, однако, представляется следующее.

Первое. Существует непосредственная взаимосвязь между медиатехнологиями и интенсивностью коммуникации. Повсюду, где имелись технические и экономические предпосылки для культуры книгопечатания, было недалеко до формирования общественности. Отсюда, для мусульманского мира до XIX века – до распространения книгопечатания – не может быть и речи о такой общественности. Однако технологическое развитие не выступало независимой движущей силой. Могло происходить и так, что медиатехнологии были в принципе доступны, однако спрос на печатную продукцию отсутствовал.

Второе. Публичная коммуникация и ее критическое содержание скачкообразно возрастают в революционные времена. Можно спорить о том, рождают ли коммуникации революцию или наоборот. Но уверенно можно утверждать об одновременности этих феноменов. Так происходило в общем Атлантическом пространстве в революционное переходное время на рубеже XVIII–XIX веков, около 1800 года – стремительный скачок в книжной коммуникации и одновременно критическая радикализация[863]. Нечто подобное можно было наблюдать во время революционного сдвига в Евразии сразу после рубежа XIX–XX веков.

Третье. Если в XIX веке публичные пространства возникали вне Европы, то это не обязательно сводить лишь к попытке подражать Западу. Внутри бюрократий (подобных китайской или вьетнамской), церквей, монастырей и объединений клириков или феодальных структур (как в Японии, где представители отдельных региональных интересов соперничали друг с другом) было развито институционализированное длительное обсуждение проблем общества. При европейском колониальном господстве некоторые из этих коммуникативных структур были подавлены, другие перешли в неподконтрольные колонизаторам сферы или (как, например, интеллигенция Бенгалии) возникли заново и стали фактором колониальной политики. При относительно либеральном колониальном режиме, как в британской Малайе, в местной общественности могла возникнуть энергичная дискуссия, в которой выражался широкий спектр политических мнений, в том числе и мнений решительных противников колониализма[864].

Четвертое. Общественность могла строиться на самых разных пространственных уровнях. Небольшие общества, в которых слухи и молва часто были важнее написанного слова, существовали рядом друг с другом и пересекались. Они могли объединяться в более крупные общества. Общности ученых и религий относительно легко пересекали политические границы. Латино-христианская культура европейского Средневековья или ойкумена классической китайской культуры, которая до XVIII века охватывала по меньшей мере также Корею, Вьетнам и Японию, служат тому примерами. Общественность национального масштаба была развита в Англии и Франции второй половины XVIII века: все политически и интеллектуально важное происходило на больших сценах метрополий Лондона и Парижа. Но это скорее исключение, чем правило. Всюду, где отдельный центр доминировал не так сильно или в подобном центре были сосредоточены репрессивные средства государства, общественность возникала скорее в стороне от правящего двора и правительства: в русских, китайских или османских центрах провинций, в многочисленных новооснованных городах децентрализованно организованных США, где Нью-Йорк лишь позднее стал общепризнанной точкой культурного притяжения[865]. Важным шагом вперед часто было само по себе образование коммуникационного пространства, в котором можно было решать вопросы власти, статуса и «общих» интересов за пределами местных границ, и таким образом преодолевалось политическое сегментирование[866]. Особенно в обществах с ярко выраженным неравенством – таких, как кастовый строй в индуистских регионах Индии, – нельзя было и думать об идеализированном «равенстве» участников общения как в Европе. Но заново учрежденные институты европейского типа придали исчезновению статусных различий между индивидами и группами новый смысл и постепенно прививали новые правила социальной конкуренции. В Индии XIX века повсюду шла речь о публике (public). В начале XIX века сначала среди англоговорящей элиты Бенгалии образовались многочисленные ассоциации, которые критиковали колониальное государство и выражали свои интересы в письменной форме. Не такая уж, как оказалось, всемогущая колониальная держава иногда оказывалась беспомощной в многочисленных гражданских спорах и судебных разбирательствах. Зал суда стал новой площадкой для конкуренции статусов, а зрелищные процессы вызывали живой общественный интерес[867].

Пятое. Общественность на своих ранних стадиях проявляла себя не всегда (только) в открытой политической критике. Интерес к «гражданскому обществу» привлек внимание исследователей к дополитическим формам общественной самоорганизации. В Европе или Америке это могли быть ассоциации, гражданские инициативы или религиозные общины. Алексис де Токвиль в 1831–1832 годах обратил внимание на обилие таких ассоциаций в Соединенных Штатах Америки[868]. В Китае примерно после 1860 года, когда контролирующая сила государства постепенно ослабевала, это были в типичном случае филантропические проекты (например, госпитали), в них участвовали состоятельные представители внебюрократической элиты. В мусульманских странах религиозные благотворительные фонды могли играть похожую интегрирующую и мобилизующую роль. От организации таких, поначалу кажущихся неполитическими, проектов до активизма по другим вопросам, представляющим личный или общественный интерес, оставался только небольшой шаг. Конечно, следует помнить и о пропорциях. Городское население сильно различалось по степени постоянной политизации. Только в некоторых странах Европы она доходила до уровня коммунальной демократии, которая практиковалась в городах США. Местная общественность во многих случаях – в Европе, в Азии и на других континентах – была весьма элитарной.

Конституция и участие граждан в политике

Процесс, который великий политолог Сэмюэл Э. Файнер назвал «конституционализацией Европы», вначале ориентировался на влиятельные образцы (американская конституция 1787 года, французская конституция 1791‑го, испанская Кадисская конституция 1812‑го). Этот этап начался с окончательного свержения Наполеона и в основном завершился принятием конституции Германской империи 1871 года[869]. Процесс не ограничился Европой. Ни в одной части света в XIX веке не было написано столько конституций, как в Латинской Америке: только в Боливии в 1826–1880 годах одиннадцать, в Перу в 1821–1867 годах – десять. Но это едва ли свидетельствует о формировании политической культуры, в которой действительно уважают конституцию[870]. Японская конституция 1889 года стала кульминационной точкой образования государства Мэйдзи как японско-европейской гибридной конструкции. Новая волна конституционализации на рубеже столетий охватила самые крупные страны Восточной Евразии. После реформ Морли – Минто 1909 года даже Британская Индия, сначала недолго побыв под властью автократии, вступила на путь независимого конституционного развития, который, пройдя многие этапы, в итоге привел к конституции Индийской республики 1950 года[871].

Здесь не требуется описывать развитие конституционных государств Европы в отдельности[872]. Решающим является то, что накануне Первой мировой войны, то есть после целого столетия конституционализации, лишь несколько стран континента достигли демократической конституционной формы со всеобщими выборами, правительством большинства и с его парламентской ответственностью: Швейцария, Франция, Норвегия, с 1911 года – Швеция; также с 1911 года, когда была урезана власть неизбираемой аристократической верхней палаты с ее менее чем 600 членами, Великобритания[873]. Важным глобальным бастионом демократии были тогда новоевропейские колонии переселенцев в заокеанских странах: наряду с США Канада, Ньюфаундленд, Новая Зеландия, Австралийская Федерация, а также Южная Африка, где чернокожее большинство населения было исключено из выборов или лишено возможности использовать свое избирательное право[874]. Это стало великим парадоксом века: как никогда ранее, Европа с ее приверженностью идее прогресса оставила глубокий след в мире, но наиболее последовательные политические достижения были при этом достигнуты на периферии. Британская империя, с одной стороны, воспринималась многими народами мира как недееспособный механизм репрессий. С другой стороны, она могла действовать как лифт к демократии. В «белых» доминионах внутри либерально правящей империи общества поселенцев сумели пройти путь к модерной демократии быстрее, чем в метрополии с сильными олигархическими и аристократическими традициями. «Цветные» колонии не имели возможностей такого быстрого старта, приводящего к возникновению ответственного правительства на национальном уровне. Но все же Индия и Цейлон были в принципе включены в похожую конституционную динамику. Под давлением националистического освободительного движения в 1935 году по «Закону о правительстве Индии» («Government of India Act») Индия получила полную Конституцию, которая предусматривала возможность политического участия индийцев на провинциальном уровне; часть этой Конституции позже была сохранена в независимой Индии. Авторитарная империя создала в своей самой крупной колонии основу для независимого развития демократического конституционного государства.

В Европе XIX века демократизация избирательного права не была однозначно связана с парламентаризацией политической системы. Приведем известный пример: для выборов в рейхстаг в Германской империи с 1871 года активным избирательным правом обладали мужчины в возрасте от 25 лет и старше. В это же время избирательное право в Англии и Уэльсе еще ограничивалось имущественным барьером в форме цензового избирательного права. Даже после реформы избирательного права 1867 года, которая впервые дала право голоса большому количеству рабочих, в списках избирателей были зарегистрированы только 24 процента взрослых мужчин на селе (то есть в графствах) и 45 процентов в городах[875]. Но английские избиратели принимали решение о составе парламента, который образовывал сердце политической системы и обладал намного большими полномочиями, чем рейхстаг, пусть и более демократично выбранный. В Англии парламентаризация предшествовала демократизации, в Германии – наоборот, если даже для выборов в прусский ландтаг до 1918 года наряду с избирательным правом для рейхстага сохранялось крайне неравноправное «трехклассное избирательное право». История развития избирательного права является для всех стран сложным техническим вопросом. Она имеет важное территориальное измерение, так как даже самое «равное» избирательное право может привести к совершенно различным результатам в различным образом нарезанных избирательных округах. Также важно, сколько депутатов избирается от одного избирательного округа и продолжают ли существовать особые сословные представительства, как, например, в Англии, где долгое время сохранялись специальные места для представителей университетов. Избирательное право, основанное на принципе пропорционального представительства, каким его сегодня знают в Германии, в XIX веке не применялось. Только Бельгия, Финляндия и Швеция ввели его до 1914 года[876]. Концепция «тайного» голосования была тогда более гибкой, чем сейчас. Можно было легко оказать давление, особенно в деревне, и прежде всего по отношению к обслуживающему персоналу и иждивенцам. Франция стала первой страной, которая (в 1820 году) ввела тайное голосование, в других странах это заняло больше времени. Плюсы и минусы тайного голосования обсуждались не только на рубеже веков. В Австрии эту практику законодательно ввели только в 1907 году[877].

Нормой было постепенное расширение имеющих право голоса граждан. Такие расширения отчасти завоевывались в результате революций, отчасти октроировались сверху. Фундаментальные соображения стратегического характера были неизбежно связаны с соответствующими законами о проведении реформ. В стране, где относительно давно не происходило революций, как например, в Великобритании, три реформы избирательного права (1832, 1867 и 1884 годов) оставили глубокие следы в политической истории. Реформа 1884 года в Великобритании означала не только серьезное увеличение электората, который теперь возрос до 60 процентов мужского населения. Она не только положила конец фактическому контролю землевладельческого высшего класса над составом обеих палат парламента и устранила многочисленные исключения и особенности, которыми до сих пор характеризовались британские выборы, но и впервые создала нечто вроде рациональной избирательной системы. Только в 1918 году в Соединенном королевстве было введено всеобщее избирательное право для мужчин[878]. С расширением электората изменились социальный состав парламента и способы парламентской работы. «Массовый электорат», подобный появившемуся во Франции в 1848 году, в Германской империи в 1871-и и в Великобритании после – все еще не всеобщей – избирательной реформы 1884 года, требовал новых видов партийной организации, а не элитарной демократии сановников. В 1900 году в большинстве конституционных государств Европы сформировались программно определяющие себя партии. Некоторые из них, как установил социолог Роберт Михельс в своей книге «К социологии политических партий в современной демократии» (1911), имели тенденции к бюрократической инфляции и внутренней олигархизации. В это же время возник новый тип профессиональных политиков, которые выступали наряду с политизированными джентльменами. Этот тип не был, однако, доминантным до тех пор, пока парламентские депутаты не получали содержания, на которое они могли прожить. В Германии это случилось лишь в 1906 году. Каким образом «депутат» формировался в общественном восприятии как социальная фигура, особенно наглядно демонстрирует Третья Французская республика[879]. Чем более отчетливой становилась эта фигура, тем определеннее формировалось скорее отстраненное отношение к прямому представительству: депутат приобретал вес сам по себе. Это было важно именно во Франции: там со времен Великой революции все-таки придерживались идеи о прямом волеизъявлении народа, даже если в бонапартистском плебисците речь шла о выборе личности, а не закона. В контексте различных политических культур выборы имеют особенное символическое значение, изменяясь со временем. Избиратель мог чувствовать себя совершенно по-разному – как суверен или как голосующий скот. Это по-прежнему остается темой для сравнительной истории политической культуры[880].

Важное исключение бросает тень на успешную историю непрерывного расширения возможностей для демократического участия. Хотя США и были самой крупной и самой старой среди модерных демократий, на практике они сильно затрудняли своим жителям использование их гражданских прав. Общую ситуацию увидеть непросто, поскольку избирательные права регулировались и регулируются преимущественно на уровне отдельных федеральных штатов. Сложности начинались (и все еще начинаются) с регистрации в списках избирателей. Они продолжались из‑за электоральной квалификации собственности (значение которой со временем сильно упало), наличия резидентства в соответствующем федеральном штате и заканчивались исключением по расовому признаку. Перед Гражданской войной чернокожие почти не имели права голоса даже там, где не было рабства. После Гражданской войны оправдывать подобное стало труднее. Тем нагляднее это положение стало после официального конца «Реконструкции» 1877 года, с попытками путем жестких прецедентных решений препятствовать освобожденным афроамериканцам использовать их право голоса. Большие препятствия чинили и новым иммигрантам из Европы (например, из Ирландии) и из Азии (из Китая, Японии), которых часто считали «нецивилизованными»[881]. Демократизация американского гражданства потерпела серьезную неудачу уже через несколько лет после конца Гражданской войны. США оставались одной из самых демократических стран мира, однако имели большие трудности с согласованием универсальных принципов республиканского строя с реальностями «мультикультурного» и расово разделенного общества.

Локальная демократия и социализм

Новым – вне Англии с ее старинной парламентской традицией – было в XIX веке представление об однородном всеобщем представительстве нации в центральном парламенте. Неслыханной до сих пор также была вторая идея, а именно что практика представительства не только может отражать существующую иерархию, но и посредством избирательного законодательства можно изменять сами социальные отношения. Важность таких масштабных вопросов не должна, впрочем, уводить наше внимание в сторону от событий субнационального уровня. Для большинства людей политическое регулирование их повседневной жизни важнее, чем высокая политика в далекой столице. Местное самоуправление было более разнообразным, чем организация государственной политической системы. Оно могло находиться – по английской модели – в руках патриархальных мировых судей (Justices of the Peace) из местного верхнего слоя, или – по наполеоновской модели – координироваться функционерами из центрального госаппарата, или осуществляться американским путем, которым так восхищался Токвиль, то есть в рамках локальной низовой демократии. Там, где централизованное государство (если оно имелось) не вмешивалось или где его возможностей не хватало, всегда открывались пространства для принятия решений на основе достижения консенсуса делиберативным, то есть демократическим путем. Это могло – как в России – происходить в крестьянских общинах, которые должны были договариваться внутри себя о перераспределении наделов и об использовании общинной земли. Примерно так же обстояло дело в демократии локальных групп элит с небольшой внутренней иерархизацией, будь то ганзейские сенаты, неофициальные, то есть не признанные государством легитимными (но также и не преследуемые как незаконные) совещания сирийской знати в Османской империи или городской совет в китайской части Шанхая, который в 1905 году был основан как первое учреждение в китайской истории, формально работавшее по демократической модели[882].

В первые годы существования США политическая деятельность там, особенно в городах востока страны, также имела элитарно-патрицианский характер. Благодаря «Джексоновской революции» 1830‑х годов победила новая концепция демократии. Политически ответственным гражданином был уже не собственник, не землевладелец, как прежде. Старое, взятое из европейского республиканизма представление, будто только собственность гарантирует независимость и служит квалификацией для разумного политического суждения, было отвергнуто; автономия гражданина должна была впредь основываться на владении собой. Так возникла новая форма демократии. Имущественный ценз как условие для активной гражданской роли в значительной степени исчез. Необычно высокая явка избирателей (часто свыше 80%) служила признаком той энергии, которая теперь вкладывалась в политику. Как констатировал во время своей исследовательской поездки по Америке молодой французский судья Алексис де Токвиль, главной ареной такого вида политики был не Вашингтон. Свою силу она получала от самоуправления локальных сообществ, которые самостоятельно выбирали себе в том числе представителей государственной власти (судей, шерифов и так далее), – радикальная альтернатива авторитарному централизму, практиковавшемуся Наполеоном в Западной Европе. Как заметил Токвиль, этот вид демократии означал намного больше, чем просто избирательное право. Это была социальная инновация, придававшая принципу равенства, который французские революционеры сформулировали абстрактно и негативно – как отмену сословных привилегий, – положительное значение: коллектив граждан, возникающий в силу равенства их личных прав, сам себе присваивает полномочия власти. Противоречие между свободой и равенством, которое Токвиль диагностировал с точки зрения либерального европейского аристократа, не являлось проблемой для большинства (белокожих) американцев того времени. То, что позже в Европе назовут «массовой демократией», возникло в США уже в 1820–1830‑х годах[883]. Однако ее демократическая эффективность частично была ослаблена характерным для США федерализмом, то есть территориальной стороной конституции. Насколько представителен в таком случае Конгресс? Еще на раннем этапе «секционные» интересы столкнулись друг с другом: рабовладельческие штаты против штатов свободных. Почти до самой Гражданской войны в национальной политике доминировали рабовладельческие штаты, и в этом отношении США в целом представляли собой рабовладельческую республику. Рабовладельческие штаты – с используемой в 1836–1844 годах политикой затыкания ртов, которая практиковалась в палате представителей и в зародыше уничтожала любые дебаты о рабстве до закона Канзас-Небраски 1854 года, – постоянно преобладали. Благодаря «правилу трех пятых» они располагали структурным большинством: при распределении прямых налогов и мест в палате представителей три пятых рабов добавлялись к общему числу свободных людей[884].

С «Джексоновской демократией» США во второй раз после 1776 года вступили на совершенно новый исторический политический путь в мировой истории. «Массовой демократии» этого вида, агрессивно перегруженной риторикой свободы и иногда насильственной, не было нигде в Европе до последней трети XIX века – даже во Франции, где на протяжении нескольких смен государственного строя и даже после введения всеобщего избирательного права местная власть префектов оставалась неизменной. Разошлись также пути США и Великобритании. В Великобритании между обоими законами о проведении реформы 1832 и 1867 годов своей высшей точки достигло преимущественное положение джентльменской элиты – крупных землевладельцев, финансистов и промышленников. Эта элита – в ее культурном представлении о себе – выглядела чрезвычайно однородной, объединенной социальной сетью олигархией, которая, конечно, была не изолирована в кастовом духе, а открыта для переходящих в более высокий класс, и развивала в высшей степени интегративное понимание политики. После 1832 года она в принципе могла действовать в условиях модерного парламентаризма. С этого момента полностью установился парламентский суверенитет: корона не могла больше назначать премьер-министра против воли парламентского большинства. Эти времена закончились в тридцатых годах. Впредь Великобритания стала больше чем конституционной монархией; это была парламентская монархия, в которой, кстати, церковь стала играть меньшую политическую роль по сравнению с тем, что долгое время наблюдалось во многих других странах Европейского континента. В это же время политики в Вестминстере пока еще могли не считаться с анонимной, далекой от них в социальном и культурном смысле массой выборщиков, так как реформа 1832 года расширила число избирателей только с 14 до 18 процентов взрослых мужчин. Потому середина XIX века была в Великобритании временем демократических процедур без широкой демократической легитимации, однако одновременно там стало распространяться убеждение, что среднему классу (middle classes) суждено играть важную роль в политике[885]. Для преодоления отставания от демократии в США и на местном, и на национальном уровне даже самым политически прогрессивным государствам Европы понадобилось полвека.

Большинство женщин не относились к политически активной части общества. Женское избирательное право в США сначала появилось в 1869 году в штате Вайоминг (в США в целом – лишь в 1920 году); в суверенном государстве – впервые в 1893 году в Новой Зеландии, сначала как право голоса, и только с 1919 года как пассивное избирательное право; это заметили и оценили во всем мире. В Европе Финляндия, тогда еще принадлежащая к Российской империи, стала первой страной, которая установила женское избирательное право, – в 1906 году; за ней последовала Норвегия в 1913‑м; в обоих случаях женщины привлекались в качестве потенциала для националистической легитимации[886]. Движения за женское избирательное право возникли рано и получили сильный импульс там, где шла борьба за мужское избирательное право. Поскольку в Германии последнее в 1867–1871 годах было милостиво даровано сверху, то и суфражизм там оказался слабее, чем, например, в Великобритании[887].

Демократия строилась снизу различными способами. Основной процесс трансформации традиций в права на местном уровне наблюдается не только в постреволюционных обществах, таких как Соединенные Штаты; не является этот процесс и исключительно западной особенностью. В конце периода Токугава, когда в Японии едва ли кто-то мог представить себе национальное собрание, пространство действий для участия на местах тем не менее постепенно расширялось вне привязки к традициям городского самоуправления и без последующей политической революции: традиционные семейные кланы все чаще вынуждены были признавать претензии стремящихся наверх «новых семей»[888]. После реставрации Мэйдзи 1868 года, которая сначала привела к административной децентрализации, границы между национальным и местным органами власти пришлось провести заново. Первоначально повсюду раздавались требования деревенских собраний, во многих префектурах их учредили после 1880 года. Но одновременно по инициативе правительства в центре началось политическое движение вспять: были введены ограничения для неконтролируемой общественной деятельности, прессы и новых политических партий, в 1883 году последовал запрет выборов деревенского и городского мэров, которых стали назначать. Против этого начались бурные протесты. В 1888 году отношения между центральным государственным аппаратом и деревней урегулировали законодательно: мэров было разрешено выбирать, но под строгим контролем вышестоящих органов власти[889]. Однако и оставшихся возможностей для политического участия было намного больше, чем при Старом режиме до 1868 года. Это положение в 1890 году символически подтвердили первые в истории Японии всеобщие выборы, благодаря которым в парламент прошли представители высших слоев среднего класса. В результате в сферу политического участия вошел новый класс без самурайского прошлого, который до этого момента никогда не находился в центре политики[890]. Однако прошло еще четверть века, пока парламент, которому императорское правительство постоянно угрожало роспуском, смог утвердиться в качестве противовеса исполнительной власти.

Политические движения и гражданские объединения могли быть школами демократизации, учебными аудиториями взаимного общения безотносительно к статусу собеседников не только в США и в Великобритании. Требования равенства часто формулировались и усваивались в социальном общении первоначально в средах, группах и организациях, в которых сосуществовали объективно равные. После этого такие требования можно было выдвинуть с бóльшим успехом на более крупных и более конфликтных политических аренах. В этом состояло политическое ядро социализма и родственных ему низовых (grassroot) движений. Так, есть основания полагать, что раннюю немецкую социал-демократию следует рассматривать не как политическую партию в сегодняшнем смысле, а как движение ассоциаций[891]. Социализм стал новым языком солидарности непривилегированных слоев населения, который появился, когда сословные механизмы безопасности нижних слоев исчезли, а политически аморфное существование неорганизованной бедноты стало восприниматься как неадекватное. Институционализированный социализм до его большевизации в путчистскую авангардную партию обозначал как коллективное представление интересов в классовой борьбе, так и одновременно практику демократии. Европейский социализм представлял собой демократизирующую силу. Это объединяло домарксистский или утопический ранний социализм, представленный, например, Робертом Оуэном, Шарлем Фурье или Пьером-Жозефом Прудоном, с ненасильственной разновидностью анархизма (особенно у русского князя, швейцарского эмигранта Петра Кропоткина[892]), а также с большей частью (тогда марксистских) партий, которые объединились в 1889 году во Второй Интернационал. Первоначальные идеалы экономической децентрализации, взаимопомощи, производственных товариществ и иногда даже образа жизни посредством коммун без буржуазной частной собственности к 1900 году поблекли. Однако стремление членов партий и профсоюзов выражать через них свои пожелания и представления осталось неизменным. Последние играли вовне роль представителей интересов, изнутри же оставались внушающими доверие солидарными сообществами. Несмотря на то что до 1914 года ни в одной стране Европы партии рабочих движений не приходили к власти, процессы демократизации после Первой мировой войны были не в последнюю очередь подготовлены развитием демократического менталитета во многих течениях европейского социализма в XIX веке. Еще до войны в Европе и в британских доминионах непрерывно усиливалась социал-демократия, которая в значительной степени порвала с марксистскими ожиданиями революции. В Германии это проявилось в форме «ревизионизма» Эдуарда Бернштейна и его соратников. В Великобритании они были близки к «новому либерализму», который в отличие от старого либерализма больше не считал социальный вопрос досадным злом, а поставил его в центр своей политики[893]. Социальный либерализм и демократический социализм сошлись под знаком реформистского понимания политики, – но лишь в некоторых странах Центральной, Западной и Северной Европы, а не в условиях российского самодержавия, которое практически навязывало своим противникам революционную радикализацию, и не в США, где организованный социализм не играл никакой роли, а интеллектуальное сближение между либеральным и умеренно социалистическим мышлением привело к политическим последствиям лишь при «новом курсе» 1930‑х годов[894].

