Юрген Остерхаммель

Преображение мира. История XIX столетия.

Том III. Материальность и культура

УДК 94(100)«18»

ББК 63.3(0)52

О-76

Редактор Д. А. Сдвижков

Перевод с немецкого А. Ананьевой, К. Левинсона, Д. Сдвижкова

Юрген Остерхаммель

Преображение мира. История XIX столетия. Т. III: Материальность и культура / Юрген Остерхаммель. – М.: Новое литературное обозрение, 2024. – (Серия Historia mundi).

Обзорный труд Юргена Остерхаммеля – известного историка Нового и Новейшего времени, специалиста по истории идей, межкультурных отношений, а также истории Китая – это масштабный портрет длинного XIX века, включающего период с 1770 по 1914 год. Объединяя политическую, экономическую, социальную, интеллектуальную историю, историю техники, повседневной жизни и окружающей среды, автор показывает эти сферы в их взаимосвязи на протяжении всей эпохи на уровнях регионов, макрорегионов и мира в целом. От Нью-Йорка до Нью-Дели, от латиноамериканских революций до восстания тайпинов, от опасностей и перспектив европейских трансатлантических рынков труда до трудностей, с которыми сталкивались кочевые и племенные народы, – Остерхаммель предлагает читателю панорамы различных образов жизни и политических систем, исследуя сложное переплетение сил, сделавших XIX век эпохой глобального преображения мира. Юрген Остерхаммель – историк, почетный профессор Фрайбургского университета. Его монументальное исследование переведено на все основные языки мира и по праву приобрело статус современной классики.

Фото на обложке: Эйфелева башня: в процессе строительства. 23 нояб. 1888 г. Фото: Луи-Эмиль Дюрандель. J. Paul Getty Museum

ISBN 978-5-4448-2462-7

Die Verwandlung der Welt: eine Geschichte des 19. Jahrhunderts

Jürgen Osterhammel

© Verlag C.H.Beck oHG, München, 2010

© А. В. Ананьева, К. А. Левинсон, Д. А. Сдвижков, перевод с немецкого, 2024

© Д. Черногаев, дизайн обложки, 2024

© ООО «Новое литературное обозрение», 2024

Темы

XII. Энергия и промышленность: кто, когда и где освободил Прометея?

1. Индустриализация

Если мир в значительной его части в 1910‑х годах выглядел иначе, чем в 1780‑х, то важнейшей причиной этого физического изменения планеты была промышленность. Девятнадцатый век – эпоха распространения индустриального способа производства и связанных с ним общественных формаций на большой части света. Но это не была эпоха единой по форме и равномерной индустриализации. Где-то промышленность укоренилась, а где-то это не удалось, где-то индустриализация началась поздно, а где-то к ней и вовсе не приступили, – все это стало локальными вехами, из которых возникла новая география центров и периферий, динамично развивающихся и застойных регионов. Но что такое «индустриализация»? Кажущийся столь простым термин до сих пор вызывает споры.

Дебаты

Хотя термин «индустриализация» был в ходу уже с 1837 года, а понятие «промышленная революция» (Industrielle Revolution), впервые зафиксированное в 1799‑м, стало научным понятием в 1884‑м, историки так и не смогли договориться об их единообразном употреблении[1]. Обширные дискуссии об индустриализации сложно анализировать: нет какого-то одного вопроса, на котором концентрируются дебаты. Скорее, нужно все время решать заново, о чем идет спор на сей раз. Сумятицу вносит и то обстоятельство, что участвующие в дискуссиях историки подходят к предмету с точки зрения разных экономических теорий. Одни видят в индустриализации процесс квантифицируемого экономического роста, главным двигателем которого были технологические инновации, другие считают более важным институциональные перемены, видят в этих процессах параллельный определяющий фактор и даже предлагают заменить термин «промышленная революция» на «институциональная революция»[2]. Едины же исследователи индустриализации в двух пунктах. Во-первых: экономические и социальные перемены в мире, которые проявляют себя к 1900‑м годам на всех континентах, восходят к инновационному импульсу, начало которому положено после 1760 года в Англии. С этим соглашаются даже те, кто считает такие инновации не очень значительными, а применение к ним понятия промышленной революции преувеличением. Во-вторых, никто не спорит, что индустриализация, по крайней мере в ее начале, везде была феноменом не национальным, а региональным. Даже те, кто считают важным значение институционально-правовых рамочных условий, какие могли предоставить в XIX веке национальные государства, признают, что индустриализация очень сильно привязана к наличию ресурсов в определенных местностях и что она не обязательно должна оказывать долговременное влияние на национальные общества в целом. Лишь некоторые страны мира к 1920‑м годам стали «индустриальными обществами». Даже в европейских странах – Италии, Испании или России – промышленно развитые островки не обязательно оказывали решающее влияние на общество в целом[3].

Интересные дискуссии развернулись в настоящее время вокруг следующих вопросов.

Первое. Новые и более точные оценки чрезвычайно фрагментарных статистических сведений показали, что рост английской экономики протекал в последней четверти XVIII – первой четверти XIX века в более медленном темпе и менее равномерно, чем это всегда утверждали сторонники теории Большого взрыва. Оказалось, что сложно найти данные, подтверждающие резкое ускорение промышленного роста даже в так называемых ведущих отраслях, вроде текстильной индустрии. Но если индустриализация начиналась постепенно и незаметно даже в своей «революционной» английской фазе, то встает вопрос, из каких предыдущих преемственных процессов она развилась. Идя вглубь, некоторые историки уже доходят до Средневековья и видят, начиная с той эпохи, несколько фаз перемен, укладывающихся в преемственность «промышленной революции».

Второе. Даже самые радикальные скептики, которые пытаются минимизировать понятие промышленной революции в количественных данных, не могут отрицать существование многочисленных свидетельств современников о качественных переменах, о развитии индустрии и социальных последствиях как начале «новой эпохи». Так было не только в Англии и европейских странах, вступивших на аналогичный путь развития вскоре после нее, но и везде в мире, где появлялась крупная индустрия, вводились новые режимы работы и образовывались новые общественные иерархии. Таким образом, необходимо ставить вопрос о соединении в описании и анализе индустриализации количественных и качественных аспектов. Представители так называемой институциональной экономики, которая видит в себе альтернативу (хотя и не особенно радикальную) господствующей неоклассической теории, делают среди качественных факторов полезное различение «формальных» ограничений экономической деятельности (прежде всего в договорах, законах и тому подобном) и «неформальных» ограничений (то есть господствующих в данной культуре норм, ценностей, условностей и тому подобного[4]). Такую богатую и многогранную картину индустриализации, безусловно, можно приветствовать. Существует лишь опасность, что ее заглушит избыток аспектов и факторов и от элегантности «экономных» моделей интерпретации придется отказаться.

Третье. Индустриализация обычно считается важнейшим признаком европейского «особого пути» в истории. Действительно, если к концу XIX века между крупными регионами Земли существуют беспрецедентные различия в уровне благосостояния и уровне жизни в целом, то это в первую очередь объясняется тем, что одним обществам удалось преобразоваться в индустриальные, а другим нет[5]. Отсюда выводится разная проблематика. Есть те, кто исследует причины этого «чуда Европы» (Эрик Л. Джонс) и приходит к общему выводу, что Англия, Европа, Запад (смотря по тому, какое сообщество считается значимым) обладали природно-географическими, экономическими и культурными предпосылками, которых якобы были лишены прочие цивилизации. Такова традиционная точка зрения, восходящая к исследованиям Макса Вебера начала XX века по всеобщей экономической истории и экономической этике мировых религий. Другие меняют перспективу на контрфактическую, занимаются поисками схожих предпосылок прежде всего в Китае, чтобы спросить затем, почему там не случилось прорыва к новому уровню продуктивности экономики[6]. Если там действительно существовали предпосылки, схожие с Европой, то следует выяснить, почему ими не воспользовались.

Четвертое. Каноническая версия индустриализации следует за Уолтом У. Ростоу в том, что одна за другой национальные экономики достигали точки взлета, порога отрыва, начиная с которого та или иная экономика двигалась далее в фазе стабильной, нацеленной в будущее траектории «саморазвивающегося» роста. Таким образом, мы получаем ряд цезур, которые обозначают для различных стран начало их экономического модерна. Это представление в основных своих чертах все еще применимо. Менее востребованным оказалось утверждение Ростоу, что стандартная модель индустриализации повторялась исходя из внутренней логики в разное время от страны к стране. Против этого говорит то, что ускорение экономической динамики черпалось всегда как из специфических внутренних (эндогенных), так и из внешних (экзогенных) источников. Проблема в том, чтобы установить для каждого случая правильное соотношение в этой смеси. Поскольку нет ни одного случая не-английской, то есть догоняющей индустриализации, в которой хотя бы минимально не был задействован трансфер технологий, транснациональные связи в экономической истории присутствуют всегда. Уже в начале XIX века Великобритания была наводнена шпионами – охотниками за технологиями из Европы и США. Многое говорит о том, что отсутствие массовой индустриализации, во всяком случае до 1914 года, в таких странах, как Индия, Китай, Османская империя или Мексика, в значительной степени объясняется отсутствием политических и культурных предпосылок для успешного трансфера технологий. Только с адаптацией новых познаний в производстве и менеджменте можно было модернизировать высокоразвитые текстильные традиции в этих странах, как случилось до того с ремеслами во Франции[7]. Отдельные региональные, а иногда и национальные процессы индустриализации отличаются друг от друга степенью своей автономности. На одном конце спектра – внедрение исключительно иностранным капиталом промышленных форм производства, не выходящее за пределы небольших анклавов. На другом – успешно реализованная опция всесторонней индустриализации всей национальной экономики в целом под местным руководством и с минимальным колониальным участием. В XIX веке это произошло только в Японии, если не считать Северную Атлантику.

Классические теории индустриализации

Современные дебаты среди специалистов не могут скрыть тот факт, что за последние три десятилетия к старым, или классическим, теориям индустриализации ничего принципиально нового не прибавилось. Все эти теории едины в том, что индустриализация рассматривается как часть масштабных общественно-экономических перемен.

Карл Маркс и марксисты (с 1867 года): индустриализация как переход от феодализма к капитализму через накопление и концентрацию капитала, фабричную организацию производства и создание производственных отношений, которые основаны на свободном наемном труде и присвоении прибавочного продукта этого труда владельцами производительных сил, – позднее дополнено теорией о переходе конкурентного капитализма в монополистический (или организованный) капитализм[8].

Николай Кондратьев (1925) и Йозеф А. Шумпетер (1922–1939): индустриализация как циклично структурированный процесс роста капиталистического мирового хозяйства с меняющимися приоритетными отраслями, развивающийся на базе предшествующих процессов[9].

Карл Поланьи (1944): индустриализация как часть масштабной «великой трансформации»: отграничение развивающейся автономной рыночной сферы от привязки обмена к социальному контексту экономики, направленной на удовлетворение потребностей, и в целом преодоление зависимости экономики от внешних общественных, культурных и политических условий[10].

Уолт Р. Ростоу (1960): индустриализация как неодновременное, но всеобщее прохождение пяти стадий, важнейшая из которых – стадия взлета: начало длительного, по экспоненте, роста, который, однако, не обязательно должен быть связан с определенной качественной перестройкой общества – и, таким образом, системно нейтрален или минимально обусловлен контекстом[11].

Александр Гершенкрон (1962): индустриализация как преодоление препятствий отстающими с учетом преимуществ подражания и с формированием специфических национальных форм и путей развития: разнообразие в рамках в целом единообразного глобального процесса[12].

Пауль Байрох (1963): индустриализация как продолжение предыдущей сельскохозяйственной революции и следующее за ней постепенное глобальное распространение форм индустриальной экономики при маргинализации прочих, неиндустриализованных экономик[13].

Дэвид С. Ландес (1969): индустриализация как вызванный к жизни сочетанием технологических инноваций и растущего спроса процесс экономического роста, который привел во второй половине XIX века от подражания стране-первопроходцу Великобритании на континенте к общеевропейской модели развития[14].

Дуглас Норт и Роберт Пол Томас (1973): индустриализация как побочный продукт формировавшейся в Европе на протяжении столетий институциональной рамочной системы, которая гарантировала личные права на владение и, таким образом, эффективное использование ресурсов[15].

Не у всех этих теорий постановка вопроса одна и та же, не все они используют и понятие промышленной революции[16]. Объединяет же их (за исключением Норта/Томаса) примерная хронология, где эпоха с 1750 по 1850 год составляет приблизительные рамки великого перехода. Одни подчеркивают глубину и драматизм разрыва (Маркс, Поланьи, Ростоу, Ландес) – их теории можно назвать «горячими». Другие остаются «холодными», видя долгую предысторию и скорее постепенный переходный период (Шумпетер, Байрох, Норт/Томас). Исходная ситуация накануне перемен характеризуется по-разному: феодальный способ производства, аграрное общество, традиционное общество, домодерность. Соответственно, различным образом видится и конечная фаза: капитализм как таковой, промышленный капитализм, научно-индустриальный мир, или, как у Карла Поланьи, которого сама индустрия интересовала меньше, чем механизмы регулирования в обществе, власть рынка.

Наконец, теории отличны и в том, в какой степени их создатели в реальности применяют их в глобальном масштабе. Теоретики при этом обычно позволяют себе больше, чем историки. Маркс ожидал нивелирующего прогрессивного развития в различных частях мира от революционного разложения феодализма промышленным капитализмом – и лишь в поздние годы он упоминал о возможном азиатском особом пути («азиатский способ производства»). Среди новых теоретиков Ростоу, Байрох и Гершенкрон в наибольшей степени были готовы высказываться по поводу Азии. Ростоу, впрочем, делал это очень схематично, мало интересуясь структурными особенностями национальных путей развития. Далеко не всех теоретиков занимал вопрос дихотомий: почему Запад развивался динамично, а Восток якобы остался статичным, или, иначе говоря, «почему Европа?» – тема, постоянно остававшаяся в центре обсуждений начиная с позднего Просвещения и Гегеля. Лишь Норт/Томас (скорее имплицитно) и прежде всего Ландес, особенно в его поздних трудах, считают эту проблему центральной[17]. Байрох не рассматривает отдельные, закрытые друг от друга и сравнимые на манер монад цивилизации, а подробно исследует, вслед за Фернаном Броделем, взаимодействия между экономиками – взаимодействия, которые он проблематизирует для XIX и XX веков как «недоразвитость». В отличие от Ростоу, Байрох в те же годы не предполагает, что весь мир в конечном итоге будет развиваться по одному и тому же сценарию, но скорее подчеркивает отличия. Гершенкрон не испытывает проблем с применением своей модели догоняющей компенсации отсталости к Японии; не-индустриализация интересует его столь же мало, как Шумпетера (кстати, в отличие от Макса Вебера, к которому Шумпетер в остальном очень близок)[18].

Многообразие теорий, возникших с момента появления в 1776 году новаторского «Исследования о природе и причинах богатства народов» Адама Смита, отражает комплексность проблем, но равно требует и подвести трезвый итог, как это делает Патрик О’Брайан в 1998 году: «Почти три десятилетия эмпирических исследований и размышлений череды лучших умов в исторических и социальных науках не привели ни к какой общей теории индустриализации»[19]. Как экономист О’Брайан сожалеет об этом, но как историка его это не слишком огорчает: какая общая концепция может охватить все многообразие явлений прошлого и при этом сохранить стройность и элегантность хорошей теории?

Британская промышленная революция

Рост валового внутреннего продукта на 8 процентов в год, подобный тому, какой переживал Китай в начале 2000‑х годов (рост в индустриальных странах после 1950 года в долгосрочных средних показателях составлял около 3 процентов), был в Европе XIX века совершенно невообразим. Поскольку китайский рост прежде всего обеспечивает промышленность и лишь во вторую очередь «постиндустриальные» секторы сферы услуг и телекоммуникаций, промышленная революция продолжается в этом смысле еще более активно до сих пор. Никогда еще промышленность не была настолько революционной, как теперь. Однако это не то понятие «промышленная революция», которое используют историки[20]. В их интерпретации речь идет о всестороннем процессе экономической трансформации, который протекал в 1750–1850 годах (сдвиг на десятилетие раньше или позже некритичен) на острове Великобритания (не в Ирландии). Все остальное следует называть «индустриализацией», определяя ее для начала по формальным критериям как продолжающийся несколько десятилетий рост реального валового внутреннего продукта (output) на душу населения в рамках национальной экономики более чем на 1,5 процента в год. В идеальном случае с этим должно быть связано соответствующее этому росту или превышающее его увеличение реальных доходов населения[21]. Такой рост является результатом нового энергетического режима, при котором для материального производства осваиваются ископаемые источники энергии и оптимизируется использование уже имеющихся. Характерно также, что в организации производства механизированное крупное предприятие – фабрика – если и не вытесняет все прочие формы, то достигает доминирующего положения. Индустриализация чаще всего имеет «капиталистический» характер – но не обязательно: в XX веке некоторые «социалистические» страны на протяжении определенного периода вполне успешно проводили свою индустриализацию. Было бы также преувеличением говорить, что индустриализация затрагивает все отрасли национальной экономики. Сейчас это разумеется само собой, однако в XIX веке такого не происходило практически никогда. Нигде в мире в это время не было полностью модернизированных «индустриальных» обществ. Наряду с США, Великобританией и Германией лишь для немногих прочих стран термин «индустриальное общество» мог быть применен хотя бы отчасти корректно. Однако значительные промышленные комплексы и определенные признаки индустриально мотивированного роста имелись в то время уже и в преимущественно аграрных обществах, таких как Индия, Китай, Россия или Испания. Значит, стоит говорить об индустриализации и в тех случаях, когда этот процесс затрагивает лишь некоторые секторы и/или регионы.

Не все пути к богатству наций ведут через промышленность. Явно благополучные в экономическом смысле государства – Нидерланды, Дания, Австралия, Канада, Аргентина – были схожи с высокоразвитыми в промышленном отношении странами в том, что и те и другие использовали во всех сферах производства и на транспорте новые технологи, а в конце XIX века уже около половины всех занятых были задействованы вне аграрной сферы. В то же время было бы напрасно искать тут «промышленные районы». Не каждый военный аппарат опирался на промышленную базу, которая могла поддерживать его в течение длительного периода и одновременно удовлетворять основные потребности гражданской жизни. В глобальной перспективе важно установить иерархию аспектов. Основной экономический факт модерной эпохи – это не экономический рост сам по себе, но общее улучшение условий жизни в мире (видимое, например, в ожидаемой продолжительности жизни) наряду с усиливающимся разрывом крайних показателей бедности и богатства в контексте различных регионов мира.

Промышленная революция произошла в Англии. Только там имелось особое сочетание предпосылок, которое сделало возможным новый уровень продуктивности экономики. Легко можно назвать важнейшие задействованные здесь факторы: наличие крупной национальной, не разделенной таможенными границами экономической области; внутренний мир в стране начиная с XVII века; выгодное географическое положение для дешевой логистики, особенно каботажного плавания; высокоразвитая традиция тонкой механики и производства инструментов; обширная колониальная торговля, которая облегчала доставку сырья и обеспечивала рынки сбыта; необыкновенно продуктивное сельское хозяйство, которое могло себе позволить высвободить рабочие руки; заинтересованность в новшествах (improvement) среди большой части общественной элиты – а в ограниченных кругах даже исключительное предпринимательское сознание, прежде всего среди религиозных диссидентов[22].

В сравнении с другими странами из этого длинного списка можно выбрать в качестве особо важных три пункта.

Во-первых, в результате роста экономики в течение всего XVIII века в Англии необыкновенно вырос внутренний спрос на товары «не повседневного обихода», то есть попадавшие в средний разряд между элементарным удовлетворением жизненных потребностей и исключительной роскошью. Постепенно формировавшиеся средние классы стали основой потребления, которое в отличие от континентальной Европы не ограничивалось аристократией и верхушками торговцев. Французским наблюдателям перемен на Британских островах особенно бросалось в глаза, что в отличие от Франции в Великобритании уже существовало нечто похожее на массовый рынок промышленных товаров[23].

Во-вторых, Великобритания к началу XVIII века была больше, чем любая другая европейская страна, и даже интенсивнее Нидерландов вовлечена в заморскую торговлю. Важными покупателями промышленных товаров с Британских островов, собственный рынок которых не мог стать исключительным потребителем для постоянно растущей промышленности, стали прежде всего тринадцать колоний в Северной Америке. С другой стороны, британские позиции в глобальной торговле и мореплавании, как колониальной, так и неколониальной, обеспечивали доступ к такому важнейшему сырью, как хлопок, который вначале производился на островах Вест-Индии, а затем до середины XIX века стал выращиваться в выгодных условиях на освоенных землях в южных штатах США преимущественно обращенными в рабство африканцами. Такая торговля была не решающей причиной промышленной революции, но важным дополнительным фактором, без которого технологические инновации никогда не смогли бы в полной мере оказать воздействие на экономику. В закрытой «национал-экономической» системе побуждающие импульсы для промышленной революции обошлись бы намного дороже. В XIX веке Великобритания сменила свою роль «мастерской мира» на роль главного организатора и перевалочного пункта торговли сырьем и полуфабрикатами, которые требовались для индустриализации на европейском континенте. Эта посредническая позиция также уходила корнями в раннее Новое время. Такого рода взаимосвязи еще нуждаются в более точных исследованиях. Но несомненно, что объяснить промышленную революцию без учета глобального экономического контекста нельзя. Она не была исключительно «домашним изделием»[24].

В-третьих, Франция и Китай также были странами с великими научными традициями и большим технологическим опытом. Но в Англии и Шотландии раздельные сферы «теоретиков» и «практиков» были близки друг другу, как нигде в мире. Они стали постепенно находить общий язык для решения проблем; ньютоновская физика предоставляла им в распоряжение легко проецируемые на практическую сферу идеи; появились институты, которые обеспечивали постоянство технических инноваций, особенно патентное право. Так в Великобритании появилось то, что в целом может служить еще одним отличительным признаком индустриализации, – нормирование технических новшеств. В отличие от прошлых эпох волны инноваций не утихали и не уходили в песок. «Великие» изобретения не оставались отдельными вершинами; они появлялись отчасти в результате ежедневного копания в мелочах и усовершенствований и сами, в свою очередь, давали импульс для побочных и последующих изобретений. Технические умения приобреталась практическим путем и оттачивались на практике. Никакое по-настоящему важное знание не пропадало зря. Этот великий процесс развивавшегося ступенчато, но последовательно роста инноваций и его реализации в технической культуре начался в Англии, где уже в начале XVIII века повсеместно был достигнут необыкновенно высокий уровень технической компетенции, закрепленный промышленной революцией. Однако происходило это не в закрытой стране. Научные и технические знания циркулировали в XVIII веке по всей Европе, а также пересекали Северную Атлантику, и достигнутое однажды технологическое лидерство не оставалось исключительно английским достоянием. Вскоре во многих областях французские, немецкие, швейцарские, бельгийские и североамериканские ученые и инженеры смогли нагнать или даже перегнать своих британских коллег[25].

Если бы в 1720 году повидавшему мир наблюдателю обрисовали будущую картину промышленной революции и спросили, где скорее всего следует ожидать подобного развития, он наверняка назвал бы Англию, но вместе с ней также Нидерланды и Фландрию, Северную Францию, Центральную Японию, дельту Янцзы в Китае; возможно также, местность вокруг Бостона и Филадельфии. Все эти регионы объединяло то, что в них в различных вариантах произошли перемены в экономике: общее и все более распространенное уважение к труду и промышленной активности; высокая и все возраставшая продуктивность сельского хозяйства; высокоразвитое специализированное аграрное производство для реализации на рынке, часто вкупе со сложной обработкой c целью улучшения качества; существенное внимание к экспортным рынкам. Англия вырвалась вперед в определенных сферах уже к 1720 году, но ни тогда, ни позднее она не представляла собой единичный случай острова кипучей энергии в море аграрного застоя. Не для всех названных регионов эта убедительная гипотеза достаточно подтверждена, необходимо дождаться результатов будущих исследований. В качестве ее теоретической базы пока обсуждается концепция революции трудолюбия (industrious revolution). Она основывается на таком наблюдении: в процессе промышленной революции росло производство, однако темпы роста реальных доходов за ним не успевали. Согласно теории, положение на северо-западе Европы, в Японии и в Североамериканских колониях уже за столетие до начала индустриализации было схожим: вырос уровень частного потребления и вместе с тем спрос – а с ним готовность работать больше, чем раньше. Производили больше, чтобы больше потреблять. Промышленная революция использовала эту подстегиваемую спросом динамику. Одновременно это означает, что эксплуатация занятого физическим трудом населения, вероятно, увеличилась еще до начала индустриализации, а не выросла скачкообразно в тот момент, когда счастливые крестьяне стали пропадать на мрачных фабриках[26].

Преемственность

Отдельный аспект общей концепции «революции трудолюбия» составляет «прото»-индустриализация, которую открыли в начале 1970‑х годов и которая до сих пор составляет предмет научного интереса. Сильно упрощая, под ней следует понимать распространение в сельском производстве предметов для реализации на нелокальных рынках[27]. Обычно это производство организовывалось вне старых городских цеховых объединений городскими предпринимателями, скажем в системе надомных работников, и предполагало наличие избыточной рабочей силы и готовность в деревенских семьях к самоэксплуатации. Такое производство процветало в наибольшей степени там, где местные властные отношения оставляли крестьянам определенное поле для маневра в «предпринимательстве», но есть примеры, когда домашнее производство инициировал помещик-«феодал», а коллективизм деревенской общины ему не препятствовал[28]. Различные формы такой протоиндустрии обнаруживали во многих странах, в том числе в Японии, Китае, Индии или в России, для которой протоиндустрия хорошо исследована на примере домашней ткацкой и железоделательной промышленности. Однако предположение, что в этом случае речь идет о необходимой промежуточной стадии на пути к индустриализации, не подтвердилось. Как раз к Англии такая модель не особенно подходит. Промышленная революция в равной степени не стала результатом линейного развития из широкой протоиндустриализации[29]. Первые три четверти XVIII века были в Англии и на юге Шотландии эпохой настолько энергичного развития производства, что установка первых используемых в крупном промышленном производстве паровых машин представлялась скорее последовательным продолжением предыдущих тенденций, нежели абсолютным новшеством. Разумеется, протоиндустриализация существовала, но наряду с ней происходило массовое увеличение продукции и повышение продуктивности труда в ремесленном и мануфактурном производстве, например в кузнечном изготовлении ножей и ножниц в Шеффилде[30]. В некоторых других случаях протоиндустриализация способствовала последующей фабричной индустриализации. Наконец, при определенных обстоятельствах протоиндустриальные отношения стабилизировались, внутренняя динамика их развития так и не привела к тому, что они канули в лету.

В поисках еще более долгосрочной преемственности промышленную революцию можно поставить в одну развернутую шеренгу с теми подъемами, которые отдельные части юго- и западноевропейской экономической сферы переживали начиная со Средневековья. Исламский Ближний и Средний Восток в конце I тысячелетия н. э., Китай при империи Сун XI–XII веков, а затем вновь в XVIII веке при императорах династии Цин, приморские области Юго-Восточной Азии в 1400–1650 годах также пережили периоды необычайного расцвета экономики. Если сравнивать промышленную революцию с фазами подъема предыдущих циклов, эффект роста в ней не такой уж экстраординарный. Новым было скорее то, что промышленная революция и примыкавшие к ней национальные и региональные процессы индустриализации инициировали долгосрочную стабильную тенденцию роста, относительно которой проявляли себя циклические отклонения «длинных волн» и конъюнктуры. Промышленная революция и другие связанные с ней социальные изменения покончили с эпохой принципиально стационарной экономики, при которой рост продуктивности и благосостояния через определенное время был нейтрализован противоположными тенденциями – прежде всего ростом населения. В сочетании с демографическими тенденциями, которые в высокой степени были отмечены самостоятельной динамикой, промышленной революции и следующим за ней процессам индустриализации уже в первой половине XIX века удалось окончательно вырваться из «мальтузианской ловушки»[31].

Вопреки аргументам двух противоположных лагерей – скептиков, которые подвергают сомнению экономический рост, опираясь на количественные данные, и приводящих аргументы культурного характера сторонников «институциональной» революции – по-прежнему правомерно говорить об уникальности английской промышленной революции. В то же время технический термин take-off (рывок), заимствованный из авиации, дает слишком драматический образ. С одной стороны, экономический подъем не проявился вдруг на фоне стагнирующей перед тем ситуации: британская экономика на протяжении всего XVIII века уже демонстрировала долгосрочный и постоянный подъем. С другой стороны, прирост в первых десятилетиях XIX века не был настолько впечатляющим, как это долго считалось[32]. Лишь со временем в Великобритании исчезли различные тормоза, мешавшие динамике новых процессов, пока примерно с середины XIX века они не стали развиваться свободно. Первые десятилетия XIX века были эпохой острых социальных конфликтов, переходным периодом – скорее инкубационным, чем прорывным – для индустриализации. Экономический рост едва держался на одном уровне с увеличением населения, хотя, с другой стороны, рост населения уже не приводил к снижению уровня жизни, как почти всегда до того в истории. Зато нужда некоторых групп рабочих достигла крайней точки. Новые технологии, включая использование угля как источника энергии, распространялись вначале не быстро. До 1815 года Великобритания находилась в состоянии войны со всеми его финансовыми тяготами. При анахроничной политической системе, с 1688 года не претерпевшей принципиальных перемен, правительство лишь в ограниченной степени было способно создать институты, которые соответствовали бы новым требованиям экономики и социальной жизни. Это стало возможным лишь после реформы политического строя в 1832 году. В результате был положен предел влиянию неконтролируемых интересов на принятие политических решений, прежде всего особых запросов крупных помещиков и торговцев-монополистов. Свободная торговля и автоматическое регулирование денежной массы через золотой стандарт повысили рациональность системы. И лишь после судьбоносного 1851 года, когда Всемирная выставка в Хрустальном дворце стала публичным дебютом индустриального Соединенного Королевства, был обеспечен переход от промышленной революции к собственно индустриализации Великобритании. Лишь после этого душевой доход стал ощутимо расти, паровые машины стали главным средством обеспечения энергии на фабриках, судах и железных дорогах, а тенденция к снижению цен на продовольственные продукты бросила вызов властной монополии землевладельческой аристократии[33].

Не следует переоценивать изначальное преимущество Великобритании в сравнении с европейским континентом. Знаменитые британские изобретения быстро становились общим достоянием, и уже в 1851 году в Хрустальном дворце мир увидел, что в технологии машиностроения США перегнали Великобританию[34]. Несмотря на начальные экспортные ограничения, с британской техникой вскоре познакомились и на европейском континенте, и в Северной Америке – прежде всего благодаря британским инженерам и рабочим[35]. По хронологическим меркам экономической истории отставание на три-четыре десятилетия отнюдь не заметно. И некоторым изобретениям требовался иногда похожий срок, чтобы они могли утвердиться и распространиться. Постоянно предпринимались попытки точно датировать момент take-off в каждом национальном случае. По большей части это проблема надуманная. На самом деле в некоторых странах индустриализация началась внезапно, в других почти незаметно; в одних экономика сразу набрала темпы роста, в других ей понадобилось несколько попыток. Там, где индустриализацией начало заниматься государство, как в России примерно после 1885 года (при министре финансов Сергее Витте[36]), цезуры были более резкими в сравнении со случаями, где этого не происходило. Порядок следования отдельных европейских стран более или менее понятен: Бельгия и Швейцария начали индустриализацию рано, Франция – около 1830 года, Германия – после 1850‑го, остальные страны Европы существенно позже. Но важнее такого выстраивания по ранжиру общая картина. И она показывает принципиальное противоречие. С одной стороны, каждая европейская страна следовала по собственному пути индустриального развития. Не может быть и речи о простом копировании «британской модели», которая, заметим, для современников за рубежами Великобритании отнюдь не представлялась ясной и очевидной. Британские условия настолько уникальны, что такая прямая имитация была бы просто невозможной[37]. Но, отступив на шаг назад, мы различим, с другой стороны, в многообразии национальных путей крепнущие пересечения в рамках панъевропейской индустриализации. После середины столетия индустриализация почти везде пользовалась поддержкой правительств, торговый обмен и международные договоренности (включая свободную торговлю) способствовали интеграции общеевропейского рынка, а культурная однородность континента все более упрощала технические и научные обмены[38]. К 1870 году некоторые из европейских экономик достигли такого уровня развития, что начали конкурировать за рынки сбыта с британской промышленностью. К этому времени стало также вполне очевидным, что именно, кроме благоприятных естественных предпосылок, обязательно требуется для успешной индустриализации: земельная реформа, которая освобождает крестьян от внеэкономического принуждения, и инвестиции в создание «человеческого капитала», или, другими словами, в образовательную сферу, начиная с массовой ликвидации неграмотности и заканчивая созданием государственных исследовательских учреждений. Стандартное для нашего времени понимание, что хорошо обученная рабочая сила может компенсировать недостаток в территории и природных ресурсах, появилось в нескольких европейских странах и в Японии в последней трети XIX века[39].

Преимущество промышленного способа производства состоит в том, что он не был революционным по меньшей мере в одном отношении: он не уничтожал все предыдущие формы добавочной стоимости и не создавал радикально новый мир. Иными словами, промышленность представала и предстает в многочисленных разнообразных формах и легко может подчинить себе неиндустриальные способы производства, не обязательно их разрушая. Большая индустрия с тысячами занятых почти везде была скорее исключением, чем правилом. Наряду с массовым производством, которое распространялось все шире, – вероятно, изобретение китайцев, которые уже столетиями опробовали раздельное, модульное и серийное производство в керамике или в деревянной архитектуре[40], – продолжало существовать так называемое гибкое производство (flexible production)[41]. Там, где оно было особенно успешным, индустриализация протекала в диалектическом сочетании централизации и децентрализации[42]. Лишь в конце 1920‑х годов, со сталинской индустриализацией под центральным плановым контролем появилась радикальная обратная модель, эффективность которой была, однако, ограниченной. Электромотор, который можно изготовить в любом варианте мощности, и в целом энергия из розетки с конца XIX века придали мелкому промышленному производству новую динамику. Основная матрица повсюду – в Японии, Индии, Китае – оставалась одинаковой: вокруг крупных предприятий с их масштабными фабриками группировалась периферия мелких поставщиков и конкурентов. На мелких предприятиях при отсутствии вмешательства государства условия труда часто были существенно хуже, чем на крупных производствах с их урегулированными процедурами, потребностью в квалифицированной рабочей силе и их нередко патриархальных шаблонах.

Вторая экономическая революция

О «второй промышленной революции» нередко говорят, подразумевая смену в конце XIX века лидирующих секторов экономики с хлопчатобумажной и железоделательной промышленности на сталелитейную (с распространением «большой стали» – big steel – в гораздо больших масштабах, чем в начале 1880‑х годов), химическую и электроэнергетическую. С этой сменой секторов было связано также смещение динамики индустриализации из Великобритании в Германию и США, которые демонстрировали существенный отрыв в новых технологиях[43]. Впрочем, лучше, не концентрируясь на технологиях, понимать вслед за Вернером Абельсхаузером «вторую экономическую революцию» гораздо шире[44]. Она положила начало «концернам», которым в XX веке суждено было стать основной формой организации предпринимательства. Новый скачок, приходящийся на 1880–1890‑е годы, сыграл, согласно Абельсхаузеру, едва ли не большую роль, чем первоначальная промышленная революция. В том числе потому, что этот скачок имел прямое глобальное воздействие, тогда как первая промышленная революция стала оказывать удаленное влияние лишь долгое время спустя. Новую цезуру последней четверти XIX века со сменой ведущих технологий обусловили сразу несколько причин: полная механизация производства в наиболее развитых экономиках и, таким образом, ликвидация доиндустриальных «гнезд»; переход от индивидуального собственника-предпринимателя к наемному управляющему-менеджеру как основному социальному феномену и культурному типу; связанная с этим популярность анонимного объединения капиталов, которое финансируется через биржу; растущая бюрократизация частного экономического администрирования, появление конторских служащих – «белых воротничков»; концентрация и картелизация, отсюда – ограничение классического механизма конкуренции; возникновение мультинациональных концернов, которые при помощи брендов организуют глобальный сбыт своих товаров самостоятельно и создают для этой цели в сотрудничестве с многочисленными местными партнерами глобальные сети продаж.