4. Управление

Даже накануне Первой мировой войны демократия, регулируемая конституцией, существовала только в очень немногих местах мира. Ее не было даже в крупных республиканских государствах, таких как Китай или Мексика. Гораздо более широкое распространение получило государство не как арена участия граждан в управлении страной, а как орган, осуществляющий господство[895]. «Государству» можно дать и узкое, и широкое определение. Многие небольшие сообщества в мире были «безгосударственными» в том смысле, что здесь в штате у правителя не было предусмотрено даже помощников. В других случаях такой небольшой штат существовал, однако он был неустойчивым и без институционального деления. В этих случаях шансы организовать что-то вроде «государственных задач» на достаточно регулярной основе оставались минимальными. Роль государства была слабо выражена не только в таких обществах, которые на языке конца XIX века назывались «примитивными». В США – в некоторых отношениях политически особенно модерном обществе – также не особо хотели слышать о государстве в европейском понимании, то есть как о начальстве, требующем повиновения. Американские граждане считали, что любой авторитет, не узаконенный заявленной волей избирателей, они оставили в прошлом. Американское правительство (government), в отличие от государства (the state) в староевропейском смысле, обязано было отчитываться о своих действиях. Говорить об американском «государстве» как об абстрактной категории начали лишь некоторые политологи на рубеже веков[896]. Другое дело, что господствующая идеология безгосударственности, в некоторых отношениях восходившая к более старым английским правовым концепциям, в определенном смысле противоречила реальности. Особенно на фронтире и особенно в связи с межеванием земель, присоединяемых на Западе, федеральное правительство и его органы на новых территориях, вначале лишь слабо демократически легитимированные, выполняли классические задачи по политической организации пространства.

Более узкое определение государства подчеркивает концептуальное различие между «государством» и «обществом». Это модерная концепция, которая расходится с более старой политической теорией Европы и аналогичными концепциями во многих других частях мира постольку, поскольку отходит от патриархальной идеи или, лучше сказать, картины государства как домохозяйства или тела, которым управляет голова. Если государство и общество, как различные сферы, отделены друг от друга, страну в целом уже невозможно воспринимать как одну большую семью. Точка зрения, при которой правитель представляется заботливым, карающим и уважаемым главой семьи, – ее яростно критиковал и в конечном счете дискредитировал Джон Локк в своем первом «Трактате о правлении» (1689) – уже отступала в Европе XVIII века, но все еще держалась, например, в государственной риторике позднего императорского Китая.

«Рациональная» бюрократия

Такое государство, которое рассматривается как сущность вне общества, в Европе раннего Нового времени развивалось несколькими путями. Европейские общества – даже если брать лишь самые крупные из них – отнюдь не развивались одинаково, проходя через общую стадию «абсолютизма»[897]. Раннемодерное государство Нового времени неизбежно включало в себя бюрократию, которая решала прежде всего три задачи. Во-первых, в качестве территориального управления она обеспечивала сплочение крупных образований, составляющих государство. Во-вторых, она должна была заботиться о наполнении государственной казны, прежде всего для военных целей, так как европейское государство раннего Нового времени было прежде всего государством военным. В-третьих, государство периода до разделения властей, который в Северной Америке и Европе постепенно начался лишь с конца XVIII века, отвечало за судебную систему. В то же время нигде в Европе до 1800 года юрисдикция ни на одном уровне не находилась полностью в руках государства. Даже в наиболее централизированных системах абсолютизма королевские и имперские суды ведали далеко не всем. Оставались анклавы особой юстиции городов, поместий, отдельных корпораций (таких, как университеты) и местных помещиков (так называемая патримониальная юстиция). Церкви, монастыри и другие религиозные учреждения часто судили своих членов по собственным законам. В исламском мире светское право не было четко отделено от духовного – во всяком случае, существовала обширная сфера, в которой эти две системы права перекрывали друг друга. В императорском Китае, где за отсутствием государственно признанных культовых религиозных учреждений (церквей) не имелось эквивалента европейского канонического права, государственная монополия права еще в XVIII веке была выражена сильнее, чем в большинстве стран Европы. Назначенные императором чиновники низшего уровня, из которых в конце XVIII века по всей Китайско-Маньчжурской империи на каждый округ (xian) полагался только один, были генералистами, которые вершили суд в отношении всех возможных дел. Смертные приговоры должен был лично просматривать и подтверждать император. С точки зрения абстрактного огосударствления правовое устройство империи Цин было до 1800 года, таким образом, более модерным, чем европейское. Была ли в Китае планка законности (Gesetzesbindung) настолько же высокой, как в Европе, сказать сложно. Во всяком случае, с 1740 года существовал корпус светских уголовных законов, который вполне мог конкурировать с европейской кодификацией того времени[898].

Со времен Макса Вебера базовое знание исторической социологии говорит о том, что патримониальные административные структуры в Европе Нового времени превратились в рациональные бюрократии, какими мы их знаем сегодня. Этот переход произошел в XIX веке в результате Французской революции, которая парадоксальным образом установила бюрократическое государство, по масштабам и эффективности затмившее свергнутый абсолютизм Бурбонов[899]. Наполеон распространил эту государственную модель за пределы Франции. В различных странах Европы такой переход происходил с разной скоростью и эффективностью[900]. Общая политическая культура страны, ее политическая система и инфраструктурные предпосылки определяли, в какой степени администрации становились хорошо интегрированным и бесперебойно функционирующим аппаратом коммуникации. Даже если различия по всем этим пунктам были не очень большими, ни одна государственная бюрократия все равно не походила на другую. Например, баварская бюрократия середины XIX века значительно менее иерархична и авторитарна, чем прусская[901]. Для Франции и большей части Германии были характерны чиновники из буржуа или недавно нобилитированные, в то время как в странах Центральной и Восточной Европы от Австрии до России были выстроены обширные системы государственной администрации, в которых служили прежде всего представители деклассированного мелкого дворянства. Нигде в этом крупном регионе – за (с оговорками) исключением Венгрии – не было представительских учреждений, которые контролировали бы исполнительную власть, поэтому вторая половина XIX века стала временем господства бюрократов внутри авторитарно-монархической системы – порядки скорее «азиатские», нежели «европейские» в модерном смысле слова[902].

В конце XIX века рациональная государственная бюрократия если и не действовала везде в Европе фактически, то по крайней мере считалась нормой. Согласно этому нормативному представлению, модерное государственное управление основывалось на профессиональном этосе «слуг государства», за достойное содержание которых из налоговых средств отвечал правитель. Поэтому коррупция не была ни желаемой, ни – благодаря достаточным доходам чиновников – необходимой. Администрация должна была быть беспристрастной и надпартийной. Она была связана законами и в принципе подлежала контролю. Внутренние бюрократические иерархии были прозрачными. Подъем происходил по известным для всех карьерным лестницам, иногда по выслуге лет, иногда по меритократическому принципу. Чиновников следовало назначать на основании особенных знаний или специального диплома, но никак не вследствие кумовства или других связей. Покупка должностей исключалась. Работа администрации фиксировалась письменно. Администрация создавала архивы. Внутри страны, в рамках общих законов, действовала специальная дисциплинарная юриспруденция[903].

Для определения момента, когда в каждом конкретном случае было построено действительно эффективное государство по модерным масштабам, четкие критерии отсутствуют. Исходя из приблизительных и утилитарных соображений, реалии модерной государственности имеют место при следующих обстоятельствах:

• если банды разбойников больше не терроризируют гражданское население и существует эффективный государственный суверенитет полиции, то есть «монополия власти на насилие»;

• если судьи назначаются на должность и оплачиваются государством, но не могут быть отстранены, их деятельность не регулируется другими государственными учреждениями;

• если финансовое управление, которое взимает как косвенные, так и прямые налоги, заботится о регулярных поступлениях в госбюджет, а требование налогов государства признается населением в принципе законным (когда сборщики налогов, таким образом, больше не рискуют быть избитыми и большинство не уклоняется от уплаты налогов)[904];

• если стать чиновником можно только на основе проверенной профессиональной компетенции;

• если коррупция является наказуемым злом, а не считается чем-то само собой разумеющимся при контакте между населением и чиновниками.

Такой вид государственной бюрократии, который с последней трети XIX века копируют крупные предприятия частного сектора, является изобретением Европы и опирается прежде всего на прусские и французско-наполеоновские корни, однако это не должно заслонять того факта, что солидные бюрократические традиции существовали и за пределами Европы, – например в Китае, Японии и Османской империи. Их не стоит опрометчиво отбрасывать с пометкой «немодерный» или «патримониальный». В XIX веке эти традиции столкнулись с влиянием Запада. Результаты получились различными. Достаточно будет привести четыре примера: Британская Индия, Китай, Османская империя и Япония.

Азиатские бюрократии: Индия и Китай

Как правило, европейские колонии XIX века в сравнении с соответствующими метрополиями были слабо бюрократизированы. Колониальное государство имело две стороны. С одной стороны, оно представляло собой зачастую первый институт, который с помощью централизованных средств власти, таких как армия, полиция, таможня и налоговые инспекции, создавал единообразно управляемую территорию. Колониальное государство принесло с собой законы и судей, судивших по своим, часто специфическим колониальным законам. Оно регистрировало население статистически и классифицировало его определенным образом (например, по этническим или религиозным категориям), который раньше не использовался, но затем часто становился нормой, создававшей действительность. Так, административно были определены племена, или религиозные общины, или (в Индии) даже целые касты – с целью разграничения административных округов, статистической классификации или определения местных лидеров, с которыми хотело сотрудничать колониальное государство. В большей части Африки, в Индии или Центральной Азии подобное вообще стало возможно лишь благодаря созданию колониальных государственных аппаратов европейского типа. С другой стороны, колониальное государство никогда не представляло собой всемогущего монстра. Оно было так слабо обеспечено персоналом, что сплошное «огосударствление» обширных колониальных областей достигалось редко.

Все это верно и для крупнейшей из всех колоний, Индии. Здесь численное соотношение между европейским персоналом и индийскими подданными оказалось особенно невыгодным. При том, что в Индии – и только там в колониальном мире XIX века – был создан один из самых масштабных бюрократических аппаратов. К 1880 году Индия была более бюрократизированной, чем сами Британские острова. Однако в качественном отношении дело обстояло по-другому. Решающим обстоятельством было то, что бюрократия в Индии не выполняла функций в модерном понимании территориальной администрации, а была просто исполнительным инструментом под политическим управлением. Она являлась скорее ядром системы господства, которую лучше всего описывает термин «бюрократическая автократия». В этом отношении индийское колониальное государство было ближе к политической системе Китайской империи, чем к любому политическому порядку в Европе. Параллели на этом не заканчиваются. Ядро и китайской государственной бюрократии, и Индийской государственной службы (Indian Civil Service, ICS) состояло из относительно небольшого корпуса высококвалифицированных и имевших социальный авторитет должностных лиц. Вне столицы они занимали нижнюю ступень иерархии в роли магистратов округов (zhixian) в Китае или окружных коллекторов (collectors) в Индии. Официальные обязанности на обеих должностях были очень похожими[905]. Китайские и индийские районные чиновники совмещали функции руководителей местной администрации, сборщиков налогов и судей. В обеих странах чиновников специально обучали для этих должностей и отбирали на конкурсной основе, после экзаменов. Такие экзамены в Китае существовали уже много веков. В Европе эта практика была известна, и в XVIII веке ее постоянно превозносили. Похоже, что британцы, применяя экзамены не только для индийской колониальной службы, но и для высшей (на министерском уровне) бюрократии в самой Великобритании, следовали китайской модели, рекомендованной экспертами в 1854 году и введенной после 1870‑го.

Британская колониальная бюрократия в Индии не была искусственно навязана политической системе, которая могла бы существовать и без государства. Однако империя Великих Моголов и его государства-преемники в Индии в основе своей не были такими бюрократизированными образованиями, как Китай и Вьетнам. Они обладали иерархиями писарей и развитым канцелярским делом, но не строго организованной административной службой. Поэтому ICS могла только ограниченно пользоваться местным опытом. Непосредственной предшественницей ICS была администрация Ост-Индской компании (East India Company, EIC). В XVIII веке EIC представляла собой одну из самых сложных формальных организаций мира, однако во многих отношениях сохраняла домодерный характер. Должности в ней предоставлялись через патронаж, а не по объективному критерию личных достижений. Такие практики в европейском государстве раннего Нового времени повсюду считались обычными. Во Франции их рано вытеснила наполеоновская рационализация государства, где карьера была открыта для талантливых личностей. В Великобритании до 1871 года офицерские должности в армии еще можно было купить, и лишь примерно с того же времени стало общим правилом набирать служащих для министерств (за исключением Министерства иностранных дел, где по-прежнему заправляла аристократия) при помощи квалификационных экзаменов. В Индии это произошло уже в 1853 году, то есть еще до конца существования Ост-Индской компании, которая была ликвидирована после Восстания сипаев 1857 года[906].

Наряду с армией ICS была вторым столпом, на котором покоилось британское владычество в Индии. Если судить об организации по тому, достигла ли она поставленных целей, то ICS, по крайней мере до Первой мировой войны, представляла собой очень успешный аппарат. Индийские налоги текли в колониальную кассу, а после восстания 1857 года в стране была достигнута высокая степень внутреннего мира и спокойствия, причем не только за счет военного принуждения. Благодаря высоким жалованьям и своему значительному престижу ICS стала элитным корпусом гражданской службы Британской империи. Тяготы тропического существования компенсировались тем, что, служа в ICS, можно было накопить изрядные деньги и после раннего выхода на пенсию наслаждаться ими на родине, ведя жизнь состоятельного джентльмена. Индийская бюрократия в том виде, в каком она существует до сих пор, демонстрирует следы своего колониального происхождения. Поскольку после Первой мировой войны ICS постепенно стало комплектоваться персоналом из коренных жителей, Индийской республике после 1947 года не пришлось отказываться от ICS как от символа ушедшей колониальной эпохи и создавать себе тем самым практические неудобства. Это ведомство продолжило свое существование под названием Индийской административной службы (Indian Administrative Service)[907].

Бюрократия в Индии была европейским имплантатом, но не копирующим непосредственно европейский образец, а экспериментально выработанным опытным путем в особых условиях Индии. Китай же не был колонизирован. Колониальный государственный аппарат в достойном упоминания масштабе возник только на периферии под японским господством: с 1895 года на Тайване, а после 1905 года и в большей степени после 1931 года – в Маньчжурии. Поэтому старая бюрократическая традиция Китая продолжала жить до конца XIX века без прямого колониального вмешательства. Ее старые институциональные формы завершили свое существование с упразднением государственных экзаменов правительством Цин в 1905 году. Своего рода ментальный бюрократизм выжил в новых условиях республики и продолжился после 1949 года под властью коммунистической партии Китая. До сего дня охватывающие всю страну партийная и государственная иерархии образуют те важнейшие скрепы, которые удерживают большую страну от распада. Китайская государственная бюрократия на пике своей эффективности в середине XVIII века была самой «рационально» организованной бюрократией тогдашнего мира, самой обширной, самой опытной и ведавшей самым широким кругом разнообразных задач[908].

С европейской точки зрения конца XIX века, Китай был символом немодерного, не справлявшегося с требованиями времени бюрократизма. Наблюдатели из западных стран (хотя некоторые из них сами лишь несколько десятилетий назад справились с коррупцией) пренебрежительно говорили о продажности китайских «мандаринов»[909]. Тот факт, что последние не могли экономически модернизировать страну, подогревал сомнения в рациональности китайского государства. Отчасти эти мнения современников были справедливы. Китайская бюрократия страдала от того, что малое жалованье превращало чиновников в клиентов богадельни; что преимущественно литературно-философское образование кандидатов в чиновники – несмотря на некоторые усилия по реформированию[910] – не соответствовало потребностям свойственных тому времени технических структур; что из‑за продажи должностей (порожденной финансовой бедностью государства) в административный аппарат попадали неадекватные люди; а также потому, что с момента смерти императора Цзяцина в 1820 году в стране отсутствовала сильная монархическая верхушка, которая могла бы поддерживать дисциплину и порядок в бюрократическом аппарате. К этому добавились и более общие проблемы: до 1895 года династия Цин не смогла реформировать два основных столпа государства – армию и финансовое управление. Армия защищала границы империи во Внутренней Азии, но была почти бесполезной в отношениях с европейскими великими державами; а налоговая система, основанная на фиксированном налоге на недвижимость, до того устарела, что императорское государство в конце своей эпохи безнадежно обеднело.

Оно стало бы еще беднее, если бы единственный пример переноса европейских управленческих практик не затормозил финансовое падение династии. С 1863 года северный ирландец Роберт Харт (с 1893 года: сэр Роберт) в должности генерального инспектора вошел в Императорскую морскую таможню (Imperial Maritime Customs, IMC). Харт был поставлен на этот пост под западным давлением в качестве доверенного лица мировых торговых держав. Но он обладал статусом китайского чиновника высокого ранга, формально подчинялся китайскому императору и считал, что исполняет роль посредника между культурами. Морская таможня опиралась на китайских помощников и отличалась даже своего рода китайской теневой иерархией, но, по сути, была построена по образцу Индийской государственной службы и использовала высокооплачиваемых европейских специалистов-администраторов. Она была по своему масштабу меньше, чем ICS, и с менее однозначным доминированием Британии, чем индийский аналог. IMC стала хорошо функционирующим таможенным управлением, благодаря которому китайское государство смогло получать прибыль от растущей внешней торговли. Достичь этого традиционными методами китайской окружной администрации, которая в основном управляла крестьянами, было бы невозможно. Лишь после 1895 года великие державы обеспечили себе прямой доступ к выручке морской таможни – к большому неудовольствию сэра Роберта Харта. IMC являлась, с одной стороны, инструментом великих держав, который в рамках неравноправных договоров гарантировал ограниченный таможенный суверенитет Китая, с другой стороны – органом китайского государства, который работал по западным принципам управления, таким как неподкупность, регулярность, прозрачная бухгалтерия и так далее[911].

Влияние администрации Харта на остальную китайскую администрацию оставалось ограниченным. Только на рубеже веков правительство Цин провело административные реформы, которые потом продолжились в ранней республике, хотя и с ограниченным успехом. Однако было бы ошибкой при оценке китайской бюрократии следовать карикатурному высмеиванию XIX века. Китайская бюрократия (как и вьетнамская) была не просто домодерной. В ней присутствовали две стороны: во-первых, она ориентировалась на официальные, то есть выходящие за рамки семейных и клиентурных отношений, правила и достигла высокой степени меритократического отбора персонала. В Корее такие принципы даже оказались совместимыми с продолжающимся доступом к руководящим административным должностям сословной по рождению аристократии[912]. В идеальном случае административная практика должна была ориентироваться на результат, быть подотчетной внутренней бюрократии, а также в определенной степени подчиняться законам. Все это, согласно социологическим критериям, относится к модерну. С другой стороны, такой аппарат чиновников действовал в обществе, пронизанном этическими принципами субстанциальной законности, в нем и речи не шло о равенстве всех граждан или подчиненных (как должно это предусматривать модерное управление); большую роль играли семейные связи в конфуцианском понимании, прежде всего подчинение сыновей своим отцам. Это внутреннее противоречие составляло главную проблему бюрократии китайского типа в эпоху почти всемирного перехода к рациональному государству[913]. Традиционная бюрократия была также неспособна иметь дело с политизированными, патриотическими группами. Для этого не существовало традиционных рецептов. Бюрократия оказалась беспомощной перед революционными движениями, которые возникли в Китае на рубеже веков.

Азиатские бюрократии: Османская империя и Япония

В XIX веке бюрократическая традиция Китая оказалась довольно устойчивой по сравнению с западными влияниями. Внутренняя структура государственного управления и этос бюрократов изменились мало. Так или иначе, одну из своих основных задач – сохранение территориальной целостности государства – бюрократия смогла выполнять вплоть до самого конца империи. Путь изменений, который прошла Османская империя, оказался длиннее. Традиционная писарская служба (kalemiye) трансформировалась в эту же эпоху в то, что с 1830‑х годов называлось гражданской службой (mülkiye). При этом нельзя сказать, что европейские образцы, прежде всего французские, просто копировались. Необходимость реформы особенно ощущалась в Министерстве иностранных дел, в кругах, имевших тесные контакты с внешним миром. Но затем реформа получила собственную, внутриосманскую динамику, которая переросла имитацию и привела к образованию новых норм, новых ролевых моделей и новых представлений об административном профессионализме. В Османской империи – так же как в Европе и Китае – на протяжении веков существовала обычная практика патронажа, которая не сразу была заменена рациональной и основанной на объективных критериях кадровой политикой. Оба направления и отношения к службе сосуществовали и влияли друг на друга[914]. Реформы Танзимата после 1839 года сделали новое штатское гражданское чиновничество доминирующей элитой империи. Это был корпус как минимум из 35 тысяч профессиональных чиновников (около 1890 года). Если сто лет назад тысячи писарей были сосредоточены в Стамбуле, то с 1890 года в столице присутствовало меньшинство высших чиновников нового типа. Таким образом, Османская бюрократия была территориализирована лишь очень поздно и только во второй половине XIX века встала на путь, который на протяжении многих веков был характерен для Китая[915]. С одной стороны, тут отсутствовал китайский опыт, с другой – османское чиновничество могло себе позволить быть более модерным, чем китайское, которое – при его сильной зависимости от пути развития – обладало меньшей свободой действий, чтобы сойти с него, а реформа китайской бюрократии требовала чрезвычайной энергии.

В Японии модерная бюрократия возникла также в треугольнике между традиционными условиями, западными образцами и местным стремлением к модернизации. С эпохи Токугава существовал большой объем административных компетенций, которые, в отличие от Китая или Османской империи, концентрировались не на центрально-государственном уровне, а в пределах ленных княжеств-ханов (han). В Японии существовала потребность – более настоятельная, чем в большинстве других стран, и, по сути, сравнимая только с революционной Францией – выстроить после Реставрации Мэйдзи 1868 года общеяпонскую национальную бюрократию. В ней использовался административный опыт самураев, которые из мастеров меча превратились под господством сёгунов Токугава в мастеров пера. Уже в 1878 году, то есть как раз через десять лет после начала Реставрации Мэйдзи, по всей стране прошла рационализация государственного управления по образцу французской системы, которую ввело консульство Бонапарта и в которой совещательные органы и самоуправление играли лишь второстепенную роль. Полная должностная иерархия, какой еще никогда не существовало в японской истории, простиралась от канцелярий высшего государственного руководства через губернаторов только что образованных префектур вниз, до деревенских старост на местном уровне[916]. В 1881 году, ненамного позже, чем в Великобритании, были введены экзамены для высшей государственной службы, которые очень скоро устранили традиционный фактор патронажа; высшее руководство занимало только наивысшие должности, – практика, принятая и в Европе. На рубеже веков японское государственное управление стало прямо-таки хрестоматийным примером «рациональной бюрократии» Макса Вебера. Мало где в Европе существовали такие четко выстроенные модерные административные аппараты. Но поскольку в Японии (так же как в Пруссии, Австрии или России) модернизация бюрократии предшествовала формированию критической общественности и партийной системы, возникла опасность неконтролируемого господства бюрократии, по мере того как политический контроль олигархов Мэйдзи над аппаратом ослаб. В начале XX века последствия такого развития стали очевидными.

В первые десятилетия эпохи Мэйдзи подобная опасность была еще относительно невелика. Это связано, в частности, с революционными истоками нового политического порядка. Так как руководство Мэйдзи не было узаконено ни традицией, ни (как революционные режимы во Франции до Наполеона) представительным или плебисцитарным подтверждением снизу, свою способность и свое право властвовать оно должно было доказывать своей эффективностью. Для этого требовалось выработать служебный этос публичного характера, выходящий за феодальные рамки отношений патрон – клиент, и создать бюрократию, которая бы неукоснительно преследовала цель делать японскую нацию в экономическом и военном отношении конкурентоспособной в кругу великих держав. Местная административная традиция самураев была соединена с заимствованиями из британской, французской и германской систем государственного управления. Как и в османском случае, результат выходил за рамки простого импорта европейской государственной модели. Япония нашла собственную форму бюрократического модерна. Но это была своего рода «полумодерность»: поскольку государству Мэйдзи идеи охраняемых правом свобод индивида и суверенитета народа оставались чужды, в Японии не возникло чего-то похожего на европейскую концепцию общественного договора. Так патриархальный монархизм смог продолжить свое существование в эпоху бюрократической рационализации. Конституция 1889 года отличалась от ее европейских образцов тем, что объявляла личность императора «священной и неприкосновенной» и подтверждала, что он унаследовал свою всеохватную власть от своих венценосных предков[917].

Для обоснования такой коллективистской или органицистской концепции государства в конце эпохи Мэйдзи стали опираться на понятие японской национальной специфики (kokutai), которое в 1825 году ввел в оборот конфуцианский ученый Аидзава Сэйсисай[918]. Согласно этой идее, император – патриархальный глава «семейного государства» (kazoku kokka), которое следует единой национальной воле и в котором подданные проявляют лояльность и повиновение императору и назначенным им политическим органам[919]. Японская бюрократия, в формальном отношении одна из «самых рациональных» в мире, рассматривала свою деятельность не столько как службу гражданам, сколько как реализацию национальных целей, установленных сверху. В модернизированном авторитарном государстве – здесь имелись некоторые параллели с Германской империей после 1871 года – рациональная бюрократия смогла особенно развернуться. Государственное управление было вполне модерным, даже если политическая система, в которую оно было встроено, и его идеология таковыми не являлись. Таким образом, очень существенно, происходит ли бюрократизация в рамках либерального политического строя и политической культуры или нет.

Огосударствление?

Но это только один из возможных подходов к анализу бюрократической государственности. Другой, не менее важный подход рассматривает, каким образом бюрократия дает о себе знать на разных уровнях политической жизни. Сюда входит важный вопрос о присутствии государства в деревне, как оформлены отношения в треугольнике, выстроенном из крестьянского саморегулирования, гегемонии местной верхушки и вмешательства низших инстанций государственной иерархии[920]. На более высоком уровне во второй половине XIX века перед многими странами встал фундаментальный вопрос: как осуществить административную интеграцию обширных по территории государств независимо от того, являются ли они нациями или империями? Старые державы, такие как Китай или империя Габсбургов (где главной скрепой была скорее армейская, нежели гражданская администрация), успешно справлялись с задачей интеграции. В Германии после образования Северогерманского союза в 1866 году, а в еще большей степени – после основания империи в 1871 году, или в Японии с того же года, когда система ленных княжеств была (не в последнюю очередь под впечатлением от крестьянских бунтов против власти князей) отменена и страна по французскому образцу разделена на префектуры, пришлось решать огромные проблемы: административно объединить друг с другом прежде существовавшие отдельно территории и унифицировать органы и техники управления[921]. Если такие процессы рассматривать с точки зрения не центральной национальной администрации, а той или иной периферии, тогда становятся очевидными препятствия на пути государственной централизации и ее пределы. Поэтому имеет смысл посмотреть на немецкое «внутреннее» образование империи (innere Reichsgründung) с точки зрения маленького отдельного государства; на объединение Японии периода Мэйдзи – с точки зрения отдельного княжества, преобразованного в префектуру; а на политическую историю позднеимперского Китая – с точки зрения отдельной провинции[922].

Не раннее Новое время, а скорее XIX век был в Европе эпохой перехода от традиционного государства к рациональному[923]. Что неизбежно привело к развитию бюрократии и расширению задач, решаемых государственными органами. Этот процесс дал о себе знать почти по всему миру. Он не был побочным продуктом индустриализации, но часто предшествовал ей. Александр Гершенкрон указал на то, что при отставании в процессе индустриализации регулирующая и инициализирующая роль государства растет. Россия и Япония – хорошие тому примеры. Расширение государственных учреждений и их деятельности происходило по-разному. Бюрократии различались по своей эффективности, то есть по своей способности обрабатывать информацию и по скорости, с которой принимались и исполнялись решения. Очевидно, что медлительным бюрократиям, таким как Габсбургская, для внутренней трансформации требовалось длительное время. В условиях высокой социальной самоорганизации, особенно при развитии рыночного капитализма, менее плотное в своих структурах государство могло быть эффективнее, чем полностью укомплектованная на всех уровнях и одержимая регулированием бюрократия. Об этом свидетельствует пример Великобритании. Процесс бюрократизации редко проходил непрерывно и устойчиво. Возникали и противоположные движения. В США во время Гражданской войны значительно усилилось государство на Севере. «Реконструкция» страны после окончания войны стала попыткой распространить такой тип государства на Юг. Крах этой реконструкции привел к тому, что на Юге усилились антицентралистские и в целом антигосударственные силы. Затем благодаря ускоренному либерально-капиталистическому развитию на Севере в течение последней четверти XIX века популярность идеи государства как регулятора упала и на Севере[924]. В Европе это проявлялось в гораздо меньшей степени: там роль «государства как ночного сторожа», по собственному почину воздерживающегося от вмешательства в жизнь и хозяйственную деятельность своих граждан, за пределами Великобритании представляла скорее исключение. В 1914 году во многих странах Европы были реализованы хотя бы частично пять основных критериев бюрократизации: 1) понимание государственной службы как регулярно оплачиваемой работы; 2) назначение на должность и продвижение по службе на основе компетенции; 3) объединение отдельных органов власти в иерархические системы ведомств, работающие на началах разделения труда и имеющие фиксированные структуры подчинения («инстанции»); 4) интеграция всех должностей и ведомств в единую общегосударственную систему управления (что в федеративных системах сложнее осуществить эффективно и полно); 5) принцип разделения властей между парламентской политикой и бюрократической исполнительной властью, которые, однако, повсюду тесно связаны на высшем государственном уровне[925].

Однако тогда даже в Европе не могло идти речи о полном огосударствлении общества в том виде, в каком оно знакомо нам сегодня. Многие сферы жизни еще не регулировались законами и постановлениями. Еще не существовало промышленных стандартов, правил о защите от шума, обязанности обращаться за разрешением на строительство чего бы то ни было, не существовало даже всеобщего обязательного посещения школы. По всему мира бюрократизация государства произошла практически в неизменных технических и медийных условиях. Письменная форма управления – которая практиковалась в Китае, когда в Европе едва ли кто-нибудь о ней даже задумывался, – теперь стала общим принципом. Администрирование было бумажной работой, и телеграф, который не мог передавать большие объемы информации, не принес сенсационных преимуществ территориальному управлению. Всезнание и всевластие государства ограничивались его логистическими возможностями.

Рост бюрократий можно проследить по документальным источникам лишь приблизительно. Сказать, что государство разрастается, можно, когда число должностей в государственном аппарате растет быстрее численности населения. Согласно такому критерию, государство в Китае уменьшалось, а в некоторых колониях рост численности персонала не поспевал за ростом населения. В такой интенсивно управляемой стране, как Германия, число людей, работающих на государственных должностях, существенно не увеличивалось до 1871 года, а потом, между 1875 и 1907 годами, оно утроилось. Но этот прирост был связан со скачкообразным ростом транспортных предприятий и почтовой службы, в это же время доля работников, занятых собственно в административном аппарате, а также в системе образования, снизилась[926]. Схожая ситуация сложилась в колониях, прежде всего в британских и французских. Там кроме армии и полиции самая большая часть как европейских, так и местных служащих была занята на железной дороге, почте и таможне.

Государство вмешивалось в самые разные сферы жизни общества. Как налоговое государство, оно предполагало функционирующую денежную систему, а в колониях – например, в некоторых частях Африки – ее требовалось сначала создать. Государственное строительство и коммерциализация здесь были взаимозависимы. Скорость и степень рационализации в финансовой системе в Европе не следует, однако, переоценивать. Прошло много времени, прежде чем государства начали составлять регулярные бюджеты и даже прежде чем научились не только считать свои доходы и расходы, но и хоть сколько-нибудь достоверно их прогнозировать и планировать. В Европе XIX века это было облегчено за счет того, что приходилось финансировать меньше войн, которые являлись основной целью и основным риском государственных бюджетов в XVIII веке. В этой сфере Великобритания со своей развитой государственной системой налогообложения превосходила всех соперников. Особенно сложными были и остаются федеральные финансовые системы, в которых на различных уровнях взимаются разнообразные налоги и однажды встает проблема справедливого распределения доходов государственного бюджета[927]. Когда в XIX веке правительства занимали деньги, они старались – в отличие от монархов раннего Нового времени – избегать слишком большой зависимости от отдельных финансистов. Великобритания первой ввела регулярное, выходящее за рамки отдельных случаев управление государственным долгом. Затыкание дыр в государственном бюджете посредством публичных государственных займов стало обычным финансово-политическим инструментом. Это имело побочный эффект: владельцы инвестируемого в государственные облигации капитала теперь оказались заинтересованы в благополучии государства. Конфликт между налогоплательщиками и кредиторами, в чьи карманы текли налоговые деньги в счет погашения госдолга, нередко принимал открытые формы.

Государство в XIX веке еще не рассматривалось – нигде в мире – как инструмент перераспределения благ. Налоги практически никогда не использовались как стратегические инструменты вмешательства в общественное расслоение. В конфликте между дешевым и дорогим правительством наименее расточительное выбирала не только либеральная часть налогоплательщиков. Когда в последнее десятилетие века политический климат в Европе и Японии все сильнее разогревали растущие националистические настроения, на первый план вышла новая дилемма – между экономным государством и дорогостоящим наращиванием вооружений. Несмотря на такие растущие нагрузки, доля государственных доходов в валовом социальном продукте в Европе накануне Первой мировой войны почти нигде не превышала 15 процентов, а в США составляла значительно менее 10 процентов[928]. Увеличение этой «государственной квоты» примерно до 50 процентов, что сейчас считается само собой разумеющимся, произошло только после обеих мировых войн.

Одним из важнейших налогово-политических новшеств XIX века явился простой пропорциональный подоходный налог. В Великобритании он непрерывно действовал с 1842 года и оказался инструментом, посредством которого растущее богатство групп со средним и высоким доходом можно было бережно использовать в интересах казны. Между 1864 и 1900 годами этот налог ввели многие европейские страны[929]. Однако в Великобритании подоходный налог установили не в качестве меры социально-реформистского перераспределения благ в обществе – он был напрямую связан с переходом к свободной торговле. Потеря дохода из‑за снятия таможенных пошлин компенсировалась за счет этого нового налога, в то время как свободная торговля запустила динамику экономического развития и роста благосостояния нации[930]. Модерным в налоговых системах, какими они сложились прежде всего на Западе и в Японии, было то, что налогоплательщикам, как минимум в мирное время, не приходилось опасаться внезапно и произвольно взимаемых чрезвычайных налогов. Налоги взимались на основе законов (бюджет также являлся по своей форме законом), причем границы действия такого закона в пространстве и времени были четко определены. Налоговое государство и правовое государство взаимно обуславливали друг друга.

5. Мобилизация и дисциплинирование

Воинская повинность

Наполеон показал, как хорошо организованное государство может мобилизовать не только деньги, но и людские ресурсы. Всеобщая мобилизация молодого мужского населения в армию удавалась в исключительных случаях – в таких обществах, которые в войне видели свою главную цель и были организованы как воинские отряды, например как зулусы при их царе Чаке (Шаке) в 1820‑х годах или как отдельные группы и племена конных воинов в Северной Америке и Центральной Азии. В раннее Новое время преобладали четыре формы военной организации: 1) наемное войско; 2) военачальник-предприниматель (warlord) со своими клиентами, служившими ради доли добычи; 3) феодальные соединения (как маньчжурские отряды династии Цин или раджпуты в Индии); 4) преторианская гвардия, которая вмешивалась в политику, особенно в столицах, как, например, янычары в Стамбуле. Вторую из этих форм в XIX веке можно найти прежде всего в Латинской Америке после обретения независимости и в сопоставимых условиях распада имперского порядка с 1916 года в Китае, а первую – особенно в Индии с ее многочисленными военными рынками труда, а также в некоторых частях Африки. В Индии европейское господство было построено на армии. Военные пользовались финансовым приоритетом. С конца XVIII века британцы заботились о лояльности наемных войск, всячески их баловали и вознаграждали. Британская и индийская военная культура слились воедино в воинском мире сипаев. До 1895 года военная организация в Индии была децентрализованной: разные армии контролировали друг друга. После Восстания сипаев 1857 года британцы больше, чем прежде, опирались на сикхов Пенджаба, которые составляли около половины постоянного состава войск. После выхода в отставку с активной службы они поселялись в качестве военных колонистов на земельных участках и выполняли вспомогательные задачи, такие как коневодство. В эпоху распространения армий, основанных на всеобщей воинской обязанности, сикхи были, вероятно, самым красивым профессиональным войском[931].

Новшеством XIX века стала постоянная массовая, национальная армия, которую и в мирное время не распускали по домам, а держали в казармах[932]. Для ее существования было необходимо, чтобы нация представляла собой объединение равных перед законом граждан, и одновременно она служила инструментом государства, который способствовал формированию такого объединения. Таким образом, всеобщая воинская повинность, без которой немыслима национальная армия, находится в сложных взаимоотношениях с процессом образования наций и национальных государств. Во время революционных войн во французской армии впервые граждане сражались за свою родину, а не подданные – за своего короля. Так родился идеал «вооруженной нации» (Nation in Waffen). Но чтобы могла возникнуть новая форма отношений государства с обществом, необходим был всеобщий призыв на воинскую службу и в мирное время. Здесь важно различие между войной и миром, так как спонтанная самоорганизация народных масс в военных условиях есть нечто другое, чем регулярный рутинный призыв в армию целых возрастных когорт молодежи. Военнообязанный не обязательно чувствовал себя солдатом-гражданином (soldat citoyen). Возникшая в якобинской Франции всеобщая воинская повинность завоевывала себе пространство медленно и встречала большое сопротивление. Но к началу Первой мировой войны Великобритания была уже единственной великой державой, которая при укомплектовании своей армии полагалась на добровольцев.

Всеобщая воинская повинность далеко не всегда и не везде была синонимом демократии и равенства прав и обязанностей граждан в отношении прохождения военной службы. Во Франции до 1872 года состоятельные граждане почти всегда могли откупиться от военной службы; можно было нанять человека, чтобы он отслужил вместо того, кто не хотел идти в армию, – существовал рынок таких услуг с гибкими ценами. До 1905 года представители некоторых профессий (учителя, врачи, юристы и так далее) в принципе не призывались на воинскую службу. Армия Франции еще и в годы Третьей республики была не столько армией граждан, сколько армией заместителей граждан. В Пруссии, которая рано ввела воинскую обязанность и пропагандировала ее как «национальную честь», учреждение ее пробудило не столько желаемый энтузиазм, сколько большую изобретательность при обходе этой тяжелой обязанности. Лишь после 1871 года в Германской империи армия стала фактически чем-то вроде «школы нации», пройденной многими, важной инстанцией социализации почти для всех слоев населения[933]. В России принудительная военная служба являлась частью общей обязанности населения служить царю, которая была оформлена в начале XVIII века. Человек недворянского происхождения, попав на военную службу, должен был (до Крымской войны) служить двадцать лет; рекрутов набирали почти из всех народов империи. Поначалу о всеобщей воинской повинности речи не шло. Ее официально ввели в 1874 году[934]. Российское войско – как и габсбургское – было чем угодно, только не национальной армией. Оно состояло из солдат всех возможных этнических и языковых групп. Похожей была армия, которую в 1820‑х годах создал Мухаммед Али в Египте, чтобы вести свои кампании в Судане и Аравии. Египет превратился в агрессивное военное государство на основе широкой принудительной мобилизации. Простых египетских крестьян – феллахов – против воли забирали на военную службу. Офицерский корпус, который ими командовал, состоял не из египтян, а из турок и представителей других тюркоязычных народов: албанцев, курдов или черкесов, которых французские инструкторы обучали основным принципам модерного военного дела. Мухаммед Али еще не думал о том, чтобы сделать крестьян активными гражданами и участниками его авторитарно-династического нациестроительства[935].

Во второй половине века в Османской империи дело обстояло почти так же. Основой военной модернизации стал разгон в 1826 году янычар – особого подразделения, не поддававшегося контролю. Янычары были столичной гвардией, пополнявшейся из немусульманских (но затем переходивших в ислам) групп населения империи. Они выродились в малоэффективную в военном отношении касту, использовавшую свое положение исключительно в интересах собственного обогащения. В 1840‑х годах, в ходе реформ Танзимата проводилась политика унификации правового статуса подданных мужского пола и сближения государства и населения за счет устранения промежуточных инстанций. К этому комплексу мер относилась также пошагово вводимая с 1843 года всеобщая воинская обязанность, которая и в этом случае представляла собой глубокое вмешательство государства в жизнь общества. Как во многих европейских странах, так и в Османской империи существовали исключения для определенных групп населения, таких как кочевники или жители Стамбула. На немусульман в качестве компенсации был возложен особый налог; лишь в 1909 году они также стали исполнять воинскую повинность. Военная служба, которая на практике могла выйти далеко за предписанное количество лет, была ненавидима и внушала страх, фактическое количество рекрутов оставалось сравнительно небольшим. Османская армия еще и в ХX веке основывалась на оседлом мусульманском крестьянстве провинций Центральной Анатолии. В конце XIX века в армии сложился компетентный офицерский корпус, который должен был в будущем превратиться в самый активный фактор турецкой политики, однако «школой нации» османская армия не стала[936].

Может быть, ни в одной стране, кроме прусской Германии, воинская обязанность не получила такого большого значения, как в Японии. Принципиально отличаясь от этнически разнородных армий крупных континентальных империй, японская армия с 1873 года была организована на основе общей воинской обязанности (три года в войсках, четыре года – в резерве) по французскому образцу, то есть с возможностью откупиться от военной службы, и стала национальной армией. В отличие от всех других случаев введения воинской обязанности, эта мера получила в Японии действительно революционное значение. Военный реформатор Мэйдзи Ямагата Аритомо выступал против превращения прежних самураев в неофеодальное профессиональное войско. С образованием призывной армии такого автономного рыцарства следовало избегать, одновременно используя шанс привязать население к новому режиму и использовать его активность для достижения национальных целей. Престиж военных бесконечно вырос после побед 1895 и 1905 годов. Японский милитаризм в начале XX века являлся не столько продолжением старых военных традиций, сколько следствием нового начала, основанного на французских и прусских моделях[937]. Всеобщая воинская повинность сделала военных заметными в гражданской жизни мирного времени.

Полиция

Формирование военного слоя было результатом мобилизации и дисциплинаризации определенной группы населения. В мирное время за общий порядок и дисциплину отвечали уголовное правосудие и полиция, и только во время революционных волнений, а также в деревне (как в России), где плотность полиции чаще всего была меньше, чем в городе, подключалась армия. Государства в Европе, раньше, чем где-либо в мире, в течение XIX века отказались от зрелищных актов общественного уголовного правосудия, от театра ужасов и устрашения посредством ритуальных казней. Рост значения гуманизма постепенно сделал такие практики нетерпимыми; в середине века они исчезли в западной части Европы: после 1863 года – в немецких странах, после 1868 года – в Великобритании[938]. Всюду, где государственный палач как мастер своего дела, развлекающий публику, исчезал из общественного поля, заканчивалась глобальная домодерная фаза развития системы наказаний. Публичные смертные казни противоречили в целом и логике рынка – во многих городах соседство с местами казни снижало цену на недвижимость. Однако несмертельные формы государственного насилия, столь же немыслимые сегодня в Европе, продолжали существовать. Император Николай I в 1845 году запретил публичное наказание кнутом; однако практика эта оставалась настолько широко распространенной, что вплоть до конца столетия давала почву для протестов гуманитарным активистам, а также националистам, которые опасались, что Россия рискует своим авторитетом «цивилизованной» страны[939].

Более интенсивное присутствие органов правопорядка в жизни общества дало государству в руки средства, альтернативные устрашению. XIX век стал пионером в развитии полиции. Франция – первая страна Европы, в которой на постоянной основе действовали агенты полиции под управлением центрального правительства. Так было уже в 1700 году[940]. В Великобритании полицейская система возникла в 1820 году, начиная с Лондона; при этом в колониях контроля было больше, чем на континенте. Лишь в 1848 году полиция Берлина получила форму, ставшую признаком ее превращения в узнаваемую силу. За государственный контроль в деревне отвечала особая жандармерия – возникшая во Франции инстанция порядка, имевшая важное значение во время революции. В конце 1790‑х годов она получила особую организацию и послужила для остальной Европы моделью, которую копировали во всей Наполеоновской империи и за ее пределами. Жандармерия была одним из наиболее важных политических предметов экспорта Франции в течение всего XIX века[941]. Полиция и жандармерия стали самым долговечным наследием Наполеоновской империи. Правительства Реставрации с готовностью заимствовали его от своих предшественников.

Притяжение французской полицейской модели распространилось и за пределы Европы. Япония, впечатленная Франко-прусской войной, взяла за образец прежде всего военную организацию Германии, но при создании полиции в значительной мере ориентировалась на Францию. Еще в 1872 году первый министр юстиции Японии отправил восемь молодых сотрудников в Европу для изучения и сравнения полицейских систем. После возвращения делегации была создана, сначала только для Токио, первая модерная полицейская организация. Французская система показалась японским представителям более четко организованной, кроме того, Министерство юстиции незадолго до этого уже избрало Францию в качестве важнейшего образца для создаваемой судебной системы. В следующие двадцать лет с определенными модификациями в Японии была воспроизведена французская полицейская система. Французская жандармерия трансформировалась в японскую кемпейтай (Kempeitai)[942]. Начав имперскую экспансию, Япония использовала французскую практику (неизвестную Британской империи) контроля колонии с помощью военной полиции. Эту роль исполняла кемпейтай на Тайване и позже в Корее. К 1945 году она развилась в брутальную террористическую группировку, с помощью которой японцы держали в страхе гражданское население во всех частях своей военной империи.

К 1881 году Япония многое узнала о полиции. Теперь последовало расширение этой импортированной системы. Япония относилась к профессионализации и образованию полиции серьезнее, чем где-либо в Европе. Страну покрыла плотная сеть полицейских постов. Полиция стала важнейшим агентом государства, осуществляющим разнообразные реформы эпохи Мэйдзи. Она препятствовала возможному сопротивлению планам новой Японии на ранней стадии. Социальными изменениями следовало руководить сверху. О том, чтобы население не препятствовало планам правительства, и заботилась полиция[943]. Успешнее всего ей удавалось преследовать неугодные политические партии и организации раннего рабочего движения. Менее эффективной она оказалась при подавлении спонтанных протестов, распространившихся на рубеже веков. К моменту смерти императора Мэйдзи в 1912 году типичный японский полицейский представлял собой не азиатскую версию дружелюбного лондонского «бобби», а непосредственного представителя центрального правительства. Япония была тогда наводнена полицейскими, может быть, больше, чем любое общество в мире.

Нельзя назвать ни одной европейской колонии, в которой в XIX веке хотя бы в минимальной степени не присутствовала модерная полиция европейского типа, преимущественно в городах. При поддержании порядка в деревне колониальные властители почти всегда тем или иным образом сотрудничали с местной элитой и полагались отчасти на патрон-клиентские отношения, отчасти на механизмы коллективной ответственности. То, что в азиатских колониях неоднократно вспыхивали восстания, которые заставали врасплох колониальные власти, показывает, как мало знали в крупных аграрных государствах о происходящем в деревне[944]. Независимо от того, был ли в колониях (как Индия и Индонезия) налажен европейский контроль или они (как тропическая Африка и север Вьетнама) получили свой статус лишь в 1880‑х годах, и в том и в другом случае вмешательство колониальной полиции усилилось лишь с 1920‑х. Тогда в городах стало неспокойно: восставший рабочий класс бросал вызов колониальным властям. Контроль в деревне теперь значительно усилился, как, впрочем, и в неколонизованном Китае, где в рамках нерешительных попыток образования государства правительство Гоминьдана (1927–1937) пыталось создать полицейскую службу в деревне, какой до тех пор там никогда не существовало. Только в исключительных случаях, как, например, в Кохинхине (Южный Вьетнам), колониальное население перед 1920 годом испытало опыт полицейского управления и присоединения деревенских администраций к бюрократическим властным структурам континентальноевропейского или японского типа.

Глобальное развитие полицейских сил в XIX и XX веках дает яркие примеры трансферов разного рода: не только из метрополий в колонии или самостоятельных трансферов в таких странах, как Сиам и Япония, но также между империями. Так, в Египте после британской оккупации 1882 года сначала без всякого учета местной специфики были учреждены структуры по образцу индийской полиции. Создание колониального порядка могло иметь и обратное влияние на Европу. Индийский уголовный кодекс (составлен в 1835 году известным историком Томасом Бабингтоном Маколеем, в то время находившимся в должности министра юстиции Индии) вступил в силу в 1860 году (частично действует и сейчас); кодекс был уникальным по своей точности и последовательности в сравнении с прецедентным традиционным правом на Британских островах. Английское уголовное право с похожим системным подходом появилось на Британских островах лишь в 1870‑х годах[945]. Опираясь на то, что в Индии государство утвердилось в своей суверенной роли в качестве военного завоевателя, законодателя и главы полиции, некоторые консерваторы полагали, что и в британской метрополии следует сильнее подчеркивать природу государства как аппарата принуждения в противовес господствующей демократической риторике[946]. Однако в Великобритании силы, действующие против такого колониального авторитаризма, оставались достаточно могущественными, чтобы отражать угрозы для отечественной представительской системы. Правда, критиков империализма, таких как проницательный Джон Аткинсон Гобсон, по-прежнему беспокоило, что девять десятых всех жителей империи находятся под игом «британского политического деспотизма», который угрожает отравить политический климат и в самой метрополии[947]. Колониализм постоянно сталкивал либеральную метрополию с авторитарными вызовами. Регулярно звучали требования усилить и ужесточить полицейскую власть.

Полиция США имела свои корни в Англии: сначала в ее старой, перенесенной в американские колонии традиции добровольных общественных ночных дозоров; затем в важнейшем элементе полицейской модернизации Великобритании – в созданной в 1829 году Лондонской столичной полиции (Metropolitan Police) с ее облаченными в мундиры «бобби». Эта базовая модель с задержкой в два-три десятилетия была воспроизведена в больших городах США[948]. Лишь в 1850‑х годах города Восточного побережья обзавелись постоянными, получающими регулярное жалованье полицейскими подразделениями в униформе. Американские особенности полиции проявились довольно рано. Такая общегосударственная полиция, которая существовала во Франции, а позже в Великобритании, в США отсутствовала. Лишь спустя десятилетия был реализован еще один критерий рациональной бюрократии – ее политическая независимость. До тех пор полиция в американских городах часто служила инструментом в межпартийной политической борьбе. Радикальная децентрализация полиции в США привела к тому, что плотность ее присутствия очень сильно колебалась от региона к региону: в некоторых областях (прежде всего на фронтире) почти не было полицейских, а отдельные области юрисдикции соседствовали друг с другом подобно мозаике. Было сложно преследовать преступников, которые переходили такую границу. Иногда их не удавалось привлечь к ответственности уже в соседнем городе. В эти незанятые рыночные ниши устремились частные детективные агентства, самое известное из них – агентство, основанное в 1850 году Алланом Пинкертоном. Люди Пинкертона сначала охраняли железные дороги и дилижансы; в девяностых годах они получили печальную известность из‑за своих нападений на бастующих рабочих. Ни в одной другой стране мира неполная монополия власти на насилие не давала так много пространства частным полицейским службам, юридический контроль за которыми был делом нелегким. В США полиция рассматривалась не как орган иерархического государства, а как часть местного самоуправления. Это была радикальная противоположность французской и японской системам. Контраст с Англией также был значительным. Английский полицейский конца XIX века видел себя представителем закона, как это было зафиксировано в неписаной конституции и в общем праве (common law). Американский же полицейский, слабее связанный с законом, считал себя скорее блюстителем справедливости, в большей степени определяемой ситуацией. Полицейский (marshall) североамериканского Запада стал неповторимым воплощением этого типа[949]. Часто он был и единственным местным представителем далекой государственной власти.