Прежде всего именно это последнее обстоятельство способствовало глобальному эффекту от смены форм промышленного способа производства. Например, в Китае в 1890‑х годах появились американские и европейские «мульти» – такие, как Standard oil company (Нью-Джерси) или корпорация British American tobacco (BAT), – начав невиданное до того непосредственное проникновение на местный потребительский рынок. В качестве вертикально организованных концернов они контролировали свои собственные источники сырья, равно как и их переработку и сбыт своих продуктов. Из чистой промышленности развился бизнес, новый межнациональный комплекс экономического управления, при котором промышленные предприятия в большей степени сотрудничали и пересекались с банками. Такого рода бизнес стал «большим бизнесом» (big business) сначала в США. Япония, которая начала собственную индустриализацию только в середине 1880‑х годов, имела особое стартовое преимущество, поскольку некоторые крупные купеческие дома эпохи Эдо благополучно продолжили существовать в новых условиях, в определенной степени изобретя себя заново – в качестве дзайбацу (zaibatsu): крупных, диверсифицированных фирм, часто в семейной собственности, которые держали под своим олигархическим контролем большую часть экономики. Они мало походили на большие вертикально выстроенные конгломераты, которые к концу XIX века поделили между собой отдельные отрасли американской промышленности – холдинги (holding companies) с различными, скорее слабо связанными между собой направлениями деятельности. Примерно с 1910 года большие дзайбацу – «Мицуи», «Мицубиси» или «Сумитомо» – были реорганизованы по более жестким и централизованным критериям. В результате Япония – наряду с США и Германией, но в отличие от Великобритании и Франции – стала страной с крупными концернами, организованными как вертикально, так и горизонтально[45].

Великое раздвоение

Дискуссия последних двух-трех десятилетий об индустриализации, ведущаяся преимущественно на страницах журналов и научных сборников и еще не пришедшая к новому синтезу, дистанцируется от глобальных теоретических построений[46]. Исследования скромны по своим притязаниям, ведутся на ограниченном материале и в основном придерживаются привычных концепций роста. Иммануил Валлерстайн, наиболее влиятельный макроисторик 1970–1980‑х годов, в дебатах не участвовал. Он цитирует длинный ряд довольно устаревших возражений против концепции промышленной революции и считает ее «глубоко ошибочной», отвлекающей от собственно главного вопроса о развитии глобальной экономики в целом[47]. Возвращение большой теории в дебаты об индустриализации случилось в 2000‑х годах, парадоксальным образом благодаря интенсивным историческим исследованиям – но не о Европе. Региональные эксперты установили, что Китай, Япония, а также часть Индии и мусульманского мира XVII–XVIII веков отнюдь не соответствовали стереотипной картине нищей застойной Азии, которую европейские социальные науки автоматически воспроизводили с самого их зарождения, основываясь на более чем скудном исследовательском фундаменте. Некоторые вполне очевидные предпосылки промышленной революции там имелись. Отдельные авторы между тем в порыве компенсационной справедливости впали в другую крайность, рисуя домодерную Азию слишком радужными цветами, так что «чудо Европы» предстает либо оптическим обманом, либо ложью европейской пропаганды, либо результатом случайных совпадений без внутренней логики. На самом деле, говорят они, промышленная революция могла бы произойти и в Китае[48]. Так далеко заходить не стоит. Однако переоценка Азии раннего Нового времени может вдохнуть новую жизнь в дебаты «Почему Европа?», в которых все уже давно казалось сказанным. Теперь недостаточно составить список преимуществ и достижений Европы (от римского права и христианства к книгопечатанию, точным наукам, рациональному отношению к экономике и конкурентной системе держав и до «индивидуалистического образа человека»), а затем констатировать в общем, что где-то в другом месте все это отсутствует. Чем ближе друг другу представляются Европа и Азия раннего Нового времени, чем меньше их кажущиеся качественные и количественные различия – тем более загадочным представляется бросающееся в глаза самое позднее к середине XIX века «великое расхождение» (great divergence)[49] мира на экономических победителей и проигравших[50]. Если ранее успех Европы представлялся запрограммированным в основах – из‑за географически-экологического благоприятствования (как у Эрика Л. Джонса)[51] или особых культурных предпосылок (как в традиции Макса Вебера, у Дэвида Ландеса и большинства остальных авторов), – то теперь снова возникает детективный вопрос: а что же, собственно, составляет специфическое отличие Европы?

Эпоха, когда это отличие проявляет себя, отодвигается в XIX век тем далее, чем позже датируется относительный «закат Азии». Некоторое время речь шла о том, чтобы проследить особый путь Европы чуть ли не начиная со Средних веков (как Эрик Л. Джонс, а затем Михаэль Миттерауер) – эпохи, для которой другие историки вполне обоснованно ставят Китай (особенно в XI веке) и часть мусульманского мира на первое место в общественно-экономическом и культурном отношении. Но теперь время расхождения снова смещается в эпоху, к которой большинство относит промышленную революцию. Действительно, многое свидетельствует о том, что «великое расхождение» произошло именно в XIX веке. Особую актуальность и важность этой теме придает исчезновение общественно-экономической пропасти между Европой и Азией, чего не было еще двадцать лет назад. Подъем Китая и Индии (к Японии уже давно успели привыкнуть) воспринимается в Европе как часть «глобализации». В действительности за этим скрываются и настоящие промышленные революции, которые «догоняют», не повторяя в деталях, ту, которую Европа пережила в XIX веке.

2. Энергетический режим: столетие угля

Энергия как культурный лейтмотив

В 1909 году Макс Вебер считал необходимым задействовать все средства критики и полемики против «энергетических теорий культуры», выдвинутых химиком, философом и лауреатом Нобелевской премии того года Вильгельмом Оствальдом. Согласно Оствальду в пересказе Вебера, «каждое радикальное изменение в культуре […] вызвано новыми энергетическими условиями», «сознательная культурная работа» руководствуется «стремлением к сохранению свободной энергии»[52]. Как раз тогда, когда гуманитарные науки стремились добиться методологической независимости от естественных наук, их исконная тема, культура, встраивалась в монистическую теорию. Но не обязательно попадать во вскрытые Максом Вебером западни теории, чтобы все же признать энергию важным фактором истории материального мира. В эпоху Вебера экологической истории как дисциплины еще не существовало. А именно она прежде всего на фоне актуальных энергетических проблем показала значение энергетического фактора.

Энергетические теории культуры хорошо ложатся на XIX век. Едва ли какое-то другое естественнонаучное понятие занимало ученых и привлекало к себе публику более, нежели понятие «энергия». Из ранних экспериментов с животным электричеством, которые в 1800 году привели Алессандро Вольту к созданию первого источника электроэнергии, к середине столетия развилась обширная наука об энергии. На ее основе были выстроены космологические системы, прежде всего после того, как Герман Гельмгольц в 1847 году обнародовал свой основополагающий труд «О сохранении силы». Новая космология больше не нуждалась в предположениях натурфилософов романтизма. Она стояла на прочном фундаменте экспериментальной физики и формулировала свои закономерности таким образом, что они были способны выдержать проверку опытом. Шотландец Джеймс Кларк Максвелл открыл принципы и базовые соотношения электродинамики и описал спектр электромагнитных явлений после того, как Майкл Фарадей в 1831 году обнаружил электромагнитную индукцию и создал первую динамо-машину[53]. Новая физика энергий, которая развивалась в тесном соприкосновении с оптикой, способствовала целому потоку технических новшеств на практике. Одна из ключевых фигур эпохи, Уильям Томпсон (с 1892 года – лорд Кельвин, первый ученый, ставший лордом), отличился одновременно в управлении наукой и в имперской политике, выступая в качестве физика, работающего в области фундаментальных исследований, и практикующего технического специалиста[54]. После слаботочной – связавшей континенты – техники средств связи (с помощью которых заработали свои первые капиталы, например, братья Сименсы) начиная с 1866 года, когда Вернер Сименс открыл динамоэлектрический принцип, пришел черед сильноточной электротехники[55]. В электрификации все больших территорий земного шара принимали участие тысячи специалистов, от героев-изобретателей вроде Сименсов или американца Томаса Алвы Эдисона и до электриков-любителей. С 1880‑х годов стали эксплуатироваться электростанции и создаваться городские электрические системы. С 1890‑х годов небольшие трехфазные двигатели были доведены до серийного производства и производились дешево в большом количестве[56]. Но и в первой половине столетия уже действовали важнейшие для жизни изобретения в области производства и преобразования энергии. Ибо именно таковым была паровая машина: устройство для преобразования мертвой материи в технически используемую силу[57].

Энергия стала лейтмотивом всего столетия. То, что ранее было известно лишь как сила стихийная, особенно в образе огня, стало невидимой, но эффективной силой с невиданными практическими возможностями. Вместо механизма, как в раннее Новое время, естественнонаучным ориентиром XIX века стало динамическое скоординированное действие сил. Прочие науки опирались на эту основу. С гораздо большим успехом, чем раскритикованная Максом Вебером энергетическая теория культуры, ориентацию на энергетические модели естественных наук еще раньше продемонстрировала политическая экономия. После 1870 года неоклассическая экономика страдала тем, что можно назвать завистью к физике, и обильно черпала образы из энергетических теорий[58]. По иронии судьбы именно в тот момент, когда энергия тел животных потеряла свое экономическое значение, была открыта энергетическая телесность человека. Тела людей также должны были составлять часть вселенной неограниченной и, как показал Гельмгольц, неисчезающей энергии. Под воздействием физической термодинамики абстрактно-философская «рабочая сила» классической политической экономии стала «человеческим мотором», комбинацией мускульной и нервной систем, которую можно адаптировать для планомерных трудовых процессов и в которой точное соотношение потребления и отдачи энергии можно установить экспериментально. Карл Маркс со своим понятием рабочей силы уже с середины XIX века находился под влиянием гельмгольцианства. Макс Вебер в начале своей карьеры также детально занимался психофизикой промышленного труда[59].

Эта завороженность энергией неслучайна для европейцев и североамериканцев XIX века. Одним из важнейших аспектов индустриализации была смена режима энергии. Энергия требуется для любой экономики. Отсутствие доступа к дешевой энергии – одно из серьезнейших препятствий, с которым может столкнуться общество. Доиндустриальные общества, даже обладавшие сравнительно богатыми ресурсами, при любых мыслимых культурных условиях ограничивали немногие источники энергии (помимо человеческой рабочей силы): вода, ветер, древесина, торф и рабочий скот, который преобразовывал корм в мускульную силу. В рамках этих ограничений обеспечение энергией было возможно только путем экстенсификации сельского хозяйства и заготовки древесины или путем использования более питательных полевых культур. Постоянно существовала опасность, что прирост доступной энергии не сможет соответствовать росту населения. Общества отличались друга от друга тем, в каких пропорциях они использовали доступные формы энергии. Так, в середине XVIII века древесина в Европе была источником примерно половины потребляемой энергии, тогда как в Китае в ту же эпоху эта доля составляла максимум 8 процентов. Наоборот, человеческая рабочая сила в Китае имела намного большее значение, чем в Европе[60].

Добыча ископаемых источников энергии

С индустриализацией появился, пусть и не в одночасье, а постепенно, новый источник энергии – ископаемый горючий уголь, который стал использоваться в Европе во все больших масштабах начиная с XVI века, и более всего в Англии[61]. Скорость перемен не стоит переоценивать. Для Европы в целом вплоть до середины XIX века уголь составлял лишь малую долю потребляемой энергии. Только впоследствии доля традиционных источников энергии стала снижаться, тогда как значение модерных источников – угля, позднее нефти, а также энергии воды, лучше используемой благодаря плотинам и новым турбинам, – резко выросло[62]. Привычное нам сегодня многообразие форм энергии – наследство индустриализации. Оно сменило тысячелетнее господство древесного топлива, которое еще и в XIX веке потреблялось в Европе в количествах, сегодня кажущихся невероятными[63]. Наряду с растущим потреблением угля и падающим потреблением древесины вплоть до второй половины XIX века в перевозках и мельничном деле сохранял свои позиции ветер. Горючий газ вначале добывался из угля. Первые газовые фонари на улицах больших городов работали именно на таком газе. Природный газ, который сегодня покрывает четверть потребления энергии в мире, в XIX веке еще не использовался. В отличие от угля, который человечеству известен давно, историю нефти можно датировать точно: 28 августа 1859 года в Пенсильвании впервые был пробурен нефтяной источник для коммерческих целей. После десятилетия калифорнийской золотой лихорадки это событие немедленно вызвало лихорадку нефтяную. С 1865 года юный предприниматель Джон Д. Рокфеллер сделал нефть основой своего «большого бизнеса». К 1880 году его компания Standard Oil, основанная десятилетием ранее, контролировала растущий мировой рынок нефти практически на правах монополиста – положение, которого никогда не мог достичь одиночка на угольном рынке. Бензин первоначально перерабатывали для смазок и керосина – топлива для ламп и печей. Лишь распространение автомобиля после 1920‑х годов придало нефти реальный вес в мировом энергетическом балансе. Среди используемых в мире видов топлива уголь достиг своего максимума во втором десятилетии XX века[64]. Животная энергия по-прежнему оставалась востребованной: верблюд и осел (два необычайно дешевых средства передвижения) для перевозок, вол и индийский буйвол в сельском хозяйстве, индийский слон в тропическом лесу. Частью «аграрной революции» в Европе было расширенное замещение человеческой силы лошадиной. Поголовье лошадей в Англии с 1700 по 1850 год удвоилось. В английском сельском хозяйстве энергия лошадей, приходящаяся на одну человеческую рабочую силу, с 1800 по 1850 год, на пике промышленной революции, выросла на 21 процент. Лишь после 1925 года количество лошадей на гектар площади стало уменьшаться – этот процесс несколькими десятилетиями ранее начался в США, стране, стоявшей в авангарде механизации. Благодаря замене лошадей тракторами расширились посевные площади без освоения новых земель, поскольку теперь требовалось меньше земли для производства лошадиного корма (сена, овса)[65]. Ведь на рубеже XIX–XX веков для корма лошадям использовалась четверть сельскохозяйственных угодий США. Рисовые экономики Азии, в которых животная тяга практически не имела значения, а механизация была более проблематичной, не обладали этим важным резервом для повышения эффективности сельского хозяйства.

Промышленная цивилизация XIX века основывалась на разработке ископаемых видов топлива и на постоянном усовершенствовании эффективности технико-механического применения получаемой из них энергии[66]. Применение работающей на угле паровой машины запустило при этом спиралевидный процесс – ибо лишь с появлением подъемников и вентиляторов на паровой тяге стали возможными доступ и эксплуатация подземных угольных пластов глубокого залегания. Импульсом к изобретению паровых машин как раз и послужила потребность в лучших насосах для откачивания воды из шахт. Первый, еще несовершенный в эксплуатации паровой насос был сконструирован в 1697 году. В 1712‑м в угольной шахте установили вакуумный насос на паровой тяге Томаса Ньюкомена – первую паровую поршневую машину[67]. Инженер Джеймс Уатт (1736–1819) и его деловой партнер и финансист Мэттью Болтон (1728–1809) дебютировали со своей меньших размеров и улучшенной паровой машиной не на текстильной фабрике, а на оловянной шахте в Корнуолле – эта отдаленная и не особо значимая впоследствии в промышленном отношении местность Англии стала наиболее успешным полем для экспериментов с ранними паровыми машинами. Решающий технический прорыв после неустанных экспериментов удался Джеймсу Уатту в 1784 году: он создал конструкцию, позволяющую производить не только вертикальное, но и вращательное движение при необыкновенно высокой полезной отдаче[68]. Благодаря этому паровая машина технически была доведена до уровня двигателя для машин – хотя на протяжении всего XIX века эффективность (то есть доля высвобождаемой энергии, которая использовалась механически) этого типа машин продолжала повышаться, а потребление угля – снижаться[69]. В 1785 году машину Уатта впервые стали использовать на английской хлопкопрядильной фабрике. Но прошли еще десятилетия, прежде чем паровая машина стала главным источником энергии в легкой промышленности. Еще в 1830 году большинство текстильных фабрик в Саксонии, одном из важнейших промышленных регионов на континенте, использовали в основном водяную энергию. Во многих случаях переход на пар окупался только с подведением железной дороги, обеспечивавшей поставки дешевого угля[70]. Угледобывающая промышленность стала в целом ключевой для индустриализации. Разработка угольных месторождений технически передовыми методами – с использованием силы пара – и дешевая доставка угля паровозом и пароходом к местам потребления стали важнейшими предпосылками для успехов промышленности в целом.

Самые серьезные проблемы с поступлением угля испытывала Япония, у которой было мало собственных запасов. Неудивительно поэтому, что в Японии период паровой машины оказался необыкновенно коротким. Первая установленная стационарно, то есть не на корабле, паровая машина была введена в эксплуатацию в 1861 году на государственном железоделательном заводе в Нагасаки; ее импортировали из Нидерландов. До тех пор бóльшая часть промышленного потребления энергии приходилась на водный привод. Так приводились в движение машины на хлопкопрядильных фабриках – как первоначально и в Англии. Разные формы энергии некоторое время сосуществовали друг с другом. В середине 1880‑х годов, с ускорением индустриализации в Японии местные фабрики за несколько лет были оснащены паровыми машинами. Уже в середине 1890‑х промышленное применение паровой силы достигло количественной кульминации. Японская экономика одной из первых стала широко применять электричество, полученное частично с использованием воды, а частично с использованием угля. Оно давало промышленности большие преимущества. В 1860‑х годах, при введении в эксплуатацию первых паровых машин, Япония отставала от Великобритании в энерготехнике примерно на 80 лет. К 1900 году это отставание было полностью преодолено. Япония смогла повторить энергетическое развитие Запада в головокружительном темпе[71].

Динамика производства угля в статистических показателях, с одной стороны, является критерием уровня промышленного развития, а с другой стороны, указывает на причины такого развития. Цифры следует рассматривать с осторожностью, поскольку никто даже не пытался оценить, например, объемы производства в немеханизированных шахтах Китая; в то же время уголь в них никогда и не добывали ради целей, подобных промышленным. Для зафиксированной в цифрах добычи угля в мире переломным пунктом стала середина XIX века. С 1850 по 1914 год она выросла с максимум 80 миллионов тонн до более чем 1300 миллионов тонн ежегодно, иначе говоря, за шестьдесят лет увеличилась в 16 раз. В начале этого периода с большим отрывом лидировала Великобритания с 65 процентами мирового производства. Накануне Первой мировой войны она уступила первенство США (43 процента), заняв второе место (25 процентов), но опередив Германию (15 процентов). По сравнению с этими тремя гигантами все остальные вкупе не играли существенной роли. Было несколько новичков, которым удалось довольно быстро создать серьезную угледобывающую промышленность, – прежде всего это Россия, Индия и Канада. Но даже на самого крупного из этих производителей, Россию, в 1910–1914 годах в среднем приходилось только 2,6 процента мирового производства[72]. Некоторые страны – Франция, Италия, Южный Китай – не могли не восполнять дефицит своих естественных месторождений за счет импорта угля из регионов с его избытком – соответственно, из находившихся на другом берегу моря угледобывающих районов Британии, из Рура и Вьетнама.

В 1860‑х годах еще рисовались апокалиптические картины предстоящего исчерпания запасов угля в мире, однако спустя полвека освоение многочисленных новых месторождений обеспечило достаточное предложение и одновременно привело к децентрализации рынка угля, на котором Великобритания не могла более претендовать на господство[73]. Не все правительства поняли важность энергетической политики. В России горнодобывающая база не была создана, поскольку правительство под руководством архитектора модернизации поздней империи, министра финансов Сергея Витте, оказывало одностороннюю поддержку высокотехнологичным проектам в области сталелитейной и машиностроительной промышленности[74]. А вот в Японии государство развивало угольную добычу в одном темпе с индустрией. Хотя в стране не имелось больших запасов, сравнимых с США или Китаем, на первом этапе индустриализации, после 1885 года, собственного производства хватало для домашних нужд. На втором этапе, когда развилась металлообрабатывающая промышленность, качество собственного угля уже не могло удовлетворить потребности Японии. В том числе поэтому колонизация Маньчжурии представляла для нее такой интерес: там можно было добывать высококачественный, более пригодный для коксования уголь. Такие месторождения после 1905 года эксплуатировались в колониях Южно-Маньчжурской железнодорожной компании[75]. Есть и другие, менее очевидные примеры «ресурсного империализма», то есть подчинения других стран для присвоения промышленно значимых сырьевых ресурсов[76].

Китай служит примером обратной колониальной ситуации. Дефицит энергии представлял хроническую проблему густонаселенной и на значительной территории практически обезлесенной страны. В то же время в северном и северо-западном Китае имеются гигантские залежи угля, которые и до сих пор разработаны лишь частично. Эти месторождения были известны. Уже давно их использовали для производства железа в крупных объемах. Согласно серьезным расчетам, железоделательное производство в Китае около 1100 года могло превосходить все производство в Европе 1700 года (за вычетом России)[77]. Почему это производство не развивалось далее, остается неизвестным. В любом случае в XVIII–XIX веках добыча угля в Китае была незначительной, тем более что северо-западные месторождения находились далеко от торговых центров, которые после 1842 года сформировались вблизи побережья в «договорных портах»[78]. В Китае отсутствовали преимущества коротких маршрутов и хороших водных путей, которые столь рано сделали английский уголь доступным для использования. После 1895 года, с появлением в Китае крупной машинной угледобывающей промышленности угольные предприятия под контролем Японии экспортировали свою продукцию напрямую в саму Японию или использовали ее на близлежащих железоделательных и сталелитейных фабриках, которые также находились в руках японцев. Когда формировавшиеся в Китае промышленные районы, прежде всего Шанхай, после 1914 года стали испытывать дефицит энергии, очевидно тормозивший промышленное развитие, причинами были не только недостаточное производство и колониальная эксплуатация, но и политический хаос в стране, из‑за которого в том числе возникали постоянные проблемы с использованием железных дорог. Китай был потенциальным энергетическим гигантом, но на первой стадии своей индустриализации он мог использовать собственные ископаемые энергоносители лишь в ограниченном объеме. В отличие от Японии тут не было центрального правительства, которое могло сделать вопросы энергообеспечения приоритетными для экономической политики управления промышленным развитием.

Глобальное производство энергии

В целом к началу XX века в мире производство энергии резко возросло. В 1780‑х годах все общества в мире зависели от использования энергии из биомассы. Друг от друга они отличались особыми предпочтениями, которые выработали сами или вынуждены были выработать в зависимости от природных условий. А к 1910–1920‑м годам мир разделился на меньшинство, которое обеспечило себе доступ к природным источникам энергии и создало необходимую для их использования инфраструктуру, и большинство, вынужденное при растущем напряжении из‑за дефицита обходиться традиционными источниками энергии. Разрыв между «Западом» и прочим миром иллюстрирует распределение мировой добычи угля. В 1900 году на Азию приходилось всего 2,82 процента, на Австралию – 1,12 процента, на Африку – 0,07 процента мировой добычи[79]. Пропорции менялись при распределении по странам: за 1910–1914 годы Япония в среднем производила больше Австро-Венгрии, а Индия следовала за ней с минимальным отрывом[80]. Душевое потребление на коммерческом рынке энергии в 1910 году в США превосходило потребление в Китае, вероятно, в сто раз. Современные технологии гидроэнергетики позволяли также богатым водными ресурсами странам поднять старый принцип водяной мельницы на новый уровень. Если паровая машина сначала была более эффективным производителем энергии, чем водяное колесо, то уже во второй половине XIX века оно – в своем новом обличье водяной турбины – обогнало первую[81]. Для таких стран, как Швейцария, Норвегия, Швеция, а также для некоторых регионов Франции технология плотин и турбин с 1880‑х годов давала шанс компенсировать недостаток угля. Помимо Запада, этими новыми возможностями воспользовалась лишь Япония. В других же экологических условиях всякие альтернативы отсутствовали. Так, на Ближнем и Среднем Востоке и в Африке на огромных пространствах не было ни угля, ни водных ресурсов, пригодных для использования в энергетике. Такая бедная углем страна, как Египет, сильно проигрывала богатой водными ресурсами Японии, так как слабое течение Нила было непригодно для использования водяных колес. В первой фазе индустриализации, когда были заложены первые обрабатывающие предприятия для производства на экспорт и частично механизированы ирригационные системы, Египту приходилось опираться в основном на человеческую и животную тягловую силу[82]. В начале XX века на Среднем Востоке начали добычу нефти (например, в практически лишенном промышленности Иране, который впервые экспортировал нефть в 1912 году) исключительно на экспорт без всякой связи с экономическим развитием самой страны.

Паровые машины применялись во многих сферах, не только в промышленном производстве товаров. В Нидерландах их начали использовать с середины XIX века, то есть довольно поздно, для осушения и дренажа польдеров. В 1896 году уже только на 41 проценте осушенных земель дренаж осуществлялся ветряными мельницами. Рост расходов компенсировался не столько большей эффективностью, сколько лучшей управляемостью паровых машин. Так постепенно исчез голландский пейзаж с ветряными мельницами, каким мы знаем его по многочисленным картинам XVII–XVIII веков. В целом многое говорит о том, что смену энергетического режима следует рассматривать как один из важнейших признаков индустриализации. Но эта смена случилась не внезапно, не революционно и не так рано, как заставляет предположить перспектива Великобритании. Развитое энергетическое хозяйство на основе минерального сырья сложилось в глобальном измерении только в XX веке, после того как в России, США, Мексике, Иране, арабских и других странах стали добывать нефть, использовавшуюся в промышленных экономиках в качестве нового энергоносителя наряду с углем[83].

Богатый энергией и сам себя представлявший «энергичным» Запад таким образом противопоставил себя остальному миру. Культурными героями эпохи стали не созерцательные бездельники, не религиозные аскеты или тихие ученые, а практики, ведущие энергичную vita activa: неутомимые путешественники, неустрашимые вояжеры, беспокойные исследователи, решительные промышленные магнаты. Всюду, где появлялись западные сильные личности, они производили впечатление, пугали и сбивали с толку своим динамизмом, в котором отражался избыток энергии породивших их обществ. Реальное превосходство Запада трансформировалось в естественное и подавалось как превосходство антропологическое. Расизм этой эпохи не остановился на цвете кожи. Он распределил «человеческие расы» и по шкале потенциала физической и духовной энергии. Поэтому самое позднее с рубежа веков для неевропейского мира стало привычным видеть Запад «молодым», а местные традиции и существующие власти – старыми, пассивными, лишенными жизни. Патриоты из молодого поколения в неевропейских странах считали своим домашним заданием придать собственным обществам динамику, пробудить дремлющие силы и задать им политическое направление. В Османской империи за это взялись «младотурки»; в Китае журнал, который с 1915 года стал центром политического и культурного обновления, назывался «Новая молодежь» («Xin quingnian»). В эту эпоху Азия почти повсеместно открыла для себя национализм, а иногда и социалистическую революцию – как средство придать себе новую энергию.

3. Пути экономического (не)развития

Хотя единых статистических стандартов для измерения уровня индустриализации не существовало и не существует, накануне Первой мировой войны в Европе было примерно понятно, кто относится к «индустриальному миру», а кто нет. С точки зрения абсолютных цифр производства продукции было всего два промышленных гиганта: Германия и Соединенное Королевство. Затем с приличным отрывом следовали Россия и Франция. Третьим эшелоном – Австро-Венгрия и Италия. По промышленной продукции на душу населения последовательность выглядела несколько иначе: Великобритания занимала главенствующее положение перед Германией. В Бельгии и Швейцарии уровень индустриализации был такой же, как в Германской империи, затем с большим отрывом следовали Франция и Швеция. Ни одна из прочих стран Европы не достигала даже трети душевого производства промышленной продукции Британии; в этих величинах Россия опускалась вниз, к Испании и Финляндии[84]. Такие иногда рассчитанные, а часто просто оценочные величины, разумеется, ничего не говорят о душевом доходе и следующем из него среднем уровне жизни в стране. Детальный анализ показывает, что о «промышленной Европе», которая как целое противопоставлялась остальному, экономически немодерному миру (за исключением США), не может быть и речи.

Экспортная ориентация, прежде всего в Латинской Америке

К 1880‑м годам имперская геология, проникавшая во все части света (и имевшая исключительное практическое значение), разведала залежи минеральных источников сырья на разных континентах: марганец, важнейший материал для легирования стали, – в Индии и Бразилии; медь – в Чили, Мексике, Канаде, Японии и Конго; цинк – в Малайзии и Индонезии. С XVII века и до Первой мировой войны крупнейшим производителем серебра в мире оставалась Мексика; Южная Африка играла ту же роль в добыче золота. Чили была важнейшим источником тогда незаменимой для производства взрывчатых веществ селитры, а в 1878–1879 годах эта страна даже воевала с Перу и Боливией за месторождение селитры в общем приграничном районе. Многие из этих полезных ископаемых можно было найти в достаточном количестве и в Северной Америке – на континенте, где запасы сырья для промышленности превосходили остальные. Конкретные месторождения вне Европы редко становились исходной точкой для индустриального развития по европейскому образцу. Они часто разрабатывались иностранным капиталом и эксплуатировались внутри анклавов для экспорта, поэтому импульс для преобразования той или иной местной экономики не мог возникнуть. То же относится к производству и экспорту аграрного сырья для промышленных целей: каучука для производства резины, пальмового масла для мыла и тому подобного. При этом Британская Малайя за два десятилетия перед Первой мировой войной смогла стать сравнительно богатой колонией за счет цинка и каучука. Производство сырья здесь не было сосредоточено исключительно в иностранных концернах – китайская диаспора тоже играла важную роль в предпринимательстве.

Благодаря новому спросу, промышленность Европы и США во многих частях света – как в колониях, так и в формально независимых странах – вызвала к жизни целые секторы экспортного производства. В результате в Латинской Америке драгоценные металлы после столетий доминирования перестали держать первое место во внешней торговле. Новые продукты занимали место серебра и золота. В классической стране серебра Перу после 1890 года особое значение получила медь, большие объемы которой требовались для электротехнической промышленности: в 1913 году медь давала там 1/5 всего экспорта. В Боливии упало значение серебра и выросло – олова; уже в 1905 году олово составило 60 процентов боливийского экспорта. Чили появилась на мировом рынке как производитель меди, но затем переключилась на селитру, которая в 1913 году заняла 70 процентов местного экспорта[85]. Несмотря на изменение ассортимента, концентрация экспорта на нескольких товарах осталась особенностью многих латиноамериканских экономик. Экспорт – в том числе аграрного сырья, кофе, сахара, бананов, хлопка, каучука – давал импульс для роста производства, однако модель такого экспортозависимого роста тем более зависела от колебаний цен на мировых рынках, чем более монокультурным был экспорт. Перу, например, уже в 1880‑х годах, то есть еще до начала глобальной экспансии тропического производства сырья, настиг кризис производства гуано. До 1914 года лишь Аргентине удалось достичь широкой диверсификации своего экспорта как защиты от рисков. Имея в эту эпоху менее 10 процентов населения Латинской Америки, Аргентина была крупнейшим экспортером и получала почти треть экспортной выручки всего субконтинента[86]. На макроэкономический успех экспортной ориентации влияли также два фактора: 1) было ли производство сосредоточено на семейных предприятиях с интенсивным способом хозяйствования, оставалась ли экспортная выручка в стране и распределялась в обществе относительно равномерно; или 2) преобладали плантации и шахты, которые обслуживались в основном низкооплачиваемыми наемными работниками и находились в собственности иностранных компаний, вывозивших из страны бóльшую часть доходов. В целом структуры второго типа менее способствовали экономическому и социальному развитию всего общества, чем структуры первого. Если в условиях второго типа и происходил рост, он часто ограничивался изолированными анклавами и не оказывал позитивного влияния на другие отрасли экономики. Лишь Южная Африка составляла крупное исключение из этого правила[87].

Не каждая страна мира использовала свои шансы при индустриализации наилучшим образом. Для XX века есть много примеров неудачных, игнорировавших местные особенности стратегий индустриализации. В случае экспортных экономик постоянно и на всех континентах вставал вопрос, используется ли прибыль от внешней торговли для инвестиций в промышленное производство; иначе говоря, перемещаются ли прибыли из экспортных анклавов в не-экспортные секторы экономики. О предпосылках для более или менее самостоятельной индустриализации можно говорить только в том случае, если эта индустрия обслуживает преимущественно внутренний рынок. Чего в Латинской Америке до 1870 года не было. В некоторых странах экспортные доходы распределялись в обществе так, что местная покупательная способность росла. Распространение железных дорог решило традиционные, сдерживавшие развитие проблемы транспорта, а освоение электрических технологий помогло устранить узкие места в поставках энергии. Даже там, где хлопок и шерсть как ресурс отсутствовали, пионером промышленного развития была, как и почти везде в мире, текстильная индустрия. Одежда требовалась всем, и если правительства на периферии и выступали за таможенные барьеры, то прежде всего для ввоза текстиля. Относительно высокий уровень урбанизации в некоторых частях Латинской Америки создавал также сконцентрированный в пространстве рынок, вблизи которого размещались текстильные фабрики. К 1913 году наивысшего среди всех латиноамериканских республик уровня индустриализации достигла Аргентина, в которой, правда, текстильная промышленность играла второстепенную роль; далее следовали Чили и Мексика. Однако на всем субконтиненте практически не была представлена тяжелая промышленность. Преобладали мелкие предприятия пищевой и пищевкусовой промышленности, за ними шла текстильная индустрия. Хотя благодаря этой начальной индустриализации импорт потребительских товаров в сравнении с машинами (включая железные дороги и материал для них) снизился и европейские товары завозились по-прежнему лишь для удовлетворения спроса на предметы роскоши, нигде в Латинской Америке так и не сложилась промышленная структура полного цикла. В такой крупной стране, как Бразилия, выйти из заколдованного круга низких доходов, стимулируя промышленность растущим внутренним спросом, не получилось. Ни одна страна континента не смогла построить промышленное производство, поставляющее товары на экспорт. Ремесло и распространенная протоиндустрия никоим образом не стали непосредственной предпосылкой для автономной индустриализации. Даже высокие темпы промышленного роста, которые одно время показывала Бразилия, не соотносились с общей экономикой. Во многих же малых странах индустриализация не началась даже на уровне предпосылок[88]. До сих пор остается неразрешенным вопрос, почему латиноамериканским странам не удалось достичь динамики индустриализации Западной Европы, Северной Америки и Японии до начала экспериментов с поддержкой государством импортозамещающей индустриализации.

Китай: блокированное государство

Мы не собираемся заниматься систематическими поисками свидетельств возникновения промышленности по всему миру. Достаточно основных кейсов. В дебатах о «великом расхождении» наряду с интересной контрфактической проблемой – почему в Индии и Китае до 1800 года не состоялась собственная промышленная революция – возникает тема столь же интересная: через сто лет они все-таки приступили к индустриализации. В Китае с его долгими традициями домеханического ремесленного производства и распространением протоиндустриализации путь от старых форм технологии и организации к современному фабричному производству не был прямым. До 1895 года иностранцам не разрешалось основывать промышленные предприятия на китайской территории, даже в открытых по Нанкинскому договору портах, а немногие все же существовавшие большой роли не играли. На этой первой стадии китайской индустриализации решение основной задачи взяло на себя государство. Не сам императорский двор, но многие губернаторы провинций с 1862 года инициировали ряд больших проектов, и все они использовали иностранную технологию и иностранных советников. Сначала это были оружейные фабрики и верфи, затем, в 1878 году, – большое угледобывающее предприятие в северном Китае, немного позднее – несколько хлопкопрядильных фабрик, в 1889 году – железоделательные заводы в Ханьяне, провинция Хубэй. Главным движущим мотивом этой политики была оборона. 70 процентов капитала шло на военно-ориентированные предприятия. Скопом отметать эти ранние инициативы как провальные было бы неверно. В большинстве своем они доказали, что Китай вполне способен перенимать современные технологии. Ханьян в первые годы после своего открытия в 1894‑м вообще был крупнейшим и самым современным металлургическим предприятием во всей Азии. В то же время проекты не координировались между собой; ни один из них не стал основой экономического роста хотя бы в рамках региональной стратегии индустриализации. Накануне Японо-китайской войны 1894–1895 годов, которая и в экономике отбросила страну назад, Китай начал свою индустриализацию, но пока не встал на путь широкой индустриальной перестройки[89].

После 1895 года картина усложнилась и получила новую динамику. Теперь фирмы из Великобритании, Японии и других стран учреждали промышленные предприятия в Шанхае, Тяньцзине, Ханькоу и некоторых других крупных городах. После того как государство практически перестало проявлять активность, китайские предприниматели по-прежнему не допускали, чтобы в возникающем современном экономическом секторе господствовали иностранцы. Практически во всех областях китайцы выступали конкурентами иностранным интересам[90]. Еще раньше, в 1860‑х годах в Китае было учреждено – сначала государством, потом частными фирмами – пароходное сообщение. Шелковая промышленность, одна из важнейших для Китая отраслей экспорта, быстро обзавелась новой приводной техникой. Однако поскольку японские конкуренты, делая то же самое, гораздо более системно работали над повышением качества и производили товары, адаптированные для мирового рынка, Япония в 1920‑х годах выиграла борьбу за глобального потребителя. Важнейшей частью промышленности Китая – помимо контролируемой японцами Южной Маньчжурии с ее быстро растущим угольно-сталелитейным комплексом – было хлопкопрядильное производство. В 1913 году 60 процентов всех веретен, имевшихся на фабриках в Китае, находились в китайской собственности, 27 процентов были в руках европейских, а 13 процентов – японских концернов. Накануне Первой мировой войны китайская текстильная промышленность оставалась еще сравнительно слаборазвитой. В Китае к этому времени было установлено 866 тысяч веретен – против 2,4 миллиона в Японии и целых 6,8 миллиона в Индии (столько же, сколько во Франции). Лишь грюндерский бум во время войны позволил увеличить количество веретен до 3,6 миллиона. В 1912–1920 годах модерная китайская промышленность показывала наивысшие в мире темпы роста[91]. К 1920 году был заложен пусть пока слабый, но способный укрепляться фундамент индустриализации Китая. Внутренний хаос эпохи «полевых командиров», отсутствие ориентированного на развитие и способного на решительные действия правительства и империалистская политика Японии послужили главными причинами того, почему китайский рывок (take-off) в общеэкономическом масштабе опоздал на полвека. Не замедленные и практически не координируемые государством процессы в эпоху поздней империи, а затормаживание после 1920 года уже состоявшегося старта является характерной чертой истории китайской индустриализации: большой подъем начался только после 1980‑го.