Связь между полицией или жандармерией и армией, типичная для всего мира, основывалась на разделении труда. Представление, что армия не должна использоваться для защиты внутреннего порядка, стало новым принципом политической культуры, который действовал лишь в нескольких странах. Полиция исторически более молода, чем армия, она возникла из разделения функций охраны порядка и играла менее заметную роль в государственном строительстве. Ее задачей было не столько установление государственной монополии на применение силы, сколько управление ею.

Дисциплинирование и социальное обеспечение

Несмотря на то что государственные аппараты XIX века с организационной точки зрения часто были слабыми в сравнении с модерными рычагами воздействия власти, они время от времени все-таки вмешивались в те аспекты повседневной жизни, из которых во второй половине XX века европейское государство самоустранилось. Это стало прямым следствием криминализации тех или иных моделей поведения. Так, например, в исторической перспективе государства очень по-разному реагировали на религиозное поведение – иногда они пытались добиваться от населения соответствия господствующим нормам, иногда нет; то же можно сказать о вмешательстве государства в соблюдение подданными и гражданами частной морали и нравственности. По крайней мере в протестантской Европе, прежде всего в Великобритании, в XIX веке наблюдалась морализация задач государства и, соответственно, деятельности полиции. И викторианская, и эдвардианская Англия была прямо-таки одержима искоренением пороков с помощью законодательства и полиции. Проституция, пьянство, страсть ставок стали объектом пристального внимания органов власти, причем не только с целью защиты добропорядочного большинства от таких нарушений норм: это рассматривалось еще и как моральная задача внутреннего цивилизирования нации. Уголовное право больше, чем прежде, использовалось как инструмент в кампаниях по насаждению добродетели, имевших в том числе и националистическую цель: морально поддерживать национальное сообщество в форме[950]. В 1859 году Джон Стюарт Милль предупреждал в своем эссе «О свободе» об опасности такого вмешательства в частную сферу, а в начале следующего столетия Карл Краус вскрыл противоречия между «моралью и преступностью» в австрийском обществе[951]. Наличие подобной полемики говорит о распространенности практик, с которыми боролись.

Криминализация также использовалась в колониальном пространстве в качестве средства изоляции и контроля. В Британской Индии люди рассматривались в контексте их принадлежности к племенам и кастам и, соответственно, причислялись к лицам «криминальным на основании наследственности». В 1947 году, в конце колониального периода, к ним все еще относились 128 групп, состоящих в основном из мигрантов и включающих в себя в общей сложности приблизительно 3,5 миллиона человек, то есть почти 1 процент всего населения. Такие «криминальные племена» в полной мере испытывали на себе всю тяжесть преследования со стороны колониального государства. Действительное поведение, например применение передаваемых из поколения в поколение криминальных практик, в сочетании с навешиванием ярлыков органами власти привели к стабильной идентификации таких меньшинств. В 1871 году Постановлением о криминальных племенах (Criminal Tribes Act) была зафиксирована позиция данных групп по отношению к колониальному государству. К методам контроля относились регистрация в полицейском участке, обязательство проживать в определенных селах, а также назначение на принудительные работы на предназначенных для освоения землях. Аналогия с цыганами Центральной Европы очевидна. «Криминальные племена» не являлись исключительно конструктами мании колониального порядка. В настоящее время считается, что эти группы изначально принадлежали к кочевым племенам Средней Азии, а затем, в XVIII веке, стали жертвами политического коллапса после падения империи Великих Моголов и с того времени попали в порочный круг отчуждения[952].

Индийские «криминальные племена» не подлежали воспитанию. Они находились за пределами той сферы, в которой «цивилизация» была возможной и желательной. То же самое могло происходить там – почти одновременно с ужесточением репрессий в Индии, – где криминализация применялась для частичной нейтрализации последствий освободительной политики. В Алабаме, когда-то представлявшей собой одно из самых крупных рабовладельческих государств Юга, после Гражданской войны и периода реконструкции, прежде всего начиная с 1874 года, образовался тюремный мир, по преимуществу состоящий из темнокожих граждан. Вводились новые определения преступлений. После краткого периода свободы тюрьма стала новой угрозой для темнокожего населения. Посредством «системы аренды каторжников» тюрьмы, которые содержались на коммерческой основе, поставляли дешевую рабочую силу для новых отраслей промышленности и рудников Юга[953].

Из всего дисциплинарного арсенала европейских государств Япония переняла прежде всего идею тюрьмы как места контроля и исправления. Для этого требовалось проведение преобразований в системе уголовного права. В конце периода Токугава большое количество оппозиционеров было заключено в тюрьму; они описывали жуткие условия, с которыми им пришлось столкнуться, – примитивные подземелья, существовавшие во многих других частях света. В те времена еще не были созданы публичные уголовные кодексы. Первые из них, пока в малой степени подвергшиеся влиянию Запада, появились в 1870 и 1873 годах. Ранние уголовные законы периода Мэйдзи все еще содержали точные спецификации телесных наказаний – например, количество ударов в зависимости от тяжести проступка. В 1870‑х годах множество приверженцев завоевала идея о том, что уровень сознания заключенного должен повышаться посредством выполнения общественно-полезных работ. В 1880 году в силу вступил первый уголовный кодекс, сформированный на основе западных прототипов и отредактированный французским юристом[954]. Впервые стал действовать принцип, что наказание не должно производиться в отсутствие законодательных оснований, наказания больше не квалифицировались в зависимости от социального статуса. Затем, с восьмидесятых годов XIX века начала развиваться система тюремного воспитания[955]. В этом отношении Япония опережала европейские страны. Во всем мире реформа пенитенциарной системы превратилась в один из излюбленных пунктов политической программы и служила доказательством причастности к «модерной цивилизации» и, одновременно, дееспособности модерного национального государства. Если на рубеже веков кто-либо, например в Китае, выступал за прогресс страны, то он, как правило, был сторонником возведения образцовых тюрем в соответствии с европейскими или североамериканскими стандартами[956].

В какой степени государство XIX века заботилось о своих гражданах? Со временем старая система «полиции бедных и нищих» (Armen- und Bettelpolizey) была ликвидирована. Во Франции планы революции создать основанную на системе равенства систему общественной поддержки с финансированием государства остались неосуществленными. Лазареты, приюты и другие муниципальные попечительские учреждения, столь характерные для эпохи старого режима до Великой французской революции, чаще продолжали свою деятельность под патронатом частных филантропов. Правительства в Западной и Центральной Европе возвели некоторое количество новых комплексов исправительных и тюремных учреждений; при этом лазареты намеренно помещались поблизости от домов для умалишенных и исправительных заведений. Мероприятия, направленные на попечительскую помощь и социальное дисциплинирование, были неразрывно связаны между собой. Собственная инициатива трудящегося населения находилась в жестких рамках до тех пор, пока люди не смогли свободно объединяться в общественные организации. С другой стороны, начиная с 1848 года во многих странах континентальной Европы инициатива явилась основой для создания профессиональных союзов, потребительских кооперативов и страховых обществ. В Великобритании уже долгое время существовали товарищества (friendly societies) с подобными целями социальной помощи. В Европе государство стало интенсивнее, чем прежде, исполнять контролирующую функцию, однако до конца XIX века уровень его финансовых затрат на выполнение задач по обеспечению благосостояния вырос незначительно. В некоторых странах, например в Англии, он даже снизился, если за основу вычисления доли помощи малоимущим гражданам брать валовой общественный продукт[957]. Только после 1880 года правительства стали изучать вопрос, как с помощью законов и распоряжений сделать систему социального обеспечения общей, то есть применимой не только к определенным профессиональным группам (прежде всего шахтерам), и при этом включить в нее также частные и церковные организации[958]. Постепенно система помощи бедным была заменена на выделение средств на цели создания «государства всеобщего благосостояния» и государственные программы страхования[959].

Новое определение государственных задач началось одновременно с созданием систем страхования от потери работы или низких доходов. Введенное в Германской империи в 1883–1884 годах страхование по болезни и несчастным случаям для рабочих, за которым в 1889 году последовало введение страхования по инвалидности и старости, стало первым примером таких инициатив. В этом случае предпочтение отдавалось отчетливо этатистскому решению, которое отодвинуло на задний план альтернативу совместной солидарности и отдало возникающее социальное государство на откуп бюрократии и групп интересов. Система социального страхования Бисмарка сопровождалась запретом профсоюзов и социал-демократии (исключительный закон против социалистов, 1878 год). Одной из целей рейхсканцлера являлось ослабление автономно управляемых касс взаимопомощи рабочего движения[960]. Немецкое социальное государство, таким образом, не предоставляло полного пакета услуг соцобеспечения. Создание системы страхования на случай безработицы, которая в Дании существовала уже с 1907 года, а в Великобритании – с 1911‑го, Германия оттягивала до 1927 года[961]. Хронология перехода к законодательно регулируемой правовой, бюрократически управляемой системе социального обеспечения с государственным финансированием предоставляет очень разнородную картину, если рассматривать отдельные виды страхования и социальной поддержки. Демократические системы не всегда были быстрее авторитарных или полуавторитарных политических систем. В демократической Франции, например, эпоха социального страхования началась лишь в 1898 году, после создания системы обязательного страхования от несчастных случаев. Правительства и возникающие небольшие группы «социальных экспертов» отдельных европейских стран пристально наблюдали друг за другом и таким образом учились поверх границ систем, в том числе в трансатлантическом измерении[962].

Это не привело к созданию унифицированной системы. Более того, в конце XIX – начале XX века в Европе образовались три типа социального государства: скандинавская модель, которая финансировала систему социального обеспечения посредством перераспределения; британская модель, главной целью которой было предотвращение бедности посредством выплат за счет налогов; и модель континентальной Европы, финансируемая из взносов и в большей степени учитывающая социальный статус (например, особое обслуживание государственных служащих), чем две другие концепции[963]. Несмотря на такие различия, можно отметить, что нигде в мире – кроме Европы, Новой Зеландии и Австралии – традиционные общественные, благотворительные, церковно-религиозные или государственные мероприятия, направленные на уменьшение уровня бедности, не привели посредством внутренней динамики к переоценке задач государства. В США, где частная благотворительность была в большом почете, но расходование налоговых денежных средств на поддержку малоимущих граждан считалось расточительством (несмотря на некоторые локальные заимствования европейских моделей), масштабных программ по обеспечению благосостояния граждан не было вплоть до тридцатых годов XX столетия. Япония, которая в других областях быстро следовала за Европой, также не спешила с построением социального государства. Лишь в 1947 году она, последней из крупных индустриальных стран, ввела у себя страхование на случай безработицы. Как пережиток идеологии XIX столетия во многих областях еще долго сохраняла свои позиции проверка – с точки зрения морали – обоснованности притязаний на материальную помощь. В ракурсе мировой истории государство всеобщего благоденствия и социального обеспечения принадлежит истории XX столетия. Там же берет свое начало единственный в своем роде феномен, когда под государственно-социалистическими лозунгами в экономически отсталых странах создавались всеобъемлющие, но действующие на очень низком материальном уровне системы социального обеспечения. В такой стране, как Китай, который прошел эту фазу после 1949 года, со сменой на фазу либерализации после 1978 года новая система социального обеспечения так и не была построена.

6. Наращивание собственной силы: политика периферийной защиты[964]

Восприятие отсталости

В XIX веке государство было в большей степени, чем прежде, реформаторским. Уже к концу Старого порядка некоторые правители и их министры признавали необходимость более эффективной организации государственного аппарата, чтобы увеличить доступ государства к ресурсам и при этом по возможности повысить лояльность режиму среди населения. Такими реформаторскими программами руководствовались государство Фридриха Великого в Пруссии, австрийское государство во времена Марии Терезии и Иосифа II, и прежде всего брата последнего, великого герцога Петра Леопольда (позже недолго пробывшего императором под именем Леопольда II) в период его пребывания в Тоскане (1765–1790), которая стала образцом просвещенного государства. Министр Тюрго хотел сделать таким реформаторским государством Францию, а Испания после 1760 года, при Карле III начала капитальный «ремонт» своей огромной трансатлантической империи, который в среднесрочной перспективе оказался не совсем безуспешным. Но и в Китае также была распространена идея, что государство время от времени нуждается в планомерном обновлении. Император Юнчжэн предпринял последнюю, до определенного момента, реконструкцию бюрократического аппарата около 1730 года. В XIX веке в большей степени, чем когда-либо ранее, извне стали приходить импульсы, побуждающие авторитарных властителей к реформам: к ним вынуждала международная конкуренция. Внутренние реформы были, конечно, связаны и с революциями: после 1789 года стала понятна цена несостоявшихся реформ, и очевидный вывод заключался в том, что с их помощью революцию можно было бы предотвратить. И наоборот, неудавшаяся революция время от времени порождала мысль о том, что на некоторые ее требования можно реагировать проведением реформ. Так, революции 1848 года не остались вовсе без последствий.

Тем не менее некоторые типичные для XIX века реформы произошли благодаря осознанию собственной отсталости. Реформы, проведенные Бурбонами после 1759 года в испанской колониальной империи, служили среди прочего двум целям: преодолению репутации Испании как отсталой страны и завоеванию ею уважения со стороны просвещенной общественности Европы. Самое острое осознание собственной отсталости было связано с осознанием неспособности победить в войне. Год катастрофического поражения Пруссии в борьбе с Наполеоном – 1806 – показал некоторым представителям господствующей элиты, что устаревший порядок необходимо обновить, хотя бы ради увеличения шансов на выживание. Такое же воздействие оказала Крымская война на Российскую империю и более чем четыре десятилетия спустя, в 1900 году, во время Боксерского восстания в Китае, – поражение империи Цин в ее противоборстве с международным экспедиционным корпусом. Содержание таких реформ различалось, но объединяла их цель – претворить в жизнь стандарты более рационального государственного управления, которое в большей степени руководствовалось бы нивелирующим влиянием законов. Таким образом, поражения в войнах влекли за собой не только военные реформы. Широко распространилось осознание того, что военный аппарат может быть хорош лишь в той степени, в какой хороши гражданские рамки государства, в которые он встроен. Это поняли прусские, российские и – слишком поздно – китайские реформаторы; перед ними всеми стояла одинаковая задача: превратить свою слабость в силу.

За этим скрывалось осознание еще более общей проблемы. Никогда ранее в истории такое малое количество обществ не служило образцом для столь большого количества других обществ. Внешние формы блиставших успехами государств и цивилизаций пытались копировать в других странах, но скорее поверхностно – например, в различных частях Европейского континента появились подражатели Франции периода правления «короля-солнце». Уже в раннее Новое время возникали идеи политической прогрессивности. Так, в Англии XVII века не осталось без внимания, что ее крупнейший коммерческий и военный конкурент, Нидерланды, образцово урегулировал у себя отдельные коммерческие, общественные и военные вопросы. Однако осознавались лишь очень ограниченные различия, и это осознание редко пересекало границы цивилизаций. Иезуиты и некоторые камералисты-теоретики XVII и XVIII веков восхищались прекрасно, как им казалось, упорядоченным и мудро управляемым китайским государством великих императоров династии Цин, но это не оказало на Европу действительно трансформирующего воздействия. Временная открытость Османской империи в «эпоху тюльпанов» (1718–1730) в отношении западноевропейских стилей строительства и декора осталась эпизодом без последствий[965]. В XIX же веке началось нечто совершенно новое: западноевропейская цивилизация превратилась в модель для большой части остального мира. «Западной Европой» была прежде всего Великобритания, которая до 1815 года практически везде считалась самой богатой и могущественной страной мира. Несмотря на крах Наполеона и продолжительный период политической нестабильности, Франция тоже относилась к этой образцовой Западной Европе. Постепенно к ним присоединилась и Пруссия, которой, правда, понадобились еще многие десятилетия, чтобы освободиться от имиджа спартанского военного государства на восточном краю цивилизации, где неуютно чувствовал себя даже его великий король, предпочитающий говорить по-французски.

В течение всего XIX века за пределами этого западноевропейского ядра государственное развитие более всего определялось стремлением правящих элит вооружиться против европейской динамики путем превентивного принятия элементов западной культуры. Уже к 1700 году царь Петр Великий проводил такую политику, пытаясь сделать Россию сильной изнутри и снаружи – вместе с Западной Европой и одновременно против нее. Противодействие наполеоновской Франции повлекло за собой, столетием позже, первые попытки увеличить свою мощь путем защитной модернизации. Османская империя периода правления султана Селима III (годы правления 1789–1807) начала реформы, вызванные шоком от экспансии России на юг при Екатерине II и Египетского похода Бонапарта в 1798 году. Реформы натолкнулись на сильное внутреннее сопротивление; первая попытка не дала значительных результатов. Менее спорными и поэтому более успешными оказались реформы армии, государственного устройства, права и образования в Пруссии после 1806 года. Начавшийся одновременно с этим, после 1805 года, процесс создания египетского военного государства под управлением Мухаммеда Али также представляет собой одну из граней этого знаменательного периода мировой истории.

Успех египетской военной экспансии обнажил слабость Османской империи. То, что в борьбе империи против ее собственного вассала Мухаммеда Али ей понадобилась помощь европейских стран, и то, что еще раньше Греция из Османской империи перешла под протекторат великих держав, заставило султана и влиятельных государственных мужей Османской империи в 1839 году решительно встать на путь всеобъемлющих реформ и провести так называемый Танзимат[966]. В течение четверти века османская политика осуществлялась под знаком непрерывных реформ: реконструкция системы образования (с определенным ограничением исламского содержания); реформа государственного управления; правовые изменения с тенденцией к единообразному гражданству; постепенное смягчение неблагоприятных условий для немусульман; увеличение государственных доходов не с помощью нерегулярных реквизиций, а через снижение объема предоставления прав откупа и преобразование структуры налогов. Ведущие политики Высокой Порты, стоящие во главе этого реформаторского движения, не понаслышке знали о Западе и, соответственно, имели представление о целях, масштабах и шансах реализации частичной вестернизации в османских условиях. Мустафа Решид-паша (1800–1858), Али-паша (1814–1871) и Фуад-паша (1815–1869), важнейшие представители реформаторского поколения, выступали периодически либо в роли послов в Париже или Лондоне, либо в роли министров иностранных дел. Людей, которые могли объединить восточные и западные знания, было немного. Поэтому их инициативы имели ярко выраженный централизованный и навязанный характер. В начале реформ динамика гражданского общества отсутствовала. Однако она проявила себя в благоприятных условиях, как только из Стамбула стали распространяться реформаторские импульсы. Это было впечатляюще продемонстрировано на примере таких городов, как Салоники и Бейрут[967].

Реформы

Осознание отсталости, для которой всегда находились причины, лежало в основе многих реформ и попыток реформ во второй половине XIX века. В это время Запад, которым восхищались, которого боялись и на который старались реагировать, не оставался без изменений. Прежде всего, во второй половине шестидесятых годов XIX века заметным, если не революционным образом трансформировался политический порядок в Великобритании, Франции, Пруссии и Австро-Венгрии. Реформы проводились практически везде[968]. На окраинах и за пределами Европы невольное понимание превосходства Запада и искреннее восхищение некоторыми его цивилизационными достижениями в разных пропорциях смешивались с подспудной верой в реформируемость собственных институтов. Часто с этим была связана надежда, что при переходе в новую эпоху собственные культурные базовые ценности могут быть сохранены. Это касается и российских реформ при Александре II, ядром которых были отмена крепостного права в 1861 году и реформа системы правосудия в 1864‑м[969], а также осторожных попыток реформ в Китае после победы династии Цин над тайпинами в 1864 году; но прежде всего – радикального «переформатирования» Японии после 1868 года и модернизации Сиама, образно говоря, младшего брата реформации Мэйдзи[970]. В каждом из этих случаев в правящих кругах и среди зарождающейся общественности велись обширные дебаты, которые еще требуют сравнительного анализа. В основном речь шла о масштабах, интенсивности и шансах вестернизации. «Западники» нападали на нативистов, не разбираясь, были они русскими славянофилами или приверженцами ортодоксального конфуцианства. Властители, которым прежде нечасто приходилось заниматься подобными вопросами, столкнулись лицом к лицу с рискованными политическими расчетами. Ничто из приобретенного ранее опыта не помогало спрогнозировать последствия изменений. Какую цену можно себе позволить заплатить за преобразования? Кто станет проигравшей, а кто победившей стороной благодаря реформам? С какой стороны и какой силы ожидать сопротивление? Как оградить внешнеполитическое окружение? Как финансировать реформы? Где взять квалифицированный персонал, чтобы реализовать реформы в разных сферах жизни и регионах? От случая к случаю ответы бывали разными. Тем не менее схожесть проблем делает их принципиально сопоставимыми.

Все эти реформы принадлежат истории государства, причем в двояком смысле: истории европейских государств, распространившейся в мире в различных преломлениях[971], а также истории мобилизации государственных ресурсов в ответ на острые проблемы выживания в периферийных позициях международной политики, глобального капитализма и цивилизационной ауры Западной Европы. Избранные в каждом случае стратегии значительно различались и были успешны в разной степени. По темпам и объемам системных преобразований Япония периода Мэйдзи не имела себе равных и стала образцом, вызывавшим всеобщее восхищение[972]. По сравнению с ней защитная модернизация Российской империи представляла собой консервативную операцию, направленную лишь на удержание позиций. В Османской империи времена реформ сменились возвращением абсолютизма в правление Абдул-Хамида II, о просвещенности которого ведутся споры между специалистами. В Китае неоднократные запуски реформы (1862–1874, 1898, 1904–1911) не привели к масштабному обновлению государства и общества. В Египте вестернизация закончилась при преемниках Мухаммеда Али банкротством государства и захватом власти британцами (1882). Сюда относится также период реформ в Мексике, с середины 1850‑х до середины 1870‑х годов. Как и Танзимат, он не привел страну к устойчивым представительным структурам. Даже ведущий либеральный государственный деятель Бенито Хуарес (1806–1872) после 1867 года искал спасения в авторитарных спонтанных мерах. Подобно Абдул-Хамиду II в Турции, в Мексике Порфирио Диас взял на себя в середине 1870‑х годов единовластное правление и осуществлял его вплоть до первого десятилетия нового века. Лишь немногие реформаторские законы были претворены в жизнь до эры Диаса. Тем не менее было уменьшено влияние церкви – главного противника мексиканских либералов, начал соблюдаться принцип равенства (белых) граждан перед законом. Мелочный контроль над всей жизнью мексиканцев со стороны мировых и религиозных властей ослаб[973]. Другим примером пореформенного абсолютизма является Россия в период правления Александра III (годы правления 1881–1894). Некоторые реформы его погибшего предшественника были отменены. Очень успешные реформы системы правосудия, которые одновременно являлись как выражением, так и гарантом зрелой правовой культуры в поздней Российской империи, в основном сохранились, однако при этом были расширены полномочия полиции. На западные эталоны, и прежде всего на либерализм, теперь смотрели с бóльшим скепсисом – точная параллель с Османской империей после 1878 года. В обоих случаях самодержавие монарха укрепилось, а внутриполитические репрессии – ужесточились[974].

С реформами были связаны новые видения будущего. В начале, однако, они редко бывали успешными. На примере Османской империи видно, что только на третьем десятилетии Танзимата первоначальное восприятие реформ как своевременной меры по восстановлению старого сомнительного равновесия сменилось концепцией открытости будущему, которая ставила своей целью создание некоего нового порядка. Вместе с целью изменились и средства. На место гибкого сочетания старых и новых техник правления пришли более жесткий централизм и новая командная воля, которая о компромиссах с местными властями заботилась меньше, чем это было на ранних этапах реформ[975].

Смещенная хронология отдельных проектов реформ позволяла учиться друг у друга. Великие визири и государственные философы эпохи Танзимата еще были подвержены воздействию западноевропейских прототипов. Они не видели почти ничего, кроме Франции или Великобритании. Японское руководство уже имело возможность оценить долгосрочные последствия прусских реформ, в особенности военную мощь Пруссии. Оно видело себя в роли «рационального покупателя», который критически осматривает коллекцию моделей внешнего мира. Мало кто из менее крупных стран Азии и Африки обладал такой свободой выбора. Например, Ахмад Бей (годы правления 1837–1855) – правитель Туниса, активно проводивший реформы, – за отсутствием альтернатив создавал свою армию, опираясь на помощь Франции, которая, захватив соседний Алжир, стала угрожать и ему; британская помощь Тунису была бы воспринята в Париже в штыки[976]. Как только в мире стали видны объемы и успехи японского обновления, третьи стороны получили новый стандарт. В силу глубоко укоренившихся культурных причин китайской элите было нелегко признать военное превосходство Японии. Однако в последние годы правления династии Цин Япония в глазах китайцев догнала европейский и североамериканский Запад как эталон, а по мнению некоторых – и перегнала. Самое позднее после победы Японии над Россией в 1905 году, звезда Японии воссияла над всей Азией: эта страна разрушила фантом европейской непобедимости.

7. Государство и национализм

Слабое, сильное государство

Из политической теории – по крайней мере, европейской – в XIX веке исчезли идеи сильного государства. В раннее Новое время ведущие теоретики размышляли о максимально возможном укреплении государства, особенно монархического. Сильное государство считалось желанной и достойной целью; от него ожидали, что оно обуздает анархические частные интересы, ликвидирует суверенные анклавы и будет целеустремленно обеспечивать общественное благо. В XVIII веке добавились новые оправдания абсолютной власти, дополненные учениями о хорошем правлении просвещенного монарха и его бескорыстных чиновников: это были камералистика и полицейская наука, важные фазы государственного строительства. В то же самое время подобное происходило и в Китае, в политической культуре которого централизм и децентрализация конфликтовали между собой в течение двух тысяч лет. В XVIII веке старая традиция учения об управлении переживала новую кульминацию. Три великих императора династии Цин, правившие друг за другом с 1664 по 1796 год, были активными самодержцами, которые нисколько не уступали в энергии и компетентности Фридриху II Прусскому и Иосифу II Австрийскому. Они расширяли границы своей роли императора и при этом непрерывно искали способы обеспечить и повысить эффективность чиновничьего аппарата. Китайское государство оставляло пространства для маневра, оно ни в коем случае не являлось «тоталитарным» Левиафаном, как периодически описывает его старая синология, но все же либеральность и, прежде всего, признание ниш для рыночной экономики возникали не в силу институционных ограничений власти, а благодаря милостивому великодушию максимально сильного автократа.

В XIX веке учения о сильном государстве из общественных дискуссий исчезли. Даже режим Наполеона, прекрасно умевший пользоваться пропагандой, не представлял себя открыто и сознательно в качестве модерной командной системы. Либерализм, стремящийся определить «границы деятельности государства» (Вильгельм фон Гумбольдт, 1792), являлся превалирующей позицией как минимум до последней четверти XIX века. Даже консерваторы не выступали открыто в качестве защитников неоабсолютистского правления сверху, а подавали себя скорее как ностальгирующие сторонники сословной романтики, благоприятствующей дворянству. Социалисты и анархисты, между которыми в этом отношении долго отсутствовали фундаментальные различия, мало думали о государстве, ведь после устранения капиталистического общественного строя революция должна была создать царство свободы.

Эти доктрины, характеризовавшиеся недоверием к государственному всевластию, разделяли многие, в том числе и далеко за пределами либеральных кругов. В реальности же тенденция была такова, что в руках государства оказывалось все больше инструментов управления. Либералы различных мастей, как, например, Герберт Спенсер («The Man against the State» / «Личность и государство», 1884) и Макс Вебер, считали, что должны предупредить об опасности новой крепостной зависимости, в которую рисковали попасть люди в результате разрастания государства, бюрократизации и – по мнению Вебера – склонного к формированию застывших структур капитализма. Данное накопление государственной власти, долгое время не получавшее достаточной теоретической проработки в учении о государстве, было концептуализировано – и здесь парадокс разрешается – в другой области: в программах национализма. Государство было косвенным образом (вновь) легитимировано нацией. Пусть даже самый реакционный монарх уже не решался утверждать, что государство – это он, но зато все шире распространялось представление, что государство – это нация: то, что служит государству, полезно и нации. Так сместилась легитимационная база государственной власти. У национального государства имелись свои интересы: теперь это были не легитимные претензии монархической династии, идущие из исторической глубины, и не гармония политического государственного тела (body politic), а «национальные интересы». Кто определял эти интересы и воплощал их в политику – иное дело. Пока политики, по крайней мере в Европе, следовали пониманию национализма в духе влиятельного Джузеппе Мадзини, казалось, что интересы нации, демократический строй внутри страны и мир между народами могут быть достигнуты одновременно. В течение третьей четверти XIX столетия отношение к такой утопической гармонии становилось все более скептическим (при основании Лиги Наций в 1919 году энтузиазм на время возродился), и стало ясно, что национальное государство может сочетаться с самыми разными политическими системами. Решающими оказались два фактора: внутренняя однородность нации на всех возможных уровнях интеграции – от языковой политики и религиозного единообразия до инфраструктурной консолидации путем строительства железных дорог – и боеспособность в отношениях с внешним миром. Таким образом, национализм приобрел выдающуюся политико-теоретическую роль. «Чистая» теория государства должна была начинаться заново с фундаментальных обоснований государства всеобщего благосостояния.

Раздвоенный национализм и государственная легитимность

Процесс накопления государственной власти, проходящий в течение всего столетия, но особенно в его последней четверти, был неравномерно распределен в мировом масштабе. Основной причиной этому послужила крайне неравномерная индустриализация. Если в раннее Новое время государства Евразии, расположенные по большой дуге от Испании до Японии, усиливались одновременно и в похожих социальных условиях, то в XIX веке накопление власти сосредоточилось в трех регионах мира, где возникли так называемые великие державы: Европа между Пиренеями и Уралом, США и, с некоторой задержкой – Япония. Таким образом, укрепление государства ни в коем случае не представляло собой толчок в эволюции человечества, а было глобальным перераспределением баланса. Более слабые или отсталые сравнительно с другими стали более уязвимыми. Следствием дисбаланса сил явился империализм. Слабые государства оказались под угрозой разрушения или даже внешнего подчинения. Европейцы раннего Нового времени представляли себе «восточное» государство как уничтожающую все на своем пути деспотию. На самом деле таковой оно отнюдь не являлось, даже Китай с его могущественной бюрократией. По иронии судьбы азиатские правители XIX века искали возможность компенсировать свою слабость, стремясь подражать бюрократической и централистской энергии европейских национальных государств.

Национализм раздвоился. С одной стороны, он превратился в доктрину замкнутых, уникальных, практикующих совершенно особую логику сильных национальных государств Запада. С другой стороны, он подходил и в качестве программы обороны. Тем, кто уже потерял свою независимость из‑за колониального завоевания, оставалось лишь вести националистически мотивированную оборонительную борьбу (в крупных масштабах это произошло только после Первой мировой войны) в условиях колониального господства. В других случаях защитный национализм настойчиво требовал политики самоутверждения во многих областях. Таким образом, захватнический национализм и защитный национализм находились в диалектической связи друг с другом. Обе формы обладали возможностью, каждая на свой манер, обеспечить солидарность «отсутствующих», лично незнакомых друг с другом людей, произвести необычайный мобилизационный эффект и привлечь на политическую арену социальные группы, у которых до этого момента не было никаких шансов на участие в политическом процессе.

С этим связана еще более общая диалектика: диалектика национализации и диалектика интернационализации. Вопреки их представлениям о себе, национальные государства никогда не руководствовались только внутренним потенциалом. Национализм как идеология и программа распространялся в транснациональном масштабе, например в восприятии идей Мадзини в Европе или культа национальных борцов за свободу, таких как Лайош Кошут. Во второй половине XIX века такое непосредственное распространение идей прекратилось, так как национализмы разных стран в качестве реакции друг на друга становились антагонистами. Однако уплотнение реальных внутринациональных контекстов и подъем риторики национального размежевания и превосходства были тесно связаны с ростом и интенсификацией международных контактов на многих уровнях. На это противоречие национальные государства реагировали по-разному. Для Великобритании, например, существование империи давно считалось чем-то само собой разумеющимся. При таких обстоятельствах возможной стратегией представлялось нивелировать лоскутное одеяло глобального присутствия с помощью усиления связей отдельных колоний с метрополией. В конце века это попытался реализовать, хоть и безрезультатно, министр колоний Джозеф Чемберлен. Рыхлая империя должна была, согласно его представлениям, превратиться во что-то типа наднационального государства: в федерацию преимущественно «белых» частей империи[977].

Германская империя находилась совсем в другой ситуации. Она была основана в момент усиления мирового импульса к глобализации и с самого начала проводила свою внешнеторговую политику, приспосабливаясь к этим условиям. Германия превратилась в промышленную и военную державу первого ранга среди прочего еще и потому, что ее политики и предприниматели использовали возможности интернационализации в национальных интересах[978].

Образцовые граждане и промежуточная власть

Идея демократии – будь то прямой, по Руссо, или опосредованной представительскими институтами, как в британской политической традиции, – в любом случае предусматривала упрощение политических механизмов. Джереми Бентам, английский мыслитель эпохи Просвещения, принадлежавший к «утилитаристскому» направлению, наверное, точнее всех выразил эту идею. Однако это была основная идея всех демократических программ: контролируемое господство в эпоху модерна требует рационализации в виде устранения промежуточных властей. Народ и власти предержащие должны иметь дело друг с другом по возможности непосредственно. Они должны быть связаны друг с другом через представительства: демократически, то есть через процедурно регламентируемые выборы и делегирование полномочий, или же в мистическом единении (unio mystica), при котором монарх или диктатор претендовал на воплощение нации, а нация-«народ» поддерживала эту претензию путем аккламации или по крайней мере виртуально. Таким образом, политическая система национальных государств принципиально основана на организованной в плоскую иерархию гомогенности нации и простоте конституционных механизмов.

Национальные государства или модернизирующиеся империи также стремятся к дискурсивной унификации, устанавливая стандарты «идеального гражданина» и стремясь к их реализации. Домодерные дебаты о политике во многих цивилизациях велись вокруг фигуры образцового правителя, его способностей, его добродетелей, его благочестия. Модерные же дебаты сосредоточены на фигуре образцового гражданина (model citizen), определения которого могут сильно различаться, но от которого повсеместно ожидается, что он (и она) как минимум найдет баланс между преследованием частных интересов и служением нации в целом. Размышления о том, каким должен быть современный британец или француз, китаец или египтянин и что означает в нынешних условиях быть «британским», «французским», «китайским» или «египетским» гражданином, на рубеже веков занимали умы общественности во множестве стран. Вспыхивали дебаты как о национальной идентичности, так и о стандартах «цивилизованности». В XIX веке они еще не разрослись до коллективистских эксцессов, которые в XX веке привели к тому, что «изменников родины», «классовых врагов» и расовые меньшинства физически исторгали из общества и преследовали.

Тем не менее единообразие и простота нации и «народного тела» оставались недостижимой иллюзией. Империи не могли по мановению волшебной палочки избавиться от своего полиэтничного характера. Нигде не решались на такой радикальный шаг, как введение имперского гражданства, не зависящего от цвета кожи человека. Всюду, где пробовали национализировать империи, такие попытки быстро наталкивались на границы, заданные внутренней противоречивостью национализации. В колониальных системах политические иерархии просто не могли не быть сложными. Некоторые функции суверенитета и обеспечения внутреннего порядка почти всегда приходилось делегировать. Это, помимо прочего, означало, что колониальные правительства порой отказывались от контроля за собственным финансированием. Так, в некоторых колониях Юго-Восточной Азии китайские меньшинства, организованные в компактные и эффективные союзы, или тайные общества (gongsi), коллективно брали на откуп сбор налогов и приобретали право монопольной торговли (например, опиумом), тем самым помогая колониальному государству обеспечить финансирование[979]. «Гунси» не являлись частью формальной системы власти, и все же без них государство функционировать не могло. Таким способом, даже в ситуации, когда демократическое участие граждан в управлении страной было пустым звуком, вновь возникшие заинтересованные группы могли добиваться внимания к себе.

Но и в гражданских обществах государств Запада идеал простого правления и небольшого государственного аппарата был размыт. Увеличивалось количество посреднических инстанций нового типа. Между народом и властями предержащими вклинивались теперь уже не старомодные сословные органы, а бюрократические аппараты, политические партии, которые все больше выглядели как компактные организации (или, в случае США, как локальные «машины» – party machines), а затем – синдикаты, профсоюзы, союзы по защите интересов и лобби всех мастей, церкви, которые дескрализовались и переквалифицировались в представителей особых интересов, и, наконец, средства массовой информации, стремившиеся сделаться самостоятельными игроками. Рациональные и простые политические системы классического либерализма превратились в довольно сложные структуры. Еще до Первой мировой войны кое-где были посеяны семена тех корпоративистских элементов, которым предстояло прорасти и выйти на передний план в двадцатых годах XX века – и не только в Европе.

Примечания

1

Klein, 1997, 145f.

2

Краткое описание историографического развития в рамках изучения истории Америки: Walsh, 2005, 1–18.

3

White, 1991а.

4

Главный труд, интегрировавший истории семьи: Hyde A. F. Empires, Nations, and Families. A History of the North American West, 1800–1860. Lincoln, 2011. О женщинах-ковбоях: Jordan T. Cowgirls. 1992, примечания к с. 465–489.

5

Русский перевод книги вышел в 1984 году под названием «Печальные тропики». – Прим. ред.

6

См. главу 12 в книге: Bayly C. A., The Birth of the Modern World, 1780–1914, Oxford, 2004, 443–450.

7

См.: Turner, 1986, 1–38.

8

Фундаментально: Waechter, 1996, в особенности 100–120; Jacobs, 1994; Wrobel, 1993.

9

Выдающуюся роль здесь играют многочисленные публикации Ричарда Слоткина.

10

Billington, 1949, 3–7.

11

Webb, 1964. Впервые книга была опубликована в 1952 году.

12

Hennessy, 1978, 22, 144; один из последователей: Toennes, 1998. Удачно разработан этот тезис и в исследовании: Cronon, 1983.

13

McNeill, 1964.

14

Важные импульсы в этой связи: Lamar H., Thompson L. Comparative Frontier History // Idem, 1981, 3–13, в особенности 7f.; Marx, 2003; Nugent W. Comparing Wests and Frontiers // Milner et al., 1994, 803–833; Hennessy, 1978; Careless, 1989, 40.

15

Точка зрения «общей истории» (shared history) убедительно представлена в книге: West, 1998, здесь 13: «Фронтир никогда не служил размежеванию вещей. Здесь они существовали совместно» («The frontier never separated things. It brought things together»). Противоположный взгляд на фронтиры глобализированного мира как потенциально опасной ничейной территории содержится в исследовании: Bauman, 2002, 90–94.

16

Ср. также размышления автора книги: Maier, 2006,78–111; в частности, по поводу типологии фронтиров 99f.

17

Moreman, 1998, 24–31 et passim.

18

Mehra, 1992.

19

Adelman, Aron, 1999, 816; несколько иное применение этого понятия встречается у: Baud, Schendel, 1997, 216.

20

Ср. версию его теории империализма: Ronald Robinson. The Excentric Idea of Imperialism, With or Without Empire // Mommsen, Osterhammel, 1986, 276–289, здесь 273–276.

21

Lattimore, 1940.

22

Richards, 2003, 5f.

23

Curtin, 1999, 49ff.; к истории фронтира Австралии: Rowley, 1974.

24

Adelman, 1994, 21, 96.

25

Rohrbough, 1997, 1; West, 1998, xv. О социальной истории золотых приисков см.: Finzsch, 1982; ср. также общий обзор: Nugent, 1999, 54–65.

26

Hine, Faragher, 2000, 36–38, 71–73, 79; подробно: Weber, 1992.

27

Prucha, 1986, 181ff.; Banner, 2005, 228–256.

28

Это представляет собой характерную черту представителей исторической школы Уильяма Эпелмана Уильямса, см.: Waechter, 1996, 318–328. Убедительное применение такого тезиса в работах французского историка: Heffer, 2002.

29

Хороший обзор: White R. Western History // Foner, 1997, 203–230; среди многочисленных сборников статей выделяется: Milner, Bogue, 1996.

30

Jennings, 1993, 366.

31

Hurtado, 1988, 1.

32

Все еще полезное для ориентации: Lindig, Munzel, 1985, в частности первый том под авторством Вольфганга Линдига.

33

Ср.: Dowd, 1992.

34

Основополагающая работа: Barclay, 1980, 166–188; здесь автор пишет о «новоизобретенном конном номадизме» (reinvention of equestrian nomadism).

35

West, 1998, 78.

36

Hurt, 1987, 63, – отличная, богатая деталями книга.

37

Isenberg, 2000, 25f.

38

Об энергообмене см.: West, 1998, 51.

39

Hämäläinen, 2009, 240f.

40

Utley, 1984, 29.

41

О характерной для индейского населения мобильности см.: Cronon, 1983, 37ff.

42

Kavanagh, 1996, 61.

43

Krech, 1999. В частности, 123–149, где освещается проблема сохранения и истощения природных ресурсов на примере отношения индейцев к бизонам.

44

Isenberg, 2000, 83.

45

Hämäläinen, 2009, 844. Индейцы лакота-сиу успешно сохранили экологическое равновесие в северной части Великих равнин и в результате на несколько десятилетий дольше смогли сопротивляться евроамериканскому вторжению (Ibid., 859).

46

Isenberg, 2000, 121, 129, 137, 139f.

47

Faragher, 1986, 22f.

48

Nugent, 1999, 24.

49

Walsh, 2005, 46 (Таб. 3.1).

50

Особое значение здесь имеет фундаментальный труд: Unruh, 1979.

51

Limerick, 1987, 94.

52

Faragher, 1986, 51.

53

Danbom, 1995, 87, 93.

54

Nugent, 1999, 83–85, здесь 85.

55

Gutiérrez, 1995, 14; Walsh, 2005, 62. На рубеже веков, около 1900 года, на юго-западе страны проживало около 500 тысяч человек мексиканского происхождения.

56

Walsh, 2005, 58ff., в особенности 68; Limerick, 1987, 260.

57

Детально в: Walsh, 2005, 27.

58

Paul, 1988, 189, 199f.; Hennessy, 1978, 146.

59

Nugent, 1999, 99.

60

Поухатаны – традиционное написание названия племени, более правильным считается написание поватены. – Прим. ред.

61

См. иллюстрированное издание: Axelrod, 1993.

62

Unruh, 1979, 189, 195–198.

63

Clodfelter, 1998, 2, 66f.

64

Ibid., 16.

65

См. военную границу на карте в: Lamar H. R., Truett S. The Greater Southwest and California from the Beginning of European Settlement to the 1880s // Trigger, Washburn, 1996, Ч. 2, 57–115, здесь 88f.

66

Хрестоматийное издание: Vandervort, 2006; удачное введение в тему: Hochgeschwender M. The Last Stand. Die Indianerkriege im Westen der USA (1840–1890) // Klein, Schumacher, 2006, 44–79. Специфический опыт поколения, выросшего после окончания войн с индейцами, становится наглядным на примере одной биографии: Utley, 1993.

67

Ср.: Way P. The Cutting Edge of Culture: British Soldiers Encounter Native Americans in the French and Indian War // Daunton, Halpern, 1999, 123–148.

68

Brown R. M. Violence // Milner et al., 1994, 293–425, здесь 396, 399, 412f., 416. См. также: Brown, 1991, 41, 44, 48 et passim. Некоторые исследователи возражали Брауну, указывая, что описанная им жестокость фронтиров не особенно отличается от жестокости в некоторых городских районах современной Америки.

69

Richter, 2001, 67.

70

О предшествующих договоренностях см.: Prucha, 1986, 7, 19ff., 140f., 165ff.

71

Ibid., 44.

72

Цит. по: Hine, Faragher, 2000, 176.

73

Rogin, 1975.

74

Richter, 2001, 201–208, 235f.

75

Wright, 1986, 282.

76

Hine, Faragher, 2000, 179f. Ныне семинолы отличаются ярко выраженной деловой активностью. В 2006 году представители племени приобрели сеть ресторанов «Hard Rock Cafe», имеющую филиалы во многих крупных городах мира (см. статью в газете «Süddeutsche Zeitung», 8.12.2006, 12).

77

Utley, 1984, 59f.; Prucha, 1986, 97.

78

Ibid., 83, и в общем описание депортации индейцев (Indian removal) в: Prucha, 1986, 64ff.

79

Hine, Faragher, 2000, 231.

80

Green M. D. The Expansion of European Colonization to the Mississippi Valley, 1780–1880 // Trigger, Washburn, 1996, Ч. 1, 461–538, здесь 533.

81

О сопротивлении индейцев племени апачи см.: Vandervort, 2006, 192–210.

82

Limerick, 2000, 36–64.

83

К истории колючей проволоки: Krell, 2002, здесь 12.

84

Nugent, 1999, 100; Hine, Farraghar, 2000, 324ff.

85

Meinig, 1993, Bd. 2, 100.

86

Utley, 1984, 60.

87

Perdue, 2005, 292–299. Исход северных шайеннов состоялся в сентябре 1878 – апреле 1879 года. Так называемый Торгутский побег (по-казахски Шаңды жорық – Пыльный поход), или исход в Джунгарию, – массовое переселение в 1771 году волжских калмыков, среди которых преобладали торгуты, из пределов Российской империи в Цинскую империю. – Прим. ред.

88

Prucha, 1986, 186; отличное исследование отдельного случая: Monnett, 2001.

89

Careless, 1989, 41. К вопросу о взаимоотношениях белого населения и индейцев в Канаде: Miller, 1989.

90

Cronon, 1983, 65f., 69.

91

Самые обширные дискуссии об общинной земельной собственности велись в это время в России. Ср.: Kingston-Mann, 1999.

92

Hurt, 1987, 68.

93

Jennings, 1993, 304f.

94

Hurt, 1987, 78f., 84f., 90–92.

95

Это убедительно сделано в книге: Parker, 1989.

96

Spence, 1999.

97

О множественности фронтиров свидетельствуют исследования, представленные в книге: Guy, Sheridan, 1998. Задолго до Ф. Дж. Тёрнера в Аргентине появились собственные теории о рубежах, сформулированные, в частности, Доминго Фаустино Сармьенто. См.: Navarro Floria, 2000.

98

Hennessy, 1978, 84.

99

Garavaglia, 2000, 396.

100

Amaral, 1998, 286f.

101

Hennessy, 1978, 19, 92; Hoerder, 2002, 359.

102

Глубокий взгляд на социальную историю гаучо связан с изучением этого феномена в южных регионах Бразилии: Ribeiro, Rabassa, 2000, 293–303.

103

Еще один «генеалогический» корень ковбоев связан с активностью североамериканских землепроходцев (амер. «pathfinder»), пик которой приходится на период между 1820 и 1840 годами. См.: Bartlett, 1976, 88.

104

Slatta, 1983, 2, 5, 9, 22, 35, 180ff. Сравнительная история конных пастухов в Америке: Idem, 1990.

105

В качестве введения в тему см.: Lombardi, 1975.

106

Amado et al., 1990, 18.

107

Bernecker et al., 2000, 181.

108

Nugent W. Comparing Wests and Frontiers // Milner et al., 1994, 828f.

109

Прежде всего второй том трилогии: Hemming, 1987; новаторский методический подход продемонстрирован по отношению к 1830 году в исследовании: Langfur, 2006.

110

Fisch, 1990, 179.

111

Ср.: Gump, 1994.

112

Основополагающее исследование южноафриканской ситуации в 1820‑х и 1830‑х годах: Etherington, 2001; в частности, гл. 5–9.

113

Fisch, 1990, 138f.

114

Giliomee, 2003, 186–190.

115

Thompson L., Lamar H. The North American and Southern African Frontiers // Idem, 1981, 14–40, здесь 29.

116

Это центральная тема книги: Feinstein, 2005.

117

Sparks A. The Mind of South Africa. London, 1991; цит. по: Maylam, 2001, 55.

118

Maylam, 2001, 51–66. Примечания на с. 508–541.

119

Curtin, 1999, 67.

120

Curtin, 1999, 74–76, 87–90; цели и система ценностей буров четко описаны в исследовании: Nasson, 1999, 47–49.

121

Ср.: Fredrickson, 1981, 179–198.

122

О концепции «Евразии» см. подробнее главу III данной книги, а также: Hagen, 2004, в частности 454ff.

123

Ср. среди прочих: Markovits et al., 2003.

124

Barfield, 1993, 7–9 et passim.

125

Khazanov, 1994^2, 198–227. См. последнее издание оригинала на русском языке: Хазанов А. М. Избранные научные труды: Кочевники и внешний мир, СПб., 2008. – Прим. ред.

126

Ср. резюме дискуссии в: Perdue, 2005, 524–532.

127

Findley, 2005, 93.

128

См. обзор: Osterhammel, 1989, 86–105.

129

Millward, 2007, в частности, гл. 4–5.

130

Ср.: Paine, 1996, гл. 4–6.

131

Rogan, 1999, 9–12; Kieser, 2000, 24, 43–44.

132

Превосходный обзор представлен в сборнике статей: Brower, Lazzerini, 1997; еще более четко этот тезис выражен в статье: Gammer M. Russia and the Eurasian Steppe Nomads: An Overview // Amitai, Biran, 2005, 483–502.

133

Seely, 2001, 32. Хрестоматийным исследованием по Кавказу до сих пор служит: Gammer, 1994.

134

LeDonne, 1997, – одно из лучших геополитических исследований западных историков на материале Российской империи; в его основе лежит несколько схематичный подход к определению границ в западном, южном и восточном направлениях.

135

Khodarkovsky, 2002, 137–138.

136

Согласно мнению Seely, 2001, 34, меры по борьбе с чеченцами начиная с 1819 года можно назвать «массовым терроризмом, граничащим с геноцидом».

137

Обзоры по теме в исследованиях западных историков: LeDonne, 1997; Lieven, 2000, 208–213; Kappeler, 1992, 99ff. См. на русском языке прежде всего исследования в подсерии «Окраины Российской империи» издательства «Новое литературное обозрение». – Прим. ред.

138

Kappeler, 1992, 136.