Представление о том, что дешевые хлопчатобумажные ткани в Китае или Индии разрушили благосостояние местных прядильщиц и ткачей и, возможно, подорвали предпосылки для самостоятельной индустриализации, в таком общем виде несостоятельно. В Китае, несмотря на отсутствие заградительных пошлин, сельское надомное ткачество для местного и регионального рынка оказалось довольно живучим. Когда в начале XX века хлопчатобумажная пряжа из новых фабрик в открытых портовых городах (и в меньшей степени напрямую импортированная из‑за рубежа) стала вытеснять домашнюю, ткачи перешли на использование машинной пряжи и продолжили свою деятельность. В Индии тезис о переполнении азиатских рынков долго обсуждался с точки зрения «деиндустриализации». За исходный пункт принималась констатация, что индийская ткацкая отрасль в XVIII веке была способна производить хлопчатобумажные ткани любого качества и в массовых количествах, которые пользовались большим спросом в Европе. В несколько более ограниченном масштабе это же применимо и к экспорту китайских хлопчатобумажных тканей. То, что набойка на азиатские ткани часто делалась лишь в Европе, в целом пробудило первоначальный европейский интерес к хлопчатобумажным продуктам, а с ним и спрос, который затем был удовлетворен товарами промышленной революции. Примерно к 1840 году ткани из Ланкашира вытеснили азиатский импорт с внутреннего рынка. Английский джентльмен больше не носил вещи из нанки, из тонких восточных тканей. Европейская индустриализация, таким образом, началась с замещения азиатского импорта. Это стало экономически возможным благодаря тому, что Великобритания пользовалась теперь технологически обусловленными конкурентными преимуществами[92]. Случившаяся потеря для Индии и Китая экспортных рынков, схожая с тем, которую в начале XIX века пережило османское текстильное производство, имела катастрофические последствия для азиатских регионов, специализировавшихся на экспорте сукон. Но все это не означает, что конкуренция европейского импорта подорвала производство для внутреннего рынка. Необходимо учитывать региональные отличия. На Бенгалии экспортный кризис сказался чрезвычайно тяжело, тогда как южноиндийские ткачи, работавшие для внутреннего рынка, смогли продержаться намного дольше. Ввозимый в Индию текстиль никогда не достигал стандарта качества лучшего собственного производства, так что люксовый сегмент долгое время оставался за индийскими производителями. Как и в Китае, машинная пряжа в Индии распространялась по мере того, как ее цена опускалась ниже расходов на надомное прядильное производство, даже при условии экстремальной самоэксплуатации сельских хозяйств. Надомное ткачество выжило прежде всего благодаря тому, что рынки, как выражаются экономисты, «сегментировались»: иначе говоря, не было общей конкуренции между импортированными и произведенными в стране тканями[93].

Индия: относительность «отсталости»

В отличие от Китая, иностранный капитал, обосновавшийся после 1856 года в Бомбее и других местах, не принимал активного участия в местной хлопчатобумажной промышленности. Первыми грюндерами были индийские торговцы тканями, которые теперь инвестировали и в производство[94]. Колониальное государство и британская промышленность не были заинтересованы в подобной конкуренции, но и не создавали для нее непреодолимых препятствий. Общее падение цен на серебро, которое не могло быть остановлено политическими средствами, привело к тому, что за последнюю четверть XIX века индийская рупия обесценилась примерно на треть. Это пошло на пользу отнюдь не отсталой в техническом отношении индийской прядильной промышленности и даже позволило ей вытеснить на азиатских рынках более дорогую британскую пряжу. Тот, кто принимает во внимание торговлю только между Европой и Азией, упускает из виду активность азиатских производителей в их ближайшем окружении. Прежде всего благодаря своему экспорту в Китай и Японию, индийская промышленность увеличила свою долю на мировом рынке хлопчатобумажной пряжи с 4 процентов в 1877 году до 36 процентов в 1892‑м.[95] Импорт капитала и технологий в рамках колониальной системы не был первопричиной появления модерной индийской промышленности. Ее важнейшим фундаментом стала общая – с XVIII века – коммерциализация Индии, за счет чего расширялись рынки, создавались торговые капиталы, и это – несмотря на наличие дешевой рабочей силы – давало новые импульсы для технологических усовершенствований[96]. Историки едины в том, что промышленность, и в индийском случае сконцентрированная на географически ограниченном пространстве, играла перед Первой мировой войной лишь маргинальную роль в общем развитии экономики. Однако, если проводить численные сравнения с Европой, положение Индии было не таким уж плохим: ее 6,8 миллиона веретен в 1913 году не отстают на порядок от 8,9 миллиона в Российской империи[97]. Так что в численном отношении индийская хлопчатобумажная промышленность предстает во вполне выгодном свете. И в отличие от Китая или Японии, она возникла без малейшей протекции государства.

Если в Китае черная металлургия и сталелитейная промышленность (по большей части попавшая после Первой мировой войны под контроль японцев) на ранней фазе развития были обязаны исключительно административной инициативе, то индийская сталелитейная промышленность – одному-единственному человеку. Джамшеджи Тата (1839–1904), один из величайших предпринимателей XIX века, который отнюдь не копировал других, был современником родившегося в 1842 году немецкого «стального барона» Августа Тиссена. Тата сколотил капитал в текстильной промышленности. После посещения американских сталелитейных заводов он пригласил американских инженеров для поисков подходящего места вблизи от месторождений угля и железа в Восточной Индии. Здесь, в Джамшедпуре, после его смерти вырос большой сталеплавильный завод семьи Тата. С самого начала он преподносился также как патриотическая инициатива и привлекал средства тысяч частных лиц. Сам основатель рано понял, что Индии необходимо достичь технологической самостоятельности, и пожертвовал основной капитал на учреждение Индийского научного института (Indian Institute of Science). С момента ввода в эксплуатацию в 1913 году заводы Тата заботились о качестве продукции на самом высоком мировом уровне. Правительственные заказы с самого начала играли важную роль в развитии предприятия, а Первая мировая война обеспечила дальнейший успех. Однако до 1914 года Tata Iron and Steel Company не была способна в одиночку сформировать в Индии сектор тяжелой промышленности – так же, как и государственный металлургический комбинат Ханьян в Ханькоу (Китай).

Случай Индии дает повод поразмышлять об общих моделях в исследованиях индустриализации. «Отсталость» – понятие относительное, и необходимо установить, к сущностям какого рода оно применимо. В определенный момент времени, даже в конце XIX века, «отсталые» в социально-экономическом отношении регионы Европы, безусловно, не обгоняли наиболее динамичные регионы Индии и Китая. Масштаб, которым измерялся экономический успех, был задан немногими крупными экономическими областями роста в Европе и Северной Америке. В Индии не государственные, а предпринимательские инициативы привели к тому, что к 1910‑м и 1920‑м годам в различных отраслях – среди прочих в индустрии джута, находившейся преимущественно под контролем британского капитала, – имелось крупное фабричное производство, а с ним – промышленный пролетариат, который учился отстаивать свои интересы. В городах Индии была запущена индустриализация и многие другие процессы, которые объединяют под понятием модернизации. Могла ли Индия без колониального господства «лучше» развиваться в экономическом отношении, как полагают националисты и марксисты, не удастся установить уже никогда. Аргументация культуралистов, видящих в социальной структуре («кастовая система»), менталитете и религиозной ориентации («враждебный прибыли индуизм») фундаментальную преграду для автономного развития и даже эффективного восприятия идей извне, долго оставалась очень популярной в западной социологии, однако ныне, перед лицом успехов, достигнутых Индией к концу ХX века в области высоких технологий, ее подвергают сомнению. Схожим образом «конфуцианство» (как целое, без учета внутренних разделений) и его экономическое учение, якобы противное извлечению прибыли, всегда считалось фактором, препятствовавшим «нормальному» экономическому развитию в XIX веке и раньше. Но после впечатляющих экономических успехов китайских стран – Тайваня, Сингапура и КНР, – а также хотя бы частично «конфуцианских» Японии и Южной Кореи старые аргументы незаметно встали с ног на голову и то же самое конфуцианство было объявлено культурной основой особого восточноазиатского капитализма. То, что и неудачу, и успех можно объяснить одной и той же теоретической конструкцией, настраивает на скептический лад. Некоторые современные историки отказались от вопроса, почему некоторые страны, как Индия и Китай, не развивались по модели, которой вообще-то должны были следовать. Таким образом, ставится задача описать их путь – особый в каждом случае[98].

Япония: индустриализация как национальный проект

Если в отношении Индии и Китая больше века шли дискуссии, почему, несмотря на некоторые позитивные предпосылки, они не встали на путь нормального экономического развития, то в случае Японии гадают, почему у нее «получилось»[99]. К середине XIX века японское общество было в значительной степени урбанизированным и коммерциализированным. Имелись серьезные тенденции к объединению национального рынка. Благодаря островному положению границы государства были ясно определены. Внутри царил мир, дорогостоящей защиты от внешних угроз тоже не требовалось. Вплоть до местного уровня страна управлялась необыкновенно эффективно. Она накопила опыт распоряжения ограниченными природными ресурсами. Уровень культурного развития населения, показательный по оценкам процентного соотношения умевших читать и писать, был чрезвычайно высоким не только по азиатским меркам. Таким образом, Япония обладала прекрасными предпосылками для адаптации к новым технологиям и новым организационным формам производства.

В то же время было бы слишком большим упрощением видеть здесь только объективную логику промышленного прогресса. Кроме того, исходные условия в Японии необязательно были качественно лучше, чем в отдельных регионах Китая или Индии. Решающим стал характер японской индустриализации как политического проекта, реализованного совместно государством и частными компаниями. Падение сёгуната Токугава и утверждение правления Мэйдзи в 1868 году – в меньшей степени результат изменений в экономике и обществе; это скорее реакция на внезапное обострение конфликта с Западом. Начавшаяся лишь после этого индустриализация Японии стала частью обширной политики национального обновления, наиболее масштабного и амбициозного проекта из тех, за которые брались в XIX веке, хотя в его основе и не было ясно сформулированного стратегического плана. Детальное знакомство с западными великими державами показало японской элите, что ключ к национальной мощи – промышленное развитие. В результате правительство в Токио инициировало первые промышленные проекты – аналогично Китаю, но при координации из центра и без особого давления извне, – первоначально поддержав их дорогими валютными вливаниями. Все это совершалось без какого-либо заметного участия иностранного капитала. В отличие от Российской империи той же эпохи, которая делала обширные займы на западноевропейских финансовых рынках, прежде всего во Франции, и в отличие от Османской империи и Китая, которым такие кредиты навязывали на невыгодных условиях, Япония избегала всякой зависимости от иностранных заемщиков до тех пор, пока она еще не обладала полным суверенитетом из‑за неравноправных договоров и была экономически уязвимой, то есть до 1890‑х годов. В стране имелись мобильный капитал и политическая воля для его эффективного использования. Уже в Японии эпохи Токугава без всякого влияния со стороны Европы (очевидно, уникальный случай в неевропейском мире) появилась практика межбанковского кредитования, ставшая позднее большим подспорьем для финансирования инновационных проектов. С 1879 года быстро складывалась современная банковская система, которая оказывала гибкую финансовую поддержку промышленности. Банковская система, как и в целом финансовая и экономическая политика ранней японской фазы индустриализации, – в основном дело рук Мацукаты Масаёси, который проделал путь от отпрыска нищего самурая до министра финансов – пост, который он занимал много лет. Масаёси был одним из величайших экономических магов этой эпохи[100].

Налоговая политика государства Мэйдзи возложила нагрузку на сельское хозяйство, которое становилось все более прибыльным. Аграрный сектор служил важнейшим источником капитала для ранней японской индустриализации. После 1876 года около 70 процентов государственных доходов давал поземельный налог; большая часть пошла на развитие промышленности и инфраструктуры. Это составляло одно из важнейших отличий от Китая той же эпохи, в котором сельское хозяйство переживало застой, а слабое в финансовом и административном отношении правительство извлекало мало выгоды даже из тех излишков, которые имело. Япония обладала и другими преимуществами. Ее население было достаточно многочисленным, чтобы создавать внутреннее потребление. Рано началось систематическое освоение внешних рынков, особенно рынка шелка, при этом японский путь развития не привел, в отличие от латиноамериканского, к односторонней модели экспортоориентированного роста. В нескольких регионах, например в районе Осаки, с фабричным производством на паровой тяге еще довольно долго соседствовала эффективная протоиндустрия. Это одно из важных различий между английским Манчестером и «Манчестером Востока», которые во многом остальном походили друг на друга[101].

Государство Мэйдзи не планировало создания государственной экономики на долгосрочную перспективу. Поэтому после инициатив со стартовым финансированием государство постепенно отошло от большинства промышленных проектов, не в последнюю очередь – чтобы уменьшить нагрузку на бюджет. Пионеры предпринимательства видели в индустриализации и общеяпонский патриотический проект; среди их мотивов фигурировало скорее служение отечеству, чем максимизация личной выгоды. Бьющая в глаза роскошь по-американски («расточительное потребление» в терминах социолога Торстейна Веблена) у японских промышленников грюндерской эпохи презиралась. Эта национальная черта имела в том числе следствием то, что ценное знание о мировой экономике – знание, которое японцам пришлось осваивать в кратчайшие сроки после 1858 года, – оперативно и щедро передавалось за пределы фирм и становилось широкодоступным. И бюрократы, и капиталисты планировали и реализовывали широкую, диверсифицированную структуру промышленности, которая должна была сделать Японию максимально независимой от импорта: эта политика опиралась на соображения национальной безопасности и одновременно была вызвана стремлением олигархов Мэйдзи расширить свою ограниченную базу поддержки в народе за счет материального прогресса. Индустриализация Японии не следовала, впрочем, автоматически из предпосылок эпохи Токугава. Потребовался шок от «открытия» Японии, который вначале привел к тому, что местный рынок заполонили иностранные промышленные товары. Но после 1868 года, с созданием государственного аппарата, который системно использовал наличный потенциал, у индустриализации появилась своя внутренняя логика. Многие предприниматели делали в то же время свои активные инвестиции. Вначале Япония не могла обойтись без западной технологии, импортированных машин и приглашенных советников. Однако технику нередко дорабатывали и адаптировали к японским условиям, а государство мало где так же целенаправленно с самого начала осуществляло импорт технологий[102]. Часто уже в эпоху Мэйдзи японская промышленность не удовлетворялась только использованием технологий и экспортировала соответствующую лучшим мировым образцам продукцию. Образцовой в этом смысле можно считать часовую промышленность с основанной в 1892 году флагманской фирмой «Сейко» (яп. «точность»), которая сразу смогла выпускать высококачественные механизмы.

Мы не будем исследовать здесь еще одно чудо индустриализации вне Европы – прорыв США при жизни одного поколения к положению ведущей промышленной державы. А равно не коснемся и самой удивительной истории успеха в Европе – образцово-показательной индустриализации Швеции после 1880 года. Но позволим себе пару комментариев. Индустриализация в свободных от рабства северных штатах США в еще большей степени, чем в Японии, развивалась на основе «революции трудолюбия» и заметного роста душевого дохода в эпоху, которую ныне характеризуют как «революцию рынка» (около 1815–1850 годов). В то же время в американском случае большую роль, нежели в Японии, играла международная торговля[103]. И в случае США не следует преувеличивать, таким образом, драматизм новизны индустриализации, необходимо видеть долгосрочные тенденции. Кроме того, индустриализация США развивалась – хотя и преимущественно, но не исключительно – в условиях частного капиталистического свободного рынка. Федеральное правительство, которое в 1861–1913 годах всего с двумя интермеццо демократических президентов составляла республиканская партия, рассматривало индустриализацию как политический проект и видело интеграцию национального рынка, функционирование золотого стандарта и таможенную защиту национальной промышленности своими собственными задачами[104]. Индустриализация, лишенная всякой поддержки государства – какой ее видели и считали возможной некоторые либеральные экономисты, —исторически была абсолютным исключением. Никакого противостояния двух моделей – западно-либеральной и восточно-этатистской – не существует.

4. Капитализм

Историческая наука за последние два десятилетия существенно изменила наши воззрения на глобальную индустриализацию. Для многих частей мира ярко проявился XVIII век как эпоха динамики и развития торговли. Развивались концентрация и расширение рынков, специализированное ремесленное производство для ближних и дальних рынков, нередко также для международного и даже трансконтинентального экспорта. Государство – даже такое, которое в Европе мрачно именовали «восточной деспотией», – редко применяло репрессии против этой живой экономической деятельности, поскольку она служила источником растущих государственных доходов. Однако рост населения и подверженность почти всех обществ на Земле «мальтузианским» противодействующим силам не позволяли в целом добиться стабильного реального роста подушного дохода. Поэтому стоит уточнить: многие экономики этой эпохи находились в движении, в некоторых доход на душу населения медленно увеличивался. Но ни одна из них, кроме английской, начиная с последней четверти XVIII века не была нацелена на динамичное развитие, то есть на рост в современном смысле. Этот новый взгляд на XVIII век смещает привычные хронологические схемы. «Революция трудолюбия» могла растягиваться далеко за пределы формальной границы эпохи в 1800 году. Если изменения происходили, то редко так, как долгое время их представляли, – как внезапный «спринт». В то же время Александр Гершенкрон, очевидно, прав в том, что более поздние процессы индустриализации проходили быстрее и за более сжатый период времени, чем в первом и во втором поколении. Примеры – Швеция, Россия и Япония. Как и изначальная промышленная революция в Англии, позднейшие индустриализации также не стартовали, таким образом, с нуля. Их характеризовало скорее изменение темпа и типа в рамках общего движения экономики. С утверждением индустриализации в региональном, а затем и в национальном масштабе результатом ее редко становилось полное господство крупной промышленности. То, что Маркс называет «мелкотоварным производством», часто активно сопротивлялось, а иногда вступало в симбиотический союз с фабричным миром. Природой вещей первые поколения фабричного пролетариата были из деревни и часто еще долго сохраняли с ней связь. Фабрики и шахты становились магнитом не только для урбанизации, но и для сезонного отходничества между деревней и местом производства.

На языке эпохи новый порядок с середины XIX века получил название «капитализм». Карл Маркс, который редко употреблял этот термин в форме существительного, предпочитая говорить о «капиталистическом способе производства», в своей книге «Капитал. Критика политической экономии» (1867–1894) разобрал новую систему как отношения капитала, то есть антагонизм между обладателями рабочей силы и обладателями материальных средств производства. В упрощенной форме – в интерпретации таких авторитетов, как Фридрих Энгельс или Карл Каутский, а на рубеже веков и в реинтерпретации Рудольфа Гильфердинга и Розы Люксембург, – анализ капитализма Маркса стал ведущим учением в европейском рабочем движении. Понятие капитализма вскоре приняли и те, кто относился к новому порядку менее негативно, чем Маркс и его сторонники. В начале XX века исследования и дискуссии «буржуазных», но испытавших влияние Маркса национал-экономов, прежде всего немецких, привели к выработке зрелой комплексной теории капитализма, важнейшими представителями которой были Вернер Зомбарт и Макс Вебер[105]. В своей совокупности эти теории способствовали тому, что понятие о капитализме вышло за рамки тесной привязки к промышленности XIX века. Вместо обозначения определенной стадии общественно-экономического развития капитализм превратился в универсальную форму экономики, которую отдельные авторы прослеживали вплоть до античности. Были разработаны типологии капитализма: аграрный капитализм, торговый капитализм, промышленный капитализм, финансовый капитализм и тому подобное. Модели немарксистских немецких экономистов строились на отказе от центрального у Карла Маркса основания – «объективного» учения о трудовой стоимости, согласно которому только доступный для исчисления труд создает ценности. Но они и не примыкали к «теории предельной полезности», ставшей с 1870‑х годов общим местом в британской и австрийской экономической науке: теория строилась на том, как участники рынка оценивают свою «субъективную пользу» и распределяют предпочтения в принятии решений.

Теория капитализма рубежа XIX–XX веков, по-разному детализированная у Вебера, Зомбарта и других, не упускала из вида институты и обращала внимание на историческую динамику. Она не замалчивала противоречия между трудом и капиталом, но, в отличие от Маркса, делала акцент на заводском устройстве промышленности в капиталистических условиях, а также на настроениях и ментальности, «экономическом мышлении» (Wirtschaftsgesinnungen), которые приводили этот порядок в движение. Главные представители этой теории в такой степени ориентировались на исторические факторы, что даже анализ современности ставили на второй план. Притом что Зомбарт постоянно комментировал текущую экономическую жизнь, а Макс Вебер следил за современностью, начиная со своих ранних эмпирических работ о бирже, прессе и прусских сельскохозяйственных рабочих, их долгосрочный исследовательский интерес все-таки сосредоточен на эпохе, которую теперь назвали бы «ранним Новым временем». Здесь Вебер обнаружил истоки «протестантской этики», а Зомбарт – уже сформировавшийся целостный «торговый капитализм». От Маркса до Вебера капитализм был центральной темой анализа современности в социальных науках. Теории капитализма, к которым следует причислить и радикально-либеральные, и социалистические концепции империализма, появившиеся одновременно с работами Макса Вебера, Вернера Зомбарта и других членов «новой исторической школы» немецких национал-экономов[106], принадлежат к числу наиболее тонких самоописаний конца XIX столетия. Впрочем, единого представления о предмете при этом не появилось, и уже в 1918 году, то есть при жизни Макса Вебера, в литературе обнаруживалось чуть ли не 111 определений «капитализма»[107].

Подобная неопределенность не привела к отказу от понятия «капитализм». После классиков оно продолжало использоваться не только в марксистской традиции: его применяли и открытые апологеты системы, хотя традиционные экономические теории это понятие избегали; в последнем случае предпочитали нейтральное «рыночное хозяйство». Изменения последних двух десятилетий привели к возрождению понятия капитализма. Если ранее интерес к этой теме питался энергией развивающейся промышленности, обнищанием раннего пролетариата или подчинением мира расчетливому экономическому рационализму, то теперь – глобальным присутствием транснациональных корпораций и фиаско всех некапиталистических альтернатив. Независимо от того, выхолащивался ли социализм изнутри, как в Китае, или этот порядок заканчивался революционным финалом, как в Советском Союзе и сфере его влияния. Начиная с 1990‑х годов предпринимались многочисленные попытки создания описаний и интерпретационных теорий «глобального капитализма». Однако нового синтеза пока не появилось[108]. Типологии теперь выглядят иначе, чем столетие назад. Внимание прежде всего сосредоточено на различиях региональных капитализмов: европейского (разделяющегося и далее – например, до уровня «рейнского»), американского, восточноазиатского и так далее. Многие из недавних теоретиков капитализма подходят к проблеме исключительно из соображений современности, вне исторической глубины классиков, упуская, таким образом, из виду, что уже Фернан Бродель и некоторые его ученики исследовали и описывали, следуя Вернеру Зомбарту, исходящий из Европы, но отнюдь не одними европейцами движимый мировой коммерческий обмен раннего Нового времени как первую форму того, что можно назвать «глобальным» капитализмом.

Можно согласиться со многими свидетельствами современников об эпохе до 1920‑х годов в том, что XIX век виделся как новый и беспрецедентно динамичный этап развития капитализма, и следовать интерпретациям Зомбарта, Броделя или Валлерстайна, в которых они рассматривают развитие капитализма как долговременный процесс, начала которого прослеживаются задолго до XIX века. Что в общем можно сказать о капитализме XIX века?[109]

Первое. Капитализм не может быть только феноменом обмена и обращения. Торговля товарами роскоши на большие расстояния может перемещать и умножать богатства, но не может создать новый экономический порядок. Для этого необходима особая организация производства. А она возникла только в XIX веке.

Второе. Таким экономическим порядком и является капитализм. Он базируется на производстве для рынков, основанном на разделении труда под начальством индивидуальных или корпоративных предпринимателей, которые хотят извлекать прибыль и в значительной части направлять ее на новые промышленные инвестиции (то есть «аккумулировать»)[110].

Третье. Капитализм связан с общей коммодификацией, то есть превращением всех вещей и отношений в такие, которые делают пусть и не «всё», но точно любой фактор производства обращающимся на рынке товаром. Это относится и к земле, и к капиталу, и к знанию, и, прежде всего, к человеческой рабочей силе. Иначе говоря, капитализм предполагает наличие свободного наемного труда, который также мобилен территориально. Капитализм часто находил способы включить несвободный труд на периферии своих систем, но не может его принять в своем основном ареале. Рабство и прочие формы внеэкономических обязательств противоречат его собственной логике неограниченной свободы действий.

Четвертое. Капиталистический экономический порядок обладает гибкостью для того, чтобы использовать самые продуктивные в данных условиях технологии и способы организации (эффективность которых подтверждает рынок). В XIX веке наряду с индустриально-фабричным производством к таковым относился организованный в крупные хозяйства и все более механизированный аграрный сектор, прежде всего североамериканский тип крупного фермерства. Аграрный капитализм может предшествовать промышленному в смысле подготовительной сельскохозяйственной революции (agricultural revolution), но так же беспроблемно сосуществует с ним рядом и в симбиозе[111]. С конца XIX века обе эти формы сблизились друг с другом в оперирующей в глобальных масштабах агроиндустрии, которая полностью контролирует товарные цепочки от первоначального производства к обработке и далее, до сбыта продукции[112].

Пятое. Знаменитый марксистский вопрос о «переходе от феодализма к капитализму» – проблема скорее академического характера, актуальная в лучшем случае для некоторых стран Западной Европы и Японии. Во многих странах, где капитализм в XIX веке развивался наиболее успешно, – в США, Австралии, – или в южноафриканской горнодобывающей промышленности никакого феодализма не было – как и в Китае, где к концу XX века сформировался особый тип государственно-капиталистического экономического порядка. Тему необходимо формулировать шире, чем только создание институциональных рамочных условий для капитализма. Такие рамочные условия возникают преимущественно в законотворчестве – иначе говоря, создаются государством. Но государство – это не порождение рынка. Хотя рынки, разумеется, создаются и развиваются спонтанно, в процессе внегосударственной деятельности экономических субъектов, пространства развития для рынков являются результатом государственного допущения laissez-faire, то есть регуляторной политики. Свободная торговля была в XIX веке обязана своим существованием британской политической элите. В конце XX века в Китае капиталистический экономический порядок создала социалистическая партийная диктатура. Благодаря детально разработанным «буржуазным» правовым порядкам – от «Кодекса Наполеона» 1804 года до Германского гражданского уложения 1900 года, которое до сих пор считается в различных частях света образцовым, – государственные аппараты везде обеспечили функционирование капиталистического хозяйствования и тем самим сделали его вообще возможным, начиная с юридического фундамента любого капитализма: государственной гарантии частной собственности. Правда, в Восточной Азии ее долго заменяли особенно интенсивно развитые негосударственные (общественные) отношения доверия между хозяйственными субъектами. Государство длительное время принимало также участие в частно-публичных смешанных формах в качестве предпринимателя, от горного дела в Германии до китайской индустриализации.

Шестое. Особенно спорной представляется взаимосвязь между капитализмом и территорией. Возникающий после 1945 года глобальный капитализм очевидным образом действует в транснациональном пространстве, ему не нужны ранние формы конкретной привязки по месту. Повышается мобильность производства, некоторые операции при наличии интернета и продвинутых телекоммуникаций могут выполняться практически в любой точке мира. Торговый капитализм частных коммерсантов заокеанской торговли раннего Нового времени и корпоративных чартерных обществ нередко был также лишь слабо привязан к голландской или английской метрополии. Однако в XIX веке связь между капитализмом и (национальным) территориальным государством была очень тесной. Прежде чем перешагнуть за национальные границы, капитализм извлекал выгоду из обеспеченной государством интеграции внутренних рынков – как во Франции, в Германии после создания Таможенного союза в 1834 году или в Японии после 1868 года. Из перспективы континентальной Европы и США бескомпромиссная свободная торговля была лишь эпизодом, ограниченным третьей четвертью XIX века. Возникающий после 1870 года и сформировавшийся в ходе Второй промышленной революции большой бизнес (big business), часто глобальный по своему охвату, обнаруживает наряду с общим космополитизмом (намного ярче выраженным в финансовом секторе, чем в промышленном) характерные национальные разновидности[113].

Седьмое. Территориализация, сопровождающая индустриализацию, связана также с материальным характером промышленности. Крупный торговец раннего Нового времени вкладывал свой производительный капитал, частным образом или в партнерстве с другими, в корабли и транспортируемые товары. Техноструктуры начинавшейся промышленной эры открывали дополнительные возможности долгосрочных материальных инвестиций. Шахты, фабрики и сети железных дорог закладывались для более длительного использования, чем типичный период оборота капитала в крупной и заокеанской торговле раннего Нового времени. Капитал фиксировался в производстве в такой степени, как до сих пор происходило только в горном деле. С этим был связан беспримерный объем вмешательства в окружающую среду. Ни один экономический порядок не изменял природу более радикально, чем промышленный капитализм XIX века.

Восьмое. Этой материализации капитала соответствовала, с другой стороны, его значительно возросшая мобильность. Сначала это объяснялось чисто технически – как результат более эффективной интеграции денежных и финансовых рынков. Трансфер денежных средств обратно из колоний, который еще в конце XVIII века представлял существенную практическую проблему для британцев в Индии, становился в XIX веке с развитием международных платежных средств все более простым. Становление лондонского Сити в качестве центра мирового рынка капитала и центров второго эшелона в Европе, Северной Америке, а в конце XIX века и в Азии уплотняло эти сети. Британские, а за ними все больше и другие банки и страховые компании предлагали финансовые услуги по всему миру. После 1870 года капитализм открыл для себя инструмент экспорта капитала, или, другими словами, трансконтинентальных инвестиций. Правда, долгое время это оставалось британской спецификой. В то же время наряду с временны́ми рамками амортизации капитала или погашения долгов расширялись и пространственные горизонты планирования. Оно совершалось не только на более отдаленное будущее, но и на более дальние дистанции. Текстильная промышленность Европы должна была заранее обеспечить поставки сырья издалека. Электроиндустрия вообще возникла лишь благодаря техническим требованиям телеграфирования на дальние дистанции и продавала свои изделия с самого начала по всему миру. Понятие «глобальный капитализм» стоит приберечь для эпохи после 1945 или даже 1970 года, но к 1913 году в разных странах уже сложился капитализм с глобальным радиусом действия. Индустриализация – в ее совершенно конкретном понимании как создания механизированного фабричного производства с использованием привязанных локально энергоносителей – имела свою специфику в каждом отдельном случае. Капитализм же XIX века следует понимать как экономический порядок, который по мере своего развития предоставлял все больше возможностей для включения локального предпринимательства в крупномасштабные, а в перспективе и глобальные сети взаимодействия.

XIII. Труд: Физические основы культуры

Издавна большинство людей работало[114]. Те из взрослого населения, кто этого не делал, в любом обществе относились к меньшинству: больные, увечные или, в удачном варианте, представители редких праздных элит, которые не занимались даже военным ремеслом или отправлением религиозных обрядов. Поскольку труд существует в бесконечных вариациях и соотношениях, сказать о нем нечто общее гораздо сложнее, чем о более высокоорганизованных системах – таких, как «индустрия» или «капитализм». Историей труда может быть лишь история его типовых условий, а при особенно благоприятной ситуации с данными, возможно, также история трудовой нагрузки и распределения труда между полами[115]. Если рассматривать труд не в качестве абстрактной категории, а как аспект конкретных жизненных обстоятельств, то мы получим бесчисленное множество разнообразных сфер труда. В таком особом мире труда жил мясник из Бомбея, о котором мы знаем из материалов судебного процесса 1873 года. В совсем ином мире оказалась оперная певица времен Джоаккино Антонио Россини, когда в Италии завершился переход от патронажа к свободной занятости на рынке труда у певцов. Третий вариант – китайский кули, попавший в качестве дешевой рабочей силы в южноафриканские шахты, четвертый – судовой врач, без которого не могло обойтись никакое плавание, и так далее[116].

Труд всегда нечто создает; самое частое из этого «нечто» – пища. Поэтому приготовление пищи – это, очевидно, наиболее распространенное и требующее в целом наибольшего количества времени расходование трудовой силы в истории. Не всякий труд, как показывает этот пример, используется для рынка, и не всякая рабочая сила проходит через рынок. Труд может присутствовать в домашнем хозяйстве, в более крупных рамках деревенской общины или внутри сложно организованного института – например, фабрики, учреждения или армии. Представление о регулярном «месте работы» появилось лишь в Европе XIX века, тогда как бóльшая часть труда выполнялась (и выполняется) «нерегулярным» образом. Труд, как правило, следует стандартизованным порядкам, то есть осуществляется в рамках «производственных» или «трудовых процессов». Такие процессы имеют социальную природу. Обычно они подразумевают непосредственную кооперацию с другими и всегда косвенно встроены в социальные порядки. Определенные трудящиеся и определенные трудовые процессы соответствуют определенному уровню общественной иерархии. Отношения власти и господства диктуют степень самостоятельности (автономности) или навязанный характер труда. При соединении стандартизации рабочих процессов с сознанием, формирующимся в первую очередь работой, возникает «профессия». Тот, кто разделяет определяемую профессией идентичность, не только стремится добиться одобрения работодателя, но и применяет внутренние масштабы к качеству своей собственной производительности. Такие масштабы также задаются корпоративно. Иными словами, практикующие в профессии контролируют или монополизируют свою сферу труда, регулируют «вне рынка» доступ к своей профессии и при этом часто заручаются государственной поддержкой. Так возникают ниши занятости, в которых принадлежность к профессии (цеху, гильдии, профессиональному объединению и так далее) уже составляет род капитала, при помощи которого можно получать доход[117].

Искать общие тенденции в этом многообразии возможностей за целое столетие и в глобальном масштабе затруднительно[118]. Но это важно, поскольку XIX век уделял труду особое внимание. Там, где в культуре было заложено уважение к труду, как в Западной Европе и Японии, новые возможности капитализма давали шансы для его реализации. На Западе труд стал высокой ценностью и одновременно предпочтительной категорией самоописания. Праздность даже среди элит перестала быть желаемой нормой. Королевы представали перед общественностью с шитьем в руках. Homo faber стал нормативной моделью и в экономической теории, и в некоторых направлениях антропологии. Трудовая теория стоимости, или «объективная» теория стоимости классической политической экономии, объявляла креативность и физические усилия источником создания ценностей – доктрина, которая стала аксиомой и у социализма. Отсюда следовало требование достойного вознаграждения и хорошего обращения с трудящимися. Дальше шли те, кто пытался представить себе облагораживание человечества посредством труда. Отчужденному и эксплуататорскому труду при капитализме противопоставлялась утопия освобожденного труда. По мере распространения машин особое место получила тема превосходства ручного труда. Критики машин – такие, как Уильям Моррис, основатель британского движения «Искусства и ремёсла» (Arts and Crafts), писатель, ранний социалист и влиятельный дизайнер, – возвращались в теории и на практике к исчезающим идеалам домодерного ремесла. Когда к концу века на части территорий Европы и США средняя продолжительность труда после роста в ранней фазе индустриализации снова стала сокращаться, возникла проблема свободного времени, то есть разделения времени – в рамках суток, года и жизни – между трудом, направленным на получение дохода, и не-трудом. По мнению Хартмута Кельбле, особенность Европы состояла в чрезвычайно жестком их разграничении[119]. Однако и в Европе соседствовали различные концепции «труда», так что выделить «типично европейское» определение труда нелегко[120].

Исследования, посвященные трудовой этике неевропейских цивилизаций в XIX веке, пока отсутствуют. Они, вероятно, смогли бы продемонстрировать, что различия в отношении к труду определялись не только, а часто и не столько границами культур. С одной стороны, это отношение зависело в большой степени от социального слоя, с другой – внешние импульсы и благоприятные институциональные рамочные условия пробуждали рабочую энергию в разных обстоятельствах. Хороший пример – быстрая и успешная ответная реакция многих западноафриканских крестьян на новые возможности производства на экспорт. Те эффективные отрасли производства, которые существовали уже в доколониальную эпоху (например, хлопководство), адаптировались к изменившимся обстоятельствам, и наряду с ними были основаны новые[121]. Наконец, во всех или в большинстве цивилизаций представления о труде как раньше, так и теперь связываются с различными ожиданиями относительно того, что значит «справедливое» отношение к трудящемуся[122].