139

Barrett, 1999; O’Rourke, 2007, гл. 2–3; Rieber A. J. The Comparative Ecology of Complex Frontiers // Miller, Rieber, 2004, 177–207, здесь 188f.

140

Kappeler, 1992, 162.

141

Forsyth, 1992, 130; Rossabi, 1975, 167–179; Jersild, 2002, 36.

142

Общепризнанным образцом служит описание: Richards, 2003, 463–546.

143

Forsyth, 1992, 123, 190f.

144

Slezkine, 1994, 97–99.

145

Forsyth, 1992, 159f., 163, 177–179, 181, 216–218.

146

См. по этому поводу: Kappeler, 1992, 155–159.

147

Martin, 2001, 34ff. (на с. 17–24 описание феномена казахского номадизма и форм его политической организации). См. подробно: Вульпиус Р. Рождение Российской империи: концепции и практики политического господства в XVIII веке. М., 2023. – Прим. ред.

148

Sunderland, 2004, 223.

149

См. исследование на примере немецких поселений в Молочанской долине Запорожской области Украины: Staples, 2003.

150

О цивилизаторской миссии см. подробнее главу XVII данной книги.

151

Позиции Соловьева и Тёрнера сравнила немецкая исследовательница Сузи Франк: Frank S. K. «Innere Kolonisation» und Frontier-Mythos. Konstanz, 2004, 3–6.

152

Jersild, 2002, 56, 87, 97.

153

Breyfogle, 2005, 2.

154

По отношении к России см.: Layton, 1994; подробнее о сибирской перспективе: Slezkine, 1994, 113–129. См. русское издание книги: Слёзкин Ю. Арктические зеркала. Россия и малые народы Севера. М., 2008. – Прим. ред.

155

Forsyth, 1992, 118, 120, 164–66, 176; о народах Бурятии в западных исследованиях см. подробнее: Schorkowitz, 2001.

156

Превосходно по этой теме: Blackbourn, 2006, 280ff.

157

Scott J. C., 1998, 181ff.

158

Образ застывших или отвердевших фронтиров содержится в знаковом труде: Weaver, 2006. В частности, на с. 69 речь идет о том, что фронтиры застыли, приняв форму общества колонистов (frontiers congealed into settler societies).

159

Здесь и далее частично в соответствии с исследованием: Osterhammel, 2006^5, с. 10–13.

160

Ср. определение теории: McCusker, Menard, 1985, 21.

161

Ср.: Marks, 1991, 196ff.

162

Ср.: Mosley, 1983, 5–8, 237 (прим. 1).

163

Fogel, 1989, 30f.

164

Ср.: Thomas M. Frontier Societies and the Diffusion of Growth // James, Thomas, 1994, 29–49, здесь 31.

165

Adelman, 1994, 1.

166

Ср.: Kaufmann S. Der Siedler // Horn et al., 2002, 176–201, в особенности 180–186.

167

На эту тему существуют многочисленные исследования историков и этнологов, анализирующих кейсы разных континентов. Систематический подход отличает книгу: Janssen, 2000, 86–134. По материалу Африки см. работы Мартина Чанока (Martin Chanock).

168

Фундаментальное исследование колонизаторской земельной политики: Weaver, 2006, 216ff.

169

Dunlap, 1999, 19.

170

Crosby, 1986, 217–269; King, 2003, 196f.

171

Tyrrell, 1997, 280f.

172

Ibid., 286f. Более подробно в книге того же автора «True Gardens of the Gods» (1999), особенно гл. 2–4.

173

Соответственно, до сих пор не существует иного обзора вопроса, который бы выходил за рамки уже известных: Richards, 2003; McNeill, 2000. На данный момент основным источником информации продолжает служить: Krech et al., 2004.

174

Naquin, Rawski, 1987, 130–133.

175

Кратко о такой переоценке см.: Coates, 1998, 129–134. И в эпоху альпийской романтики, и после нее опасения за судьбу гор сосуществовали со страхом перед ними.

176

McNeill, 2000, 229.

177

Chew, 2001, 133; процентные данные согласно: Richards J. F. Land Transformation // Turner et al., 1990, 163–178, здесь 173 (Таб. 10–12).

178

McNeill, 2000, 232; Delort, Walter, 2001, 267.

179

Основополагающая работа по теме: Williams, 2003 (в ней содержится множество других историй).

180

Elvin, 2004, 85.

181

Guha, 1999, 62ff.

182

Elvin, 2004, 470. В книге Элвина освещены региональные различия в отношении китайцев к древесине, деревьям и лесу.

183

Totman, 1993, 226f., 268f.

184

Reid, 1995, 102.

185

Здесь и далее: Boomgaard, 1992.

186

Radkau, 2000, 183.

187

Ср. основополагающие описания вопроса в: Grove, 1995b, в особенности гл. 6–8; Rangarajan, 1996; Beinart, Hughes, 2007.

188

Обзор и резюме богатой исследовательской традиции в: Williams, 2003, 354–369.

189

Пример на материале Гималаев: Singh, 1998, 147f., 153.

190

Guha, 1999, 167.

191

См. на материале США: Jacoby, 2001. По отношению к Франции: Whited, 2000, в особенности гл. 3.

192

Ср. глобальный обзор: Grove, 1995а, 179–223.

193

Williams, 2003, 368f.

194

Williams, 2003, 371–379; подробно: Dean, 1995, в особенности гл. 9.

195

Simmons, 2001, 153.

196

Richards J. F. Land Transformation // Turner et al., 1990a, 163–178, здесь 169.

197

Williams, 1989, 332f.

198

Idem, 2003, 360.

199

Webb, 1995, 5, 11, 15f., 22.

200

Мало что в XXI веке остается столь же труднодоступным для европейского историка, как этот мир. Ср. о попытках сближения: Brody, 2001.

201

Mumford, 1963, 268–274.

202

Ibid., 268–274.

203

Mumford, 1963, 121, 125, 127.

204

MacKenzie, 1988, 182.

205

Rothfels, 2002, 44–80, в частности 51f., 57f., 76–80.

206

Planhol, 2004, 689.

207

Planhol, 2004, 705f.

208

Beinart, Coates, 1995, 20–27.

209

Ср. об истории китобойного промысла до начала XIX века: Richards, 2003, 574–607.

210

Hilborn R. Marine Biota // Turner et al., 1990a, 371–385, здесь 377 (ил. 21.7).

211

Mawer, 1999, 23, 179, 213.

212

Ellis, 1993, 99–110.

213

Ibid., 22; Bockstoce, 1986, 24, 159.

214

Bockstoce, 1986, 208.

215

Pasquier, 1982, 28f., 32f., 194.

216

Mawer, 1999, 319–321.

217

Bockstoce, 1986, 324.

218

Ellis, 1993, 151.

219

Kalland, Moeran, 1992, 74.

220

Послание президента Милларда Филлмора императору Японии от 13.11.1852, цит. по: Beasley, 1955, 99–101 (100 – о китобойном промысле).

221

Kalland, Moeran, 1992, 78.

222

Nickerson, Chase, 2000.

223

Французский живописец Теодор Жерико выбрал эту сцену в качестве мотива для одного из своих знаменитых полотен не позднее 1819 года, то есть спустя всего три года после событий.

224

Blackbourn, 2006, 71–111.

225

Гёте И. В., фон. Фауст. Лирика (пер. Б. Пастернака). М., 1986, 389. Ср. комментарий в поэме: Goethe J. W., von. Sämtliche Werke. Briefe, Tagebücher und Gespräche. Frankfurt a. M., 1994, Bd. 7/2, 716f.

226

McNeill, 2000, 188f., здесь 189.

227

Vries, Woude, 1997, 28f., 31.

228

Ven et al., 1993, 152f.

229

Woud, 1987, 83f.

230

Jeurgens, 1991, 97, 99, 167.

231

Ven et al., 1993, 192.

232

Классика в этой связи: Nash, 1982^2.

233

Так поступили, в частности, правительства Австралии (в феврале 2008 года) и Канады (в июне 2008 года).

234

См. обзор с точки зрения мировой истории в монументальном труде: Hansen, 2000.

235

Исключение составляют военные действия на Кавказе, которые воспроизводили старые имперские конфликты.

236

Langewiesche, 2008.

237

Blanning, 1996a, 100f.; текст приводится по изданию: Grab, 1973, 171–173.

238

Хороший очерк: Girault, 1979, 13–19.

239

Geyer, 1977, 47ff.

240

Smith J., 1994, 32f., 198.

241

См. об изменениях в информационной военной сфере: Kaufmann, 1996; в целом об изменениях (не только технологических) в области военных действий: Strachan H. Military Modernization, 1789–1918 // Blanning, 1996b, 69–93.

242

Указанные числа по изданию: Kennedy P. M., 1989a, 313 (Таб. 19).

243

Блестящий обзор: Schroeder P. W. International Politics, Peace, and War, 1815–1914 // Blanning, 2000b, 158–209; принципиально схоже: Doering-Manteuffel, 2000, 94–105. И Шрёдер, и Мантойфель выдвигают при этом собственные оригинальные тезисы. Лучший из «нейтральных» учебников: Rich, 1992; крайне кратко: Bridge, Bullen, 1980; прекрасное описание вплоть до 1815 года: Scott, 2006.

244

Подробно о взлете и падении отдельных держав: Duchhardt, 1997, 95–234.

245

Главной работой о международной истории XIX века остается книга: Anderson, 1966.

246

Stadler, 2001; Gall, 1980.

247

О немецкой внешней политике в европейском контексте: Mommsen, 1993b; Hildebrand, 1995.

248

Mommsen, 1993b, 107.

249

Girault, 1979, 151–169.

250

В долгой перспективе: Gillard, 1977. Однако напряженные отношения между Россией и Великобританией после 1907 года приняли иные формы.

251

Из обширной литературы лучшим остается введение в тему: Joll, 1988.

252

Невозможно переоценить значение восточноазиатского развития в период между 1895 и 1907 годами и его влияние на международную систему. См.: Nish, 1985.

253

Yapp, 1980, 419–460; Meyer, Sherman, 1991^4, 385–401. Подробнее о колониальных войнах см. главу IX данной книги.

254

Labanca, 2002, 108–122.

255

Wesseling, 1999, – в традиционном ключе. Новые исследовательские подходы: Pétré-Grenouilleau, 2004.

256

Пожалуй, лучшее из всех: Gildea, 1996, 326ff.

257

Особенно ярко выражено в книге: Caron, Vernus, 1996.

258

Koebner, Schmidt, 1964, 50.

259

Важный мотив у: Winkler, 2000, Bd. 1, 5.

260

Dann, 1996, 69. Подобного рода определение еще отсутствовало в труде: Dann, 1994^2, 11–21.

261

Voigt, 1988, 114; King, 2003, 266f.

262

Дать обзор массы исследований на тему национализма не представляется возможным. По отношению к Европе, которой посвящено большинство работ, можно выделить следующие работы последнего времени: Hirschhausen, Leonhard, 2001 (здесь, в частности, амбициозное введение редакторов публикации – 11–45); Leerssen, 2006; Baycroft, Hewitson, 2006; и обзор истории вопроса: Weichlein, 2006.

263

Schulze, 1994.

264

Reinhard, 1999a, 443.

265

В связи с вопросом о модерности национального государства в ситуации на рубеже XVIII–XIX веков историк Дитер Лангевише склоняется в своей аргументации к тезису о прерывистом, а не последовательном развитии: Langewiesche, 2000, 14–34.

266

Идеальным образом это противостояние пытались охарактеризовать как оппозицию перенниализма (то есть романтической идеи об исконности наций) и модернизма (представления о нации как о конструкте): Smith A. D., 1998, 22f.

267

См.: Guibernau, 1996, 48. Мой взгляд отличается от взглядов Коннора (Connor, 1994), поскольку я делаю акцент на внутренних процессах построения нации и уделяю особое внимание объективным факторам, однако в целом моя позиция во многом близка его понятию – в узком смысле – «национальное государство».

268

Reinhard, 1999a, 443.

269

См. оригинальную карту в: Buzan, Little, 2000, 261.

270

Schölch, 1972; Cole, 1993; Marr, 1971, 166f.

271

Weber, 1977.

272

Схожая, хотя иная по типологии позиция представлена в одной из лучших работ о национализме: Schieder, 1991, 110f. Не следует путать с типологией образования наций: Hroch, 2005, 41–45.

273

Breuilly, 1993, гл. 4–7.

274

Понятие «революционный цикл» ввел в научный оборот историк из Лейпцига Манфред Коссок. См. подробнее главу X данной книги.

275

Для ориентации: Wood, 2002, 17–30; Rodríguez, Jaime, 1998, 19–35; König, 2006, 103–203; крупномасштабное сравнение: Elliott, 2006.

276

Dubois, 2004а. См. также главу X в данной книге.

277

Хрестоматийное повествование в блестящем исследовании: Lynch, 1986^2.

278

Seton-Watson, 1977, 114.

279

Bitsch, 2004, 79–86; Rich, 1992, 59–61.

280

Jelavich, 1983, Bd. 1, 196f.

281

Sundhaussen, 2007, 130.

282

Jelavich Ch., Jelavich B., 1977, 195.

283

Bernecker, Geschichte Haitis, 1996, 106.

284

Clogg, 1992, 73. См. также главу XVII в данной книге.

285

Bitsch, 2004, 119ff.

286

О понятии «поликефальной федерации» см.: Rokkan, 2000, 219.

287

Blom, Lamberts, 1999, 404; Fisch, 2002, 171.

288

Иной аналитический подход, в котором отсутствует понятие «гегемония»: Speirs R., Breuilly J. The Concept of National Unification // Idem, 2005, 1–25.

289

Seibt, 2001.

290

В целом об Италии: Gall, 1997, 46–56; Beales, Biagini, 2002^2; обзор истории вопроса: Banti, 2004, 133–155; подводя итоги новых исследований, в основном культуроведческого толка: Banti, Ginsborg, 2007. О Германии существуют многочисленные публикации, одна из недавних: Lenger, 2003, 315–381.

291

Lenger, 2003, 348.

292

Blackbourn, 2003^2, 184.

293

Nipperdey, 1992, Bd. 2, 85.

294

Leone A. Il brigantaccio postunitario // Viglione, 2001, 365–385.

295

Owen et al., 2005, 115.

296

Kirby, 1995, 185–189.

297

Bumsted, 1998, 132–142.

298

Mansergh, 1982, 34–46.

299

См. подробнее главы VII и XVII данной книги.

300

Образцом здесь может служить прекрасный анализ, предпринятый автором исследования: Voigt, 1988, здесь 170–184.

301

Одна из самых драматических историй противостояния рассказана в: Ravina, 2004, здесь, в частности, гл. 5–6.

302

Jansen, 2000, 343–347.

303

Самым убедительным мне кажется анализ: Potter, 1976.

304

Jones H., 1992; размышления о возможной победе южных штатов: Fogel, 1989, 411–417.

305

Термин немецкой историографии, описывающий переход в Германской империи конца 1870‑х годов к консолидации новообразованного государства, сопровождавшийся консервативным политическим курсом, кризисом немецкого либерализма, репрессиями против социал-демократов и введением в экономике режима протекционизма. – Прим. ред.

306

См.: Dülffer et al., 1997, 513–525.

307

Carr, 1982, 347ff.; Balfour, 1997, 44–46; Roberts, 1999, 692.

308

Engerman, 1997, 479.

309

Oliver, Atmore, 2005, 118.

310

Marx, 2004, 70.

311

Ricklefs, 2001^3, 155–170.

312

Baker, Phongpaichit, 2005, 105.

313

См. подробное обоснование: Osterhammel, 2001, 322–341.

314

См. примеры падения империй: Lorenz, 2000.

315

Представленные здесь и далее размышления следуют импульсам, заданным такими классиками теории национализма, как Бенедикт Андерсон и Эрнест Геллнер. В дополнение см.: Calhoun, 1997, 4f., и в расширенной форме: Osterhammel, 2002.

316

О границах см.: Münkler, 2005, 16–18; а также: Osterhammel, 2000, 210–213, и главу III данной книги.

317

Tilly Ch. How Empires End // Barkey, von Hagen, 1997, 7.

318

Doyle, 1986, 36.

319

Langewiesche, 2000, 32f.

320

Langewiesche, 2000, 23.

321

Dunn, 1997, 29, 33.

322

См. новый обзор, в котором особое значение придается роли частных предпринимателей и их фирм: Winseck, Pike, 2007.

323

Это уже нередко подмечалось, в том числе в книге: Motyl, 1999, 120–122. Похожая ситуация имела место и в национальных государствах, в частности в Испании и даже во Франции.

324

Это определение подхватывает и модифицирует предложения Мотыля и Дойла: Motyl, 2001, 4, 15–27; Doyle, 1986, 19, 36, 45, 81. См. также прекрасную книгу: Howe, 2002, здесь, в частности, 13–22.

325

На рубеже XIX–XX веков железнодорожные пути в трех этих государствах имели примерно одинаковую протяженность. См.: Woodruff, 1966, 253, Таб. VI/1.

326

См.: Offer, 1989.

327

См.: Osterhammel, 2006, 16–22; Trotha, 2004.

328

Kirby, 1995, 52, 79f.; Brower, 2003, 26ff.

329

Hobson, 1902. – См.: Cain, 2002. Рус. пер.: Гобсон Дж. А. Империализм. Л., 1927.

330

Лучший труд по-прежнему: Mommsen, 1987^3; о «классических» теориях до 1919 года: Semmel, 1993; хороший обзор новых интерпретаций: Porter, 1994, гл. 1–5.

331

Schumpeter, 1953, в особенности 123–139. Центральное понятие здесь – «монополия на экспорт».

332

См.: Reinhard, 1983–1990; Adas, 1993.

333

Bayly, 1998. См. также главу II данной книги.

334

Wesseling, 1999, 113–118.

335

Ward, 1994, 62.

336

Многочисленные детально описанные примеры: Brötel, 1996.

337

Abernethy, 2000, 101.

338

Black, 1998, 152.

339

Headrick, 1981, 20f., 43–54.

340

Ibid., 117.

341

Лучший обзор этой темы: Okey, 2001.

342

Краткое описание габсбургской позиции в Европе: Kennedy P. M., 1989a, 256–261.

343

Berenger, 1995, 565.

344

См. о катастрофических последствиях: Bridge, 1990, 288ff.

345

K. u. k. – kaiserlich und königlich, обозначение «императорский и королевский», принятое для государственных учреждений Австро-Венгрии после ее преобразования в дуалистическую монархию в 1867 году. – Прим. ред.

346

В новой литературе наметилась тенденция делать различие между «рейхом», как он существовал до 1867 года, и последовавшим позже шатким «монархическим» союзом. Ср., в частности: Ingrao, 2002; Okey, 2001.

347

См. оценку: Hoensch, 1984, 26–28.

348

Ср. дифференцированное освещение проблемы национализма в Габсбургской империи: Okey, 2001, 283–309.

349

Bérenger, 1995, 665.

350

Inalcik, Quataert, 1994, V. 2, 782; Kappeler, 1992, 234.

351

Соответственно: Lieven D., 2000, 184f.

352

Bawden, 1989, 187ff.

353

Краткое описание Наполеоновской империи: Boudon, 2000, 283–303; Wunder, 2001, 148–184.

354

Блестящий портрет этого нового господствующего класса: Woloch, 2001, особенно 156f.

355

Broers, 1996, в особенности 125–138, 202–230.

356

Карта там же, с. 181.

357

Цит. по: Jourdan, 2000, 120.

358

Здесь я сознательно не учитываю еще одного аспекта, а именно экономической интеграции. См. об этом подробнее: Woolf, 1991, 133–156.

359

О Франции как колониальной власти в целом: Bouche, 1991; Meyer et al., 1991; Aldrich, 1996; Liauzu et al., 2004. О периоде после 1880 года в главе о Франции: v. Albertini, 1987, и в целом работы знатока французской истории Весселинга (Wesseling, 2003).

360

Etemad, 2000, 231, 236 (Таб. 21, 22). См. также главу IV данной книги.

361

Ruedy, 1992, 60, 62, 66; Danziger, 1977, 180–205 (однако проводником «вестернизации» Абд аль-Кадир не был).

362

Ruedy, 1992, 69 (Таб. 3.1).

363

Общепринятое описание политики, направленной против мусульман: Ageron, 1979, 137–223.

364

См.: Rivet, 1999.

365

Интересное сравнение в книге: Lustick, 1985.

366

Итоги исследований в этой области: Brötel, 2001.

367

Brocheux, Hémery, 1995, 135f. (основополагающий труд по истории Индокитая).

368

Ibid., 164–175.

369

Wesseling, 2003, 190; о французской идеологии колониализма: Aldrich, 1996, 89–111.

370

Wesseling, 1999, 90–94.

371

Основной работой по истории Конго принято считать: Vanthemsche, 2007. Дополнительно, о преступлениях, совершенных в Конго: Ewans, 2002.

372

Wesseling H. L. The Strange Case of Dutch Imperialism // Idem, 1997, 73–86, здесь 77.

373

Ricklefs, 2001^3, 186–188.

374

Все, что могло быть названо «империалистическим» для Нидерландов, собрано в работе: Kuitenbrouwer, 1991.

375

Wesseling, 2003, 198.

376

См.: Gründer, 2004, 163–166.

377

Gouda, 1995, 45.

378

Booth, 1998, 149–154, 160; Doel, 1996, 157–166.

379

Booth, 1998, 328.

380

Kent, 2000, 368f.

381

См.: Parsons, 1998, 201ff.; Rotberg, 1988, 486f.

382

Tarling, 2001, 55–62; Kaur, 1998.

383

Цит.: Rotberg, 1988, 290.

384

См.: Marks Sh. Africa, 1886–1910 // Fage, Oliver, 1985, V. 6, 422–492, здесь 444–454; Rotberg, 1988, гл. 12–13.

385

См.: Breman, 1989.

386

Matsusaka, 2001, 126–139.

387

Marx, 2004, 60.

388

Ibid., 72f.

389

Reid, 1998, 362.

390

Last M. The Sokoto Caliphate and Borno // Ajayi, 1989, 555–599, здесь 568f.

391

Далее на основе исследований: Hassan Amed Ibrahim: The Egyptian Empire, 1805–1885 // Daly, Petry, 1998, V. 2, 198–216; Fahmy, 1997, 38–75.

392

Rich, 1992, 69–74.

393

Robinson D., 2004, 170; здесь, 169–181, краткое описание государственного устройства Махди.

394

Grewal, 1990, 99–128, автор пишет об «Империи Сингх» («Sikh empire»).

395

Далее на основе: Meinig, 1993, V. 2, 4–23.

396

Meyer et al., 1991, 209–213.

397

Meinig, 1993, V. 2, 17.

398

Meinig, 1993, V. 2, 23.

399

См. противоположные позиции Клауса Шваба и Тони Смита, выраженные этими исследователями в книге: Mommsen, Osterhammel, 1986.

400

Meinig, 1993, V. 2, 170.

401

См., в частности: Jacobson, 1998.

402

Основополагающий труд: Louis, 1999, V. 3; 1999, V. 5 (здесь об истории изучения вопроса). Лучшее введение в тему: Hyam, 1993^2; факты и карты: Porter, 1991; дополнительно: Mommsen, 1981; и более новое: Wende, 2008.

403

Об этом: Fry, 2001; Howe, 2000, автор этой книги обращается и к последствиям, дающим о себе знать по сегодняшний день.

404

В качестве тезиса впервые заявлено в книге: Colley, 1992.

405

Mill J. S. A Few Words on Non-Intervention [1859] // Idem, 1984, V. 21, 109–124.

406

Schumpeter, 1953, здесь 128.

407

Bowen, 1998, 1.

408

Marshall, 2005, 228; а также: Bowen H. V., 2006.

409

Прекрасное исследование одного примера небольшой общины экспатов, в которую в 1911 году входило около 3500 человек: Butcher, 1979, численные данные см. на P. 30; о примере Кении: Kennedy D., 1987.

410

Широкая перспектива с точки зрения Новой Зеландии: Pocock, 2005, особенно 181–198.

411

Rodger, 2004, 579; Daunton, 1995, 518–520.

412

См. карту: Kennedy P. M., 1983, 207, а также: Porter, 1991, 146f. (с указанием угольных баз).

413

Kennedy P. M., 1983, 151.

414

Об образовании индийской армии («Indian Army»): Kolff, 1990; об использовании этих сил вне границ Индии: Metcalf, 2007, 68–101.

415

Весь спектр возможностей на примере Юго-Восточной Азии: Webster, 1998.

416

О внутриполитической подоплеке: Hilton, 2006, 543–558; важная работа о свободной торговле: Howe, 1997.

417

Darwin, 1997, 627f. (вершиной стала речь Палмерстона от 25 июня 1850 года).

418

Gallagher J., Robinson R. The Imperialism of Free Trade [1953] // Louis, 1976, 53–72.

419

Trentmann F. Civil Society, Commerce, and the «Citizen-Consumer»: Popular Meanings of Free Trade in Modern Britain // Idem, 2000, 306–331; подробно: Idem, 2008.

420

O’Brien P. K. The Pax Britannica and American Hegemony: Precedent, Antecedent or Just Another History? // O’Brien, Clesse, 2002, 3–64, особенно 13f., 16f., 21.

421

Davis, Huttenback, 1986.

422

Offer, 1993, 228. См. также: Kennedy P. M., 1989b.

423

Cannadine, 2001.

424

Offer, 1989, 368ff.

425

Gilmour, 1995, 274–276, 287–290; Verrier, 1991, 179ff.

426

Friedberg, 1988.