1. О значении сельского труда

Доминирование деревни

Во всем мире, в том числе и в Европе, крупнейшим сектором занятости в XIX веке оставалось сельское хозяйство[123]. Индустриальное общество стало господствующим типом общества по всей Европе, включая Советский Союз, лишь по окончании Второй мировой войны. Но это господство было недолгим. Уже к 1970 году в общей структуре занятости в Европе доля труда в сфере обслуживания перевесила долю труда в промышленности. Таким образом, классическое индустриальное общество оказалось в мировой истории скоротечным эпизодом. Лишь в немногих странах – Великобритании, Германии, Бельгии и Швейцарии – промышленность оставалась ведущим сектором занятости более полувека. В Нидерландах, Норвегии, Дании, Греции и даже во Франции промышленность никогда не занимала такого положения, а в Италии, Испании, Швеции и Чехословакии – лишь на короткое время. Индустриальное общество оказывается еще более эфемерным, если выйти за пределы Европы. Даже в странах с наиболее производительной промышленностью – в США и Японии – труд в промышленности никогда не превышал занятости в сельском хозяйстве и в сфере обслуживания. И там, и во многих других странах имелись, безусловно, регионы промышленной концентрации. Но к 1900 году лишь в немногих странах мира – в Великобритании, Германии, Швейцарии – промышленный труд играл более важную роль, чем сельскохозяйственные работы[124]. На большой части планеты значение сельского хозяйства в XIX веке возросло, поскольку постепенно осваиваемые фронтирные зоны являлись прежде всего границами аграрного освоения[125]. Иногда основным типом поселенца-пионера был плантатор или владелец крупного ранчо, но гораздо чаще – мелкий крестьянин: так обстояло дело на нагорьях Китая, в Африке, в казахской степи, в Бирме и на острове Ява. Применительно ко всей Юго-Восточной Азии говорят о столетии «крестьянизации» (peasantization). Низменные равнины Юго-Восточной Азии к 1900 году покрыли миллиарды мелких крестьянских хозяйств[126]. Крестьяне не «существовали всегда»; во всяком случае, они появились не раньше неолитической революции. Даже в XIX веке их все еще можно было «произвести».

К 1900–1914 годам большинство людей на планете было занято в сельском хозяйстве. Они работали на земле и с землей. Как правило, на открытом воздухе, зависимые от погодных условий. То, что труд постепенно перемещался под крышу, стало большим новшеством XIX века. Каждому приходящему из деревни фабрика представлялась прежде всего работным домом. Одновременно в горном деле в результате технических усовершенствований работа постепенно перемещалась под землю. Но даже наиболее распространенные тенденции столетия – прежде всего урбанизация – не могли оспорить ведущие позиции сельского хозяйства. Наоборот, противоположные, но не менее модерные по своему характеру тенденции эти позиции еще и укрепляли. Экспансия глобальной экономики с 1870 по 1914 год (особенно после 1896 года) послужила мощным стимулом для экспортного аграрного производства. Даже в наиболее высокоразвитых странах интересы сельского хозяйства имели огромный политический вес. Несмотря на относительное уменьшение доли землевладельческой аристократии, лицо политической элиты Великобритании вплоть до последней четверти XIX века определяли крупные помещики. Во многих странах на европейском континенте тон по-прежнему задавали аграрные магнаты. Во Франции любой режим, будь то монархия или республика, должен был прислушиваться к могущественному мелкому крестьянству, а в США сельскохозяйственные интересы были исключительно хорошо представлены в политической системе.

Большинство людей являлись крестьянами. Что это означало? Разные науки – аграрная история, аграрная социология, этнография и в определенной степени близкая ей фольклористика – уже давно занимались этим вопросом. На протяжении XIX века в отношении домодерной Европы и большой части остального мира особой «аграрной истории» не требовалось. Крестьяне и сельское общество составляли здесь per se основную тему экономической и социальной истории[127]. Среди многочисленных дебатов, которые велись по результатам новаторских исследований Александра Васильевича Чаянова в России начала 1920‑х годов, особый интерес с точки зрения глобальной истории представляет дискуссия о рациональности[128]. В ней столкнулись последователи принципа «моральной экономики» и представители «теории рационального выбора». Согласно первым, крестьяне враждебно относятся к рынку и заботятся только о выживании, общественную собственность они предпочитают индивидуальной, занимают относительно внешнего окружения защитную позицию, действуют как община и стремятся избежать рисков. Их идеал – справедливость в традиционных рамках, солидарная взаимность отношений, в том числе между землевладельцами и арендаторами, патронами и клиентами. Продажа земли рассматривается лишь как ultima ratio. Согласно противоположной точке зрения, крестьяне, во всяком случае потенциально, – мелкие предприниматели. Они используют возможности рынка, если те им предоставляются. Они не обязательно стремятся к извлечению максимальной прибыли, но стараются самостоятельно обеспечить себе материальные средства для существования, не полагаясь во всем на групповую солидарность. Проникновение капитализма, полагают сторонники этой точки зрения, ведет к расслоению таких крестьянских обществ, которые ранее были достаточно гомогенными.

Оба этих направления оперируют разными примерами, так что нельзя однозначно решить в сравнении, насколько каждое из них эмпирически убедительно. В некоторых исторических ситуациях проявляется скорее предпринимательский настрой крестьян, в других преобладает общинный традиционализм. Для нашего контекста важно, что классификации, основанные на региональной и культурной специфике, мало что могут дать. Нет «типичного» западноевропейского или азиатского крестьянина. Схожие рыночно-предпринимательские ориентиры можно видеть в Рейнской области, Северном Китае и в Западной Африке. В Японии уже в XVII веке не найти стереотипного «азиатского» крестьянина, обеспечивающего себя в своей изолированной деревеньке. Аграрии, которые меняют ассортимент фруктов в зависимости от положения на рынке, используют новейшую оросительную технику, наилучшие семена и сознательно подходят к повышению производительности, не соответствуют образу исконных, никогда не порывающих с тесным и неизменным жизненным окружением деревенских жителей[129].

Деревни

Конкретные рабочие ситуации в деревне во многих отношениях различались. Природа благоволит одним видам фруктов и исключает другие, она определяет количество урожаев и продолжительность сельскохозяйственных работ. Культура мотыжного земледелия на сухих почвах требовала иной организации труда, чем поливное земледелие – особенно интенсивная рисовая культура Восточной и Юго-Восточной Азии, при которой работать приходится стоя в воде. Домашнее хозяйство задействовалось в разной форме, а обязанности можно было по-разному распределять между полами и поколениями. Четкая разделительная линия пролегала между двумя крайними ситуациями. С одной стороны, в полевых работах могла принимать участие вся семья, включая детей. Нередко свободные ресурсы времени использовались при этом для домашнего кустарного производства. С другой стороны, сезонные рабочие, отделенные от своих семей, жили в чисто мужских временных сообществах и не были привязаны к деревенским структурам.

Деревни существовали в большинстве аграрных обществ. Их функции профилированы по-разному. В экстремальном случае деревня соединяла в себе всё, будучи одновременно «экономическим и фискальным сообществом, религиозной общиной, защитницей мира и порядка в своих границах и блюстителем общественной и личной нравственности своих жителей»[130]. Деревенские институты особенно хорошо развивались там, где имел значение хотя бы один из двух факторов: 1) деревня являлась единицей управления, например как координирующее место для сбора налогов в пользу государства, или даже признавалась в качестве отдельного юридического лица; 2) сельская община располагала землей как коммунальным имуществом, которое было предназначено для совместного пользования или даже – как в случае русской общины – распределялось и перераспределялось коллективным решением. Это не было чем-то само собой разумеющимся. В интенсивном мелком сельском хозяйстве Северного Китая почти вся земля находилась в частной собственности. Государство, структуры которого доходили только до уровня районов, получало налоги не от деревни как юридического лица, а от избранного среди ее жителей доверенного человека (xiangbao), который сам заботился о том, как собрать деньги[131]. Поэтому в Северном Китае, в отличие от Европы, деревенская община была развита слабо. В Южном Китае задачи интеграции и координации брали на себя разветвленные клановые структуры, которые не обязательно могли совпадать с границами поселения. Было бы неправильно рассматривать такие кланы per se как исторически отсталые или тем более «примитивные»; в их рамках могло развиться особенно высокоэффективное сельское хозяйство. Похожую задачу, и не только в Китае, выполняли храмовые общины, которые выступали также в качестве корпоративного собственника.

Таким образом, положение сельской общины в Евразии очень различалось. В русских землях община – в качестве уравнивающей перераспределительной общины при слаборазвитой частной крестьянской собственности на землю – играла доминирующую роль вплоть до аграрной реформы премьер-министра Петра Аркадьевича Столыпина 1907 года; в Японии это была многофункциональная солидарная община, спаянная идеологией «общинного духа» (kyōdotai); а в обширной части Китая община была слабосформированной, особенно там, где отсутствовали клановые связи и высока была доля безземельных батраков[132]. Японский пример подводит к важному вопросу: каким образом среди крестьян сформировалась деревенская элита? В Японии, как и во многих областях Западной Европы, это произошло через право первородства (примогенитура): хозяйство наследовал старший сын. В Китае и частично в Индии владения постоянно дробились при переходе по наследству и было сложно надолго обеспечить стабильность даже самой скромной семейной собственности[133].

Столь же важный вопрос крестьянского существования – распоряжение землей: кто был собственником? У кого имелось – возможно, многоступенчатое – право на пользование землей? Насколько стабильными были такие права, наследовались ли они например? Был ли известен институт аренды (с его бесчисленными вариантами)[134] и широко ли он использовался? Должен ли был арендатор платить за аренду фиксированную сумму или отдавать часть урожая? В какой форме осуществлялись сборы? Иными словами, насколько монетизированным было сельское хозяйство? Существовали ли помимо этого у крестьян неэкономические («феодальные») повинности – прежде всего работа на землевладельца, но и на государство (например, для постройки дорог или плотин)? Имелась ли земля в свободной продаже и как был организован рынок земли?

Наконец, важный параметр – степень ориентации производства на рынок. Производство для каких рынков – ближних или дальних? Существовала ли вообще сеть местных отношений обмена, с таким, например, показателем, как периодический рынок в центральном городе региона? Насколько развитой была специализация сельских хозяев, может быть даже в ущерб их самообеспечению? Доставляли ли они свои продукты на рынок самостоятельно или зависели от посредников? И последнее: какие регулярные контакты связывали крестьян и не-крестьян? Эти «другие» могли быть и горожанами, и, например, соседними кочевниками. К горожанам относились также отсутствующие помещики (absentee landlords) – землевладельцы, которых в деревне представляли их агенты и с которыми крестьяне не имели никакой культурной общности. Крупных местных землевладельцев можно было увидеть по крайней мере в церкви или в храме, но городские магнаты и арендодатели жили в совершенно ином мире.

Индия как пример

Особенность этого многообразия аграрных жизненных укладов состоит в том, что их не получится просто рассортировать по критерию Запад – Восток или по континентам. Возьмем в качестве исходного пункта полноценно развитое и кажущееся на первый взгляд типичным крестьянское общество. Мы с вами находимся в 1863 году: 93 процента населения страны, составляющего примерно миллион человек, живут в деревенских общинах численностью менее двух тысяч. Почти все они члены семей: кто-то – из пространных семей, состоящих из представителей разных поколений, половина – из семей нуклеарных. Почти все владеют землей, которая не страдает от дефицита плодородия; 15 процентов поверхности используются как поля, пастбища и фруктовые сады, остальную площадь занимают лес и дикие пастбищные угодья. Безземелье практически незнакомо. Тот, кому нужна земля, может получить ее от своей деревенской общины. Крупное землевладение и арендные отношения отсутствуют. Некоторые крестьяне богаче остальных, но землевладельцев как класса и дворянства не существует. Крестьяне работают почти исключительно для собственного потребления. Они производят продукты, которые сами и используют, а также самостоятельно изготавливают бóльшую часть одежды, обуви, домашней утвари и предметов интерьера. Хранилища кукурузы предотвращают голод. Городов, снабжение которых потребовало бы рыночных отношений, немного. Наличные деньги для уплаты налогов нетрудно получить от продажи скота. Железные дороги отсутствуют; дорог пригодных для гужевого транспорта почти нет; ремесло и протоиндустрия присутствуют в минимальной степени; нет финансовых институтов; 98 процентов населения неграмотны. Хотя номинально жители разделяют «высшую религию», их повседневную жизнь определяют суеверия. От жизни ожидают немногого, нет стимулов ее изменить и работать больше, чем нужно; нечасто встречаются крестьяне, которые распахивают земли больше, чем нужно, чтобы прокормить свою семью. При этом благодаря природным богатствам страна отнюдь не производит впечатления бедной. Доход на душу населения оценивается как соответствующий более чем трети от уровня Германии той же эпохи.

То, что представлено здесь как эгалитарная крестьянская идиллия, – отнюдь не «типично азиатское» общество обособленных крестьянских поселений, каким его представляли в Европе середины XIX века: архипелаги самодостаточных деревень, которые, в свою очередь, состоят из самодостаточных домашних хозяйств, слабо контролируемых извне, с немобильным населением. И это не описание одной из плодородных частей субтропической Африки. Речь идет о Сербии периода ее первой более или менее надежной переписи[135].

Такой тип крестьянского общества не был, однако, представительным ни для Европы, ни для Азии. Если из огромного разнообразия вариантов евроазиатских аграрных обществ мы возьмем в качестве второго примера Индию, которая считалась в Европе XIX века воплощением архаического крестьянства, то картина получится примерно такая[136]. Главной единицей сельской жизни действительно была деревня. Ее общество выстраивалось согласно иерархиям, которые почти всегда включали в себя группы с высоким статусом, прежде всего представителей высших каст или военных. Отнюдь не всегда эти группы были крупными землевладельцами. Они редко полностью отказывались – в отличие от типичного землевладельца (dizhu) в китайской деревне – от физического труда. Но всегда выступали как грамотные «менеджеры» деревенской жизни и определяли ее культуру. Самая глубокая социальная пропасть в типичной индийской деревне отделяла, в отличие от Китая, не паразитирующего (лишь собирающего арендную плату) землевладельца от тяжко работающего мелкого арендатора или надельного крестьянина, а тех, у кого были относительно стабильные права на пользование землей (часто они составляли в деревне большинство), от безземельной, зависящей от найма массы (она составляла низовой слой населения). Таким образом, индийская деревня, как правило, управлялась не живущими в городах или в роскошных поместьях крупными землевладельцами и не помещиками китайского типа с их довольно скромным размером владений, а доминирующими группами крестьян, в чьих руках была сосредоточена бóльшая часть ресурсов (земля, инвентарь, свободные денежные средства). Их позиция не вытекала автоматически из принадлежности к высокой касте, хотя обычно и коррелировала с принадлежностью к касте относительно более высокого по сравнению с соседями ранга. Обычно они и сами занимались сельскохозяйственным трудом, причем не только на своей, но и на арендованной земле. Колониальное право рассматривало всех крестьян в принципе как свободных субъектов. Рабства в крупных хозяйствах Индии в Новое время практически не существовало, а остатки домашнего рабства были уничтожены законом в 1848 году – через пятнадцать лет после законодательного запрета рабства в остальной части Британской империи. Тем не менее так же, как и в Китае, денежные займы по-прежнему давали разные возможности сделать более слабых членов деревенской иерархии зависимыми.

Индийские крестьяне прежде всего должны были прокормить собственные семьи. Однако в ходе процессов, которые начались еще до колониальной эпохи (она наступила в Бенгалии с 1760 года), стали развиваться коммерческие отношения, выходящие за пределы одной деревни. В некоторых случаях специализации на экспорт способствовала концентрация производства на культурах, предназначенных исключительно для продажи (cash crops), – прежде всего индиго и опиума для китайского рынка. Но в целом для Индии и Китая это было менее характерно, чем для тех регионов в Новом Свете, Юго-Восточной Азии или Африке, где на протяжении второй половины XIX века сложилось монокультурное производство на экспорт. Индийская деревня была, как правило, открыта городу и вовлечена в торговые сети. Посредники из городов скупали деревенские излишки и предлагали их на рынке. Бóльшая часть крестьян-производителей была вполне способна принять рыночные решения, но их ограничивали отношения собственности, условия окружающей среды (например, наличие или отсутствие орошения) и власть господствующих групп, а потому они действовали не как автономные предприниматели и руководствовались не рациональным выбором. То, что Индия являлась колонией, стало заметно в первые десятилетия после 1760 года по материальным последствиям опустошительных завоевательных войн и по фактическому повышению среднего налогового бремени. В длительной перспективе колониальное владычество имело основными последствиями: 1) регуляризацию налоговых требований на высоком, но предсказуемом уровне; 2) постепенное установление в деревне частновладельческих договорных форм, доступных для разбирательств в колониальных судах; 3) преференции доминантных групп в деревнях, то есть, с одной стороны, решения колониальных властей, направленные против аграрного эгалитаризма, с другой – однозначные привилегии для существующих или вновь создаваемых аристократий.

В XIX веке доколониальные социальные структуры Индии изменились сразу во многих отношениях, причем эти перемены всегда провоцировали кризисы, заметные сопровождавшимися многочисленными протестными движениями. Это происходило в результате взаимовлияния автономных общественных и экономических тенденций, с одной стороны, и колониального государства, которое ни в коем случае нельзя рассматривать как единственного инициатора всех перемен, – с другой. Индийское аграрное общество было достаточно гибким, чтобы приспособиться к новым вызовам, но не могло инициировать изнутри импульс для абсолютно нового, «капиталистического» сельского хозяйства. Ожидать этого в исторической перспективе было бы наивно, ибо даже при избытке фантазии сложно представить себе в Индии повторение северо-западноевропейской аграрной революции. Индийское, китайское или, скажем, яванское сельское хозяйство сходились в этом пункте: радикальным переменам препятствовали беспроблемное наличие дешевой рабочей силы, ограниченные возможности для рационализирующего применения машин и отсутствие характерного для Северо-Западной Европы сочетания полевого и пастбищного хозяйств.

Типы хозяйства

Беглые сравнения с Китаем показали, что оба крупнейших аграрных общества мира схожи друг с другом. Крестьяне с правовой точки зрения были в принципе свободными людьми, часть своей продукции они производили на рынок, и важнейшей единицей хозяйствования являлась – занятая также нередко в протоиндустрии – семья, дополненная иногда небольшим количеством наемных рабочих и челядью. Три эти признака отчасти сближают Индию и Китай с Западной Европой – во всяком случае, с Францией и Германией западнее Эльбы. Тем более резкими выглядят отличия от тех частей мира, где еще и в XIX веке хозяйство – на плантациях, в латифундиях и усадьбах – велось за счет рабского или в существенной степени подневольного труда. Не стоит, таким образом, говорить о разнице между Востоком и Западом, свободным Западом и закабаленным Востоком. Китайское аграрное устройство (с его многочисленными региональными вариантами) было намного более свободным, чем на востоке Европы.

Многообразие аграрного производства и сельской жизни с трудом поддается классификации, поскольку необходимо учитывать множество критериев, которые сложно совместить. Это справедливо даже в том случае, если учитываются только три главных критерия: 1) биолого-экологические основы (что выращивается?); 2) форма хозяйства и рабочий режим (в каких организационных рамках, кто, при какой свободе действий и над чем работает?); 3) отношения собственности (кому принадлежит земля, кто ее реально использует, кто и какую извлекает из этого выгоду?). Вот всего один пример: рисоводство на заливных полях, в отличие от зерновых или хлопковых культур, трудно организовать в крупное производство, однако в то же время оно может существовать при самых различных отношениях собственности (индивидуальная мелкая собственность, аренда, клановое или храмовое владение).

С точки зрения первого пункта следовало бы, например, делать различия между поливным рисоводством, смешанным хозяйством с земледелием и скотоводством, садовой культурой и тому подобным[137]. Сочетание же второго и третьего критериев дает иную типологию:

a) усадебное хозяйство (сочетание натурального производства для собственных потребностей и неоплачиваемого труда на земле хозяина, который также является господином);

b) семейное хозяйство с арендными отношениями (рантье-землевладелец и арендатор);

c) семейное хозяйство на малом собственном участке (family smallholding);

d) плантация (капиталоемкое ориентированное на экспорт производство тропических растений с неместной, обычно этнически иной рабочей силой);

e) капиталистическое крупное сельскохозяйственное производство (собственное предприятие фермера с наемной рабочей силой)[138].

Впрочем, различия размывались – прежде всего, между b) и c): тот, кто на острове Ява или в Рейнской области мог сослаться на наследственные арендные отношения, владел землей, не будучи формально-юридически ее собственником.

Труд на селе на протяжении всего столетия практически везде в мире оставался немеханизированным. В этом многие регионы Европы не отличались от Азии, Африки и Латинской Америки[139]. Классовая принадлежность также определяла сходство между крестьянами разных культур: наемный сельскохозяйственный труд в померанском или польском поместье ничем принципиально не отличался от наемного труда в Индии, хотя встраивался там и тут в различные иерархии и культурные среды[140]. Фундаментальное сходство условий и жизненного опыта определялось тем, что повсюду беднейшие сельские труженики были лишены элементарных гарантий выживания и благосостояния и им приходилось переходить с места на место в поисках заработка. Сельскохозяйственные знания в XIX веке, как и в предыдущие эпохи, передавались на большие расстояния благодаря миграции. Однако такие параллели и связи не порождали транснациональной солидарности. В отличие от возникавшего в промышленности и на транспорте рабочего движения, которое уже на раннем этапе характеризовалось международной ориентацией, сельские наемные работники не имели крупных территориальных организаций, крестьянского интернационала не существовало. Батрак и крестьянин в Бихаре в Индии ничего не знали о своих коллегах в Мекленбурге или Мексике. Рутинная повседневная трудовая жизнь в деревне менялась медленнее, чем в городе или в новых горнодобывающих и промышленных регионах.

А если труд под влиянием глобальных процессов менялся, то где и когда это происходило? В целом расширение интернационального спроса на аграрную продукцию, особенно из тропиков, не обязательно оказывало либерализующее влияние на условия труда и трудовые отношения в деревне. Согласно ожиданиям либеральной экономической теории, международная торговля должна была разрушить домодерные «феодальные» системы, освободить людей из архаического принуждения и пробудить в них усердие и предприимчивость. Это вполне могло происходить. И происходило – прежде всего там, где мелкокрестьянские производители использовали новые шансы для сбыта своей продукции на заморских рынках без включения иностранных посредников. Но в долгосрочной перспективе это обещало успех только в случае, если экспорт сознательно поддерживало местное правительство (как в Японии), создавая для него выгодные правовые и инфраструктурные рамки, или если колониальный режим, часто из соображений политической стабильности, сознательно выступал на стороне местных крестьян и против плантаций иностранных компаний. Если же этих предпосылок не было, иностранные конкуренты обычно оказывались сильнее.

Плантации

Юридический конец рабства в европейских колониях, США и Бразилии отнюдь не означал конец плантации как формы сельскохозяйственного предприятия. Пользующиеся спросом продукты – такие, как кофе, чай или бананы, – в основном выращивались на плантациях, которые иногда конкурировали с мелкими собственниками в других частях света, не обязательно в этой конкуренции выигрывая. После 1860 года появились новые секторы плантационного производства: сахар в южноафриканском Натале, каучук в Малайе и Кохинхине (Южный Вьетнам), табак на Суматре. Плантация была инновационной, а следовательно, модерной формой производства, которую интенсивно внедряли в Новом Свете примерно с 1600 года. К 1900‑му она переживала новый расцвет. Плантации вырастали не в результате постепенной преемственности местного развития. Они основывались и организовывались при иностранном вмешательстве, даже притом что местные предприниматели иногда использовали эту возможность и встраивались в плантационный бизнес, как, например, на Яве или на Цейлоне[141].

Новая плантация означала для местного общества такой же глубокий разрыв с прошлым, как новая фабрика. Капитал и управляющие новыми плантациями конца XIX века неизменно происходили из Европы или Северной Америки. Трендом на плантациях была рациональная форма обработки земли для достижения оптимальных урожаев. Однако квалифицированные работники, кроме нескольких специалистов, для этого не требовались. Поскольку плантации обычно закладывали в редконаселенных местностях, рабочую силу часто приходилось доставлять издалека. На больших табачных плантациях Суматры, к примеру, предпочитали китайцев, которых размещали в лагерях. Рабочие были свободными наемными рабочими в лучшем случае чисто номинально. Платили им в основном сдельно, подрядчик эксплуатировал их сверх условленного, а дисциплина и регламентации были крайне суровыми, не особо отличаясь от условий на некоторых плантациях с рабским трудом. Оставление рабочего места каралось как преступление[142]. К 1900 году лишь немногие плантации оставались в семейной собственности. В основном собственниками выступали акционерные компании, которые инвестировали значительные собственные средства вплоть до железных дорог и портовых сооружений, внимательно отслеживая тенденции на мировом рынке. Колониальная плантация была продолжением прежней рабовладельческой плантации, а не абсолютно новой формой. Она представляла собой инструмент глобального капитализма, использовавшийся почти исключительно в тропических странах. В отличие от промышленности, плантационная экономика была редко вовлечена в большие процессы национального экономического развития[143].

Промышленная составляющая на плантациях выражалась в том, что переработка исходного сырья нередко происходила на месте. Яркая иллюстрация подобной интегрированной формы производства – каучуковые плантации: сок каучуковых деревьев можно собирать круглый год, что гарантирует постоянное, не зависящее от времени года функционирование производства. Это делало плантацию еще более похожей на фабрику. Однако волна создания в 1900‑х годах плантаций в Юго-Восточной Азии и Африке не стала началом триумфального шествия возникающего глобального агробизнеса. Весь XX век плантациям по-прежнему приходилось сосуществовать и конкурировать с ориентированными на экспорт мелкими крестьянскими хозяйствами. Плантационная экономика была глобальной и в том смысле, что не только рабочая сила, но и капитал в ней был многонациональным. На Суматре, в центре новых процессов, в 1913 году лишь половина инвестиций в плантации имела нидерландское происхождение. Здесь активно были представлены также американские, франко-бельгийские и швейцарские интересы[144]. Плантации учреждались на землях, выкупленных у туземных правителей, которые теряли после этого всякое влияние на внутренние взаимоотношения в огромных плантационных регионах. Однако и право голландского колониального государства применялось лишь в ограниченном объеме, а часто де-факто отсутствовало. Возникло особое правовое пространство, своего рода собственная плантационная юстиция, имеющая сходство с патримониальным господством в поместьях восточнее Эльбы вне государственного контроля[145]. Схожие отношения уже за несколько десятилетий до того можно обнаружить, например, в юго-западной Индии.

Асьенды

Плантация была не единственным способом использовать новые экспортные шансы путем организации крупного предприятия. В Египте XIX века крупные хозяйства создавались с использованием политической власти: государство уступало деревни-должники высокопоставленным лицам, ожидая от них гарантированного сбора налогов. Земля концентрировалась, таким образом, в руках связанного с пашой класса чиновников. Еще одной побудительной причиной стало то, что изношенные за столетия ирригационные сооружения на Ниле можно было поддерживать только организованной в рамках крупных хозяйств и опиравшейся на современные инженерные знания реновации. В таких хозяйствах выращивались культуры, полностью ориентированные на рынок, cash crops; они за короткое время могли принести собственникам максимальный, необходимый для финансирования инвестиций доход, а государству – гарантированные налоги. Прежде всего речь о хлопчатнике и сахарном тростнике. В дополнение к местным феллахам рабочую силу часто привлекали издалека. Тот факт, что Египет с 1820‑х годов превратился в одного из главных в мире экспортеров хлопка, объяснялся не столько инициативой иностранных предпринимателей и принудительным вовлечением страны в мировую экономику, сколько политикой Мухаммеда Али и его преемников. Египетские поместья были организованы на манер плантаций, при этом иностранный капитал здесь существенной роли не играл[146].

Не всякое крупное сельскохозяйственное производство XIX века следует рассматривать преимущественно в контексте глобальной экономики. Труд пеонов на латиноамериканских асьендах не был ни рабским, ни наемным. Асьенда функционировала по модели патриархальной семьи. Нередко пеонов связывали с их патроном даже квазиродственные отношения, такие как крестное родительство, в силу чего между ними существовали взаимные обязательства недоговорного характера, то есть «морально-экономические», нерыночные отношения. Даже физически, по своей планировке, асьенда нередко была закрытым миром. Хозяйская территория напоминала укрепленный замок, вокруг которого в деревнях жили пеоны. В отличие от плантаций, типичные асьенды конца XIX века обустраивались при нехватке капитала и использовали отсталые технологии. Зависимость пеонов коренилась не столько в открытых отношениях принуждения, сколько в их задолженности владельцу асьенды (haciendado). Это напоминает кредитные отношения между простыми крестьянами и элитой в китайских или индийских деревнях. Как и рабовладельческая плантация, асьенда была пережитком колониальной эпохи раннего Нового времени. Необязательно, как это прежде часто делали, называть асьенду «феодальной», чтобы противопоставить ее плантации. Асьенда была направлена скорее на самообеспечение, чем на экспортное производство. Трудовые отношения в ней имели внеэкономический характер. Эти ограничения стали фактором, повлиявшим на то, что крестьяне не являлись свободными, пользующимися своими правами гражданами латиноамериканских республик. У них не было возможности воспользоваться свободой, обещанной в годы войн за независимость, а их протестные движения по большей части терпели неудачу[147].

В Мексике период примерно с 1820 по 1880 год можно рассматривать как переходную фазу развития асьенд[148]. С падением колониального государства индейцы потеряли пусть и ненадежного, но защитника. Доминировавшие в XIX веке «либералы» с их прогрессистской идеологией видели в индейцах прежде всего препятствие для развития Мексики по пути Европы, а затем США. Поэтому с туземцами они не церемонились. Если колониальная асьенда еще основывалась на известном равновесии интересов ее хозяина и индейских общин, то политика республиканской эпохи, которая активизировалась с приходом к власти диктатора Порфирио Диаса в 1876 году, практически уничтожила общинную собственность индейцев и оставила их беззащитными перед интересами асьендадос. Однако и это не смогло превратить асьенду в опору экспортной экономики по примеру плантаций Юго-Восточной Азии или Бразилии. В то же время асьенда отнюдь не была безусловным тупиком исторического развития. После 1880 года параллельно строительству железных дорог понемногу началась индустриализация Мексики. Часть асьенд использовала эту возможность для введения более либеральных условий рабочих контрактов и большего разделения труда на производстве, для профессионализации ведения хозяйства и отказа от патерналистских социальных отношений[149]. Такие модернизированные асьенды, часто особенно крупные, продолжали соседствовать с множеством мелких хозяйств, в которых все шло по-прежнему, как в колониальные времена. В целом асьенда в Латинской Америке оставалась в XIX веке закрытой монадой, в которой патрон по-прежнему беспрепятственно судил и рядил. Несмотря на нередко вполне прогрессивный правовой климат, полиция и органы правопорядка вступались за пеонов нечасто, и теперь те не могли рассчитывать на поддержку в жизненных вопросах деревенской общины, структуры которой перестали работать. Пеонов нельзя назвать «безземельным пролетариатом» по типу рабочих на плантациях или сезонных рабочих на восток от Эльбы, в Чили или Африке. Пеоны оставались на месте и сохраняли связь со «своей» асьендой, но они и не были привязанным к деревне крестьянством в российском, западноевропейском или индийском смысле. Это не значит, что в Латинской Америке не было кочующего безземельного пролетариата без шансов – что важно – перейти в более высокий класс владения собственной землей. В Аргентине это стало распространенным явлением[150]. Рабочими (и арендаторами) там часто выступали итальянцы или испанцы. Характерной чертой здесь служило то, что хозяйство велось в одиночку; жены и дети, во всяком случае, обычно оставались в городах.

2. Место труда: фабрика, стройка, контора

Мастерская

Работу можно характеризовать по тому месту, где ее выполняют. Многие рабочие места в XIX веке в сравнении предыдущими эпохами изменились мало. В Европе, а в Африке и Азии тем более, самостоятельные ремесленники работали до появления в конце XIX века электромотора и распространения массового промышленного производства в условиях раннего Нового времени в целом. Организация ремесла по мастерским и в неевропейских цивилизациях была устроена по старым лекалам. От «простых» рабочих ремесленники по-прежнему отличались передачей знаний и регулированием рынка посредством цехов, гильдий и других коллективных организаций, которые в Османской империи или в Китае существовали дольше, чем в Европе. В конкуренции с массовым производством некоторые ремесла переживали обесценивание производительности своего труда, однако, с другой стороны, есть немало примеров адаптации ремесла к изменившимся условиям рынка. В общей перспективе ремесло и мастерские были больше востребованы в XIX веке, чем в следующем. Платье в Европе, в том числе «господское», по-прежнему было от портного, обувь – от сапожника, а мука – с мельницы. В ремесло в расширенном понимании следует также включить смешанные формы кооперации, общих усилий и профессионального сотрудничества. Так, в большей части мира по-прежнему сооружались частные жилища – от простых западноевропейских фахверковых построек до африканских домов разных форм[151]. Жилищное строительство было доиндустриальным, а в некоторых производственных процессах осталось таковым и по сей день.

В XIX веке появились новые ремесла, а старые могли приобретать новое значение. Так, с учетом не снижавшегося или растущего числа лошадей на протяжении всего столетия требовались кузнецы. В то же время кузнечное дело приобрело новое, промышленное значение. Тяжелая индустрия с ее ковкой стала изобретением кузнечного искусства заново – на более высоком энергетическом уровне, но без индивидуальных ремесленников. Во многих культурах кузнец – мощный силач, изготовитель инструмента и оружия, повелитель огня – пользовался большим уважением и имел почти мистический статус, если только, как в Индии, кузнечное дело не считалось занятием для низших каст. На обширных территориях Африки к югу от Сахары кузнечное дело не было древним искусством. Его традиции сложились только в XVIII веке, достигнув расцвета в 1820–1920‑х годах. Кузнецы изготавливали предметы для практического использования и для красоты: например, украшения, которые можно было приобретать в качестве объектов престижа, а также деньги – там, где не было государственной монополии на чеканку монет. На своем рабочем месте кузнецы пользовались большой самостоятельностью и могли в значительной степени сами контролировать производственные процессы. Но образ кузнеца, работающего только для нужд своей деревни, обманчив. Кузнецы часто работали на удовлетворение спроса, выходившего за местные рамки. Скажем, в Конго многие из них имели чрезвычайно разбросанную в пространстве, полиэтническую и социально дифференцированную клиентуру[152]. Потребность в поставках сырья также заставляла кузнеца вступать в деловые отношения с более широким кругом лиц и мотивировала его к поддержанию многочисленных социальных контактов.

Верфь

Совершенно преображаться в XIX веке могли и старые места труда. Примером служит верфь – в отличие от фабрики, известное во многих цивилизациях на протяжении тысячелетий место кооперации ремесел. Уже в раннее Новое время кораблестроение в таких странах, как Англия, Франция и Нидерланды, стало одной из важнейших отраслей экономики, где работа была организована по модели крупных предприятий. Тогда верфь еще оставалась царством плотников. Затем кораблестроение превратилось в один из ведущих кластеров индустриализации. К 1900 году оно заняло место среди важнейших отраслей промышленности Великобритании, которая господствовала в этой сфере на мировом рынке, прежде всего благодаря производительности шотландских верфей. Эта отрасль должна была пережить радикальную смену своих технологий, правда, произошла она не одномоментно. В 1868 году впервые в Великобритании общий тоннаж новых судов из металла превзошел тоннаж судов из дерева, в том же году спущенных со стапелей[153]. Корабельные плотники и новые техники и рабочие, переориентированные на строительство судов из железа, были организованы в различные социальные институты (плотники, например, преимущественно в замкнутые цехи); некоторое время они жили и работали, соседствуя друг с другом[154]. Переход с дерева на металл произошел не везде, но не был он и исключительно западной особенностью. Индонезийское кораблестроение смогло успешно осуществить его в тот момент, когда верфи колониальной метрополии в Голландии уступили британцам в конкурентной борьбе[155]. Работа на верфи была преимущественно мужской и относительно высококвалифицированной, что создавало во многих странах предпосылки для ранней политической организации рабочих – нередко совместно с другими группами трудящихся в портовом городе. В некоторых странах, как в Китае, рабочие верфей и арсеналов составили старейшее ядро промышленного пролетариата.

Фабрика

В XIX веке фабрика стала новшеством прежде всего благодаря своей двойной природе: место крупного производства соединялось со сферой социальной деятельности[156]. Формам кооперации и властным иерархиям, которые возникли на фабрике, суждено было затем распространиться на более широкие слои общества. Фабрика была местом производства, всегда физически отделенным от дома. Она потребовала новых рабочих навыков, новых рабочих ритмов и такой дисциплины, которая существенно ограничивала представление о «свободном» наемном труде. Фабрика была организована на основе разделения труда с разной степенью адаптации к возможностям трудящихся. Эксперименты с методами повышения эффективности труда проводились с самого начала, пока в 1911 году американский инженер и первый известный консультант по менеджменту Фредерик Уинслоу Тейлор не разработал на этой основе учение о психофизическом оптимизировании: «тейлоризм» должен был ускорить рабочие процессы и подчинить их усиленному контролю со стороны «научного» планирования менеджмента.

Новой фабрика была и во вполне конкретном смысле – всегда и везде там, где она возникала впервые. Фабрики необязательно строились в городах. Часто наоборот: город рос вокруг фабрики. Иногда она оставалась отдельно стоящим комплексом в сельской местности; например, в России к 1900 году более 60 процентов фабрик размещались вне городов[157]. В крайних случаях новые фабричные поселения становились закрытыми «тотальными институциями», в которых предприниматель обеспечивал питание и жилье и которое было практически отделено от остального общества[158]. Такое положение дел было распространено не только в России. В южноафриканской алмазодобывающей промышленности в 1885 году появились закрытые поселения (closed compounds) – чернокожие шахтеры размещались там в казармах или в неком подобии тюрем[159]. Однако идею автономного фабричного мира не следует видеть только в негативном свете. Предприниматели с патриархально-филантропическими взглядами, такие как Роберт Оуэн в Шотландии, Эрнст Аббе в Йене или Чжан Цзянь в южнокитайском Наньтуне, старались в образцовых промышленных поселениях создать пространство точечного усовершенствования общества[160].

Первое поколение работниц и рабочих не всегда набирали по соседству. Для работы на фабрике, особенно вне городов, как в Донбасском регионе на Украине, люди часто стекались издалека[161]. Если предприниматели оставляли найм на усмотрение местных подрядчиков, то в движение нередко приводились разветвленные сети, позволявшие привлечь рабочую силу на новые фабрики из села. Работа по контракту почти всегда была распространена там, где отличавшийся в культурном отношении от местных жителей менеджмент сталкивался с массой неквалифицированной рабочей силы при отсутствии структур рынка труда. Местный подрядчик «поставлял» за оговоренное вознаграждение необходимую рабочую силу с фиксированной заработной платой и на определенный фиксированный период времени. Подрядчик отвечал за хорошее поведение и потому брал на себя в том числе и дисциплинарные функции. Бывало, он дополнительно выступал в роли кредитора и навязывал зависимым от него людям невыгодные кредиты. На этой – первой – стадии развития легкой промышленности особой квалификации от рабочих, помимо элементарной протоиндустриальной сноровки, не требовалось. И подрядчику не приходилось искать кандидатов с особыми навыками. Такой субститут рынка труда существовал в Китае, Японии, Индии, равно как и в России или Египте[162]. Среди первых требований рабочих движений в этих странах было требование запретить ненавистную контрактную работу. С другой стороны, и с точки зрения менеджмента подобный косвенный контроль препятствовал всякой кадровой политике, так что с определенного времени к нему перестали прибегать. Следовательно, как правило, это был переходный феномен. Если же во взаимодействии между деревней и фабрикой возникновение дистанцирующегося от деревни кадрового пролетариата затягивалось, работницы и рабочие надолго сохраняли деревенский менталитет.

Независимо ни от каких региональных и культурных вариантов фабрика повсюду работала на основе схожего принуждения трудящихся. Чтобы продемонстрировать «ужасы труда ранней фабричной эпохи» (Юрген Кока), наряду с более известными английскими или немецкими примерами можно упомянуть Индию или Японию. В Японии в 1891–1899 годах количество машинных шелкопрядилен возросло в четыре раза. Бóльшая их часть располагалась в шелкопрядильных регионах Центральной Японии. Работницы (мужчин среди них практически не было), как правило, происходили из семей бедных крестьян-арендаторов; многие, по сути, – дети, почти две трети моложе двадцати лет[163]. Как правило, на фабрике они проводили менее трех лет. Их вербовали подрядчики, которые выплачивали и зарплату – обычно напрямую семьям в деревне. На фабриках девушки сталкивались с ужасающими условиями труда: проживание в охраняемых общих спальнях, питание в виде скверного риса без добавок, кроме горстки овощей, рабочий день по 15–17 часов с очень короткими перерывами, сексуальное насилие. Работа была монотонной, но требовала неизменной концентрации; несчастные случаи у чанов, где варились коконы шелкопряда, происходили постоянно. Такие фабрики служили самыми страшными очагами распространения туберкулеза. Немногим лучше условия труда были в хлопчатобумажной промышленности, которая вступила в фазу бурного роста в то же время. Вскоре эта отрасль стала в Японии еще более важным работодателем женщин, чем шелкопрядение. Для хлопчатобумажной промышленности характерны изматывающие ночные смены. До 1916 года обычным считался 14-часовой рабочий день. При оглушительном шуме, дыша воздухом, полным вредных волокон, женщины работали за станками без всяких средств защиты, и аварии были неизбежны. Дисциплину обеспечивали надсмотрщики с палками и плетьми. Лишь после 1905 года постепенно стали вводиться и положительные стимулы для работы. Рабочие и работницы хлопчатобумажной промышленности также жили в похожих на тюрьмы, плохо проветриваемых спальных залах, иногда не имея даже собственного постельного белья. Медицинское обслуживание практически отсутствовало. Условия труда были еще более вредными, чем в шелкопрядильной промышленности; три четверти женщин работали на фабриках менее трех лет – прежде всего из‑за болезней[164].

При всем бесконечном разнообразии условий, возникавших при становлении фабричной формы организации труда в совершенно разных обстоятельствах, появление первых фабрик практически всегда обозначало четкую цезуру, которая полностью меняла рынок труда, переопределяла жизненные шансы и создавала новые иерархии[165]. Эта цезура не обязательно возникала с появлением любой первой фабрики – важно, чтобы она существовала долгое время и, прежде всего, была настолько крупной, что могла оказать влияние на организацию труда. Вехой, очевидно, стала фиксация работы с полной занятостью: большое число людей стали промышленными рабочими и никем иным быть уже не могли[166].

Долгое время образ работы в XIX веке определяли представления о ведущем секторе железа и стали, то есть о тяжелой индустрии. Картина «Железопрокатный завод» Адольфа фон Менцеля (закончена в 1875 году) представляется всякому, кто ее видел, квинтэссенцией эпохи[167]. Но в глобальном масштабе сталелитейное производство и к 1913 году встречалось еще довольно редко, в отдельных регионах и лишь в нескольких странах, да и там концентрировалось в немногих местах. На первом месте с большим отрывом были США (31,8 миллиона тонн), за ними следовала Германия (17,6 миллиона), затем также с большим отрывом шли Великобритания (7,7 миллионов), Россия (4,8 миллионов), Франция (4,7 миллиона), Австро-Венгрия (2,6 миллиона). Япония не дотягивала до 300 тысяч тонн. В некоторых странах имелись отдельные сталеплавильные заводы, например завод семьи Тата в Индии или завод Ханьепин в Китае, но при этом не было значимой для занятости сталеплавильной промышленности. Ни во всей Африке и Юго-Восточной Азии, ни на Ближнем и Среднем Востоке (включая Османскую империю) сталь не производилась – как не производилась она и в Нидерландах, Дании или Швейцарии[168]. Так что лишь крайне малая часть работающего населения планеты познакомилась с самой зрелищной формой производства раннего индустриального периода.

Постройка каналов

Не столь новым, но не менее символическим для этой эпохи, причем более распространенным территориально, чем тяжелая промышленность, был другой тип рабочего места: большая стройка. Большие стройки существовали, разумеется, со времени возведения пирамид, Великой Китайской стены и средневековых соборов. Но в XIX веке их стало больше, они были более разбросаны географически и крупнее по масштабу. Изменилась и их функция: не воплощение культовой монументальности и представительности властной мощи, а создание необходимой для жизни общества базовой инфраструктуры.

До железной дороги были каналы. Уже английские каналы XVIII века строили не постоянные «пролетарии», а сезонные рабочие, часто иностранцы, нанятые подрядчиками. В США восемьдесят лет, с 1780 по 1860 год (особенно в 1820–1830‑х), длилась великая эпоха каналостроения. В это время в США и Англии проложили 44 канала; в 1860 году в США протяженность судоходных каналов составляла около 6800 километров[169]. Каналостроение превратилось к середине XIX века в одну из самых прогрессивных отраслей промышленности. Оно требовало больших капиталовложений и продвинутых технологий, а также организации и дисциплинаризации огромных масс рабочих. Каналостроение принадлежало к крупным предприятиям эпохи, открывало новые рынки и нуждалось в экономических стратегиях нового масштаба. В то же время эта деятельность получила большое символическое значение: земля теперь принадлежала не только крестьянину и шахтеру – отныне в нее были глубоко врезаны артерии капитализма. Этот род трудовой деятельности особый, нередко чрезвычайно суровый. Путь из мастерской на фабрику был не единственным в XIX веке. На строительство американских каналов собиралась армия в основном неквалифицированных работников из самых разных социальных слоев: ищущие работу жители деревни, вновь прибывшие иммигранты, рабы и свободные чернокожие, женщины и дети. Никто из них не обладал ни властью, ни статусом и не мог контролировать условия своего труда. Их шансы солидаризироваться были невелики, и организованные «рабочие» движения в подобных местах не возникали. Даже географически каналостроители занимали маргинальное положение. Их жизненный мир ограничивался стройкой и лагерем с бараками.

По сравнению с регулированием рек в XVIII веке строительство каналов было гигантским по размаху. Необходимо было расчистить территорию, осушить болотистые места, выкопать рвы, укрепить откосы, взорвать скальные породы, изготовить и уложить кирпичи, построить шлюзы, мосты и акведуки. Один мужчина при простой выемке грунта за день вырабатывал в среднем 70 тачек[170]. Летом работали по 12–14 часов, зимой – по 8–10. В отличие от сельского хозяйства это был чрезвычайно монотонный труд на износ. Поскольку подрядчикам платили в зависимости от выполненных объемов, они взваливали на подчиненных практически промышленную нагрузку. Дополнительными источниками энергии сначала служили только лошади. Машины стали играть существенную роль позднее, ко времени постройки Суэцкого канала. Самым масштабным проектом оказался Эри-канал длиной в 540 километров, прорытый в 1817–1825 годах между Олбани и Буффало, – он имел огромное экономическое значение[171]. На стройках постоянно происходили несчастные случаи и вспыхивали эпидемии: малярии, которую переносили москиты, дизентерии, тифа, холеры. Медицинское обслуживание ограничивалось элементарным уровнем. Помощь вдовам, сиротам и нетрудоспособным отсутствовала. Строительство каналов стало драматическим материальным фундаментом для прогресса США.

Самым впечатляющим достижением каналостроения этой эпохи был Суэцкий канал[172]. В ноябре 1854 года Фердинанд де Лессепс получил от Египта первую концессию, которая предоставила ему полномочия основать финансовую компанию для осуществления проекта, обсуждавшегося с 1846 года. Официально работы на отмели Порт-Саида начались 25 апреля 1859 года – по завершении почти двухлетних топографических изысканий. 12 августа 1865 года караван углевозов впервые достиг Красного моря. В феврале 1866‑го были определены границы зоны Суэцкого канала, в июле 1868‑го началось регулярное железнодорожное сообщение между Исмаилией и Каиром. Основная часть продолжавшихся более десяти лет строительных работ на канале длиной 162 километра была выполнена 16 августа 1869 года – когда вода из Красного моря стала поступать в Большое Горькое озеро. 20 ноября 1869 года Суэцкий канал был открыт для мореплавания.

Канал являлся частным французским проектом, половину капитала вложило египетское правительство – ценой огромных долгов, что привело в конце концов к британской оккупации в 1882 году. Одна из величайших строек столетия была организована по сложной схеме: возглавлял ее генеральный директор, за ним следовала иерархическая система чиновников и инженеров по типу французского строительного департамента (Ponts et Chaussées). Природное окружение здесь было иным, чем при строительстве североамериканских каналов. Проблемой из‑за экстремально высоких температур стало обеспечение рабочих водой. Уже в 1859 году голландская фирма установила несколько опреснительных установок на паровой тяге, которые, однако, не оправдали себя из‑за высокого расхода угля. Поэтому воду стали привозить на баржах и верблюдах из порта Думьят. Уже первым фирманом египетского паши определялось, что четыре пятых рабочих должны составлять египтяне. В Египте издавна практиковалась барщина (corvée), то есть неоплачиваемая вынужденная работа не осужденного за преступления гражданского населения, – но только в качестве регулярной трудовой повинности феллахов на ирригационных сооружениях в их собственном регионе. Это не обязательно следует считать признаком восточной отсталости. Во Франции до 1836 года каждый крестьянин был обязан три дня в году отработать на обустройстве дорог по соседству. В Гватемале индейцев отправляли на (оплачиваемые) работы вплоть до 1920‑х годов[173].

Для работы на канале собрали было феллахов со всей страны. Но общество для постройки канала, с оглядкой на публичное мнение во Франции, поначалу решило нанимать только добровольцев. На всех мечетях, вокзалах и полицейских участках были развешаны плакаты, в деревнях раздавали листовки. Вербовочную информацию распространяли вплоть до Верхнего Египта, Сирии и Иерусалима. Это дало мизерные результаты, а бóльшая часть тех, кто пришел, вскоре быстро увольнялась из‑за ужасных условий труда (выемка грунта в грязи высохшего озера и тому подобное). Заполучить европейских рабочих (например, из Мальты) оказалось еще труднее. Был даже план нанять до 20 тысяч китайцев: это характерно, учитывая, что китайский «экспорт кули» только набирал обороты.

И только когда все испробованные способы оказались неэффективными, де Лессепс и хедивы прибегли к барщине: в январе 1862 года началось крупномасштабное принудительное привлечение рабочей силы. Но если паша выполнил обещание предоставить рабочие руки, то французские субподрядчики общества своих обещаний не сдержали. Зарплата рабочих была недостаточной и нередко выплачивалась в бесполезных в Египте французских франках и сантимах, а иногда не выплачивалась вовсе. Уход за больными и жертвами несчастных случаев отсутствовал, 17 рабочих часов в день считались нормой. Росло недовольство, феллахи бежали. Принудительный труд в Египте вызвал большое возмущение среди британской общественности, что стало важным оружием, с помощью которого правительство в Лондоне пыталось саботировать строительство канала. Ведь только что были освобождены крепостные в России и рабы в США! Под давлением британцев султан как номинальный сюзерен египетского паши запретил барщину. А в июле 1864 года Наполеон III вынес третейское решение, которое приняли обе стороны. По нему с конца 1864 года прекращалось использование подневольного труда французскими фирмами; однако египтяне могли и дальше практиковать его в подсобных работах. Общие цифры занятых на строительстве феллахов отсутствуют. По оценкам, ежемесячно на стройку вновь прибывало 20 тысяч человек, а в целом на канале работало 400 тысяч египтян[174]. Однако важнейшие работы производили вольнонаемные рабочие. Феллахов на барщине разрешалось привлекать только на короткое время и на стройках недалеко от их места проживания. Если они происходили из Верхнего Египта, половина обязательного срока уходила на дорогу до стройки[175].

На строительстве канала объединились ресурсы многих стран: уголь из Англии для паровых ковшей и помп (в конце 1867 года, когда начался последний и наиболее сложный этап строительных работ, ежемесячно требовалось 12 250 тонн угля), древесина из Хорватии и Венгрии для строительства лагерных бараков, технические приспособления и стандартизированные мелкие железные детали – из Франции. Со временем рабочих стали селить в лучших условиях, хотя четкое разделение – европейский лагерь для инженеров и «арабская деревня» (из палаток) для рабочих – сохранялось. Вопросы здоровья учитывались с самого начала. Несколько госпиталей в новопостроенном городе Исмаилия и на стройках, а также амбулатории обслуживали и египтян. Со временем жилье и питание для рабочих было значительно улучшено, в том числе для того, чтобы не дать повода для британской и прочей критики. В целом сложилась огромная технико-административная система, успешно выполнившая свою миссию. Торжества по случаю открытия канала состоялись 16–20 ноября 1869 года в присутствии императрицы Евгении и ее путешествующей свиты, австрийского кайзера Франца-Иосифа и многочисленных европейских кронпринцев. Великобританию представлял посланник в Порте, султан прислал представителя низшего ранга. Исмаилия, местечко от силы в пять тысяч жителей, приняла сто тысяч посетителей. Хедив за свой счет пригласил тысячи гостей, туристические конторы организовывали вояжи на событие века, ораторы и передовицы сравнивали усыпанного орденами де Лессепса с величайшими героями истории[176]. Джузеппе Верди, кстати сказать, свой знаменитый заказ на сочинение оперы «Аида» отнюдь не проворонил – он получил его лишь после открытия канала. Премьера оперы состоялась перед прибывшей в Каир со всего мира публикой накануне Рождества 1871 года.

Строительство железных дорог

Пока многочисленные феллахи раскапывали пустыню, в разных частях света прокладывали рельсы и строили вокзалы. На всех континентах строительство железных дорог в принципе решало одни и те же технические задачи. Оно требовало тщательной разведки и измерения местности, выдвигало высокие требования к строительству мостов и тоннелей и создавало новую профессию: инженер путей сообщения, специализирующийся на железных дорогах. Необходимые земляные работы были более масштабными, чем прежде при строительстве дорог. Нередко приходилось координировать одновременный труд до 15 тысяч рабочих. Как и при строительстве каналов, в железнодорожном строительстве примитивный ручной труд с лопатой, топором и киркой сочетался с работой самой современной механизированной техники, например паровых кранов[177]. На строительстве Трансконтинентальной железной дороги от Чикаго через Омаху (Небраска) до Сакраменто (Калифорния), открытой в 1869 году одновременно с Суэцким каналом, были задействованы массы рабочих, сравнимые с небольшой армией времен Гражданской войны США. И действительно, строительство привлекло к себе демобилизованных участников только что закончившегося конфликта Севера и Юга. Кроме того, были задействованы около 100 тысяч китайцев. Поначалу решение нанять китайцев вызвало сомнения в их физической выносливости. «Но они же построили Великую стену», – заметил главный инженер Чарльз Крокер[178]. Китайцев нанимали через посредников; они были организованы в бригады от 12 до 20 человек с собственным поваром и бригадиром, ответственным перед начальством. Китайцы показали себя не только умелыми в исполнении западных планов, но и изобретательными при решении сложных проблем, возникавших попутно. Они сами заботились о подходящей пище. Обычай пить чай и горячую воду оберегал их от многих болезней, которыми страдали европейские и американские рабочие, и это снижало пропуски работы. В отличие от задействованных также в большом количестве ирландцев, с китайцами не возникало проблемы алкоголя. Опиум они курили только по воскресеньям; насилия, стычек и споров в их среде практически не было. Но хотя китайцев ценили за трудолюбие и ответственность, их презирали по расовым соображениям.

Слаженные бригады рельсоукладчиков могли пройти до трех миль в день. За ними следовали молотобойцы и монтажники – хор молотов, как у нибелунгов в «Золоте Рейна» Рихарда Вагнера (опера написана в 1853–1857 годах, на первом пике железнодорожного строительства в Центральной Европе). На каждой миле надо было загнать четыре тысячи костылей, тремя ударами молота по каждому. Трансконтинентальная железная дорога, благодаря которой с мая 1869 года стало возможно за семь дней преодолеть путь от Нью-Йорка до Сан-Франциско, стала последним крупным инженерным проектом в США, реализованным преимущественно с помощью ручного труда.

Крупные железнодорожные линии возникали по всему миру на мобильных стройках, которые имели транснациональный характер[179]. До 1860 года в финансировании железных дорог преобладал британский и французский капитал, и лишь затем большее значение приобрели дополняющие «национальные» источники финансирования. Материалы, ручной труд и технические знания редко происходили исключительно из той страны, где располагалась стройка. Высшие ступени иерархии всюду занимали планировщики и инженеры из Европы и США. Высок был также спрос на квалифицированных рабочих. Лишь немногие страны, строившие железные дороги, обладали необходимой для этого тяжелой промышленностью и достаточным машиностроением. Даже министр финансов Сергей Юльевич Витте, который изначально собирался построить Транссибирскую магистраль силами России и в основном в этом преуспел, не мог полностью обойтись без американской стали. На дорожные работы наняли крестьян в Западной Сибири. Чем дальше продвигались на восток, тем более сложной становилась местность и более редким – население. Рабочую силу привлекали из Европейской России, в том числе было много волжских татар, а также иностранцев, прежде всего итальянцев. На уссурийском отрезке задействовали солдат, а кроме того, около 8000 китайских, корейских и японских сезонных рабочих. Из Украины и других частей империи доставляли преступников, которым по прошествии некоторого времени даже стали платить по полному тарифу. Привлечение обитателей тюрем и лагерей предвосхищало практики сталинизма[180].

В Родезии, где строительство железных дорог пришлось на 1892–1910 годы, рабочая сила представляла собой пестрое сборище со всего мира, в котором было немало греков и итальянцев. Высококвалифицированных белых рабочих нанимали в Великобритании, менее квалифицированных – в Южной Африке. Очень часто, в том числе в Родезии, железная дорога уже после своего открытия долгое время оставалась, помимо сельского хозяйства, крупнейшим частным работодателем. Так же дело обстояло в Индии. Индийские железные дороги были крупнейшим техническим проектом, реализованным в Азии XIX века, и одновременно крупнейшей отдельной инвестицией капитала в Британской империи. В 1901 году Индия располагала самой значительной после США, России, Германии и Франции – пятой по размерам – железнодорожной сетью в мире. Насчитывая 40 800 километров, эта сеть примерно соответствовала французской (43 600 километров) и превосходила британскую (35 500 километров) и австро-венгерскую (37 500 километров)[181]. К строительству индийских железных дорог, которое началось в 1853 году примерно с троекратным превосходством в концентрации рабочей силы по сравнению с британскими стройками, на протяжении следующих пятидесяти лет было привлечено более 10 миллионов рабочих. На пике строительства в 1898 году одновременно было задействовано около 460 тысяч индийцев[182]. Эти уникальные для мира цифры объясняются в том числе высоким процентом работавших женщин и детей. Предпочтение отдавалось целым семьям, готовым работать по минимальным расценкам. Обычно это было безземельное население, часто не привязанное к конкретной деревне. Многие становились в определенном смысле «профессиональными» чернорабочими, перебираясь со стройки на стройку, туда, где есть спрос. Хотя точной статистики не существует, железнодорожное строительство в Индии не могло не сопровождаться многочисленными жертвами. Оно было опаснее самой тяжелой фабричной работы[183].

На всех континентах вокруг железнодорожных строек возникали новые рынки рабочей силы с надрегиональным, а в некоторых случаях и глобальным охватом. Многие крупные стройки использовали неквалифицированную рабочую силу из огромного резервуара азиатских аграрных обществ. При эксплуатации дорог требовался персонал с высоким уровнем квалификации: машинисты локомотивов, проводники, дорожные рабочие, техники в ремонтных мастерских. Здесь открывались новые шансы для повышения квалификации и социального подъема – в колониях в пределах подвижной, но никогда не исчезавшей «цветной планки» (colour bar) для местных жителей. Этот социальный подъем мог быть связан и с национально окрашенными требованиями. Так, в Мексике еще до начавшейся в 1910 году революции местные рабочие добились доступа к высококвалифицированным должностям на финансируемых США железных дорогах. По всему миру возник новый, универсальный габитус «железнодорожника» – особенно выразительный там, где железные дороги были государственными и железнодорожный служащий мог выступать как носитель престижа власти.

Корабль как место работы

Другим типичным местом работы в XIX веке был корабль[184]. В эпоху гигантских танкеров с горсткой экипажа на борту это сложно представить. Но пока плавали под парусом, команды требовались большие, в основном необученный матросский пролетариат. Задолго до индустриализации на кораблях европейского трансконтинентального судоходства свободная работа по найму была обычной практикой[185]. В первые десятилетия пароходных судов особых перемен в численности команды не происходило. Одновременно значительно вырос объем судоходства разного рода, в том числе внутреннего сообщения, на реках – Рейне, Янцзы, Миссисипи (Марк Твен подробно описал тамошний рабочий день в своих мемуарах «Жизнь на Миссисипи» 1883 года), и корабль как место работы в XIX веке достиг пика своего исторического значения[186]. Корабль остался тем, чем он был и в раннее Новое время: космополитичное пространство с командами, собранными со всего света. Наряду с этим корабль оспаривал у плантаций и армии репутацию места работы с наибольшей концентрацией насилия. Лишь в 1850 году на кораблях США запретили порку. Употребление плетки-девятихвостки, особо жестокого орудия усмирения, допускалось на королевском флоте Великобритании вплоть до 1870‑х годов. Прямое насилие начальников над матросами держалось также и в торговом флоте. Наконец, корабль был чрезвычайно жестко организован согласно сегментам и иерархиям: с одной стороны квартердек, кормовая палуба, немаркированное обиталище капитана, с другой – фордек, передняя палуба, ад команды.

При всей романтике а-ля «Моби Дик» китобойные суда относились – наряду с домодерными шахтами (чрезвычайно опасными даже в 1900‑х годах в крайне передовых США) или перуанскими островами, на которых собирали птичий помет, – к самым неприятным местам работы, которые только можно вообразить, особенно если главные районы промысла находились вдали от дома, как, например, у австралийцев. В 1840‑х годах промысловые экспедиции длились, бывало, по четыре года, с редкими посещениями портов. Рекорд принадлежит «Нилу», который бросил якорь в родной гавани в Коннектикуте в апреле 1869 года, после одиннадцатилетнего отсутствия. В условиях обычно скудного питания и чрезвычайной тесноты (тридцать, а то и больше мужчин размещались вместе), при минимальном медицинском уходе, жесткой дисциплине и власти всесильного капитана участники этих походов должны были выдержать опасную охоту, а затем разделку туш весом под десять тонн. Топившиеся китовой шкурой костры беспрестанно горели под огромными котлами с жиром. От жира негде было укрыться. Сцены китовой охоты постоянно сравнивали с адом. Упадок китобойного промысла объяснялся в том числе тем, что в других сферах занятости условия труда не были столь невыносимыми[187].

Контора и домашнее хозяйство

Само по себе «бюро» не было изобретением XIX века. Как только появляется бюрократия, бюрократ должен где-то сидеть, – и потому канцелярия сопутствует истории всех имеющих письменность цивилизаций. В императорском дворце в Пекине и сейчас можно увидеть по-спартански обставленные служебные комнаты высших чиновников и представить себе, что много столетий назад они едва ли выглядели по-другому. Частные служащие, по сути, тоже существовали до календарного XIX века. Крупные ост-индские компании содержали в Лондоне или Амстердаме администрации, которые должны были справляться с огромным объемом бумажной корреспонденции, а для этого требовались секретари, или, на языке модерна, делопроизводители[188]. Новым явлением в XIX веке, особенно после 1870 года, стала бюрократизация предприятий, начиная с определенной величины по возрастанию. Так появилась социальная категория, постепенно приобретающая все большее значение, – служащие обоих полов с местом работы в конторе, или в «бюро». Впрочем, «служащие» – это только формальная категория, которая описывает условия труда по типу «белых воротничков» (white-collar) у тех, кто не должен был во время работы пачкать руки. Внутри этой категории существовал широкий диапазон должностей от наемного управленца до низшего бухгалтера и секретарши, появившейся после середины 1870‑х годов, с распространением печатной машинки. С каждой нисходящей ступенью в иерархии уменьшалось пространство диспозитивного и возрастала доля чисто исполнительской работы. Служащие были задействованы также на крупных промышленных предприятиях – прежде всего в бухгалтерии и в постоянно растущих инженерных отделах. В таких отраслях, как оптовая и колониальная торговля, в банках и страховых компаниях, где практически не было промышленных рабочих, служащие представляли доминирующий тип рабочей силы. Распространение деятельности «белых воротничков» создавало новые функциональные и половые иерархии. Рынок труда для женщин в этом «третичном» сегменте, к которому также относилась розничная торговля в мелких лавках и в больших универсальных магазинах, рос быстрее, чем во «вторичном» секторе ремесленного и промышленного производства. В то же время это нельзя назвать, как уже случалось в современных эпохе дискуссиях, «феминизацией» рабочей сферы, поскольку женщины часто находили работу в новых профессиях. И у них практически не было шансов достичь высоких позиций. Женщины работали там, куда их соблаговолила направить мужская администрация[189].

Вне Европы и Северной Америки служащие появились сначала в филиалах иностранных фирм. Поскольку все эти конторы ориентировались на контакты с чуждым им деловым миром, они практически не могли обойтись без задействования на распорядительных должностях местного персонала. Самой собой, их труд, так же как у современных местных сотрудников, оплачивался существенно хуже. Однако их роль в ведении дел часто бывала весомой. Особенно выразительно проявившись в Китае, но имея схожие формы и в других местах, возник тип «компрадора». Изначально это был местный торговец с хорошей репутацией и собственным базовым капиталом, которого за вознаграждение задействовала европейская или североамериканская фирма. Он налаживал деловые контакты, ручался за добросовестность местных поставщиков и клиентов и был ответственным главой локальной группы сотрудников, которых сам нанимал и оплачивал[190]. Затем в 1920‑х годах возникли крупные китайские предприятия, сначала прежде всего банки, сочетавшие местные и западные принципы ведения дел. С них начиналась история собственного слоя служащих в Китае. В Японии, благодаря опережающему экономическому развитию и ранней бюрократизации городской экономики, тот же процесс происходил несколькими десятилетиями ранее.

Если жизнь служащих стала типичной для эпохи формой существования лишь со становлением сферы услуг и бюрократизацией крупной промышленности в странах Запада, то работа посыльного в домашнем хозяйстве была одной из старейших в мире профессий. Ни один сектор трудовой жизни не был до сего дня так обойден вниманием исторической науки, как этот; для большей части света о нем практически нет никаких исследований. Посыльные в богатых и влиятельных домах существовали всегда и везде; их количество являлось показателем статуса. Во всех цивилизациях придворная жизнь была основана на работе прислуги из тысяч человек. На протяжении всего XIX века здесь мало что менялось, пока были дворы и «первые дома», то есть в большей части света. К этому во многих странах присоединялась быстро растущая потребность городской буржуазии в регулярных услугах на дому: поварих, нянь, кучеров. Некоторые сферы деятельности прислуги со временем исчезли. В начале XIX века немалое число интеллектуалов «из простых» еще должны были пройти через должность домашнего учителя или гувернера-«гофмейстера», например поэт Фридрих Гёльдерлин, который никогда не имел иного места[191]. Эта профессия из‑за развития публичной сети высшего образования к концу века на Западе практически исчезла. Кроме того, за исключением разве что Российской империи, где еще в 1850‑х годах зажиточные помещики могли позволить себе иметь струнные квартеты и крепостные оркестры, музыкантов перестали относить к придворной челяди, как это было в эпоху Йозефа Гайдна, служившего у князей Эстерхази. Впрочем, Людвиг Баварский все еще мог содержать придворный камерный квартет[192].

Однако в то же время новое значение приобрели другие формы занятости. Средняя и крупная буржуазия ничем так не отличалась в Европе от буржуазии мелкой, как наличием домашних слуг, хотя бы служанки. В западных обществах это было свидетельством как минимум скромной роскоши и одним из наиболее ярких признаков статуса[193]. Какими бы справедливыми ни были бесчисленные жалобы на грабительские условия оплаты, все-таки профессия служанки давала шанс молодым женщинам из деревни закрепиться на городском рынке труда в относительно защищенных условиях. Жизнь, заполненная стряпней и стиркой, вполне могла составить альтернативу работе на фабриках или тем более проституции. К примеру, в крупных городах России в конце XIX века большинство прибывших из деревни женщин шли не в промышленность, а в домашнее услужение. В Москве более 39 процентов семейств имели домашних слуг – против около 20 процентов в Берлине[194]. На протяжении века роль домашней службы в количественном выражении постоянно возрастала. По британской переписи 1911 года домашние слуги оказались самой массовой категорией занятости в целом. 2,5 миллиона домашних слуг вне сельского хозяйства соответствовали только 1,2 миллиона занятых на шахтах и в каменоломнях[195]. В США в третьей четверти XIX века даже на урбанистическом Северо-Востоке, то есть в наиболее экономически развитой части страны, домашние услуги с серьезным отрывом составляли важнейшее профессиональное занятие женщин. Для незначительного меньшинства чернокожих женщин альтернатив не было вообще[196].

Менее зажиточные семьи часто нанимали на постоянной основе единственную служанку; в этом состояло их главное отличие от «больших домов» с их иерархически организованным по функциям и по полу домашним персоналом. В XIX веке четко просматривается общая тенденция к феминизации домашнего труда, но не везде она выражена настолько явно, как в отдельных странах Европы. Женская занятость в частных семейных домах казалась привлекательной прежде всего там, где потерял свое значение труд в сельском хозяйстве, а новых возможностей в конторе, в других сферах обслуживания и в промышленности пока не появилось[197]. Вне Европы и Северной Америки большие домашние хозяйства с многочисленной и по большей части мужской прислугой держались еще дольше. Если занятость регулировалась не только рыночным спросом и предложением, то необходимость содержать большое количество домашних вассалов и зависимых могла превратиться в обузу для хозяев. В некоторых обществах грань между членами семьи и прислугой была более тонкой, чем в Европе, – там, например, где (как в Китае) существовал конкубинат, а приемное родительство было распространено и легко устраивалось. В колониях даже белый представитель государства или частной экономики низшего ранга мог располагать множеством боев (boys) и прочей прислуги. Возможность широко использовать дешевую рабочую силу в Азии и Африке относилась к преимуществам колониального образа жизни, которым охотно хвалились извлекавшие из него выгоду.

Домашняя служба оставалась скорее локальной сферой занятости, пока хватало готовой и подходящей для этого рабочей силы из ближайшего окружения. Служанка или дворецкий должны были легко и безошибочно находить общий язык с «господами» и их гостями, отсвет буржуазности должен был падать и на прислугу. Отдельные африканцы в европейском буржуазном доме («камер-мавр») представляли собой редкое исключение. Глобализация домашней работы – польские уборщицы в Берлине, филиппинские служанки в арабских странах Персидского залива – это феномен лишь конца XX века. Однако уже в XIX веке в небольших масштабах происходила и обратная миграция: Европа, особенно Великобритания, экспортировала по всему свету гувернанток – важных акторов культурных обменов. В качестве экономок и воспитательниц младших детей они ценились не только в домах экспатриированных европейцев, но и в зажиточных семьях на Востоке, где считалось, что принцы и прочие дети должны знать английский и французский, играть на фортепьяно и научиться западным застольным манерам. Гувернантка в Европе и за ее пределами занимала в иерархии слуг повышенный ранг. Эта профессия оставалась одной из самых престижных – среди тех, которые открывались «респектабельным» женщинам среднего класса, пока шансов на вакансию учительниц в средних или профессорш в высших школах было немного[198].

3. Пути эмансипации в мире труда: рабы, крепостные, освобожденные крестьяне

Свободный труд

Труд, как учит ныне либеральная экономическая теория, основные идеи которой были заложены в XIX веке, свободен и подчиняется лишь рыночным законам спроса и предложения. Людей не заставляют работать, они реагируют на стимулы. Если это должно описывать реальность, то уже для XX века требуются оговорки. Советский ГУЛАГ, его китайский аналог и лагерная система национал-социалистов были крупнейшими комплексами принудительного труда, известными в истории. Лишь за несколько последних десятилетий мир практически освободился от таких огромных систем принудительного труда, хотя в процессе глобализации набирают вес новые формы навязанной работы, иногда обозначаемые как «новое рабство». XIX век и в этом отношении был переходной эпохой. Он положил начало исторически новаторской тенденции к свободному труду. Определить «свободный» труд более или менее четко можно лишь формально-юридически. С этой точки зрения под ним следует понимать регулируемые договором отношения без непосредственного внешнего давления, при которых исполнитель передает работодателю за денежное вознаграждение, обычно на определенное время, право использовать свою рабочую силу. Эти отношения могут быть в принципе разорваны с обеих сторон и не подразумевают для работодателя никаких дополнительных прав на личность наемного работника.

Такое понимание труда к 1900 году стало для большей части мира самоочевидным. В 1800 году оно еще таковым отнюдь не являлось. То же самое можно сказать, если прибегнуть к более широкому, выходящему за рамки наемного труда определению: свободный труд – это труд без ограничения гражданской свободы и физической автономии работника. В раннее Новое время рабство (в различных его многочисленных формах) было важным социальным институтом для половины мира: в Северной и Южной Америке, включая Карибы, в Африке и на всем мусульманском пространстве. Преимущественно свободными от рабства были Китай, Япония и Европа, – последняя, однако, активно практиковала рабство в Новом Свете. Если в основу положить более общее понятие кабальной зависимости (servitude), то диапазон случаев существенно расширяется. Servitude помимо 1) рабства включает как минимум еще четыре формы: 2) крепостную зависимость (serfdom); 3) индентуру, или добровольное договорное рабство (indentured service); 4) долговую кабалу (debt bondage); 5) принудительный труд в исполнение наказания (penal servitude)[199]. Эти термины, несмотря на их универсальную применимость, – западные в том смысле, что в других социальных контекстах различия между категориями менее четкие, чем в Европе, которая от столетия к столетию проходила школу приучающего к однозначности римского права. В Южной Азии, например, переход от разных оттенков зависимости к открытому рабству был гораздо менее определенным.