427

Cain, Hopkins, 2001, гл. 3–4; о финансовом центре и его актерах: Kynaston, 1994.

428

На это указывает Нэфф (Neff, 2005, 217), который разработал для XIX века развитую типологию международного вмешательства (Ibid., 215–249).

429

Perkins, 2004, 19; Hsü, 2006, 205–212; Wyatt, 1984, 184f.

430

Основы: Fisher, 1991; о Египте: Owen, 2004, гл. 10–16.

431

Так гласит тезис в книге: Cannadine, 2001.

432

Основополагающим трудом остается: Semmel, 1962; см. наряду с ним: Hall, 2002, 23–27ff.

433

См. собрание материала из разных регионов и разного качества: Ferro, 2003.

434

См. размышления: Hildebrand, 1997, 27f.

435

Вслед за Рональдом Робинсоном и Джоном Галагером подобные явления принято обозначать как «неформальная империя» (informal empire). См. об этом понятии подробнее: Osterhammel J. Britain and China 1842–1914 // Louis, 1999, V. 3, 146–169, здесь 148f.

436

Ср.: Georges Balandier, Albert Memmi и др. Об этих классических интерпретациях см.: Young, 2001.

437

Trotha, 1997, 37ff.

438

См. главу XVI данной книги.

439

Zastoupil, Moir, 1999.

440

Metcalf, 1994, 66ff.; Forsyth, 1992, 156f.

441

Lorcin, 1995.

442

Хорошее краткое описание истории сопротивления: Abernethy, 2000, 254ff.

443

Aldrich, 1996, 212.

444

Duverger M. Le concept d’empire // Idem, 1980, 5–24, здесь 11.

445

См.: Manela, 2007.

446

Об этом подробно в: Bayly, 2006, гл. 6.

447

Это представляло собой очередную «дилемму империи», как отметил в своей книге Доминик Ливен: Lieven, 2000.

448

Прекрасные исследования отдельных случаев на примере Османской империи: Hanssen et al., 2002.

449

Scott, 2006. Скотт не без оснований считает 1760‑е годы колыбелью европейской системы: Ibid., 121, 143ff.

450

Классические различия были сформулированы Буллом: Bull, 1977, 8ff.; более комплексные размышления на конкретном историческом материале в: Buzan, Little, 2000, 90ff.

451

Dülffer, 1981, 300.

452

Baumgart, 1999, 343.

453

Подробности см. в: Wawro, 2000, 55–57.

454

Обширная панорама в: Geyer, Bright, 1996.

455

Schroeder, 1994. Критике подвергали Шрёдера за его взгляд на период до 1815 года. Ср.: Kruger, Schroeder, 2002; здесь прежде всего ответ автора своим критикам (323–332). Фундаментальная работа: Dülffer et al., 1997, – одна из важнейших в области международных отношений в XIX веке.

456

Это убедительно делает Бридж: Bridge R. Transformations of the European States System, 1856–1914 // Kruger, Schroeder, 2002, 255–272.

457

Hamilton, 1993, 273–274.

458

Mommsen, 1995, 305.

459

Знаменитая книга Мэхэна вышла в 1890 году под названием «Влияние военно-морских сил на историю, 1660–1783» («The Influence of Sea Power Upon History, 1660–1783»).

460

Сравнительный анализ динамики наращивания вооружений в 1840–1914 годах: Hobson R., 2004.

461

Kolb E. Stabilisierung ohne Konsolidierung? Zur Konfiguration des europäischen Mächtesystems 1871–1914 // Krüger, 1996, 188–195, здесь 192.

462

Clark, 1989, 133.

463

Lieven, 1983, 40f.

464

Так, в частности, у Моммзена: Mommsen, 1993b, 69.

465

Schroeder, 1986, 12–14.

466

Послание Джеймса Монро Конгрессу от 2 декабря 1823 года цит. по: Davis, Mintz, 1998, 350.

467

Steiger H. Peace Treaties from Paris to Versailles // Lesaffer, 2004, 59–99, здесь 66f.

468

Ср. иную интерпретацию: Kleinschmidt, 1998, 312–317.

469

См. отдельно взятые случаи: Dülffer et al., 1997.

470

Schieder, 1977.

471

Еще не так давно у Баумгарта: Baumgart, 1999.

472

Xiang Lanxin, 2003.

473

Birmingham, 1993, 133, 135.

474

Waddell D. A. G. International Politics and Latin American Independence // Bethell, 1985, V. 3, 197–228, здесь 199, 216–218; Knight A. Britain and Latin America // Louis, 1999, V. 3, 122–145; Cain, Hopkins, 2001^2, 243–274.

475

Gregory, 1992.

476

Sondhaus, 2001, 15.

477

Landes, 1999, 342.

478

Kraay, Whigham, 2004, 1. Данные по Германии указаны по книге: Wehler, 2003, V. 4, 944.

479

Vogel H. Argentinien, Uruguay, Paraguay, 1830/1852–1904/1910 // Bernecker et al., 1992, V. 2, 694–698.

480

Collier, Sater, 1996, 139; Riekenberg, 1997, 101–109.

481

König, 2006, 392.

482

LaFeber, 1989, 110.

483

Ibid., 164.

484

Major, 1993, 34ff., 78ff. (численные данные – 83).

485

LaFeber, 1989, 234.

486

Topik, Trade (1996), 209.

487

Fisher, 1991, 255–257.

488

Lieberman, 2003, 302.

489

Ср. крайне важную книгу в области международной истории раннего Нового времени: Jansen, 1998, гл. 1.

490

Текст приведен в: Lu, 1997, V. 2, 288–292.

491

Auslin, 2004. Здесь приведен список шестнадцати договоров о торговле и партнерстве. Важнейшая работа западных историков об ограниченном суверенитете Японии: Hoare, 1994, в особенности гл. 4 и 8.

492

Далее по материалам: Osterhammel, 1989, гл. 9–10; Dabringhaus, 2006a, 56–59, 145–157; см. среди более ранних публикаций в первую очередь: Kim Key-hiuk, 1980.

493

Paine, 2003.

494

Takeshi H. Tribute and Treaties: Maritime Asia and Treaty Port Networks in the Era of Negotiations, 1800–1900 // Arrighi et al., 2003, 17–50.

495

Schmid, 2002, 56f.

496

Hildebrand K. «Eine neue Ära der Weltgeschichte». Der historische Ort des Russisch-Japanischen Krieges // Kreiner, 2005, 27–51, здесь 43.

497

Howard, 1976, 100f.

498

Connelly, 2006, 115.

499

Wawro, 2000, 33.

500

Pröve, 2006, 4.

501

Storz D. Modernes Infanteriegewehr und taktische Reform in Deutschland in der Mitte des 19. Jahrhunderts // Epkenhans, Groß, 2003, 209–230, здесь 217.

502

Agoston, 2005, – в основном о XVII–XVIII веках. По материалу XIX века см.: Grant, 2007; Ralston, 1990, 43–78.

503

Vandervort, 1998, 158–166; об эфиопской стороне: Pankhurst, 1998, 188–193.

504

Wawro, 2000, 127.

505

О мировых последствиях Русско-японской войны: Aydin, 2007, 71–92; Kowner, 2007.

506

Paine, 2003, 182; Sondhaus, 2001, 133f., 152.

507

Ср. размышления Вальтера: Walter D. Warum Kolonialkrieg? // Klein, Schumacher, 2006,14–43, в особенности 17–26; освещение отдельных примеров: Ibid. и в книге: Moor, Wesseling, 1989. Важный труд: Wesseling, 1992.

508

Belich, 1986, 323f.

509

Nasson, 1999, 220–224.

510

Ср.: Miller S. C., 1982, 164, 208–210.

511

Laband, 1992, 14.

512

Lieven, 1999, 616.

513

Spiers, 1992, 335; 272–300 – также убедительный анализ этого типа военных действий. В исследовании Весселинга к периоду 1871–1914 годов относятся колониальные войны: 23 британских, 40 французских и 32 нидерландских (Wesseling, 1992, 108). См. также: Marx, 2004, 133ff.

514

Vandervort, 1998, 174–177.

515

Ibid., 49.

516

Lee Ki-baik, 1984, 212.

517

Esdaile, 2004, 176.

518

Hobsbawm, 1962b, в особенности гл. 2. (Автор ссылается на терминологию, используемую в немецком переводе книги Хобсбаума. В английском оригинале речь идет о «примитивных бунтарях» и «социальных бандитах». – Прим. ред.)

519

Teng Ssu-yu, 1961.

520

Showalter, 2004, 315–327.

521

Blanning, 1996a, 101; об этом же, драматизируя ситуацию: Bell, 2007.

522

Broers, 1996, 70–77. Иная точка зрения: Connelly, 2006, 117.

523

Förster S., Nagler J. Introduction // Idem, 1997, 1–25, здесь 6f.

524

Wawro, 2000, 19. 89, 155f.; Idem, 2003, 75, 84; Nasson, 1999, 75; Elleman, 2001, 41.

525

McPherson, 1988, 664; Wawro, 2000, 155; Urlanis, 1965, 99.

526

Масштабный труд о Первой мировой войне: Steinberg et al., 2005.

527

Moorehead, 1998, 1–7.

528

Steinbach, 2002, 45.

529

Langewiesche, 2006, 27.

530

Grove, 2005, 39–68.

531

Deng Gang, 1999, 195 (Таб. 4.3).

532

Документальные подтверждения см.: Wright, 1957, 220.

533

Sondhaus, 2001, 3, 52, 73, 103, 133f., 150–152.

534

Jansen M. B., 2000, 277.

535

Ville S. Shipping Industry Technologies // Jeremy, 1991, 74–94, здесь 83 (Таб. 5.2). О развитии военно-морских сил в целом: Evans, Peattie, 1997, 1–31.

536

Kreiner J. Der Ort des Russisch-Japanischen Krieges in der japanischen Geschichte // Idem, 2005, 53–76, здесь 57.

537

Evans, Peattie, 1997, 124.

538

Лучшая биография этого влиятельнейшего политика XIX века, не занимавшего официальных постов: Edsall, 1986.

539

Lee Ki-baik, 1984, 268f.; Beasley W. G. The Foreign Threat and the Opening of the Ports // Hall et al., 1989, V. 5, 259–307, здесь 307.

540

Мастерское обобщение этой картины: Gollwitzer, 1982, Bd. 2, 23–82; ср. также описание предвоенных настроений: Joll, 1988, 265–307; Cassels, 1996, гл. 3–6. Все эти элементы вместе можно найти в трудах малоизвестного шведского геополитика Рудольфа Челлена (Rudolf Kjellén, 1864–1922).

541

Ср.: Crook, 1994, 63.

542

Gollwitzer, 1962.

543

По причине отсутствия лучших источников: Koch, 1973.

544

Gluck, 1985, 206.

545

Chang Hao. Intellectual Change and the Reform Movement, 1890–1898 // Fairbank, Twitchett, 1980, V. 11, 274–338, здесь 296–298; ср. также: Pusey, 1983, 236–316 (критический взгляд по отношению к Лян Цичао).

546

Black, 2001, 304.

547

Подробно: Windler, 2002b.

548

О миссии Макартни см.: Hevia, 1995.

549

Scott, 2006, 278.

550

Vandervort, 1998, 85.

551

Scott, 2006, 275f.

552

Gong, 1984; Bull, Watson, 1984, гл. 8–12; Frey L., Frey M., 1999, 384–421; Fisch J. Internationalizing Civilization by Dissolving International Society: The Status of Non-European Territories in Nineteenth-Century International Law // Geyer, Paulmann, 2001, 235–257; о Японии см.: Henning, 2000.

553

Очень подробно об этом: Farah, 2000.

554

Owen, 1981, 122–135; Osterhammel, 1989, 211–218. О финансовом империализме до сих пор не устарело: Mommsen, 1979, 85–148; образцовое исследование на материале Германии: Barth, 1995.

555

Прекрасно: Lipson, 1985, 37–57.

556

Anderson, 1993, 103–111; Girault, 1979, 13–19 (примечания – 715–740).

557

Headrick, 1991, 17.

558

Подробнее см.: King, 2003, 156–167; Belich, 1996, 193–197.

559

Akashi K. Japanese «Acceptance» of the European Law of Nations: A Brief History of International Law in Japan, c. 1853–1900 // Stolleis, Yanagihara, 2004, 1–21, здесь 9.

560

Paulmann, 2000, 295ff.

561

Keene, 2002, 632.

562

Georgeon, 2003, 31–35.

563

Прекрасное исследование, посвященное межкультурной дипломатии: Wright, 1985, в частности, 121–140 – о встречах шаха в 1873 и 1889 годах.

564

Keene, 2002, 308.

565

Hall, 1981^4, 629f.

566

Mawer, 1999, 97f.

567

Grewe, 1988^2, 554.

568

Jelavich, 1991, 172.

569

Это настроение хорошо передано в книге, написанной в публицистическом жанре: Traxel, 1998.

570

Dülffer et al., 1997, 615–639; Mommsen, 1993b, 213–227.

571

Keddie N. R. Iran under the Later Qajars, 1848–1922 // Bailey, 1991, V. 7, 174–212, здесь 195f.; Idem, 1999, 37–39.

572

Цит. по изд.: Osterhammel, 1989, 222. О бойкоте см.: Wang Guanhua, 2001.

573

Quataert, 1983, 121–145.

574

Lauren, 1988, 57, 76–101; ср. также отличное исследование: Shimazu, 1998.

575

Boli J., Thomas G. M. INGOs and the Organization of World Culture // Idem, 1999, 13–49, здесь 23 (диаграмма 1.1).

576

Moorehead, 1998, 125; ср. также: Riesenberger, 1992, 35f.

577

Chi Zihua, 2004, 52ff.

578

Такая формулировка содержится в непревзойденном хрестоматийном труде: Lyons, 1963, 263.

579

Об этом в основном ранее опубликованные исследования: Braunthal, 1961–1971; Joll, 1974.

580

Jansen M. B., 2000, 491.

581

Bock, 2005, 179.

582

McClain, 2002, 381f.

583

Случай Египта: Badran, 1995, 47–51.

584

Rupp, 1997, 15–21. С точки зрения Карэн Оффен, время между 1878 и 1890 годами представляет собой первую фазу интернационализации движения феминизма: Offen, 2000, 150ff.

585

Anderson B. S., 2000, 24f., 204f.

586

Ср.: McFadden, 1999, в первую очередь приложения A–F.

587

Об Индии: Burton, 1994, гл. 4–5.

588

Перед лицом агрессоров ему не всегда удавалось полностью избежать национальной солидарности; лучший обзор: Grossi, 1994, 219ff.

589

Ceadel, 1996.

590

Cooper, 1991, 219f.

591

K’ang Yu-wei, 1974, в особенности 77ff.; авторитетно об этом: Hsiao Kung-chuan, 1975, 456ff.

592

Все еще непревзойденный труд о Гаагской конференции: Dülffer, 1981; более оптимистический взгляд на достигнутый символический прогресс: Clark, 2007, 61–82.

593

Таково мнение авторов сборника статей: Geyer, Paulmann, 2001.

594

Vec, 2006, 379.

595

Некоторые из этих процессов рассмотрены в публикации: Geyer M. H. One Language for the World // Geyer, Paulmann, 2001, 55–92. Лучший обзор содержится в книге: Murphy, 1994, 46–118.

596

Förster S. Esperanto Movement, 1982, 22 (Таб. 3).

597

Young, 1996, 68–70, 85.

598

О футболе: Goldblatt, 2006, 85–170.

599

Цит. по: Herren, 2000, 1.

600

Ibid., в особенности часть II, посвященная Бельгии.

601

Список содержится в: Murphy, 1994, 47f.

602

См.: Ibid., 57–59.

603

Arendt, 1968, 10.

604

Paine, 1976, 63.

605

Arendt, 1968, 41.

606

«Великими» революциями являются те, которые a) привели к консолидации революционных сил в виде новой государственной власти и b) чья программа обратила на себя внимание мировой общественности, пусть даже на короткое время.

607

Несколько упрощенно: Zimmermann, 1981, 142.

608

Law, 1977, 245ff.

609

Tilly, 1993, 346 (Таб. 14 странным образом не учитывает данные по Германии).

610

Kimmel, 1990, 6.

611

Особенно выразительная теоретическая разработка: Moore, 1969, 497–519, о случае Японии – 270ff.

612

Beasley, 1973; Zöllner, 2006, 181ff.; источники: Tsunoda Ryusaku, 1958, V. 2, 131–210. Подробнее о Реставрации Мэйдзи как революции или «революционной реставрации» см. интерпретацию: Eisenstadt, 2000, 154–165.

613

См. об этом главу XI данной книги.

614

Dutton, 2006.

615

Позже имели место Вторая (1846–1849) и Третья (1870–1875) Карлистские войны.

616

Carr, 1982, 184–195; Schmidt et al., 2002, 335.

617

Labourdette, 2000, 522–527.

618

Farah, 2000, 695f.

619

Tutino, 1998.

620

McClain, 2002, 123f., 193f.

621

В соответствии с: Edmund Burke III, Changing Patterns of Peasant Protest in the Middle East, 1750–1950 // Kazemi, Waterbury, 1991, 24–37, здесь 30.

622

См. главу VIII данной книги.

623

Schölch, 1972; Cole, 1993.

624

Burckhardt J. Die geschichtlichen Krisen // Idem, 2000, Bd. 10, 463.

625

В соответствии с: Goldstone, 1991.

626

См. дополнительно главу II данной книги.

627

Социологи первыми высказались против фиксации на процессах исключительно внутреннего развития: Skocpol, 1979. Этот труд стал классическим исследованием сравнительной истории революций.

628

Schulin, 2004^4, 37.

629

О Сореле см.: Pelzer, 2004, 120–141; в целом это крайне полезный сборник по историографии Французской революции.

630

Adams, 1999, 166; впервые концептуально в: Bender, 2002.

631

Первопроходцами в этой области были два автора: Eugen Rosenstock-Huessy («Die europäischen Revolutionen», Jena 1931) и Crane Brinton («The Anatomy of Revolution», New York 1938).

632

Godechot, 1965; Palmer, 1970.

633

Bailyn, 2005, 21–40.

634

Middell, 2005, в особенности Bd. 3, 999–1054.

635

Kossok, 2000, в особенности Bd. 2.

636

Для введения в тему см.: Schröder, 1982; с учетом более новых исследований в этой области: Countryman, 2003^2; работа одного из самых влиятельных интерпретаторов революции: Wood, 2002; по-своему энциклопедичны два исследования: Greene, Pole, 2000; Wellenreuther, 2006.

637

Тот факт, что вопрос налогообложения был не просто стратегической ошибкой лондонских властей, а скорее столкновением разных, по сути, представлений об империи, прекрасно демонстрирует книга: Gould, 2000, 110–136.

638

Wood, 1992, 109.

639

Langford, 1992, 550f.

640

Foster, 1988, 280.

641

Ibid., 281.

642

Тексты по книге: Hampsher-Monk, 2005.

643

Philp M. Revolution // McCalman, 1999, 17–26.

644

Godechot, 1965, 54f.

645

Schama, 1977, 120–131.

646

Существующие на сегодня модели причин и характера Французской революции хорошо рассмотрены с точки зрения их значимости в: Spang, 2003; ср. в дополнение: Campbell, 2006.

647

Фундаментальное исследование: Skocpol, 1979.

648

Wellenreuther, 2006, 603.

649

Ср., в частности: Whiteman, 2003; немногим раньше была опубликована не столь «собранная», основанная на вторичных источниках работа: Stone, 2002.

650

Doyle W., 2002^2, 66; в деталях: Whiteman, 2003, 43ff. (Речь идет о союзе против Британии в борьбе за независимость с британскими североамериканскими колониями. – Прим. ред.)

651

Ср. среди необозримой литературы о Французской революции: Reichardt, 1998; Schulin, 2004; Doyle W., 2002^2; о единстве эпохи 1789–1815 годов (которое и мы хотели бы здесь подчеркнуть) см.: Jessenne, 2002, и еще более отчетливо: Sutherland, 2003.

652

См. краткое описание: Knight, 2000; еще короче: Gliech O. Die Sklavenrevolution von Saint-Domingue / Haiti und ihre internationalen Auswirkungen (1789/91–1804/25) // Hausberger, Pfeisinger, 2005, 85–99. Хрестоматийная книга: Dubois, 2004а.

653

Цифры см. в: Dubois, 2004a, 30.

654

К вопросу о «рыночной революции» см.: Wilentz S. Society, Politics and the Market Revolution, 1815–1848 // Foner, 1997, 61–64, в особенности 62–70.

655

Dubois, 2004a, 78.

656

Ibid., 125.

657

Ср. подробно об этом значительном эпизоде атлантической войны миров: Geggus, 1982.

658

Fox-Genovese, Genovese, 2005, 38.

659

См. впечатляющее исследование о Гваделупе: Dubois, 2004b.

660

Цит.: Davis, 1966, 3.

661

Dubois, 2004b, 7, 171ff.

662

Ср. исследования отдельных кейсов: Klaits, Haltzel, 1994.

663

О Французской революции как «катализаторе политической культуры в Европе»: Reichardt, 1998, 257–334.

664

Förster, 1992.

665

Ср.: Keddie, 1995, 233–249; Shaw, 1971; Laurens, 1989, в частности 467–473.

666

Обзор основных толкований: Uribe, 1997.

667

Основополагающим до сих пор остается работа: Lynch, 1986^2. См. об отдельных регионах: Bernecker et al., 1992, Bd. 2. Ср. новое прочтение в атлантическом контексте: Adelman, 2006, в частности гл. 5, 7.

668

Elliott, 2006, 360.

669

Elliott, 2006, 374.

670

Wood, 2004.

671

Rodriguez, 1998, 82.

672

Graham, 1994^2, 107ff.

673

Прекрасная работа: Lynch, 2006.

674

Это показано в монументальной книге: Van Young, 2001.

675

Lynch, 2006, 122.

676

Graham, 1994^2, 142f.

677

Lynch, 2006, 105.

678

Ibid., 147.

679

Ср. о процессе милитаризации Латинской Америки в (пост)революционный период: Halperin-Donghi, 1973, 17–24.

680

Lewis C. The Economics of the Latin American State: Ideology, Policy and Performance, c. 1820–1945 // Smith et al., 1999, 99–119, здесь 106.

681

Finzsch, 2005, 25ff.

682

Finzsch, 2005, 596f.; Davis, 2006, 262.

683

Kossok, Loch, 1985, в частности 53–72; Körner A. Die Julirevolution von 1830: Frankreich und Europa // Wende, 2000, 138–157; Pilbeam, 1991, в частности 149.

684

Пример событий во французских Пиренеях в 1829–1831 годах: Sahlins, 1994.

685

Феномен «отступающей» революции лучше всего изучен на материале Франции, ср. обзор вопроса: Jourdan, 2004, 71–83.

686

Woloch, 1994, 380–426.

687

Dominguez, 1980, 227f.

688

Breen, 2004, в особенности 235ff.

689

Ср. прекрасный, но редко упоминаемый труд: Kennedy R. G., 1989; помимо этого: Roach, 1996.

690

Life of Napoleon Buonaparte // The Complete Works of William Hazlitt / Ed. by P. P. Howe. London, 1931, V. 13, 38.

691

Brading, 1991, 583–602.

692

Ср. обзор: Gould, 2003; отдельные исследования: Gould, Onuf, 2005.

693

Ср. о восприятии европейского Просвещения, хотя и несколько схематично в отношении периодизации: May, 1976.

694

Lynch, 2006, 28.

695

Idem, 1986^2, 27.

696

К этой теме обращается автор исследования: Liss, 1983. Вопреки названию «Атлантические империи» в центре этой книги находятся идеи политической экономии в Америке.

697

Schulze, 2008, 140–152, в особенности 149.

698

Относительно десятилетней войны в Венесуэле Джон Линч говорит о «тотальной войне бесконтрольного насилия»: Lynch, 1986^2, 220.

699

Conway, 2000, 43f.; Heideking, 2003^3, 56.

700

Langley, 1996, 61.

701

Royle, 2000, 67f.

702

Hilton, 2006, 421.

703

Общая картина: Hochschild, 2005.

704

Подробно эта тема освещена в главе XVII данной книги.

705

Kramer, 1996, 113f.

706

Jourdan, 2004, 357.

707

Beck, 1959, Bd. 1, 223f.; 1961, Bd. 2, 2f., 194–200 (о Гумбольдте, 1848 год).

708

Одновременно имели место и другие впечатляющие протестные движения, которые следовало бы учесть при более подробном анализе, в частности махдистское восстание под предводительством Бу Зияна в 1849 году в алжирской части Атласских гор. Ср.: Clancy-Smith, 1994, 92–124.

709

Ср. в общеевропейской перспективе: Hachtmann, 2002; Mommsen, 1998; Sperber, 2005^2; а также многочисленные статьи в книге: Dowe et al., 1998.

710

Традиция сооружения баррикад в Париже начинается как минимум с событий 12 мая 1588 года («Дня баррикад») в ходе французских религиозных войн. – Прим. ред.

711

Breuilly J. 1848: Connected or Comparable Revolutions? // Körner, 2000, 31–49, здесь 34f.

712

Langewiesche D. Kommunikationsraum Europa. Revolution und Gegenrevolution // Idem, 1998, 11–35, здесь 32.

713

Это блестяще демонстрирует одна из классических работ о революции 1848–1849 годов: Ginsborg, 1979.

714

Mommsen, 1998, 300.

715

Sperber, 2005, 62.

716

Ibid., 124.

717

Blum, 1978, 371.

718

См. об итогах: Hachtmann, 2002, 178–181.