Однако почти во всем мире присутствовала хотя бы одна из этих базовых форм. Хотя в Европе к 1800 году практически не осталось долговой кабалы (зато быстро можно было попасть в долговую тюрьму), в ней по-прежнему присутствовала крепостная зависимость. Тогда как в Индии наоборот. Австралия вначале вообще представляла собой не что иное, как каторжную колонию. К 1800 году, после высоко поднятого Французской революцией факела свободы, формы юридически санкционированной несвободы в целом отнюдь не были отвергнуты. Основные либеральные государства с конституционными политическими системами, такие как Франция или Нидерланды, отменили рабство в своих колониях только в 1848 и 1863 годах соответственно: Франция в ходе новой революции, Нидерланды же потому, что плантации в Суринаме грозили потерять прибыльность, а восполнение численности обращенного в рабство населения было сопряжено с трудностями. Извилистый, c остановками и движением вспять (например, возобновление рабства во французских колониях Наполеоном Бонапартом в 1802 году) процесс утверждения «свободного» труда оказался сложным. В европейско-атлантическом пространстве, где его реализация была особенно необходимой, этот процесс можно разложить на несколько линий.

Рабство [200]

В ранее Новое время европейцы возродили в широком масштабе уже практически исчезнувшее на Западе рабство в своих американских колониях, выстроив на этой основе чрезвычайно эффективную плантационную экономику. Обращенную в рабство рабочую силу стали брать из Африки – после того, как местное туземное население различных регионов Америки погибло или оказалось неподходящим для тяжелого труда, а эксперименты с рабочей силой из европейских низов провалились[201]. Тропическая и субтропическая плантационная экономика занималась производством товаров для европейского люксового потребления: сахара, табака, а также хлопка – главного сырья для европейской и американской ранней фазы индустриализации. Впервые критика рабства и трансатлантического рынка рабов, к которому были привязаны перемалывавшие людскую силу плантации, возникла среди протестантских нонконформистов, прежде всего квакеров. Из нее по обе стороны Атлантики выросло широкое движение аболиционизма[202]. Своего первого двойного успеха аболиционизм добился в 1808 году, когда одновременно (и независимо друг от друга) Великобритания и США объявили международную работорговлю вне закона. С этого момента США прекратили ввоз рабов; Великобритания закрыла свои колонии для новых поставок рабов, запретила работорговлю на британских судах и оговорила себе право применять военно-морской флот против транспортов работорговцев из третьих стран.

Однако рабство после этого не исчезло. Первым оно было уничтожено в Сан-Доминго на Гаити в ходе революции 1791–1804 годов. Во всех прочих случаях оно прекратилось не вследствие революций рабов, а под давлением либеральных общественных сил в колониальных метрополиях. Признание рабства вне закона в европейских колониях началось с 1834 года в Британской империи и закончилось в 1886‑м на Кубе. В латиноамериканских республиках рабство было отменено уже во время борьбы за независимость; однако ни в одной из этих стран рабы не составляли сколько-нибудь заметной части населения. В Бразилии последних рабов освободили в 1888 году. В США этот процесс растянулся более чем на восемьдесят лет. В 1780 году против рабства выступила Пенсильвания – первой из североамериканских колоний. В последующие десятилетия все северные штаты один за другим приняли соответствующие законы. Одновременно в южных штатах система рабовладения консолидировалась, а ее экономическая роль достигла в ходе мирового хлопкового бума кульминации. Вопрос о распространении рабства на присоединяющиеся части федерации на западе стал центральным пунктом дебатов по внутренней политике и в 1861 году привел к отделению южных штатов и началу Гражданской войны, по итогу которой рабы в США законодательно получили свободу.

Там, где миллионы африканских рабов трудились в наиболее динамичных секторах экономики, рабство никак не могло стать исчезающим реликтом раннего Нового времени. В южных штатах США, в Бразилии, на Кубе и на некоторых других Антильских островах рабство являлось базовым социальным институтом. В принципе это были рабовладельческие общества, в которых взаимоотношения хозяев и рабов определяли и все бытовые аспекты, и общественное сознание. Как бы ни понимать рабство, оно являлось всеобъемлющей формой существования; рабы не могли выразить себя как-то иначе, и то же самое относится к рабовладельцам, которые обязаны своим более или менее роскошным уровнем жизни рабству. Но в своей основе рабство в евроатлантическом мире было формой трудовых отношений и рассматривается поэтому в данной связи.

Рабы в понимании римского права, определявшего евроатлантическое пространство, – вещная собственность своих хозяев. Хозяин был вправе неограниченно по времени распоряжаться рабочей силой рабов и принуждать к этому силой. У него не было никаких обязательств по вознаграждению или питанию рабов. Общие законы страны рабов не касались вовсе или касались со значительными ограничениями. Поэтому, как правило, рабы были беззащитны перед властью владельца. Их разрешалось продавать третьим лицам невзирая на семейные связи – эта практика описана в «Хижине дяди Тома» (1851–1852), бестселлере Гарриет Бичер-Стоу, который произвел в свое время шокирующий эффект. Статус раба обычно распространялся на всю жизнь и часто переходил также на детей рабынь. Сопротивление и бегство рассматривались как преступные акты и наказывались жесточайшим образом. Это базовая модель трансатлантического рабства: необыкновенно жесткая и бесправная в контексте мировой истории форма зависимости. Историки давно спорят о том, действительно ли реальные условия жизни рабов соответствовали самым экстремальным вариантам этого статуса. Если аболиционисты из‑за нравственного неприятия и тактической необходимости представляли рабов исключительно объектами, то новые исследования продемонстрировали культурное разнообразие жизни рабов в их сообществах; по мнению авторов, даже в рабстве существовало пространство для действий и персонального жизненного выбора[203]. И тем не менее остается решающий факт: в первой половине XIX века, а в некоторых случаях даже позже, на Западе (но не в Восточной Азии) миллионы людей работали в условиях, которые не могли бы более радикально отличаться от свободного труда, провозглашаемого в ту же эпоху либерализмом в качестве нравственного и экономического идеала. Эти люди были заняты отнюдь не в архаических или отсталых отраслях соответствующих национальных экономик. Сегодня можно считать доказанным, что рабовладельческие плантации и в Карибском регионе накануне отмены рабства Британией, и в южных штатах США перед Гражданской войной были эффективной, выгодной, а следовательно, экономически рациональной формой производства[204]. Путь в царство свободы из рабства не был коротким и прямым. Освобожденный росчерком пера бывший раб отнюдь не получал в это же мгновение новые содержательные права и средства к существованию. И де-факто рабы нигде не становились полноправными гражданами сразу. В колониях они оставались вначале политически неполноправными колониальными подданными, как и их прежде свободные соседи, хотя в британских владениях у них имелись определенные возможности легального представительства интересов. К 1870 году во всех федеральных штатах США было введено всеобщее избирательное право для мужчин без различия цвета кожи. Но на Юге с 1890‑х годов это право практически полностью обесценилось из‑за дискриминирующего особого законодательства (запутанные условия для регистрации, имущественный и образовательный ценз и тому подобное)[205]. Должно было пройти еще целое столетие после Гражданской войны, чтобы чернокожие американцы на практике отвоевали для себя основные гражданские права. В большинстве случаев освобождения рабов бывшие рабовладельцы получили компенсации: например, в переходное время бывшие рабы по-прежнему выполняли определенную часть работ. Нередко государство собирало также большие суммы выкупных платежей.

Только в США конец рабства сопровождался военным поражением рабовладельческих элит[206]. Последствия здесь больше всего походили на социальную революцию с наказанием в форме конфискации частной собственности. Но даже в США освобожденные рабы не превратились сразу в свободных наемных рабочих в промышленности или в самостоятельных мелких крестьян на собственной земле. Крупные плантации сменились преимущественно арендованным (share-cropping) издольным земледелием, при котором плантатор по-прежнему оставался собственником земли, и экс-раб на правах дольной аренды должен был делить с ним плоды своего труда[207]. Таким образом, в целом плантаторская аристократия южных штатов потеряла право владения людьми, но не землю и не прочие материальные ценности. Так рабы на плантациях превратились в безземельную и к тому же дискриминируемую белыми по расовому признаку массу, едва сводившую концы с концами при дольной аренде и наемной работе. Вскоре к этой массе присоединились белые бедняки (poor whites), классовые и расовые границы перемешались[208]. На Гаити плантации были физически уничтожены уже в ходе революции, и вся сахарная экономика ранее исключительно прибыльной колонии развалилась. До сих пор для страны осталось характерным мелкое крестьянское хозяйство на частных наделах. На Британских и Французских Карибах крупное сельскохозяйственное производство также не могло развиваться в той же форме без проблем. На некоторых островах плантаторам удалось сохранить за собой сахарные плантации, однако вместо бывших рабов там теперь трудились вновь нанятые кули из Индии. Как правило, рабы становились крестьянами-надельщиками, будучи в менее дискриминационном положении – хотя бы с минимальными гарантиями британского права – по сравнению с освобожденными рабами на Юге США[209].

В целом опыт эмансипации рабов показал, что свобода – это не вопрос «все или ничего». Свобода имела разные формы и градации. Вопрос о том, свободен человек или нет, был чисто академическим в сравнении с более реалистичным вопросом: насколько он свободен, как он может использовать свободу и чего он по-прежнему или заново лишен?[210] Огромная разница состояла и в том, «отпущены ли» рабы на свободу без всякой поддержки, как в Бразилии, или кто-то бескорыстно принимает в них участие. Освобожденные рабы были слабыми и крайне уязвимыми людьми без союзников в обществе, им требовалась начальная амортизация в нелегких условиях борьбы за существование в рыночной экономике.

Крепостные

В самóй христианской Европе, по крайней мере севернее Альп, рабство исчезло начиная со Средневековья. Характерной формой несвободного труда было крепостничество[211]. К началу XIX века эта институция все еще продолжала существовать – прежде всего в России, где в XVIII веке крепостные отношения даже ужесточились. Вот примерный порядок цифр. В 1860 году в США было около 4 миллионов человек со статусом раба, это 33 процента населения южных штатов и 13 процентов от общего населения США. Доля рабов в населении Бразилии достигла своей кульминации в 1850‑х годах, составляя около 2,25 миллиона человек, или 30 процентов населения в целом; в демографическом отношении близко к Югу США[212]. Численность крепостных в Российской империи, которые, кстати, присутствовали почти исключительно в Европейской части России, была выше: к 1858 году насчитывалось 11,3 миллиона частновладельческих (помещичьих) крепостных и 12,7 миллиона так же не слишком свободных государственных крестьян. Крепостные составляли около 40 процентов мужского населения России, а если добавить государственных крестьян – более 80 процентов[213]. Главное демографическое различие между Россией и юными штатами США той же эпохи состояло в концентрации крепостных. В России не считалось необычным, если к одному поместью прикреплено несколько сотен крепостных, в США же плантации такого размера встречались скорее редко. Кроме того, в гораздо более урбанизированных южных штатах намного большей была доля белых, вообще не владевших рабами. Многие держали лишь несколько рабов, например в домашнем хозяйстве. В 1860 году всего 2,7 процента рабовладельцев южных штатов имели более 50 рабов, тогда как 22 процента российских помещиков в то же время владели более чем сотней крепостных[214].

Крепостные не были рабами[215]. В России они, как правило, опирались на определенные права на землю и могли наряду с работой в поместье вести собственное хозяйство для самообеспечения. Поскольку обычно это были местные крестьяне, типичного крепостного не вырывали, в отличие от раба, из привычного мира и не увозили на дальнее расстояние. Крепостные оставались внутри крестьянской культуры и жили собственной деревенской общиной. Работа мужчин и женщин при крепостном праве функционально разделялась более четко, чем у рабов. Крепостные имели доступ к помещичьему судопроизводству, тогда как у рабов обычно вообще не было права обращаться в какой-либо суд. В европейском правовом поле за крепостными признавались определенные обычные права, рабы такими правами не пользовались. Если резюмировать, крепостной был крестьянином, а раб нет. Воздействие двух различных систем на общество нельзя сравнивать в целом. Рабство теоретически было более жестким, чем крепостничество, но необязательно оказывалось таковым в каждом конкретном случае. Крепостных в узком смысле слова, то есть наследственных подданных по русскому обычаю, могли продать, подарить, проиграть за карточным столом. Не были они и привязаны к своему наделу (an die Scholle gebunden), то есть в принципе оставались мобильными – и, таким образом, ими можно было распоряжаться с такой же легкостью, как и американскими рабами.

Преодоление обеих систем протекало абсолютно синхронно. Поэтому их можно рассматривать как две линии общего процесса, пусть и не глобального, но обнимавшего пространство между Уралом и Техасом. Российское крепостничество также было выгодным и в экономическом отношении могло бы существовать дальше. Ни в той, ни в другой стране капитализм еще не стал настолько силен, чтобы выступить в роли главной противоборствующей силы, хотя представители нового либерально-капиталистического мышления ожидали, что способы производства, основанные на принудительном труде, вскоре достигнут потолка возможностей своего развития. В Западной Европе, в северных штатах США и в общественном мнении Российской империи, которое преимущественно ориентировалось на западные цивилизационные модели, к середине XIX века господствовало общее убеждение: в современном мире перманентное невольничество людей, не повинных ни в каких преступлениях, является реликтом ушедших эпох. Отмена крепостного права царским манифестом в 1861 году стала в российских условиях почти столь же революционным шагом, как Прокламация об эмансипации Авраама Линкольна от 1 января 1863 года, хотя манифест имел не столь явную направленность против владельцев крепостных, а условия его реализации вырабатывались при их содействии.

К моменту освобождения будущие перспективы для освобожденных чернокожих в США представлялись намного более предпочтительными, чем для крепостных в России, поскольку победивший Север провозгласил политику Реконструкции Юга, которая должна была помочь бывшим рабам обрести свое место в обществе. В сравнении с этим отмена статуса крепостного представляется скорее постепенным и медленным процессом. Она лишена радикальной простоты американской перезагрузки, основанной на общих, единых для всех принципах, и представляет собой запутанную, состоящую из малопонятных формулировок конструкцию из дифференцированных по времени и территориям обязанностей и прав, юридическое применение которых в тенденции было направлено не в пользу крестьян[216]. Бывшие владельцы российских «душ» получали щедрую компенсацию, а освобожденные крестьяне – целый ряд ограничений, которые по-прежнему отягощали им жизнь. Лишь в 1905 году под давлением революции манифестом было объявлено об отмене выкупных платежей, а в 1907‑м были отменены последние долги[217].

Но из перспективы, скажем, 1900 года оба процесса освобождения отличались друг от друга меньше, чем можно было ожидать в середине 1860‑х. Они подтверждали правило: там, где отменяется рабство и крепостничество, на их месте сразу появляются не равенство и благосостояние, а новые, хотя, возможно, и не столь тягостные формы зависимости и бедности. В США задуманная с благими намерениями Реконструкция Юга через несколько лет была подорвана, и политическое господство плантаторов восстановилось. Бывших рабов не наделили собственной землей – и теперь это аукнулось, тогда как в России крестьяне добились прав примерно на половину земли, которая прежде находилась во владении помещиков. Россия, таким образом, «окрестьянилась», и на место прежнего «крестьянского вопроса» пришли новые, тогда как американские бывшие рабы шанса стать крестьянами не получили. В XX веке, начиная со столыпинской аграрной реформы, потянулась цепь экспериментов по разрешению крестьянского вопроса – как правило, не в пользу самих крестьян. Нерешительные шаги, направленные на становление средних и крупных аграрных хозяйств, резко прервала коллективизация, начавшаяся после 1928 года[218]. Освобождение крестьян в 1861 году не стало также и культурной революцией. Оно не коснулось далеко не идиллических условий на селе, не смягчило жестокие нравы и мало что изменило в смысле повышения уровня образования и уменьшения потребления алкоголя в российской деревне. Так что называть реформу 1861 года «эмансипацией» в пафосном стиле западноевропейского Просвещения было бы преувеличением. На Юге США бывшие рабы после окончания Реконструкции также практически не получили поддержки в получении школьного образования.

Освобождение крестьян

В либеральном понимании русский крепостной был несвободен в двояком смысле: с одной стороны, он являлся объектом владения господина, с другой – был связан коллективизмом деревенской общины. В 1861 году разорвалась первая из этих связей, в 1907‑м – вторая. Для остальной Европы сложнее определить, от чего именно освобождали крестьян. Попытки определить типы (например, характеризуя крепостничество как российское) не должны привести к упрощенному разделению на свободный Запад и порабощенный Восток. Существовали градации несвободы, которыми нельзя пренебречь в поисках даже самых общих тенденций. Так, положение среднего крестьянина в середине XVIII века в Гольштейне или Мекленбурге и в России не имело резких отличий. Еще в 1803 году публицист Эрнст Мориц Арндт использовал для описания условий на своей родине, на острове Рюген, характерное слово «рабство»[219]. Выражение «освобождение крестьян» в целом обозначает долговременный процесс, в результате которого к 1870‑м годам, самое позднее к 1900 году, европейские крестьяне по большей части стали теми, кем они не были столетие назад: полноправными гражданами; согласно соответствующим национальным параметрам, полностью дееспособными экономическими субъектами с неограниченной свободой передвижения; налого- и арендоплательщиками, не обязанными никому внедоговорными (и тем более неизмеренными, то есть неограниченными) трудовыми услугами. Такая свобода не обязательно связывалась с собственностью на землю. Английский арендатор жил лучше североиспанского крестьянина-собственника. Решающим было распоряжение землей на выгодных хозяйственных условиях. Это могло обеспечиваться и при долгосрочной подтвержденной аренде, но не тогда, когда землевладелец, пользуясь переизбытком рабочей силы, сталкивал мелких арендаторов друг с другом, задирая планку арендных обязательств. Такая обдираловка (rack renting) выступала, однако, в Европе или в Китае модерным методом, с которым имели дело абсолютно свободные крестьяне. Исчезновение остатков «моральной экономики» (moral economy), еще включавшей определенные патриархальные обязанности попечения, тесно связывало существование крестьянской семьи с рыночными реалиями – если только правительства не проводили «аграрную политику» в защиту крестьянства, как это до сих пор происходит в Европе.

Освобождение крестьян стало общеевропейским процессом, который с правовой точки зрения продолжался до указа об освобождении 1864 года в Румынии, а с фактической – значительно дольше. Некоторые регионы Европы из этого процесса выпали. Так, в Англии еще в результате огораживаний XVIII века, как саркастически замечал Макс Вебер, «земля была освобождена от крестьян»[220]. В XIX век английская социальная структура в деревне вошла трехступенчатой: она состояла из крупных помещиков, крупных арендаторов и наемных рабочих. Похожим образом дела обстояли в Западной Андалузии, где на крупных латифундиях, отчасти существовавших еще в Средневековье, работали jornaleros – поденщики, составлявшие три четверти крестьянства[221]. Освобождение крестьян означало адаптацию сельского общества к всеобщим социальным и политическим ролям, которые только-только намечались. Крестьянское сословие лишилось своего особого характера. Какие силы стояли за этим процессом, более или менее понятно. В меньшей степени прояснены специфика смешанных связей и вопрос первопричин. Джером Блюм, большой знаток темы в общеевропейской перспективе, видит в освобождении крестьян, начиная с первого закона об освобождении в герцогстве Савойя в 1771 году, последний триумф просвещенного абсолютизма[222]. Неабсолютистские правительства, по его наблюдениям, инициировали и проводили освобождение лишь в исключительных случаях – например, в революционной Франции. Но именно Французская революция, экспортированная благодаря Наполеону, дала во многих случаях импульс инициативам государства. Часто военные поражения заставляли монархические режимы уделить внимание крестьянскому вопросу. Пруссия отменила крепостное право в 1807 году – после поражения от Франции. Позднее неудача в Крымской войне стала триггером программы реформ в России, в число которых входило и освобождение крестьян, а американская Гражданская война обусловила освобождение рабов.

Общий процесс освобождения крестьян подкреплялся и из других источников; прежде всего его питало распространенное задолго до Французской революции стремление к свободе крестьян, которые уже при сковывающих «феодальных» условиях разных Старых режимов отвоевывали себе пространство для свободы действий[223]. Страх перед крестьянскими волнениями не ослабел и в XIX веке; он был параллелен страху американских плантаторов перед восстаниями рабов, которых можно было опасаться в фарватере кровавой революции на Гаити и которые действительно произошли на Ямайке в 1816 году и в Вирджинии в 1831‑м (восстание Ната Тёрнера). Освобождение крестьян почти всегда являлось реформаторским компромиссом. Французское радикальное решение вопроса путем отчуждения земли у помещиков-аристократов в других случаях не повторилось. Землевладельческие классы смогли пережить освобождение крестьян, и если к рубежу XIX–XX веков в национальном политическом и общественном спектре большинства европейских стран они занимали более слабую позицию, чем столетием ранее, то это было редко связано с потерей землевладельческих привилегий. Для некоторых землевладельцев пространство для действий стало более широким, а альтернативы – более определенными: заняться крупным агропромышленным производством на собственной земле или ограничиться пассивным существованием рантье. В удивительно схожие процессы европейского освобождения крестьян вплетались и другие намерения и интересы: уже до Французской революции австрийская коронная администрация пыталась расширить долю государства в крестьянском прибавочном продукте за счет дворянства. Тогда, как часто и впоследствии, подобные стратегии разрабатывали и претворяли в жизнь в основном представители не зависящего от земли чиновного дворянства. Но при особых условиях на путь реформ могли встать и члены землевладельческой элиты – прежде всего в том случае, если они искали политической поддержки крестьянства, как, к примеру, в Польше в борьбе против последствий разделов или в венгерском сопротивлении против Габсбургов.

Наконец, новые рамочные условия создавало общественное развитие. Крепостное право, особенно «второе» издание крепостничества в Восточной Европе, как и плантационное рабство в Новом Свете, было прежде всего реакцией на нехватку рабочих рук. Быстрый демографический рост в Европе XIX века устранял эту проблему. Одновременный рост городов и начинавшаяся индустриализация создавали для сельского населения новые возможности занятости. Рынки труда, таким образом, делались более гибкими и все меньше нуждались в стабилизации насильственными мерами, реализация которых становилась идеологически все проблематичнее. Благодаря освобождению крестьян в тех странах, в которых в XVIII веке все еще существовали формы «феодальной» зависимости, широкие массы сельского населения получили свободу от неэкономических обязательств перед своим господином. Результаты оказались разными. Во Франции улучшение положения крестьян было наиболее очевидным. Сравнительно неплохо обстояли дела в Австрии. Пруссия и Россия сделали для своих крестьян гораздо меньше уступок. На другом конце шкалы – Померания, Мекленбург и Румыния, где положение крестьян в конце XIX века в сравнении с его началом продвинулось несущественно. Самыми большими «неудачниками» наряду с дореволюционным французским дворянством оказались миллионы людей в Европе, которые не смогли вырваться из положения безземельного батрака. Гораздо меньше пострадали бывшие господа и владельцы людей. Выиграла бóльшая часть крестьян и, безусловно, государственная бюрократия. В финале освобождения европейских крестьян их отношения с государством стали более непосредственными, но при этом они не стали государственными крестьянами. «Старая» свобода европейских крестьян переживалась в деревне и в отношении к помещику; «новая» свобода XIX века не могла перешагнуть рамок, которые ставило регулирующее государство. Даже самые убежденные либералы со временем осознали, что ни один рынок не требует политического урегулирования в такой степени, как аграрный. Так в последней четверти XIX века родилась аграрная политика, от которой с тех пор зависит крестьянское существование в Европе.

4. Асимметрия наемного труда

Протяженный переход

К концу освобождения крестьян на селе сформировались два основных персонажа: крупный или мелкий аграрный предприниматель и наемный рабочий. Это были две существенно отличающиеся разновидности свободного труда. Однако свобода рынка имела лишь косвенное отношение к прежней свободе крестьянских утопий. Эта генеалогия еще не объясняет возникновения концепции свободного труда вне контекста, который можно упрощенно обозначить как переход от феодализма к капитализму. Английскую и американскую историю специалист по праву Роберт Дж. Стейнфелд рассказывает по-другому. С его точки зрения, решающий переход к свободному труду случился там, где существовало право расторжения, то есть где оставление рабочего места больше не преследовалось как уголовное преступление. Исходным пунктом этой истории явилось не рабство или крепостное право, а форма трудовых отношений, появившаяся при колонизации и заселении Нового Света, – индентура (indentured service)[224]. Под ней понимается ограниченная на несколько лет передача в залог собственной рабочей силы под аванс расходов на перевозку через Атлантику, или, иначе говоря, кабала на время. В английской правовой культуре эта форма добровольного отказа от личных прав с самого начала вызывала определенные сомнения. Идущая с XVII века и быстро распространившаяся в качестве социальной нормы идея о «рожденном свободным англичанине» противоречила кабальным условиям труда.

Это противоречие обострилось в США 1830‑х годов в контексте возраставшей критики рабовладения. Свободный труд существовал в американских колониях уже с начала XVIII века, но долгое время он оставался скорее исключением, чем правилом в ряду разных форм договорных трудовых отношений. Договорной характер наряду с ограничением по времени был важнейшим отличием между индентурой, с одной стороны, и рабством и крепостничеством – с другой. Индентуру справедливо оценивать не как пережиток архаических времен, а как исключительно модерную форму трудовых отношений. Все это облегчало ее отмену. Побочным эффектом критики рабства стал вопрос о том, можно ли в реальности рассматривать индентуру как добровольно заключенное соглашение. Именно это, а не конкретные вопросы обращения с работающими по индентуре составляло суть проблемы. В отличие от рабства, открытых защитников практики индентуры не было. Поэтому вскоре после ее дискурсивной делегитимации в 1820‑х годах индентура была отменена в следующем десятилетии и де-факто. То, что свободный труд является нормой, стало в англо-американской правовой мысли самоочевидным. Американские суды впервые в 1821 году стали исходить из принципа, что трудовые отношения должны заключаться добровольно и что это не выполняется в случае, если трудящийся решает отказаться от своего рабочего места, но ему физически препятствуют это сделать. Такая интерпретация, в свою очередь, имела большое обратное влияние на дискуссии о рабстве. В американских северных штатах свободный труд (free labor) стал боевым лозунгом в войне против сецессии Юга. Одновременно применение физической силы против работников и работниц стало рассматриваться как принципиально нелегитимное. Это означало и логическое развитие: правосудие США опередило английское, признав, что разница между работником, который имеет собственное хозяйство, и слугой, служанкой или горничной, которые живут на обеспечении хозяев, потеряла силу[225].

Наряду с этой можно рассказать и другие истории. Одна из них – о становлении свободного труда в гражданском праве постреволюционной Франции, нашедшем выражение в Гражданском кодексе Наполеона и получившем широкий резонанс в Европе. Еще одна история – о развитии права для прислуги в Германии, поскольку даже в период развитой индустриализации прислуга (Gesinde) в Пруссии и других немецких государствах подлежала различным внеэкономическим ограничениям свободы. Хотя право хозяев наказывать прислугу было отменено на уровне империи законом о введении Гражданского кодекса (1896), в юридической практике оно все же возникало то тут, то там в ослабленной форме «косвенного» права на наказания вплоть до конца Второй империи. Иными словами, такого рода наказания должны были быть широко распространены[226].

Интерпретация Роберта Стейнфелда особенно интересна потому, что, согласно ей, XIX век играл центральную роль в истории свободного труда. Но какую роль? Ибо у истории Стейнфелда есть и вторая часть. Становление свободного труда как основной формы не последовало непосредственно за концом индентуры. Здесь, как и в случае рабства или (прежде всего российского) крепостничества, была переходная фаза. Даже в английской промышленности внеэкономическое, или, точнее, немонетарное, принуждение не исчезло в одночасье. Формальное право и реальное правосудие давали предпринимателям и сельским работодателям средства для принуждения к продолжению трудовых отношений – например, процесс, который ныне назвали бы превентивным арестом (Beugehaft). Так во вроде бы свободных отношениях наемных работников еще десятилетиями скрывались следы принуждения к труду.

С тех пор как в своем знаменитом исследовании 1974 года Роберт В. Фогель и Стенли Л. Энгерманн смогли доказать, что рабский труд вопреки классикам экономики и на плантациях, и на ремесленных и промышленных предприятиях по меньшей мере столь же эффективен и рационален, как труд свободный[227], схема линейного развития от принуждения к свободе перестала быть убедительной. Таким образом, следует отбросить идею, что свободный и насильственный труд не имеют между собой ничего общего, относятся к разным эпохам и представляют совершенно разные социальные миры. Более разумным кажется представление о некотором континууме, в котором работники и работницы имели дело с различными комбинациями разного рода принуждений[228]. Исторический переломный момент в XIX веке смещается в таком случае на шкале времени вперед. Внеэкономическое принуждение даже в Англии исчезло из трудовых отношений наемных рабочих в промышленности лишь после 1870‑х годов, а в других странах, о которых мы знаем меньше, это, вполне возможно, произошло еще позже. Даже после отмены некоторые функции индентуры не потеряли актуальности. Эмигранты в новоевропейских обществах искали поддержки у своих земляков. Если у китайцев вскоре появились собственные чайна-тауны, то, например, у эмигрантов из Южной Европы в США полулегальные патроны играли роль посредников при найме на работу, покровителей и эксплуататоров – схоже с вербовщиками, которые преимущественно организовывали приток первого поколения рабочих в города вне Европы[229]. Это не был свободный труд в духе либеральных теорий. В остальном уже многократно упоминавшиеся посреднические трудовые отношения с вербовщиками как с буфером не составляли особенности неевропейского мира. Например, импресарио, который в Италии до конца XIX века поставлял владельцам опер певцов, был не чем иным, как таким вербовщиком[230].

Рынок труда, лишенный равновесия

К концу XIX века появился новый фактор: подъем организованного рабочего движения. Постепенно складывавшиеся возможности коллектива со своими требованиями противостоять всемогущим владельцам капитала стали корректировать принципиальное неравновесие на рынке труда. Настоящий прорыв достигался лишь тогда, когда в национальном законодательстве открывалась возможность вести переговоры по тарифным ставкам (collective bargaining)[231]. Усеянный препятствиями подъем идеи свободного труда приводит к парадоксу: лишь ограничение свободы рынка в виде переговорной монополии со стороны рабочих дает индивиду свободу от средств принуждения покупателя рабочей силы – прежде всего, имевшихся у этого покупателя возможностей сталкивать друг с другом конкурирующих за рабочие места трудящихся и объявлять о немедленном увольнении. Свободный труд, по существу, возник из мотивированного соображениями социального государства лимитирования неограниченной договорной свободы. Один лишь перевод на контрактную основу трудовых отношений не был способен предотвратить или устранить «недостойность наемного труда» (Робер Кастель). Не имевший ничего, кроме собственной физической рабочей силы, трудящийся был существом без гарантий и прав, сравнимый в этом со своим антиподом, рабом. Одна лишь свобода рынка труда являлась нестабильным состоянием. Поэтому во взаимодействии между рабочим протестом, предотвращением революции элитами и моральными соображениями небольших реформистских групп через несколько десятилетий сложились основные черты социального государства. То, что свобода труда без защиты не годится в качестве основы для социальной интеграции, первыми поняли предприниматели-филантропы. Раннее социальное государство, складывавшееся с 1880‑х годов, систематизировало такого рода попечительство и заменило его, по сути, новаторским, революционным принципом обязательного страхования[232]. За этим стояло представление об обществе не как о сумме индивидов, но как о напряженном сосуществовании различных коллективов, – воззрение, в котором в принципе были едины и консерваторы, и социалисты. Лишь поэтому стало возможным создание раннего социального государства вопреки классическому либерализму. Но и классический (прежде всего британский и французский) либерализм у всех его представителей в теории и на практике не был совсем уж индивидуалистическим и «манчестерским». Поэтому «новый либерализм» смог примкнуть к общей тенденции амортизации условий труда государством. В течение двадцати-тридцати лет перед Первой мировой войной в промышленных странах Европы существовал своего рода базовый консенсус по отношению к «социальному вопросу». Социальное страхование, которое в Германии было прежде всего проектом консервативной стабилизации системы, в Великобритании стало после 1906 года предметом политики либерального правительства[233].

Каким бы естественным трудовым отношением ни представлялся нам сегодня свободный наемный труд, он не всегда был целью, к которой стоило стремиться. Прежде всего, в аграрных обществах пролетаризация не без основания рассматривалась как понижение социального статуса. В сельской Юго-Восточной Азии, например, где высоко ценился труд, крепкой была привязанность к собственной земле, а традиционные отношения между патронами и клиентами не воспринимались как слишком эксплуататорские; представление о том, что работу можно искать по своей свободной воле, развивалось медленно и лишь с появлением близлежащего городского рынка труда. Здесь долго предпочитали места прислуги в богатых домах и вообще формы зависимости, не опосредованные рынком[234]. У слабых есть лишь две принципиальные стратегии выживания: примкнуть к сильным или солидаризироваться с другими слабыми. Первая опция в целом более надежна. Колониальные правительства также часто были согласны отменить рабство, но колебались в том, чтобы допустить возникновение скорее всего политически неспокойного класса безземельных работников – разве что в строго контролируемых анклавах плантационной экономики. Оседлый крестьянин без политических амбиций и накопленных обид, усердный в работе на обеспечение себя и на экспорт, надежный налогоплательщик был в конце XIX века идеалом для большинства режимов в мире, как колониальных, так и нет, тогда как свободный наемный труд на селе составлял скорее подозрительное новшество. В промышленности дело обстояло иначе, но там не только у социалистов возникали сомнения в абсолютной личной свободе при асимметричных условиях рынка.

XIV. Сети: их размеры, плотность, непрерывность

«Сеть» – метафора столь же наглядная, сколь и обманчивая. Сети устанавливают связи в двух измерениях; они плоские, это структурирование ровного пространства. Сеть не имеет рельефа. Сетевой анализ в общественных науках, каким бы полезным он ни был, всегда скрывает опасность недоучета или недооценки иерархий – вертикального, или третьего, измерения. С этим связан тот факт, что сеть представляет собой своего рода демократическую структуру. Все ее узлы вначале равноценны. Взгляд историка особо не может ничего отсюда извлечь, пока не будет допущена возможность, что в рамках одной сети образуются более сильные центры и слабые периферии, то есть что узлы в сети разной «толщины». При этом не каждая сеть должна выстраиваться как паутина, то есть тяготеть к единому управляющему, контролирующему все остальные части сетевой структуры центру. Городские или торговые сети одинаково часто имеют и полицентрическую, и моноцентрическую базовую структуру. Полезна же метафора сети прежде всего потому, что она допускает представление о многообразии контактных и перекрестных пунктов, и потому, что обращает внимание на находящееся вне сети. В каждой сети есть провалы, и притягательность, которой ныне обладают непривычные, до сей поры невиданные отношения и связи, особенно на дальние дистанции, не должна заставлять нас забыть, что на карте существуют и в буквальном смысле «темные пятна» – например, участки дикой природы или обширные поля без единого огонька.

Сеть состоит из связей, которые достигли определенного уровня регулярности и устойчивости. Сети – это поддающиеся отображению конфигурации повторяющихся связей или взаимодействий. Таким образом, они представляют собой образования «средней» степени постоянства: не однократные и случайные связи, но и не организационно оформленные институции, хотя таковые и могут возникать на базе сетевых связей. Одним из характерных признаков XIX века было умножение и ускорение таких повторяющихся взаимодействий, в том числе и в особенности поверх границ национальных государств, часто – между крупными регионами и континентами. Здесь тоже нужно уточнить границы периода: вторая половина XIX века и начало ХХ, до Первой мировой войны, то есть практически шесть десятилетий, – период беспрецедентного умножения сетей. Это тем более бросается в глаза, что многие из этих сетей были разорваны во время Первой мировой войны, а в период после нее снова набрали силу партикуляристские силы. Если обозначать создание сетей мирового масштаба как «глобализацию» (в широком понимании этого неоднозначного термина), то время с 1860 по 1914 год – эпоха значительного рывка на пути к глобализации. Мы уже видели это на двух примерах: межконтинентальной миграции и экспансии колониальных империй[235]. В этой главе будут более углубленно рассмотрены аспекты, которые также уже упоминались выше: транспорт, коммуникация, торговля и финансовые связи.