719

Tombs, 1996, 395.

720

Deák, 1979, 321–337 (численные данные – 329).

721

Langewiesche, 1993^3, 112.

722

В долине Шенандоа (Shenandoah Valley) в ходе Гражданской войны в США произошло несколько сражений между армиями северян и южан. – Прим. ред.

723

Типичный жизненный путь: восстание, ссылка, реабилитация. Ср.: Gregor-Dellin, 1983, 279ff.

724

Hachtmann, 2002, 181–185; Brancaforte, 1989; Levine, 1992; Siemann W. Asyl, Exil und Emigration // Langewiesche, 1998, 70–91.

725

Далее в соответствии с исследованием: Taylor, 2000.

726

См. отличную документацию: Clarke, Gregory, 1982

727

См. лучшие описание и анализ, особенно относительно раннего периода: Spence, 1996. Дополнительно: Michael, 1966, V. 1.; Jen Yu-wen, 1973; Shih, 1967.

728

Spence, 1996, 171; Michael, 1966, V. 1, 174.

729

Cao Shuji, 1997, 469.

730

Michael, 1966, V. 1, 135–168; см. источники: Ibid., 1971, V. 3, 729–1378, в особенности 754ff.

731

Stampp, 1990, viii.

732

Lincoln, 1990, 68f.

733

Taylor, 1996, 75.

734

Без описания этих событий не обходится ни одна новейшая работа по истории Индии. Ср., к примеру: Mann, 2005, 100–104; Markovits et al., 2002, 283–293. Хорошо обоснованная и подробная работа, хотя и не без налета имперской романтики: David, 2002. Источники см. в: Harlow, Carter, 2003, V. 1, 391–551. Любопытное исследование с точки зрения истории менталитета и психологии: Herbert, 2008.

735

Omissi, 1994, 133. В результате восстания соотношение служащих изменилось: если ранее оно составляло 5:1, то теперь 2:1.

736

На удивление непредвзятые и даже дружелюбные по отношению к Индии репортажи Рассела частично переизданы в: Russell, 2000, 149–188.

737

Cook, 2005, 80f.; Bose, Jalal, 2004^2, 74.

738

С ходом событий можно ознакомиться в каждом из существующих учебников, например: Heideking, 2003^3, 157–175; Norton et al., 2001^6, 387–424. Ср. подробно и на основе новых исследований: Finzsch, 2005, 561–741.

739

McPherson, 1990, в частности 6f.

740

Исследуя мировые пути движения к модерности, социолог Беррингтон Мур назвал Гражданскую войну в США «последней капиталистической революцией». Ср.: Moore, 1969, 140ff. Один из ведущих историков Гражданской войны является и главным защитником тезиса о ее революционном характере: McPherson, 1990, здесь 3–22.

741

Выражение «революция» применяют и авторитетные историки немарксистского направления: Jen Yu-wen, 1973.

742

Lincoln, 1989, V. 2, 218.

743

Moore, 1969, 188.

744

Foner, 1998, 58.

745

Ср. коротко: Ashworth J. The Sectionalization of Politics, 1845–1860 // Barney, 2001, 33–46. Хрестоматийным считается труд: Freehling, 1990–2007.

746

Potter, 1976; Levine, 2005.

747

См. о ходе военных действий: McPherson, 1988.

748

Cooper, Terrill, 1996^2, V. 2, 373.

749

Fogel, 2003, 63.

750

Классическая работа: Litwack, 1979.

751

Boles, 2002, гл. 16–18.

752

Такова оценка Эрика Фонера, написавшего одну из наиболее признанных и масштабных работ об этом эпизоде данной эпохи: Foner, 1988.

753

Еще более широкие границы охватывают период 1848–1877 годов. В своем хрестоматийном исследовании Барни использует отметку «1848» в качестве начала отсчета «середины столетия» («midcentury»).

754

Atwill, 2005, 185. В этом исследовании Этвил отмечает, что речь не идет о чисто религиозном конфликте, который, кроме всего прочего, был спровоцирован представителями этнической группы хань.

755

См. данные по жертвам: Meyer, Sherman, 1991^4, 552. Ср. общепринятый взгляд: Tobler, 1984; более описательно в: Knight, 1986.

756

Mardin, 1962, 169–171. Автор подчеркивает, что для распространения влияния Французской революции на территории Османской империи потребовались десятилетия.

757

Price D. C., 1974.

758

См. основополагающую работу о Китае: Reynolds, 1993.

759

Gasster, 1969, здесь 106ff.

760

Sohrabi, 2002, 58.

761

Gelvin, 2005, 145.

762

Yoshitake, 1986, 180, 193, 222.

763

Ascher, 2004, 28. В данном случае речь идет о сокращенном издании двухтомного труда, вышедшего в 1988–1992 годах.

764

Kreiser, Neumann, 2003, 341f.; Georgeon, 2003, 87–89.

765

Ср.: Lieven, 1993.

766

Общепризнанная биография с акцентом на начальный период властвования: Amanat, 1997.

767

См.: Arjomand, 1992, 49–57; Sohrabi, 1995.

768

См. текст: Gosewinkel, Masing, 2006, 1307–1322.

769

Ascher, 2004, 16f.

770

Hartley J. M. Provinvial and Local Government // Lieven, 2006, V. 2, 449–467, здесь 461–465; Philippot, 1991, 76–80.

771

Обстоятельно о реформах позднего периода Цин: Chuzo Ichiko. Political and Institutional Reform, 1901–1911 // Fairbank, Twitchett, V. 11 (1980), 375–415; дополнительно: Reynolds, 1993.

772

Sdvižkov, 2006, 150.

773

Классическая работа: Venturi, 1960, гл. 21–22; краткий очерк: Sdvižkov, 2006, 139–183.

774

Ср.: Martin, 1989, 18f.

775

На примере отдельного случая: Cohen, 1974.

776

Краткий социально-исторический очерк: Osterhammel J. Die erste chinesische Kulturrevolution. Intellektuelle in der Neuorientierung (1915–1924) // Idem, 1994, 125–142, здесь 127–130.

777

См. пример подъема одного политика, выходца из военных кругов: Turfan, 2000. Общепризнанное англоязычное исследование о младотурецкой революции: Hanioğlu, 2001.

778

Ascher, 2004, 57f.

779

Keddie, 1999, 59.

780

Zürcher, 1993, 93f.

781

Fung, 1980. См. прежде всего: McCord, 1993, 46–79.

782

Ср. о событийной истории: Spence, 1995, 305–337.

783

См. о Юане, одной из самых интересных фигур на рубеже XIX–XX веков: Young E. P., 1977.

784

Так в тексте. Можно напомнить хотя бы о том, что Временное правительство после Февральской революции 1917 года было создано на основе Временного комитета Государственной думы. – Прим. ред.

785

Ср. об этом раннем примере парламентаризма: Abrahamian, 1982, 81–92.

786

Afary, 1996, 337–340.

787

Kreiser, Neumann, 2003, 361.

788

См. о периоде правления династии Пехлеви в Иране до 1941 года: Hambly G. R. G. The Pahlavi Autocracy: Rixa Shah, 1921–1941 // Bailey, 1991, V. 7, 213–243.

789

Одно из новых направлений в изучении истории революции рассматривает ее как один из множества возможных феноменов коллективного насилия, среди прочих признаков которого бросаются в глаза его экстремальные формы и масштабность. См.: Tilly, 2003.

790

Великолепно об этом пишет Ванесса Мартин, выделяя агентность женщин: Martin V., 2005, здесь 95–112.

791

Hsiao Kung-chuan, 1960, 502f.

792

См. превосходное изложение: Gelvin, 2005, 139–146.

793

О новшестве так называемых «пороховых империй» в Азии см.: Finer, 1997, V. 3, гл. 1–4; к данному вопросу в целом: Lieberman, 1999.

794

Gellner E. Tribalism and the State in the Middle East // Khoury, Kostiner, 1991, 109–126, здесь 109.

795

Trocki C. A. Political Structures in the Nineteenth and Early Twentieth Centuries // Tarling, 1992, V. 2, 79–130, здесь 81.

796

O’Rourke, 2000, 43. Управление службой казачьих войск в России осуществлялось до середины XIX века Военной коллегией / министерством, затем в рамках особых отделов в составе Военного министерства и Главного штаба. – Прим. ред.

797

Earle, 2003, 231ff.

798

Mann, 1993, 6.

799

Birmingham, 1993, 125.

800

Ср.: Lynch, 1981, 201–246 (об ужасах правления Росаса).

801

См. прекрасную характеристику: Knight, 1992, 102f.; Meyer, Sherman, 1991^4, 453–457. О классической военной диктатуре (caudillismo) до 1850‑х годов см.: Lynch, 1992, в частности 183–237, 402–437. Ср. о политической власти и рудиментарной государственной организации в Латинской Америке XIX века: Riekenberg, 2003, 35–79, 59–63 (о диктаторах-каудильо). Конкретно о ситуации в Центральной Америке: Holden, 2004, в частности 25–50.

802

Schneider, 2007, 139. В отличие от соседнего Уругвая, после Росаса олигархии землевладельцев Аргентины удалось «приручить» каудильо.

803

См. обзор: Herzfeld, 2001, 118–132.

804

Фундаментально об этом: Newbury, 2003, в частности 256–284 – резюме.

805

Clark C. M., 2000, 162. См. биографию: Röhl, 1993–2008.

806

Schudson, 1998, 132.

807

Matthew, 1997, 293–312, в особенности 310f.

808

Lynch, 1981, 112, а также: Bernand, 1997, 149f., 155–157.

809

Brandt et al., 2006, 42.

810

Rickard, 1996^2, 113.

811

Wortman, 2006, 347. См. русский перевод: Уортман Р. Сценарии власти: мифы и церемонии русской монархии. Т. 1–2. М., 2004.

812

Вся панорама монархических форм показана в: Steinberg et al., 1987, 57–91.

813

Pennell, 2000, 158–163.

814

См. об Индии: Fisher, 1991.

815

Thant, 2001, 209f.; Kershaw, 2001, 25.

816

Среди многочисленных исследований о княжеских государствах Индии выделяется работа о положении в юго-восточном регионе: Price, 1996.

817

Kershaw, 2001, 26.

818

Kershaw, 2001, 28f.

819

Sahlins, 1992, 76f.

820

Оценка согласно Гирцу, см.: Geertz, 1988; односторонний характер этого влиятельного исследования был скорректирован у Шульте Нордхольта, который, кроме всего прочего, представил статичную картину Гирца в историческом контексте: Schulte Nordholt, 1996, в частности, 5–11.

821

Kroen, 2000.

822

Отличное исследование на примере Бирмы: Koenig, 1990, 16–84.

823

Morris, 1965, 79f., 91, 98f. См. о демонизации образа Чака: Hamilton, 1998.

824

Laband, 1992, 22f.; Cope, 1995, 266f.; классическая работа о формах монархии в Африке: Fortes, Evans-Pritchard, 1967, 25–55 (статья Фортеса о Зулу).

825

Wyatt D. K. The Eighteenth Century in Southeast Asia // Blussé, Gaastra, 1998, 39–55, здесь 47.

826

См. о таксономии конституционных форм: Kirsch, 1999, 412f. (таблица); ср. также: Brandt et al., 2006, 41–51.

827

Классика в данной области: Anderson, Anderson, 1967, здесь 35.

828

Clark C. M., 2000, 259f.

829

Kohlrausch, 2005, 45ff.; см. об интересе императора Вильгельма II к технике в целом и транспортным средствам в частности: König, 2007, в особенности 195–233.

830

Daniel, 1995, 369.

831

Rathenau, 1919, 34.

832

Еще одним примером, продолжающим данный список, мог бы служить бразильский император Педро II (1825–1891, период правления 1840–1889); см. его биографию: Barman, 1999.

833

Bagehot, 1964, 61, 82ff.

834

Из массы новых исследований отметим две книги: Thompson, 2001; Homans, 1998.

835

Thompson, 2001, 144f.

836

Keene, 2002, 632–635.

837

Amanat, 1997, 431.

838

По мнению биографа его племянника и наследника на престоле: Georgeon, 2003, 33.

839

Fujitani, 1996, 49.

840

Ibid., 229. В целом это одна из лучших работ о японской монархии XIX века.

841

Deringil, 1998, 18.

842

В частности, молодой шах Персии: Amanat, 1997, 352.

843

Paulmann, 2000, 325, здесь 301–331 – подробный анализ визита.

844

См. о дебатах: Kirsch, 1999, 210ff. Оригинальную дискуссию по этому вопросу вызвала работа, автор которой видит в Луи Наполеоне теоретика цезаризма: Rosanvallon, 2000a, 199ff.

845

Price, 2001, 95. См. тезис о перманентном «имперском празднике» (fête imperial): Baguley, 2000.

846

Price, 2001, 211.

847

Beller, 1997, 52.

848

Price, 2004, 67–120 (здесь, в частности, о разных направлениях внутри оппозиции).

849

Здесь я следую мнению автора книги: Rosanvallon, 2000a, 199ff., в особенности 237f.

850

Toledano, 1990, 50f.

851

Bernier, 2000, 76, 78.

852

Bernier, 2000, 150.

853

Fujitani, 1996, 182–185.

854

См. образцовое, исторически обоснованное освещение методических вопросов: Tilly, 2007, 59–66.

855

Caramani, 2000, 53 (Таб. 2.3.); Fenske, 2001, 516.

856

В несколько сокращенном виде: Raphael, 2000, 28.

857

Rosanvallon, 2000b, 51.

858

Fehrenbacher, 1981.

859

Хотя и с исключительно разными национальными представлениями о роли граждан в политических процессах. См. сравнение путей развития: Turner, 1990b.

860

Ikegami, 1995а. В данном исследовании подчеркивается роль оппозиции и протестных движений.

861

Ряд основательных исследований относит формирование «публичной сферы» в понимании Хабермаса к более раннему времени – в Англии, например, уже для 1640‑х годов, см.: McKeon J. Secret History. 2005, 56ff.

862

Habermas, 1962, 157ff.

863

Barker, Borrows, 2002; Uribe-Uran, 2000.

864

Основополагающая работа: Milner, 1995.

865

См. наряду с многочисленными работами об истории отдельных городских пространств обобщающие работы; на примере США: Ryan M. P., 1997; на примере Китая: Rankin, 1986.

866

Price, 1991, 92f.

867

Ibid., 113. См. о многообразии голосов в южных регионах Индии, которые не поддавались контролю колониальной власти: Irschick, 1994.

868

De la démocratie en Amérique, I/ii/4 // Tocqueville, 1976, 216–224.

869

Finer. V. 3. 1997, 1567ff.; ключевые конституционные тексты: Gosewinkel, Masing, 2006.

870

См. список: Navarro García, 1991, V. 4, 164–173.

871

О революциях на рубеже веков см. главу X данной книги.

872

Ср.: Fenske, 2001; выразительно: Reinhard, 1999а, 410–426; общеевропейская картина на пике конституционного вопроса: Kirsch, Schiera, Verfassungswandel (2001).

873

Fenske, 2001, 525f. Однако автор этого исследования не считает Великобританию демократическим государством, так как его политический класс в исключительно большой степени продолжал формироваться из представителей дворянства.

874

Fisch, 1990, 203f.

875

Hoppen, 1998, 253.

876

Caramani, 2000, 60.

877

Ibid., 65.

878

Ibid., 952; Searle, 2004, 133.

879

Rosanvallon, 2000a, 299–302.

880

Масштаб для этого установлен в труде: Idem, 1972.

881

Об этом см.: Keyssar, 2000, 105ff.

882

См. об этом эпизоде: Elvin M. The Gentry Democracy in Chinese Shanghai, 1905–1914 // Idem, 1996, 140–165.

883

Хрестоматийным сейчас считается описание: Wilentz, 2005, гл. 9–14.

884

Fehrenbacher, 2001, 24f., 76f., 236f.

885

Wahrman, 1995, гл. 9–11.

886

Данные по книге: Bock, 2005, 199.

887

Об истории избирательного права для женщин см.: Ibid., 201–215.

888

Smith, 1959, 197.

889

Steele M. W. From Custom to Right: The Politicization of the Village in Early Meiji Japan // Kornicki, 1998b, V. 2, 11–27, здесь 24f.

890

Mason, 1969, 197.

891

См. мнение: Welskopp, 2000.

892

Подробно о раннем социализме и анархизме: Weber, 1989.

893

Grebing, 2000, 160–168.

894

Все еще заслуживает внимания диагноз современника: Sombart, 1906.

895

Ср. в этой связи четыре «фигурации» государства: Rosanvallon, 2000b, 14.

896

Rodgers, Contested Truths (1987), S. 146, 169.

897

См. о разных интерпретациях этих путей у Андерсона, который учитывает опыт Османской империи: Anderson, 1974, – и в книге: Ertman, 1997.

898

Jones, 1994.

899

Brown, 1995, 9ff.

900

Своей ценности не утерял отличный обзор вопроса в статье: Aylmer G. E. Bureaucracy // Burke, 1979, 164–200.

901

Krauss, 1997, 240ff.

902

Berend, 2003, 188f., 259. Современники неслучайно величали Габсбургскую монархию, по меньшей мере до 1859 года, Европейским Китаем. Ср. цитаты в книге: Langewiesche, 1988b, 72.

903

См. удачную характеристику европейских путей государственной «рационализации»: Breuer, 1998, 175–189.

904

Легитимность налогообложения представляет собой важный, но часто недооцененный аспект, влияющий на эффективность государства. См.: Daunton, 2001.

905

О Китае: Watt, 1972; об Индии: Gilmour, 2005, 89–104.

906

Gilmour, 2005, 43.

907

Misra, 1977, 299–308.

908

Ср. хорошее описание: Smith R. J., 1994^2, 55–67; Hucker, 1985, 83–96. См. подробнее о возможностях китайского государства раннего XIX века на примере запрета опиума: Bello, 2005.

909

Критика стереотипного представления о китайской коррупции: Reed, 2000, 18–25.

910

Elman, 2000, 569ff.

911

Osterhammel, 1989, 163f.; позднее вышедшие работы см.: Eberhard-Bréard, 2006.

912

Hwang, 2005, 334.

913

См. интересную интерпретацию: Woodside, 2006, 3.

914

Findley, 1989, 292ff.

915

Idem, 2005, 161.

916

Silberman, 1993, 180.

917

Конституция Японской империи от 1889 года, преамбула, гл. 1, ст. 3.

918

Wakabayashi, 1991, здесь 147–277 (перевод «Новых тезисов» Аидзавы Сэйсисай).

919

Schwentker W. Staatliche Ordnungen und Staatstheorien im neuzeitlichen Japan // Reinhard, 1999b, 113–131, здесь 126f.

920

Об этом основательно: Raphael L. L’ Etat dans les villages: Administration et politique dans les sociétés rurales allemandes, francaises et italiennes de l’époque napoléonienne à la Seconde Guerre Mondiale // Mayaud, Raphael, 2006, 249–281.

921

Прекрасное исследование на примере Японии 1870‑х годов: Baxter, 1994. В отличие от ситуации в Германии, в Японии имело место давление низов на фоне нестабильной внешнеполитический позиции, см.: Yoda, 1996, 72f.

922

Baxter, 1994, 53–92.

923

Ср.: Breuer, 1998; Mann, 1993, 444–475.

924

Bensel, 1990, 367.

925

Mann, 1993, 472.

926

Wunder, 1988, 72f.

927

Ullmann, 2005, 56ff.

928

Mann, 1993, 366 (Таб. 11.3).

929

Raphael, 2000, 123.

930

Daunton, 1995, 519.

931

Ali, 1988, 109ff.; Heathcote, 1995, 126f. См. о возникновении «гарнизонного государства» в Индии: Peers, 1995.

932

Ср. анализ отдельных примеров: Frevert, 1997; Foerster, 1994.

933

Frevert, 2001, 193ff.

934

Beyrau D. Das Russische Imperium und seine Armee // Frevert, 1997, 119–142, здесь 130–133.

935

Fahmy, 1997, в особенности 76ff.

936

Zürcher E. J. The Ottoman Conscription System in Theory and Practice // Idem, 1999, 79–94, в особенности 86, 91.

937

McClain, 2002, 161.

938

Evans, 2001, 379–400. Во Франции публичные казни проводились в отдельных случаях вплоть до 1939 года.

939

Schrader, 2002, 49, 144ff.

940

См. для обзора: Bayley D. The Police and Political Development in Europe // Tilly, 1975, 328–379, здесь 340–360. В качестве сравнения социологии властителей: Knöbl, 1998.

941

Emsley, 1999.

942

Westney, 1987, 40–44, 72f.

943

Ibid., с. 94f.

944

См. на примере южной Индии: Arnold, 1986, 99, 147.

945

Clive, 1973, 435–466.

946

Townshend, 1993, 23–29.

947

Hobson, 1988^3, 124.

948

Monkkonen, 1981, 42, 46.

949

См. прекрасную зарисовку: Monkkonen E. H. Police Forces // Foner, Garraty, 1991, 847–850.

950

Этот аспект освещен в работе: Petrow, 1994.

951

Статьи Крауса по этой тематике публиковались в газете «Факел» в 1902–1907 годах. См. переиздание в собрании сочинений: Kraus K. Schriften. Frankfurt a. M., 1987, Bd. 1.

952

Major, 1999, 657f., 663. Ср. также: Metcalf, 1994, 122–125, здесь в гл. 3 и 4 подробно об этнических категориях.

953

Здесь в соответствии с: Curtin M. E., 2000, 1ff.

954

Lenz K.‑F. Penal Law // Röhl, 2005, 607–626, здесь 609ff.

955

Umemori Naoyuki. Spatial Configuration and Subject Formation: The Establishment of the Modern Penitentiary System in Meiji Japan // Hardacre, Kern, 1997, 734–767, в особенности 744–746, 754, 759f.

956

Dikötter, 2002, 56–58. Широкомасштабная реализация этих планов состоялась, однако, лишь при республике.

957

Lindert, 2004, 46f.

958

Rosanvallon, 2000b, 104; Raphael, 2000, 102; Lindert, 1998.

959

Фундаментальный труд: Lindert, 2004, 171ff.; см. также: Reinhard, 1999а, 460–467.

960

Eichenhofer, 2007, 54.

961

См. сравнительные данные: Schmidt, 1998, 180 (Таб. 5).

962

Это основная тема в книге: Rodgers, 1998, здесь 209ff. (о социальном страховании).

963

Esping-Andersen, 1990.

964

См. по данной теме в целом: Curtin P. D., 2000, 128–191.

965

См. об этом: Faroqhi, 1995, 30.

966

Краткое описание можно найти в любой истории Османской империи. Особенно выразительно: Davison, Dodd, 1998^3, 91–104; Kreiser, Neumann, 2003, 330–338; Hanioglu, 2008, 72–108. В скромном масштабе реформы по примеру османских проводились и в Иране: Bakhash, 1978.

967

Ср.: Anastassiadou, 1997; Hanssen, 2005.

968

Rich, 1977^2, 145ff. Автор этой книги проводит интересную параллель между либеральными реформами, которые в одно и то же время проводились в Великобритании и России.

969

Lincoln, 1990; Eklof et al., 1994; Beyrau et al., 1996.

970

Даже в Корее, последней изолированной от западного влияния стране Восточной Азии, начались реформы в целях «укрепления внутренних сил». См.: Palais, 1991.

971

Reinhard, 1999b.

972

См. на примере отдельно взятого случая: Roussillon, 2005.

973

Wanderwood P. Betterment for Whom? The Reform Period, 1855–1875 // Meyer, Beezley, 2000, 371–396.

974

Polunov, 2005, 123f., 174–189.

975

Reinkowski M. The State’s Security and the Subjects’ Prosperity: Notions of Order in Ottoman Bureaucratic Correspondence // Karateke, Reinkowski, 2005, 195–212, здесь 206; Reinkowski, 2005, 284, 287.

976

Perkins, 2004, 14f.

977

Ср.: Mock, 1982.

978

Ср.: Torp, 2005.

979

Trocki, 1991.

Content

Юрген Остерхаммель
Преображение мира. История XIX столетия.
Том II. Формы господства

Панорамы (часть 2)

VII. Фронтиры: покорение пространства и удар по кочевому образу жизни

1. Вторжения и пограничные процессы

2. «Дикий Запад» в Северной Америке

3. Южная Америка и Южная Африка

4. Евразия

5. Поселенческий колониализм

6. Покорение природы: вторжения в биосферу

VIII. Империи и национальные государства: сила инерции империй

1. Тенденции: дипломатия держав и имперская экспансия

2. Пути к национальному государству

3. Империи: что их объединяет?

4. Империи: типы и сравнения

5. Империи: типичные и особые случаи

6. «Британский мир»

7. Империи: как в них живут?

IX. Системы держав, войны, интернационализмы: между двумя мировыми войнами

1. Извилистый путь к мировой системе государств

2. Пространства порядка

3. Войны: мирная Европа, немирные Азия и Африка

4. Дипломатия: политический инструмент и межкультурное искусство

5. Интернационализмы и нормативная универсализация

X. Революции: от Филадельфии до Нанкина и Санкт-Петербурга

1. Революции – снизу, сверху, а откуда еще?

2. Революционная Атлантика

3. Конвульсии середины века

4. Евразийские революции после 1900 года

XI. Государство: «минимальное управление», пышность правителей и «крепостное право будущего»

1. Порядок и коммуникация: государство и политика

2. Новые варианты монархии

3. Демократия

4. Управление

5. Мобилизация и дисциплинирование

6. Наращивание собственной силы: политика периферийной защиты

7. Государство и национализм

Примечания