Вообще, мышление в категориях сетей впервые стало характерной формой рефлексии именно в XIX веке[236]. В XVII веке Уильям Гарвей обнаружил, что человеческое тело – это система, в которой циркулирует кровь, а в XVIII веке врач и теоретик физиократии Франсуа Кенэ перенес эту модель на экономику и общество[237]. Следующей ступенькой была сеть. В 1838 году Фридрих Лист придумал железнодорожную сеть, точнее, даже целую «национальную транспортную систему» для всей Германии. Это был смелый взгляд в будущее. До 1850 года ни в одной европейской стране железнодорожной сети не существовало. Лист положил эту идею в основание всех будущих проектов, а когда железнодорожные линии стали строить и запускать в реальности, критики тоже воспользовались образом сети и стали представлять железную дорогу опасным пауком, удушающим своих жертв.

Позднее образ сети стали часто использовать, чтобы изобразить город. Метафора «сети» при этом еще некоторое время конкурировала с метафорой «лабиринта» и – прежде всего в США – «решетки» (grid). Саморепрезентация обществ как сетей уходит, таким образом, корнями в XIX век, хотя множественность значений – например, «социальная сеть» – возникла гораздо позднее. Может быть, наиболее интенсивный повседневный опыт объединения и зависимости от функционирующих, но достаточно уязвимых сетей появился с подключением отдельных домов к таким управлявшимся из единого центра системам, как вода из крана, газ из трубы, ток из розетки[238]. Тут проявилось и различие между телеграфом и телефоном. Телеграф навсегда остался чем-то служебным, никто не устанавливал телеграфный аппарат у себя дома в гостиной, тогда как телефон через некоторое время стал предметом частного пользования и элементом обстановки жилых домов. В начале XX века лишь крохотное меньшинство населения Земли в таком конкретном смысле было подключено к системам инженерно-технического обеспечения. И когда говорят, что «Индия» (произвольный пример) была подключена к международной телеграфной сети, надо понимать, что подавляющее большинство индийцев непосредственно этого не замечало и не знало, хотя опосредованно такие системы, как железные дороги или телеграф, влияли на движение товарных и информационных потоков, а значит, в конечном счете и на повседневную жизнь людей. Умозрительные шансы необходимо отделять от реальных возможностей. В 1870‑х годах действительно стало возможным объехать вокруг света севернее экватора на пароходах и поездах, не используя ни носильщиков, ни лошадей, ни верблюдов, ни даже собственные ноги, по маршруту Лондон – Суэц – Бомбей – Калькутта – Гонконг – Иокогама – Сан-Франциско – Нью-Йорк – Лондон. Но кто еще предпринял такое путешествие, кроме Филеаса Фогга из романа Жюля Верна «Вокруг света за 80 дней» (1872), его прототипа – эксцентричного американского бизнесмена Джорджа Фрэнсиса Трейна (который, по его собственному утверждению, поставил этот рекорд в 1870 году, а в 1890‑м сам же побил его, сократив время в пути до 67 дней) – и американской журналистки Нелли Блай, которой в 1889–1890 годах понадобилось для такого путешествия 72 дня?[239]

1. Транспорт и коммуникации[240]

Пароходы

В истории транспорта часто трудно обойтись без некоторого технологического детерминизма. Новые транспортные средства появляются не потому, что их требует культурное развитие, а потому, что кому-то приходит в голову идея их создать. Как их затем принимает культура – отвергает или наделяет особыми смыслом и функциями, – это уже дело другое. Если не учитывать бурлачества, то есть буксировки водных судов за счет мускульной силы с суши, то судоходство, в отличие от сухопутного транспорта, никогда не использовало энергию организмов – только ветер и силу течения. Паровая тяга дополнила эти уже известные виды энергии. Развитие пароходства ускорилось благодаря тому, что почву для него подготовила модернизация транспортных систем в двух регионах мира, а именно в Англии (и Южной Шотландии) и на Северо-Востоке США: оба региона относились к пионерам индустриализации. Еще до появления пароходов и паровозов были вложены средства в строительство разветвленных систем каналов: финансировалось оно преимущественно частными землевладельцами, которые тем самым стремились увеличить стоимость своих земельных владений. В Англии каналы стали излюбленным объектом для инвестиций, пик пришелся на 1791–1794 годы. Каналы отчасти и создали потребность в транспортных средствах – паровых судах, а в дальнейшем с удовлетворением этих потребностей еще лучше стали справляться железные дороги. Эпоха каналов (canal age), которую выделяли некоторые историки, длилась вплоть до начала эпохи железных дорог. В какой-то степени поезда и пароходы можно считать конкурентами, в какой-то – звеньями одной крупной системы. К середине XIX века на внутренних водных артериях Великобритании было задействовано более 25 тысяч барж. На них постоянно находилось, по сути проживало, не менее 50 тысяч человек; треть этого мобильного водного населения работала на крупных предприятиях канального судоходства[241]. В Англии суда преимущественно тянули лошади, в то время как в Азии для такой тяжелой, изматывающей работы еще долгое время использовали людскую силу: вплоть до 1940‑х годов кули тянули небольшие суда вверх по течению через пороги в верховьях Янцзы, которые ныне скрыты водохранилищем ГЭС «Три ущелья».

Пароходы были слишком велики для узких каналов XVIII века. Но поскольку они без проблем могли эксплуатироваться на стоячей воде, их появление способствовало значительному росту строительства более широких и длинных каналов. Подключение города к эффективно функционирующему каналу давало мощный толчок для дальнейшего развития этого города. Так было с Нью-Йорком после открытия канала Эри в 1825 году и с Амстердамом после завершения строительства Североморского канала в 1876‑м. В Нидерландах уже в 1814–1848 годах при личном участии короля Виллема I была заложена замкнутая сеть каналов, предназначенная одновременно для транспортных целей и для водного регулирования. Реализовать ее удалось лишь потому, что Нидерланды со времен французской оккупации располагали корпусом компетентных инженеров[242]. Развитие системы каналов в Нидерландах замедлило строительство железных дорог. В США первые железные дороги вообще рассматривались лишь в качестве подъездных путей для каналов. До 1851 года в штате Нью-Йорк железным дорогам запрещалось перевозить грузы, если они составляли конкуренцию государственным каналам[243].

Пароходу не требовалась энергия извне. Топливо он имел на борту: сперва это был уголь, а после внедрения в 1910 году в судоходстве дизельного двигателя уголь стало постепенно вытеснять жидкое топливо. Если управление парусным судном возможно лишь при определенных погодных условиях, то навигация парохода меньше зависела от этих факторов. Поэтому он был идеально приспособлен для каботажного плавания, в безветренных внутренних водах, вверх по течению рек и по каналам. Независимость от капризов ветра впервые в истории судоходства дала возможность составлять расписания движения судов. А значит, качество водного транспорта как сети вышло на новый уровень: связи, которые и образуют сети, сделались надежными и предсказуемыми. Пароходы не сразу стали важны в глобальном масштабе – сначала они приобрели большое значение во внутреннем судоходстве Европы и Северной Америки. В этих ведущих в техническом и экономическом отношении регионах пароход утвердился в 1830‑х годах. В Глазго этого периода пароход прибывал уже каждые десять минут[244]. Между Веной и Будапештом в 1826 году было установлено регулярное пароходное сообщение, с 1829‑го оно осуществлялось судами знаменитого Первого Дунайского пароходства. К 1850 году на этом маршруте эксплуатировалось 71 судно, поездка длилась около 14 часов[245]. Наращивание транспортных мощностей зависело от уровня спроса, и наоборот. Например, развитие пароходства на Миссисипи и в Мексиканском заливе определялось расширением хлопкового производства на плантациях, где использовался труд рабов.

Не все коммерческое пароходство было объединено в сети. Пароходы играли огромную роль в развитии пока мало освоенных в коммерческом отношении регионов. В этой ситуации они выступали как периферийный инструмент распространения капиталистической системы мировой торговли. При этом они необязательно должны были находиться под иностранным контролем. Китайское государство с 1860‑х годов вполне успешно противостояло транспортной монополии иностранных пароходных компаний на крупнейших реках Китая и вдоль его побережий[246] – происходило это благодаря собственным государственным компаниям, к которым в дальнейшем присоединились и частные. В 1860 году Китай под давлением Запада был вынужден разрешить свободную навигацию во всех своих водах. Впрочем, конкурентное преимущество британских (а позднее японских) пароходных компаний в Китае было не столь существенным, как в Индии. Там местным судовладельцам не удалось сохранить сколько-нибудь значительную позицию на рынке. Одна из причин состояла в том, что действовавшие в Индии британские судоходные компании в качестве официальных почтовых перевозчиков получали солидные государственные субсидии. Колониальную Индию и полуколониальный Китай объединяло то, что в обеих странах так и не удалось собственными силами, частными или государственными, создать собственный океанский флот. В афро-азиатском мире Япония опять стала большим исключением. Самое позднее к 1918 году она достигла мирового уровня как в военном, так и в гражданском судостроении, став ведущей страной торгового судоходства и первоклассной военно-морской державой, что, с одной стороны, было следствием ее успешного развития, а с другой – подстегнуло это развитие дальше[247]. В остальных азиатских странах новые технологические и экономические отношения зависимости ярко проявились в том, что вся заокеанская торговля этих регионов осуществлялась иностранными судоходными компаниями, сходным образом дело обстояло и в Латинской Америке. Ни одной азиатской (за исключением Японии) и африканской стране не удалось добиться собственного, независимого от европейцев и американцев, присутствия на международных транспортных рынках. Характерно, что, хотя клан Тата в Индии был довольно успешен в производстве стали, он потерпел неудачу, пытаясь утвердить на рынке свою судоходную линию, прежде всего для связи с Японией; эта неудача объясняется британской конкуренцией[248]. С 1828 года, когда лорд Уильям Бентинк на борту парохода прибыл в Калькутту, чтобы вступить в должность генерал-губернатора, британцы стали обращать особое внимание и на практическое, и на символическое значение пароходства как провозвестника новой эпохи.

Первое регулярное пароходное сообщение в открытом море было установлено через Северную Атлантику. Технический прогресс делал такие успехи, что начиная с середины столетия время путешествия между Бристолем и Нью-Йорком сократилось до четырнадцати дней; существенно сократить это время удалось лишь через несколько десятилетий[249]. Начало массовой эмиграции в Новый Свет создало и совершенно новый по своим масштабам спрос на пассажирские места. Ничего подобного в других частях света не повторилось. Здесь, как это прежде случилось и в Индии, движущей силой заморской экспансии стало субсидирование почтово-пароходной службы. Ни одна из имперских и колониальных держав не могла позволить себе отказаться от контроля перевозки почты между метрополией и колониями. Это осознавал и Бисмарк, обеспечивший финансовую поддержку германским почтовым службам. Открытие Суэцкого канала способствовало дальнейшему расширению пассажирского сообщения между Европой и Азией. Кроме того, пароходства зарабатывали на перевозке экспортных товаров из тропических стран. Если США начиная с середины XIX века превратились в крупнейшую судоходную страну мира благодаря своему колоссальному внутреннему судоходству, то Великобритания отстаивала лидирующее положение в океанском судоходстве. В 1914 году 45% общего тоннажа мирового торгового флота пришлось на Великобританию и ее колонии, за ними следовала Германская империя (11 процентов) и США (9 процентов); Япония (3,8 процента) имела долю немногим меньше, чем Франция (4,2 процента), и больше, чем господствовавшие в XVII веке на морях Нидерланды (3,2 процента)[250].

Мировую морскую торговлю не следует представлять как равномерно выстроенную сеть. Огромные регионы – например, Северная Азия, где незамерзающая гавань имелась лишь в основанном в 1860 году Владивостоке, – в эту сеть не интегрировались. В 1888 году крупнейшими океанскими портами мира – если судить по общему тоннажу отплывающих судов – были Лондон, Нью-Йорк, Ливерпуль и Гамбург. Гонконг (открывающий ворота на китайский рынок и одновременно важнейший пункт отгрузки в Юго-Восточной Азии, ныне крупнейший перевалочный контейнерный терминал мира) тогда был на седьмом месте, однако кроме него в списке лидеров долго не числилось ни одного азиатского порта[251]. Крупнейшие судоходные маршруты тянулись 1) из Японии через Гонконг и Малаккский пролив (Сингапур), северный Индийский океан, Красное море, Суэцкий канал и Гибралтарский пролив в порты Атлантики и Северного моря; 2) из Австралии через мыс Доброй Надежды и затем вдоль западноафриканского побережья в Европу; 3) через Атлантику протянулся самый оживленный из маршрутов – между Нью-Йорком и Лондоном/Ливерпулем, а также 4) между Европой с одной стороны, Рио-де-Жанейро и гаванями Ла-Платы – с другой; 5) важные линии проходили через Тихий океан из Сан-Франциско и Сиэтла в Иокогаму, главный порт Японии[252]. Мировое судоходство, пусть и добравшееся к 1900 году на отдельных маршрутах до самых отдаленных островов Тихого океана, все же концентрировалось в нескольких основных зонах.

Наряду с географической концентрацией эта отрасль отличалась в XIX веке и высокой концентрацией капитала. То была эпоха частных судоходных компаний (государство, несмотря на привлекательность статуса морской державы на рубеже столетий, участвовало в этом бизнесе намного меньше, нежели в строительстве и эксплуатации железных дорог), и некоторые из них числились среди наиболее финансово мощных акционерных компаний. Их фирменным стилем были регулярность и пунктуальность сообщения, качество сервиса, разделенного по тарифным классам и, несмотря на отдельные нашумевшие трагедии вроде гибели гигантского «Титаника» 14 апреля 1912 года у побережья Ньюфаундленда, высокий стандарт безопасности, немыслимый не только в эпоху парусников, но и в первые десятилетия океанского пароходства, когда кораблекрушений случалось еще сравнительно много. Крупные пароходства, такие как Holland-Amerika Lijn, Norddeutscher Lloyd, Hamburg-America Line (также HAPAG), Cunard, Alfred Holt или Peninsula & Oriental Line, олицетворяли одновременно глобальный охват капитализма, высокий технический уровень и «цивилизационное превосходство» изысканного путешествия. Роскошные «плавучие дворцы», как гласил популярный рекламный слоган, с 1880‑х годов стали эмблемами эпохи[253]. Национальное соревнование между крупными судоходными линиями с 1860‑х годов уравновешивалось разделением рынков и похожими на картели «конференциями по судоходству», которые прежде всего служили стабилизации цен.

Несмотря на то что мировое судоходство, лидерство в котором принадлежало Северо-Западной Европе и США, между 40 градусами южной и 50 градусами северной широты достигало всех прибрежных регионов мира, что было отображено в глобальном расписании, оно еще не стало глобальной транспортной сетью, если сравнивать его масштабы с мировой авиацией второй половины XX века[254]. Лишь авиация сгладила разницу между сушей и морем. Авиационное сообщение установлено между аэропортами, большинство из которых – в том числе некоторые важнейшие – находится в местностях, удаленных от моря. Практически ни один крупный город в мире не остался отрезанным от авиасообщения, а частота таких контактов многократно превосходит показатели на пике пассажирского судоходства. Былой европейско-североамериканской монополии также больше не существует. Даже самые малые страны мира с 1970‑х годов придавали огромное значение национальным авиакомпаниям; лишь банкротство Swissair в 2001 году обозначило перелом тенденции в пользу приватизации и размывания национального суверенитета. Таким образом, крупнейший сдвиг в истории транспорта произошел после Второй мировой войны, прежде всего после 1960‑х годов, когда полеты на дальние дистанции стали доступны не только политикам, большим руководителям и богачам. Технической основой этого послужил турбореактивный двигатель. С 1958 года, когда на линии вышел Boeing 707[255], мы живем в эпоху реактивных самолетов – реальность, которую не могли себе представить самые смелые провидцы XIX столетия.

Железные дороги как сетевая технология

Глобализирующий эффект от железных дорог оказался меньшим, чем от появившегося на несколько десятилетий ранее парохода. Железные дороги – это системы, ограниченные в пространстве[256]. Технологически они стали абсолютным новшеством, к которому мир не был подготовлен, тогда как пароходы в течение первых переходных десятилетий смогли встроиться в старую инфраструктуру водного транспорта. К моменту появления технологий, основанных на сжигании угля, уже существовали порты, но ни вокзалов, ни железнодорожных путей не было. Построенная железная дорога меньше зависела от окружающей среды и климата, чем корабль. Ей не приходилось опасаться штормов, замерзания гаваней или низкого уровня воды в засушливое время. Движение по железной дороге было более надежным и регулярным, а значит, легче встраивалось в планирование производственных процессов. Снабжение растущих больших городов могла гарантировать только железная дорога, которая, в свою очередь, стимулировала рост урбанизации. Железные дороги были менее рискованным способом доставки товаров. Кораблекрушение могло обернуться гигантскими потерями, авария на железной дороге редко приводила к значительному материальному ущербу. Тем самым снижались страховые затраты. Железные дороги часто строились при большем участии государства, чем судоходные линии, – пусть этого нельзя сказать о Великобритании, зато именно так дела обстояли, например, в Бельгии, в некоторых немецких государствах, в Китае и Японии. Существовали смешанные формы: в Нидерландах через несколько десятилетий после начала экспериментов стало ясно, что одна частная инициатива не способна создать замкнутую сеть. И только законом 1875 года там были учреждены государственные железные дороги, организацию которых, включая служебный распорядок, почти полностью заимствовали из Германии[257].

Можно спорить о том, что следует понимать под железнодорожной сетью. Существовало (в основном за пределами Европы) множество изолированных железных дорог, не связанных системно с чем бы то ни было, – к примеру, построенная французами Юньнаньская железная дорога, которая соединяла северовьетнамский порт Хайфон и столицу китайской провинции Куньмин. В Африке такие железные дороги, заканчивавшиеся с обоих концов тупиками, были правилом, а не исключением. Иногда они дублировали несудоходные отрезки рек, таких как Конго, Нигер или Нил. На юге континента существовала двухмерная железнодорожная сеть, которая расширялась до 1937 года и к этому времени простиралась от мыса Доброй Надежды до медного пояса в Северной Родезии (Замбия)[258]. Транссибирская магистраль была и остается, несмотря на наличие нескольких примыкающих веток, одинокой линией, а не системой. Восточнее Омска она служила исключительно для стратегических целей: переселенцев в крупных объемах не перевозила и хозяйственного освоения примыкающих регионов не обеспечивала. Сеть существовала в Европейской части России, но не в Сибири. В Китае, где с 1897 года строительство железных дорог велось на постоянной основе, некоторые отрезки, в которых была нужда, оставались нереализованными много десятков лет, поэтому здесь следует говорить лишь о фрагментарной сети с отдельными тупиковыми концами, особенно в горной местности южнее реки Янцзы[259]. Территории Китая, расположенные в глубине азиатского материка, были подключены к железнодорожным сетям только в XX веке, а Тибет и вовсе в 2006 году. В Сирии и Ливане у железных дорог, построенных и эксплуатировавшихся французскими компаниями, ширина колеи отличалась от османских, так что две системы функционировали независимо друг от друга[260]. Не все, что кажется на первый взгляд сетью, оказывается таковой при более пристальном рассмотрении.

Государствам, которые первыми приступили к строительству железных дорог, неоткуда было импортировать для них готовые технологические пакеты (впрочем, и позднее эти технологии не стали универсальными, а сохраняли национальные особенности)[261], поэтому такое строительство имело характер ранней сетевой технологии, весь опыт которой приходилось набирать с нуля[262]. Для строительства и эксплуатации железных дорог были нужны большие объемы специальных знаний: технология производства железа и стали, машиностроение, горное дело, телекоммуникации, геология, архитектура мостов, туннелей и вокзалов, организация крупных строек, финансирование, управление кадрами, координация расписания. Вначале приходилось импровизировать, и лишь позднее железнодорожное дело было поставлено на «научную» основу. Одновременно с техническими вопросами, которые еще предстояло решить, возникали и юридические сложности – например, отчуждение земельных владений и причитающиеся компенсации. Помимо этого, железная дорога всегда была связана с политикой и военными целями. Особенность американского, а отчасти и британского железнодорожного строительства состояла в том, что стратегические соображения играли здесь гораздо меньшую роль, чем в континентальной Европе. Поэтому, за исключением небольшого эпизода во время Гражданской войны, государство с легким сердцем могло отказаться от прямого вмешательства в эту сферу.

К 1880 году железнодорожная сеть в том виде, какой мы ее знаем сегодня (включая уже частично демонтированные отрезки), получила завершение в Великобритании, Франции, Германии, Италии и Австро-Венгрии, а через двадцать лет и в остальной Европе. Технология железнодорожного строительства с самого начала перешагнула национальные границы, и это препятствовало особым путям развития. Единственное, на чем могло настаивать то или иное государство, – это собственная национальная ширина колеи. Уже Джордж Стефенсон, «отец» железной дороги, определил норму в 4 фута 8,5 дюймов, которая из‑за доминирования британских железнодорожных технологий была экспортирована и за границу. Нидерланды, Баден и Россия первоначально выбрали более широкую колею, но в конечном итоге ее сохранила только Россия. В принципе к 1910 году можно было проехать от Лиссабона до Пекина всего лишь с небольшой остановкой для смены колесных пар[263]. В том же году к трансконтинентальной магистральной сети подключилась Корея, где в 1900 году начался большой железнодорожный бум. На этом в техническом отношении транспортное объединение не только Европы, но и Евразии завершилось.

Железная дорога и национальная интеграция

Поезда казались новоявленными чудищами на колесах; в первые годы людям трудно было даже прикинуть, с какой скоростью они двигаются, а мелькавший за окном пейзаж дарил совершенно новые впечатления. Железная дорога стала олицетворением модерности, и везде, куда она приходила, разгорались дебаты о том, желателен ли такой модерн[264]. Например, во Франции 1840‑х годов «железнодорожный вопрос» стал центральной темой дискуссий среди элит о будущем страны. Лишь преодолев серьезное сопротивление, прежде всего католического консерватизма, участникам удалось согласиться, что строительство железных дорог служит благосостоянию страны[265]. Когда через несколько десятков лет появление железных дорог в других частях света спровоцировало сходные реакции, в Европе уже давно забыли о собственных страхах и потешались над отсталыми и суеверными народами Востока. Первым проектом железнодорожного строительства в Китае стала шестнадцатикилометровая Усунская дорога близ Шанхая, которая уже в 1877 году, через год после постройки, была демонтирована, поскольку местное население опасалось, что окажется нарушена гармония природных сил (фэншуй). На Западе высмеяли это как доказательство примитивного сопротивления модерну. Но всего через несколько лет в Китае возобладало осознание того, что железные дороги для страны желательны, а в начале XX века патриоты из верхних слоев общества начали собирать по провинциям большие суммы, чтобы выкупить у иностранцев железнодорожные концессии. Наконец весной 1911 года попытка императорского правительства централизовать железные дороги в масштабах всей страны, то есть проводить рациональную, по европейским меркам, политику, стала главным поводом для свержения династии Цин. Региональные и центральные власти боролись за контроль над модерной технологией, которая постепенно начала приносить прибыль не только иностранным финансистам и поставщикам, но и китайцам. Так железная дорога стала в Китае частью большой истории.

К этому времени, спустя всего лишь несколько лет после запоздалого вступления в железнодорожную эру, Китай был уже по крайней мере в состоянии своими силами, на свой страх и риск сооружать железные дороги. До того большинство дорог, хотя и оставались в собственности китайского правительства, финансировались иностранцами и строились по проектам иностранных инженеров. Первым исключением стала технически особенно трудоемкая линия из Пекина в Калган (Чжанцзякоу) на северо-западе; законченная в 1909 году, она связала китайские государственные железные дороги и караванный торговый путь из Монголии. Эта Пекинско-Суйюаньская дорога стала первой китайской железной дорогой, построенной полностью самостоятельно. Даже среди иностранных экспертов она была признана впечатляющим техническим достижением, причем реализованным при сравнительно невысоких затратах. Правда, подвижной состав был не китайского производства.

Похожим символом сопротивления европейскому влиянию и контролю – сопротивления по стратегическим мотивам, с учетом прямых французских и британских интересов в регионе, – была Хиджазская железная дорога из Дамаска через Амман в Медину с ответвлением на Хайфу. В последние полтора десятилетия перед Первой мировой войной Османская империя предприняла в своих арабских провинциях последнюю попытку спасти себя собственными силами. Если остальные османские железные дороги, в том числе знаменитая Багдадская, построили европейцы, то Хиджазскую дорогу должны были финансировать, строить и эксплуатировать только сами османы. Впрочем, реализовать этот проект столь же успешно, как в Китае, не удалось: доля иностранных инженеров под руководством главного конструктора из Германии оказалась куда более весомой, чем на строительстве Пекинско-Суйюаньской дороги[266]. Но смысл проекта был ясен: государство за пределами Европы лучше всего могло подтвердить свою компетенцию, если удовлетворяло западным стандартам и одновременно создавало собственную техническую инфраструктуру. Разумеется, это японский рецепт; он казался оптимальным и для других стран, однако реализовать его было нелегко.

Наконец, в отличие от судоходства и авиации, железная дорога стала средством интеграции государств. Еще Гёте, как в 1828 году он уверял Иоганна Петера Эккермана, не боялся, что Германия останется разобщенной: «Наши превосходные шоссейные и будущие железные дороги все равно свое дело сделают»[267]. Прежде всего, железными дорогами соединялись – а иногда только благодаря им и возникали – общегосударственные рынки. Особенно явственно об этом свидетельствует региональная разница цен. Сегодня хлеб в Аугсбурге и Киле в принципе стоит одинаково. Если в 1870 году цена на пшеницу в Нью-Йорке и в штате Айова различалась на 69 процентов, то в 1910‑м – уже только на 19 процентов[268]. Трансграничный, интернациональный характер железных дорог в масштабах Европы бросается в глаза: объединение национальных сетей в одну почти общеевропейскую стало значительным достижением[269]. Благодаря этому объединению сформировались некие общеевропейские стандарты, к примеру определенный уровень дисциплины в графике движения и пунктуальности; до известной степени стандартизировался и опыт перемещения на поезде в разных странах. Но поскольку море оставалось для железных дорог непреодолимой преградой, а мечта Наполеона о туннеле под Ла-Маншем осуществилась лишь в конце XX века, глобализирующее влияние железных дорог было ограниченным. Даже Транссибирская магистраль, которая по-прежнему перевозила немногочисленных пассажиров, была не более чем Шелковым путем эпохи модерна: узкой тропой, соединявшей удаленные друг от друга регионы, но в количественном отношении это соединяющее влияние было незначительным. Азиатские железнодорожные сети – там, где они имелись, – не соединялись друг с другом, за исключением Сибирско-Маньчжурской и Корейской магистралей. Индийскую систему, ограниченную с севера непреодолимыми Гималаями, не продлевали до Афганистана, чтобы не открывать России путь для завоевания Индии. Если железные дороги служили инструментом «железнодорожного империализма», то необходимость в таком их объединении с системами за пределами Индии, как это произошло с национальными железными дорогами в Европе, отсутствовала. Подобные сети включили бы в себя и менее значимые с экономической и стратегической точки зрения регионы[270].

Европейские правительства заботились о том, чтобы железнодорожная политика проводилась в национальных интересах отдельных государств. Между Францией и Германий в течение всего века шло большое железнодорожное соревнование[271], и в сценариях войн второй половины XIX – начала ХX века, до Первой мировой войны, большую роль сыграла взаимосвязь между железной дорогой и мобилизацией войск. На обширных территориях – в Латинской Америке, кроме Аргентины (где существовала обширная, но радиально сходящаяся к Буэнос-Айресу железнодорожная сеть), в Центральной Азии и в Африке – железная дорога никогда не определяла облик общества так сильно, как в Западной Европе, США, Индии или Японии. Традиционные сухопутные способы передвижения – в телегах, пешком или караваном – еще долгое время оставались вне конкуренции и сохраняли определенные преимущества в сравнении с дорогими железными дорогами, расположение которых не поддается изменениям. Азиатские и африканские общества, испокон веков по объективным причинам «бесколесные», таковыми и оставались[272]. Эти регионы нередко перескакивали железнодорожную эпоху и из долгой эпохи транспортировки с использованием мускульной человеческой или животной силы сразу входили в эру внедорожника и самолета. Но если железная дорога была недостаточно связана с рекой, каналом и обычной дорогой, ее интеграционное влияние порой оказывалось ограниченным. Так, в транспортной политике Российской империи после 1860‑х годов была сделана ставка исключительно на железные дороги, при этом никто не строил подъездных дорог с твердым покрытием. Поэтому в традиционном бездорожье русских и сибирских просторов мало что изменилось; перепад стоимости перевозки от региона к региону был громадным, а это, в свою очередь, безошибочный показатель низкого уровня интеграции[273].

Прокладка мировой кабельной сети

Ярко выраженная сеть возникла в третьей четверти XIX века – в связи с прокладкой кабелей по всему миру[274]. Так началась эпоха телеграфа, длившаяся несколько десятилетий, пока относительно доступной не стала телефонная связь на дальних расстояниях. В частной корреспонденции этой эпохи использовались как бумажные письма, так и лаконичные телеграммы[275]. Телеграф окончательно ушел в прошлое лишь в последней четверти XX века, после появления телефакса, спутникового телефона и электронной почты. Сетевое объединение мира с помощью кабелей – исключительное техническое достижение, особенно с учетом того, что специальные корабли должны были проложить на дне океана многие тысячи километров толстых и максимально защищенных подводных кабелей; впрочем, транспортная логистика на суше зачастую оказывалась ненамного проще. В отличие от прокладки железных дорог и каналов, массового применения ручного труда здесь не требовалось, влияние техники на среду было менее агрессивным и менее заметным в городском пейзаже. К середине 1880‑х годов мир уже был связан в единую сеть в совершенно конкретном смысле. Наряду с впечатляющими трансокеанскими кабелями многочисленные сети прокладывались и на короткие расстояния, о чем тоже не следует забывать. В каждом среднего размера городе, по крайней мере в Европе и Северной Америке, имелось свое отделение телеграфа, а одинокий телеграфист на Богом забытом вокзале где-нибудь посреди Америки – вполне правдивый образ из фильмов о Диком Западе. Железные дороги и линии телеграфа часто прокладывали вместе. В пустынной местности надземные линии удобно ремонтировать только в том случае, если к ним можно подъехать по железной дороге. В Австралии первый телеграф открылся даже на несколько месяцев раньше, чем первая железная дорога[276].

Телекоммуникация основана на принципе перемещения информации с большей скоростью, чем перемещение людей и объектов. Этой цели можно достигнуть разными средствами. Таким по-настоящему значимым средством, имевшим глобальный эффект, стал в XIX веке телеграф, а не телефон. История телефона началась на три-четыре десятилетия позже, с открытия первых телефонных станций в Нью-Йорке (1877–1878) и Париже (1879); а вскоре были сооружены и междугородные линии (США 1884, Франция 1885). Вначале это не имело никакого отношения к межконтинентальным сетям. Телефон, появившийся в конце 1870‑х годов, первоначально представлял собой технику с очень ограниченным радиусом действия – для использования лишь в пределах одного города; с 1881 года отдельные экземпляры появились, к примеру, в Шанхае. Но на первом этапе телефонная связь развивалась прежде всего в Америке. В 1880–1890‑х годах коммуникация с помощью телефона постепенно стала возможной не только внутри, но и между городами, по-прежнему американскими. Техническое развитие ускорилось после 1900 года, а затем еще раз – после 1915‑го. И тем не менее до 1920‑х годов соединение между Северной Америкой и остальным миром оставалось технически невозможным. Надежная межконтинентальная телефонная связь появилась лишь в 1950‑х годах, а относительно доступной для частных лиц она стала с конца 1960‑х. Первое оборудование почти целиком было разработано в Bell Laboratories, а фирма AT&T получила затем практически монополию – насколько позволяло американское антитрестовское законодательство. Bell и AT&T владели основными патентами, с которыми они вышли на мировой рынок.

Почти везде возникшие в начале XX века общенациональные телефонные сети управлялись государственными компаниями-монополистами[277]. Там, где телефон рано вошел в употребление, им пользовались люди, которые быстро начали пользоваться и телеграфом тоже: пилотной группой абонентов стали биржевые маклеры в Нью-Йорке, использовавшие еще первые аппараты Белла[278]. Серийное производство более поздней стандартной модели Эдисона началось лишь в 1895 году. В 1900‑м каждый 60‑й житель США имел телефон; в Швеции – каждый 115‑й, во Франции один аппарат приходился на 1216 человек, в России – на 7000. Например, Банк Англии к этому времени только-только обзавелся телефоном[279]. В 1910 году США уже шли по пути к телефонному обществу: доля телеграмм в обмене новостями между частными лицами начала падать. В Европе влияние телефона на культуру и общество проявилось лишь после Первой мировой войны. Телефонная технология развивалась чрезвычайно медленно и не сразу стала по-настоящему эффективным инструментом образования сетей. Национальные сети существовали уже в конце 1920‑х, но понадобилось еще несколько десятилетий (скорее по политическим, чем по техническим причинам), прежде чем звонить из страны в страну стало удобно. Само по себе появление открытой для частных абонентов телефонной связи в том или ином государстве (например, в 1882 году в Индии, в 1899‑м в Эфиопии или в 1908‑м в Турции) мало что говорит о реальном значении этого технического средства[280]. Для некоторых целей, ради которых телефон и задумывался, он оказался неподходящим. Так, прокладка проводной полевой связи в 1914 году не успевала за темпами продвижения германской армии на Западном фронте, а немногих имевшихся в распоряжении раций не хватало. Таким образом, технология связи не могла обеспечить быструю и безупречную координацию войсковых частей, необходимую для реализации плана Шлиффена[281].

Телеграф вроде бы не произвел такого переворота в частной жизни людей, как позднее телефон и интернет, но для бизнеса, военных и политиков его значение не следует недооценивать. Уже президент Авраам Линкольн во время войны Севера и Юга управлял своими войсками с помощью телеграмм (позднее их назвали «T-mails»)[282]. Еще до наступления XIX века, то есть до появления телеграфа, мир вполне можно было представить себе связанным в единую сеть. Первый практический шаг – передача оптических сигналов, реализованная Мухаммедом Али в 1823 году между Александрией и Каиром, а российскими властями – в 1830‑х годах между Петербургом и Варшавой[283]. Электрический телеграф был испытан в 1837‑м, а в 1844 году для использования приняли азбуку Морзе. В третьей четверти XIX века по всему миру проложили подводные кабели. После того как Индия (1870), Китай (1871), Япония (1871), Австралия (1871), страны Карибского бассейна (1872), все крупные государства Южной Америки (до 1875), Южная и Восточная Африка (1879) и Западная Африка (1886) стали доступны по кабельной связи, в течение короткого времени был достигнут беспримерный уровень концентрации коммерческой информации – пусть в масштабе всей планеты сеть и была замкнута лишь в 1902 году, с открытием тихоокеанского кабеля[284]. Публичные новости экономики со всего мира, например данные бирж и котировки цен, скорость передачи которых можно измерить по разнице между их появлением и напечатанием на другом конце «провода», во второй половине 1880‑х годов приходили в Лондон через два-три дня. Частные сообщения по кабелю доходили до адресата обычно в течение одного дня. В 1798 году новость о вторжении Бонапарта в Египет добиралась до Лондона 62 дня – примерно столько же она шла бы и в 1500‑м[285]. В 1815 году понадобилось два дня, чтобы лондонский кабинет узнал о поражении Наполеона при Ватерлоо; причем Натан Майер Ротшильд получил сообщение через своих частных курьеров уже спустя 24 часа. 8 января 1815 года в битве при Новом Орлеане погибли тысячи английских и американских солдат – и все потому, что их командиры не знали о мире в Генте, заключенном еще 24 декабря. Непосредственно накануне появления телеграфного сообщения письма из Нью-Йорка в Лондон шли 14 дней, из Кейптауна – 30, из Калькутты – 35, из Шанхая – 56, из Сиднея – 60. 15 апреля 1865 года, то есть за год до открытия трансатлантического кабеля, в Вашингтоне убили Линкольна – в Лондоне узнали об этом спустя 13 дней; а об удавшемся в Петербурге покушении на царя Александра II 1 (13) марта 1881 года информация в тот же Лондон дошла за 12 часов[286].

Быстрота взаимодействия между рынками стала расти, а цены – выравниваться. Поскольку заказы теперь можно было размещать краткосрочно, во многих отраслях отпала необходимость содержать крупные запасы на складах; это играло прежде всего на руку мелким фирмам. Впрочем, телеграф облегчил развитие и крупного бизнеса. Теперь можно было выстраивать обширные экономические конгломерации с филиалами в разных местах, а коммуникативные функции, которые прежде делегировались агентам, теперь брал на себя сам концерн. Со временем отпала необходимость в посредниках и брокерах. Не обошлось и без политических последствий. Телеграф повысил градус давления не только на дипломатов на внешнеполитической службе, но и на принимающие решения инстанции в столицах – например, на правительственные кабинеты. Повысилась быстрота реакции во время международных кризисов, и большие конференции – впрочем, не только по этой причине – стали короче. Бывало, что закодированные сообщения дешифровали неправильно или неточно. Главные штабы военных и посольства рано обзавелись телеграфистами, которые работали со сложными кодировками – лакомым объектом шпионов. Опасения, что сообщения прочтут посторонние лица или шифр взломают, имели под собой основания[287]. Связь стала объектом новых угроз, и появились новые, не всегда легко осуществимые возможности для цензуры.

Иерархия и скрытая война в телеграфии

Тот факт, что новое средство связи было британским (как позднее телефон – американским), не могло не отразиться на его применении в военной и политической сфере. К 1890 году две трети телеграфных линий находились в британской собственности, преимущественно они принадлежали Eastern Telegraph Company и другим компаниям, получившим концессию от государства. Американские кабели занимали второе место. Германия владела всего двумя процентами всех телеграфных линий. На 156 тысяч километров кабеля, принадлежавшего британским частным фирмам, приходилось лишь 7800 километров кабеля, которым распоряжалось государство, в основном в Индии. В мировом масштабе правительства непосредственно контролировали не более одной десятой всех линий[288]. Опасения, что Великобритания может использовать кабельную монополию, чтобы перекрыть или тайно добыть какую-либо информацию, не подтвердились. Более того, Великобритания не всегда успешно защищала свою монополию. В Северной Атлантике накануне Первой мировой войны все больший объем кабелей переходил в руки американцев.

Вскоре стало ясно, что необходимо урегулировать порядок доступа к сети. В Крымскую войну, когда это средство связи применялось впервые, британские и французские командиры тонули в хаосе противоречивых телеграмм, которыми их забрасывали гражданские политики[289]. В этом отношении воздействие телеграфа не было уравнивающим, а скорее создавало новые иерархии. Лишь главы учреждений могли себе позволить доступ к телеграфной связи, и, само собой, представительства за границей получали теперь прямые распоряжения из центра – в результате эпоха великих автономных дипломатов стала уходить в прошлое[290]. Но порой автономия бывала и нежеланной, например если кто-то отключался от кабельной сети или если сеть в буквальном смысле перерубали, как теперь все чаще происходило во время войн. Когда в сентябре 1898 года, в ходе одной из самых знаменитых в истории колониального соперничества «дуэлей» (хотя на самом деле предводители противоборствующих сторон пили друг с другом шампанское) британские и французские войска столкнулись в Судане у Фашоды, британский командующий генерал Китченер имел доступ к телеграфу (через суданский Омдурман), а его противник майор Маршан – нет. Британцы использовали это преимущество, добившись угрожающих масштабов военного и дипломатического давления на французов, что решающим образом ослабило позиции Маршана[291].

При других обстоятельствах телеграф мог быть использован и в подрывных целях. Он позволял координировать деятельность политических протестных движений, находящихся в самых разных местах. К примеру, в 1908 году в Индии (а за год до этого и в США) по всей стране прошла национальная забастовка виртуального сообщества самих телеграфистов, парализовавшая всю административную и экономическую жизнь между Лахором и Мадрасом, Карачи и бирманским Мандалаем. Телеграфные кабели были объектом международной и даже внутренней колониальной политики. Так, Канада в течение двух десятилетий пыталась заполучить тихоокеанский кабель, который связал бы ее с западными соседями, однако правительство в Лондоне старалось сохранить классическую имперскую схему, при которой контакты между перифериями проходят через имперский центр, и поэтому все время вставляло палки в колеса Канаде с ее стремлением проводить независимую коммуникационную политику[292]. В течение двадцати лет по всему миру проложили провода, и хотя мир теперь входил в единую сеть, передачи технологий отстающим и странам-эпигонам не произошло. Права собственности на аппаратуру и умение ее использовать оставались в руках горстки изобретателей и инвесторов.

Говоря о новых электрических средствах связи, нельзя забывать и о так называемых старых средствах. Ведь число писем, посланных по почте, тоже ощутимо росло. С 1871 по 1913 год количество бумажных посланий, отправляемых внутри Германской империи в течение года, возросло с 412 миллионов до 6,7 миллиарда; переписка с заграницей росла не менее быстро[293]. Никогда прежде коммуникационные связи в Европе не были столь интенсивными, как летом 1914 года. Правда, связаться по почте c каждым жителем Земли тогда не удалось бы – до этого было еще очень далеко. Уже на периферии Европы почтовая доступность существенно ухудшалась. Так, бóльшая часть крестьянского населения в России не имела доступа к почтовому ящику и к почтовому отделению. В отличие от Российской империи, на столь же огромных пространствах США, даже на западном фронтире, уже накануне войны Севера и Юга отделений почты было предостаточно; средства связи и грамотность развивались по восходящей в обоюдной зависимости друг от друга[294].

Наконец, еще одной сетевой технологией стало электроснабжение. Созданием новой сети также занялись в великое переломное десятилетие 1880‑х, и это послужило дополнительным фактором объединения мира в общую сеть, начиная от отдельных домов и заканчивая обширными системами. Тогдашние нехитрые системы освещения в некоторых крупных городах и первая междугородная линия электропередач (в 1891 году – из Лауффена-на-Неккаре во Франкфурт-на-Майне) превратились в 1920‑х годах в крупные системы региональной выработки и распределения электроэнергии. Если Великобритания являлась страной – первооткрывателем глобальной телеграфной сети, а США – местом рождения телефона, то центр мировой электрификации находился в Германии, точнее, в Берлине, «электрической метрополии»[295]. Затем, накануне Первой мировой войны в этом процессе началась стандартизация, как прежде проходила унификация на железных дорогах. До этого с напряжением и частотами в разных местах царила полная неразбериха. Электрические сети еще не выходили за пределы национальных границ. Лишь в 1920‑х годах появились технические и политические предпосылки для крупномасштабных энергетических объединений: возникшая потребность в международном регулировании привела в 1924 году к созыву первого «Мирового энергетического совета».

2. Торговля

Мировой рынок, региональные рынки, ниши

На Западе долго считали, что развитие мировой экономики в Новое время представляло собой экспансию контактов и связей из единого центра в Европе. Свой вклад в это представление внес и Иммануил Валлерстайн, создав убедительную модель поэтапного развития «мир-системы Модерна». С нынешней точки зрения, более достоверно предположение, согласно которому сформировавшаяся в XVII – начале XVIII века мировая экономика была мультицентричной: торговый капитализм достиг расцвета одновременно в разных частях света, в каждом случае в связи с ростом ремесленного производства на отдаленных рынках[296]. Европейская торговля доминировала в Атлантике и примерно с середины XVIII века вытеснила конкурентов из Азии. В то же время было бы упрощением видеть в мировой экономике, заново структурированной после 1840‑х годов под знаком свободной торговли, единую сеть, опоясывающую весь земной шар[297]. Мировой рынок – довольно абстрактная теоретическая фикция. В зависимости от товара (которым могли быть и люди) существовало достаточно рынков, многие из которых географически так разрастались, что их можно было считать глобальными. Но ни один из таких рынков неотделим от своей специфической географии, ни один не был представлен во всем мире одинаково равномерно.

Региональные подсистемы сохраняли или меняли собственную динамику развития. С 1883 по 1928 год объемы торговли внутри Азии росли существенно быстрее, чем между Азией и Западом[298]. Распределение ролей в региональных подсистемах происходило без какого-либо участия европейцев. Так, после 1800 года – не раньше! – в Азии возник международный рисовый рынок, где Бирма, Сиам и Индокитай выполняли роль экспортеров, а Цейлон, Малайя, Голландская Индия, Филиппины и Китай – импортеров[299]. Спрос на рис был не столько индикатором бедности, сколько результатом региональной специфики и отчасти более высокого уровня потребления; поскольку рис во всех азиатских обществах ценится очень высоко, его можно сравнить с пшеницей в Европе. Даже более модерная техника не обязательно способствовала исчезновению «домодерных» форм транспорта и экономики транснациональных субрынков. Так, торговля посредством джонок в крупном порту Кантон (Гуанчжоу) с Юго-Восточной Азией отнюдь не была наследием старого Китая, а стала непосредственным результатом торговой монополии, которую в 1757 году предоставил городу император Цяньлун. Джонки не вышли из употребления и в XIX веке, как и арабские дау в Индийском океане. Европейские суда практически служили лишь для перевозок хлопка и опиума. Торговля с Юго-Восточной Азией оставалась под китайским контролем[300].

С точки зрения истории торговли XIX век в некотором смысле наследовал раннему Новому времени. Уже в XVII–XVIII веках европейские коммерсанты успешно торговали поверх культурных границ. Зафрахтованные торговые компании, особенно в азиатской торговле, были чрезвычайно эффективной инновацией, от которой отказались не столько из‑за недостатков этой системы, сколько из‑за идеологических предубеждений либерализма. Начиная с 1870‑х годов, во время колонизации Африки этой формой снова стали пользоваться, правда в более скромных масштабах. Помимо крупных бюрократических организаций вроде британской Ост-Индской или нидерландской Объединенной Ост-Индской компаний в атлантическом пространстве процветало прежде всего индивидуальное предпринимательство, имевшее торговые интересы на нескольких континентах. В XVIII веке ядро этой группы составляли последователи джентльменского капитализма (gentlemanly capitalists) из Лондона и портов Южной Англии, кроме того, среди них было необычайно много шотландцев и становилось все больше американцев. Созданные в эпоху парусных судов и меркантилизма торговые сети во многом предвосхищали глобальную торговлю XIX века[301]. Называть такую коммуникацию «домодерной», исходя из ее формы и интенсивности, можно, лишь сравнивая ее с хорошо развитой кабельной коммуникацией рубежа XIX–XX веков. Координация и ритм функционирования крупных торговых организаций и деловых сетей отдельных предпринимателей поддерживались благодаря непрерывной корреспонденции. Это были «империи письма» (empires in writing)[302]. Односторонний взгляд на XIX век как на эпоху индустриализации и промышленников преуменьшает роль торговцев, которая была стабильно высока. Именно они выступали главными творцами сетей глобальной экономики. Адаптируясь к меняющимся условиям и одновременно участвуя в их преобразовании, коммерсанты объединяли отдаленные рынки; включали в единую цепь разные производственные системы, например текстильную фабрику и хлопковую плантацию; умножали капитал, который направляли в банки и промышленность; и создавали потребность в координации и регулировании, ответом на которую становились новые практики согласования и разработка транснационального экономического права.

Организационные способности предпринимателей проявились не только на Западе. Расцвету экономики Китая в XVIII веке способствовали сети купцов, которым удалось оптимально использовать разделение труда в различных провинциях империи. Такие сети, которые не могли бы появиться без высокоразвитой письменной культуры, основаны прежде всего на солидарности, сформированной общим происхождением, которое понимали скорее в локальном, чем в семейном смысле. Некоторые отрасли торговли во всем Китае находились в руках торговцев из определенного города. Техника ведения торговли на Востоке и на Западе была очень похожа. И там и тут важным инструментом объединения капиталов и компетенций становилось партнерство. Так происходило в Европе, Китае и Османской империи[303]. Важное отличие состояло в том, что в Западной Европе государство не просто лояльно относилось к торговому капитализму, но и всячески его поддерживало. Неевропейские купеческие сети, как правило, продолжали существовать и в XIX веке, адаптируясь к новым вызовам. Они никуда не делись и после прихода на «периферию» западного капитализма. Одна из их отличительных черт – тесная связь с протоиндустриальным производством. Во второй половине XIX века некоторые из этих сетей, например внутрикитайская система оптовой торговли хлопчатобумажными тканями, занимались сбытом продукции совершенно различных форм производства и ступеней промышленного развития: местного надомного производства, зарождающегося китайского фабричного изготовления и промышленного импорта[304].

Другой структурный элемент, переживший XVIII век, – ниши, в которых вели свою экономическую деятельность религиозные и национальные меньшинства, соединяя страны и континенты: армяне и греки в Османской империи и Египте, парсы в Индии и Средней Азии, ирландцы и шотландцы в британском мире. Для части этих групп, среди которых увеличивалась роль евреев, XIX век принес новые и активно используемые экономические возможности. Растущее доминирование европейцев в мировой торговле не стало для торговцев хинду провинции Синд в нынешнем Пакистане препятствием для расширения уже давно существовавших связей во Внутренней Азии и для утверждения их в роли посредника между китайскими, британскими и российскими интересами. Это явилось отличительной чертой сообщества торговцев Шикапури. Купцы из Хайдарабада создали другую сеть: они воспользовались новыми возможностями растущего в последние десятилетия XIX века европейского туризма, специализируясь на сбыте экзотического текстиля и продукции восточных ремесел и следуя в своих филиалах за новыми туристскими маршрутами. Такие группы торговцев держались вместе прежде всего благодаря родственным связям, в том числе фиктивного характера. Они бы не стали настолько успешными (а успех сопутствовал им вплоть до начала межвоенного периода), если бы внимательно не отслеживали быстрое развитие рынков и не делали из своих наблюдений правильные выводы. Политические границы для этих купцов практически не играли никакой роли – они были нацелены на международную торговлю[305]. Транснациональные торговые сети имели тесные связи с внутренними индийскими или китайскими сетями. Расцвет паниндийских сетей и расширение деятельности отдельных торговых групп – две стороны одной медали; точно так же шло увеличение оборота внутри китайских провинций, и это совпадало с распространением этих связей за пределы Китая – торговые связи китайцев простирались, к примеру, на Юго-Восточную Азию и американское зарубежье[306]. Иначе говоря, азиаты и африканцы, незаменимые для европейской экономики в качестве рабочих, были способны внести не меньший вклад и как самостоятельные торговцы. Существенно сложнее им было освободиться из подчиненного положения в промышленности и финансовой сфере. К началу Первой мировой войны это удалось только Японии: японская промышленность постепенно смогла конкурировать с европейцами и американцами за рынки третьих стран, а торговые фирмы и судоходные компании распространили свою деятельность далеко за пределы собственного архипелага.

Старые модели, новые оценки

Статистика фиксирует такие средние показатели роста объема мировой торговли в 1840–1913 годах, которых никогда не существовало прежде и которые удалось превзойти лишь в «золотые» послевоенные годы, с 1948‑го по 1971‑й. Ценностный эквивалент мировой торговли, пересчитанный в постоянных ценах, вырос с 1850 по 1913 год в десять раз[307]. Ее объем, который с 1500 по 1820 год (все-таки!) увеличивался в среднем на 1%, в 1820–1870‑м рос ежегодно на 4,18 процента, в 1870–1913 годах – на 3,4 процента[308]. Бóльшая часть международной торговли на протяжении этой длительной фазы экспансии приходилась на Европу, или же европейцы торговали с жителями неоевропейских колониальных поселений. На Европу (включая Россию) и Северную Америку за 1876–1880 годы в среднем приходилось три четверти всей межгосударственной торговли; к 1913 году этот расклад почти не изменился[309]. В основном шел обмен между экономиками с относительно высоким уровнем доходов. Европейский спрос на товары из тропических стран в сравнении с XVIII веком, когда сахар в Европе обладал чрезвычайной притягательностью, с 1820 года понемногу уменьшался. Зато большее значение приобрел импорт продовольствия и промышленного сырья из зон умеренного климата. Лишь в середине 1890‑х годов начался новый бум тропических экспортных продуктов из Азии, Африки и Латинской Америки.

Там, где западные импортно-экспортные фирмы обращали внимание на рынки сбыта вне Запада, они почти неизбежно сталкивались с местными коммерческими структурами, с которыми было необходимо сотрудничать, чтобы в принципе получить доступ к азиатским, а в ограниченном объеме и к африканским рынкам. До начала XX века о прямом сбыте западных товаров и речи не шло. Везде приходилось выстраивать сложные механизмы посредничества между различными экономическими культурами. Даже в Латинской Америке, где культурные преграды были ниже, чем в Восточной Азии, европейские импортно-экспортные торговые дома, редко полностью доминировавшие на рынке, по необходимости сотрудничали с испанскими и креольскими оптовиками: они использовали их лучшее знание рынка и деловые связи, но, как и в Китае, серьезно рисковали, поскольку могли столкнуться с их неплатежеспособностью. Телеграф ослабил позиции крупных торговых домов, поскольку заходить на рынок можно было теперь и с небольшим стартовым капиталом, и этим шансом пользовались многие европейские и местные (часто принадлежавшие новым иммигрантам, например итальянцам или испанцам) фирмы[310]. Проще было, когда в качестве клиентов выступали неевропейские правительства, с которыми удавалось напрямую договариваться о вооружениях или железнодорожной технике.

Все складывалось немного иначе, когда речь шла об импорте из стран, которые в будущем стали относить к «третьему миру». Здесь западный капитал смог обеспечить прямой контроль за производством первичных продуктов на плантациях и в горнодобывающих анклавах намного раньше и в большей степени, чем за сбытом собственной продукции. В таких случаях дела велись не с самостоятельными и независимыми местными торговцами, а с зависимой рабочей силой. Расширение экспортных анклавов ослабляло местных предпринимателей в том случае, если им не удавалось самим утвердиться в этой сфере. Причем этого добивались чаще, чем ожидалось, что видно прежде всего по Латинской Америке[311]. Экспортное производство на периферии всегда было более «новой» формой хозяйства, для которой в гораздо меньшей степени требовалась интеграция с внутренними областями страны. В таких «двойственных» структурах, как правило, заокеанские связи были важнее, чем включенность в собственную «национальную» экономику. То, что справедливо именуется «европеизацией» мировой экономики в первые три четверти XIX века[312], произошло не вследствие равномерного распространения европейского влияния, а в силу того, что европейские фирмы подключались к существовавшим местным коммерческим сетям, или создавали плацдармы экспортного производства, или же реструктурировали обширные фронтирные регионы – Австралии, Новой Зеландии и Аргентины – по европейским образцам (в этом случае вся страна превращалась в своего рода плацдарм).

Таким образом, все происходившее в мировой торговле XIX века нельзя описать лишь через существовавшие конкретные контакты. Наряду с ними необходимо учитывать и другие процессы: 1) отмену таможенных барьеров, прежде всего в Европе, Британской империи, Китае, Османской империи и так далее[313]; 2) возникновение нового спроса как следствие процессов, в долгосрочной перспективе способствовавших подъему уровня доходов, таких как индустриализация или освоение богатых ресурсами фронтиров; 3) открытие новых путей благодаря железным дорогам; 4) снижение транспортных расходов для людей и товаров. Последний пункт особенно важен, ведь время экономило деньги. Открытие Суэцкого канала в 1869 году уменьшило дистанцию между Лондоном и Бомбеем на 41 процент. Если в начале 1840‑х годов на пересечение Северной Атлантики требовалось в среднем 35 дней, то в 1913‑м – всего 12. Усовершенствование парусных судов на первом этапе, затем постепенный переход к пароходному сообщению и последовавшая модернизация железных судов и судовых двигателей – все это на протяжении целого XIX века способствовало снижению тарифов на грузовые и (хотя и в меньшей степени) пассажирские океанские перевозки. В 1906 году транспортные расходы на единицу массы между Великобританией и Индией упали до 2 процентов от уровня 1793 года. В это же время перевозка морем тонны хлопковых товаров из Ливерпуля в Бомбей стоила всего в два-три раза дороже, чем 45-километровый путь по железной дороге из Манчестера в Ливерпуль[314]. Последствия этой транспортной революции по всему миру были в принципе одинаковыми.

Основные связи внутри системы мировой торговли XIX века сложились уже к середине XVIII: Северную и Южную Атлантику постоянно связывали интенсивные торговые сношения, между северными широтами Евразии и Америки шла меховая торговля, Европу и Азию объединяла морская торговля, которая простиралась от Северного до Южно-Китайского моря и бухты Нагасаки, континентальную Евразию пересекали торговые пути, пустыни преодолевали караваны, Тихий океан – манильские галеоны испанцев. Только Австралия и частично Южная Африка все еще оставались не включенными в глобальные связи. Организационные формы торговли вплоть до появления транснациональных концернов в конце XIX века также не претерпели революционных изменений. Как и в XVIII веке, отдельные предприниматели и семьи создавали разветвленные деловые сети, которые все большее отношение имели к торговле: например, финансовая империя дома Ротшильдов, достигшая к 1830‑м годам уровня европейского игрока, или инвестиционная группа сэра Вильяма Маккиннона, которая вплоть до своего банкротства в 1890‑х охватывала все, что возможно: от шотландского судостроения и индийского импорта и экспорта и до восточноафриканского каботажного судоходства[315].

Европейский и североамериканский торговый капитализм отнюдь не уничтожил уже имевшиеся коммерческие сети за океаном. А поскольку продукты западной индустриализации не обязательно распространялись западными же торговыми организациями, экспорт промышленных экономик позволял местной торговле во многих частях света совершить мощный рывок вперед. Случалось даже, что появлялись новые динамичные сегменты рынка, в которых европейцы и североамериканцы не смогли утвердиться, – например, хлопковая и угольная торговля между Китаем и Японией[316]. «Подъем Азии», о котором сегодня говорят с недоверчивым удивлением, покажется менее загадочным, если знать, что торговая инфраструктура Восточной Азии непрерывно развивалась по меньшей мере с XVIII века. Империализм и китайский коммунизм повредили ей, но не уничтожили ее. Всеобщее расширение рынка во второй половине XIX века создавало возможности, которые использовали не только жители западных стран.

Что же, несмотря на преемственность с ранним Новым временем, было в коммерческих сетях XIX веке новым?

Первое. Мировая торговля до 1800 года отнюдь не ограничивалась небольшими и ценными предметами роскоши. Хлопок-сырец, сахар, индийский текстиль уже в XVIII веке стали массовыми товарами в межконтинентальных перевозках. Но лишь после транспортной революции с ее радикальным снижением затрат оказалось возможным перевозить такие продукты, как пшеница, рис, железо и уголь, в объемах, позволивших им доминировать в мировой торговле в ценовом измерении. Высокая прибыль в торговле раннего Нового времени нередко была обусловлена тем, что импорт в регионах назначения не имел конкуренции: в 1780‑х годах чай поставлялся только из Китая, сахар – почти только с Карибских островов. Спустя восемьдесят лет дальние перевозки окупались, даже если доставляемые товары производились во многих местах. Поэтому в большие порты товары стекались буквально со всех уголков света, резко уменьшилось – в сравнении с прежними порядками – число естественных (то есть не установленных государством) монополий, и выросла конкуренция[317].

Второе. Если бы не массовые перевозки, то никак нельзя было бы объяснить беспрецедентную в количественном отношении – как по стоимости, так и по объемам – экспансию межконтинентальной торговли. Лишь в процессе роста товарооборота, достигшего рекордных темпов сначала в 1850‑х годах, а затем с 1896 по 1913 год, внешняя торговля приобрела для многих компаний ключевое значение, она теперь была нужна не только для того, чтобы поддерживать стандарты благосостояния богатых. Эта экспансия сопровождалась интеграцией рынков, определяемой по растущему сближению международных цен на товары. До 1800 года между формированием цен на разных берегах океанов практически не существовало никакой системной связи. В течение XIX века появилась связь между динамикой цен на удаленных друг от друга рынках; уровень цен начал выравниваться[318]. На три четверти этот процесс был вызван снижавшимися расходами на транспорт, на одну четверть – отменой таможенных преград[319]. Интеграция рынков происходила не обязательно в соответствии с политическими границами. Например, Бомбей, Сингапур и Гонконг были интегрированы в британскую колониальную экономику. Цены там скорее соответствовали лондонским, нежели ценам, установленным в индийской, малайской или китайской материковой частях.

Третье. Поскольку большая часть перевозимых морем заокеанских товаров – от хлопка-сырца и железа до пальмового масла и каучука – доставлялась в качестве сырья для промышленного производства, товарно-производственные цепочки (commodity chains) усложнились: между начальным производителем и конечным потребителем возникли дополнительные этапы переработки[320]. Из-за отсутствия развитой промышленности в Азии, Африке и Латинской Америке создание добавленной стоимости в большей степени переместилось в развитые промышленные страны. Если в раннее Новое время Европа получала из‑за океана готовые ремесленные продукты (тонкие хлопчатобумажные ткани из Индии, чай и шелк из Китая, готовый для употребления сахар с Карибских островов), то теперь обработка осуществлялась в основном в метрополиях. Там машинным способом пряли хлопок, обжаривали кофе и превращали пальмовое масло в маргарин и мыло. Часть готовых продуктов продавалась затем обратно в страны – производители сырья, к примеру хлопчатобумажные изделия – в Индию. Сегодня подобное – обыденность, но в XIX веке оказалось новым.

3. Деньги и финансы

Стандартизация

Еще более захватывающими были системообразующие процессы в двух других сферах: деньги/валюта и финансовая система. Здесь европейцы обладали еще большим, чем в торговле, преимуществом в рационализации и эффективности, даже по сравнению с теми экономиками, которые еще недавно находились почти на одном уровне с европейской. Сосуществование разных видов денег, трудности с установлением валютного паритета и предсказуемого соотношения между валютами всегда означали убытки и дополнительные расходы. Так было в Европе раннего Нового времени, а, к примеру, в Китае продолжалось до 1935 года. Несмотря на многократные попытки, в Китайской империи не удалось упростить хаотичную двойную систему серебряных и медных денег; распространение надежных бумажных ассигнаций происходило медленно, и в обращении оставались различные иностранные платежные средства (уже в конце XVIII века испанский доллар был в дельте Янцзы стандартной монетой), – все это относилось к важнейшим причинам отсталости страны в XIX – начале XX века. До 1914 года, когда был введен так называемый доллар Юаня Шикая, в Китае даже не имелось предпосылок для введения общенациональной денежной единицы. Банкноты также выпускались только на уровне провинций. Центральный банк появился лишь в 1928 году, но из‑за гражданской войны и внешних конфликтов он мог функционировать лишь частично[321]. Подобная ситуация была характерна для многих частей света.

Совершенно иное положение сложилось в Европе, где в XIX веке были созданы национальные валютные пространства. Сделать это оказалось непросто, особенно если речь шла о вновь образованных национальных государствах. Дело решило сочетание экономического экспертного знания, политической воли и локальных интересов. Интеграция национальных рынков и экономический подъем, которые обычно приписывают исключительно индустриализации, были бы невозможны без этой отнюдь не второстепенной предпосылки[322]. Лишь стандартизация и надежные гарантии стабильности укрепили отдельные западные валюты – прежде всего фунт стерлингов – до такой степени, что они смогли стать международными. Денежная и валютная реформы всегда были чрезвычайно сложным предприятием. Приходилось опираться на успешные примеры, обязательным было также наличие банков, которые могли бы выпускать новую валюту и управлять ею. Как непросто оказалось добиться национального единообразия, косвенно показывает нередко продолжительная разобщенность кредитных рынков. В Италии, например, после введения в 1862 году лиры как законного платежного средства прошло еще несколько десятилетий, прежде чем исчезли региональные различия процентных ставок[323]. Логически следующим шагом, который, однако, на практике мог быть реализован лишь одновременно с национальной унификацией, стало выравнивание валютных курсов в международном масштабе. Следует, впрочем, избегать представления об универсальном процессе как интеграции, охватывавшей все большую территорию. В XVIII веке крупнейшим валютным и фискальным регионом планеты была Испанская империя. Распад империи в 1810–1826 годах разрушил существовавшую прежде систему, сведя ее выгоды к нулю, и поставил каждое из государств, возникших на месте империи, перед проблемой создания собственного монетного и финансового порядка. Достигнуть этого сразу не удавалось, что послужило источником политической нестабильности и экономической неэффективности, а это, в свою очередь, препятствовало единой финансовой системе, – создавался замкнутый круг[324].

Лишь в 1866 году Латинский монетный союз создал де-факто единую валюту, которая действовала в большой части Европы и чрезвычайно облегчила ведение дел и путешествия. Однако не это являлось главной целью Монетного союза. Его создали преимущественно под влиянием двух факторов: a) стремления Франции добиться гегемонии своей «биметаллической» (золото-серебро) валюты на европейском континенте и b) необходимости, возникшей в результате добычи золота в Северной Америке и Австралии, сильно его обесценившей, восстановить нарушенный баланс между ценой на золото и серебро[325]. Другой политико-экономической целью, впервые поставленной на повестку дня в международном формате, была стабильность цен. Валютным стандартом Латинского монетного союза, к которому, помимо Франции, примкнули Бельгия, Швейцария и Италия, а позднее Испания, Сербия и Румыния, фактически являлось серебро, поскольку каждая страна определяла собственные валютные единицы через эталонный вес серебра. Падению же этой системы способствовал «внесистемный» и непредвиденный процесс: открытие новых серебряных месторождений снизило цену серебра, что способствовало значительному притоку этого металла в страны Латинского монетного союза. Многое теперь говорило в пользу альтернативного регулирующего валютного стандарта: золотого. Однако серебро удивительным образом не сдавалось.

Серебро

Международное валютное регулирование в XIX веке было первой скоординированной между несколькими государствами попыткой установить контроль над потоками драгоценных металлов, которые с 1540‑х годов распространялись по миру[326]. Эти потоки не обходили стороной даже те страны, которые старались строго регламентировать свои экономические и прочие внешние сношения, например Японию и особенно Китай; эти страны, часто не понимая причин, оказывались под инфляционным или дефляционным воздействием глобального обращения монет и драгоценных металлов. Последствия могли сказываться и на политике. Опиумная война между Великобританией и Китаем (1839–1842) была развязана прежде всего из‑за проблематики, связанной с серебром. На протяжении всего XVIII века в обмен на товары своего экспорта (особенно шелка и чая) Китай получил большие запасы серебра, которые оживили местную экономику. В начале XIX века, когда британцы наконец-то нашли заинтересовавший китайцев товар – опиум, выращенный на индийских территориях Ост-Индской компании, – поток серебра пошел в обратную сторону. Это решение, кстати, имело последствия в отношении самых отдаленных уголков света: примерно с 1780‑х годов всем известная трудность продать что-либо китайцам стала главным стимулом для освоения нетронутых тихоокеанских ресурсов, например сандаловых лесов на острове Фиджи и Гавайских островах. Чем большее значение приобретал опиум в качестве импортного товара в Китае, тем слабее становилось экономическое и экологическое давление на Тихоокеанский регион.

Начавшаяся опиумная торговля полностью изменила положение Китая в мировой экономике. Отныне Китай платил серебром за опиум. Результатом стал серьезный дефляционный кризис, разразившийся в Южном Китае, в том числе в деревнях, который, естественно, угрожал и налоговым поступлениям в государственную казну. В этой ситуации императорский двор решил поставить заслон импорту опиума, который и без того рассматривался как нелегальная контрабанда. Casus belli, по мнению британцев, наступил, когда императорский комиссар по особым поручениям в Кантоне арестовал и уничтожил британский опиум. Незадолго до этого британский представитель на высшем уровне недолго думая объявил контрабандный товар собственностью Британской короны. Таким образом, возникшие затруднения были подняты на уровень государственного конфликта. Китайско-индийское серебряно-опиумное хозяйство имело, впрочем, и более широкий глобальный контекст; если его учитывать, то можно найти более полное объяснение произошедшему, а не просто обвинять, пусть и оправданно, бессовестных англичан в отравлении китайского народа. Сокращение экспортного рынка китайского шелка и чая уменьшило после 1820 года поступление в Китай серебра, одновременно с этим, вследствие недостаточной добычи серебра в Южной Америке, мировые цены на серебро повысились, что подстегнуло выкачивание серебра из Китая. Агрессивная опиумная торговля стала, таким образом, не единственной причиной кризиса китайской экономики 1830‑х годов[327].

Экономика Индии также в значительной мере зависела от серебра. Китайское серебро, первоначально происходившее из рудников Испанской Америки, после 1820 года в большом количестве стало поступать в производящую опиум Индию. Вскоре к нему добавилось серебро из недавно открытых североамериканских месторождений. Его использовали в том числе для оплаты растущего индийского экспорта (чая и индиго). Когда во время американской Гражданской войны Севера и Юга затормозились трансатлантические поставки хлопка для обеспечения нужд европейской промышленности, в дело вступили Египет и Индия. Казалось, что Индия, как и Китай в XVIII веке, может поглощать серебро до бесконечности. Британской колониальной администрации это играло на руку, поскольку облегчало растущую монетизацию сельского хозяйства и сбор поземельного налога, на котором основывалось британское господство. Однако с 1876 года мировые цены на серебро стали неуклонно снижаться, а с ними и обменный курс индийской рупии. Это удешевляло стоимость индийских сельскохозяйственных продуктов и повышало их экспорт без всякого участия со стороны индийского правительства, поскольку доминирующая идеология свободной торговли запрещала повышение пошлин в любой форме. На индийском правительстве теперь лежало немалое бремя: ему приходилось по-прежнему выплачивать своим чиновниками обещанное высокое содержание и одновременно отправлять стандартные отчисления для метрополии в Лондон (home charges). Особенности хождения серебра создавали ловушку между негибкими поступлениями и растущими расходами, из которой правительство в Калькутте вышло в 1893 году с помощью радикальной меры, полностью противоречащей идее свободной игры на рынке. Правительство закрыло индийские монетные дворы, где прежде каждый, уплатив незначительный сбор, мог сделать из серебра рупии. Отныне в Индии ходила регулируемая валюта, причем номинал рупии уже не соответствовал цене металла. Номинал определял министр по делам Индии в Лондоне. Таким образом, Индия была выключена из глобальной валютной игры, и появилась новая возможность колониального вмешательства в индийскую экономику в пользу британской метрополии[328]. Индийский пример показывает, насколько влиятельным мог оставаться свободный рынок серебра – важнейший аспект глобализации в период всего раннего Нового времени, вплоть до конца XIX века (а в Китае – даже до Великой депрессии, начавшейся там в 1931‑м). Кроме того, этот пример демонстрирует, каким образом крупные западные державы – и только они – в конечном итоге смогли вмешаться в эту игру сил.

Золото

Чтобы избежать рисков, связанных с серебром, государства и инвесторы вкладывались в более надежное золото. Скорее по случайному стечению обстоятельств крупнейшая национальная экономика XIX века, а именно британская, уже в XVIII веке де-факто применяла золото в качестве валюты. В средневековой Англии «фунт стерлингов» был еще законодательно закреплен как вес фунта серебра. С 1774 года законным платежным средством стали золотые монеты – знаменитые гинеи, названные так по основному золотодобывающему региону, Гвинее. В повседневном употреблении они вскоре вытеснили серебряную монету. После Наполеоновских войн британское правительство – единственное в тогдашней Европе – публично объявило о введении золотого стандарта. В 1821 году законодательно вводилось постоянное валютное регулирование. Королевский монетный двор должен был продавать золото в неограниченных количествах по фиксированной цене; Банк Англии и по его поручению другие британские банки были обязаны обменять банкноты на золото. Вывоз и ввоз золота не подлежали никаким ограничениям. Это означало, что золото служило резервом для всей денежной массы в стране. До начала 1870‑х годов только Великобритания использовала такую форму валюты. Но вслед за тем, как альтернативная модель Латинского денежного союза уже вскоре после своего введения потерпела крах, альтернатива биметаллического стандарта отпала, и европейские национальные государства одно за другим стали принимать золотой стандарт: в 1873‑м – Германия, в том же году – Дания и Швеция, через два года – Норвегия, в 1880‑х – Франция и другие члены Латинского монетного союза.

Во всех странах шли острые дебаты о плюсах и минусах золотого стандарта. И не только во Франции теория расходилась с практикой. В США золотая валюта, по поводу которой велись горячие споры, фактически существовала с 1879 года, хотя официально Конгресс закрепил ее только в 1900‑м. Россия, вошедшая в XIX век с серебряным стандартом и напечатавшая затем довольно большую массу необеспеченных бумажных ассигнаций, перешла на золотой стандарт в 1897‑м. В том же году это сделала Япония – крупную военную контрибуцию, выплаченную Китаем в 1895 году, японцы потратили на создание золотого запаса в Центральном банке. В те годы для Японии было типично следовать практике «цивилизованного мира» и презирать Китай, который не расставался со своей архаической серебряной валютой. Впрочем, так реагировала не только Япония. По сравнению с Великобританией практически все страны, особенно неевропейские, вели себя как парвеню. Присоединение к золотому стандарту придавало респектабельности на мировом поле и демонстрировало стремление принять западные правила игры. Иногда решение о переходе к другой валюте принималось, так как правительство надеялось на иностранные инвестиции, например России к концу имперского периода удалось стать крупнейшей страной-заемщиком в мире[329]. После того как Россия перешла к золоту, крупные национальные экономики Европы приняли ту же форму валюты. Валютная интеграция внутри континента проходила куда успешнее, чем интеграция в сфере свободной торговли 1860‑х годов, к которой Российская империя так и не присоединилась. Однако при детальном рассмотрении окажется, что ситуация на самом деле была гораздо сложнее. Почти все страны, в том числе государства-кредиторы с крепкой финансовой системой, такие как Германия или Франция, в отличие от Великобритании предусмотрели для своих монетарных институтов такие инструменты, которые в случае необходимости защитили бы их золотые запасы. Так, предусматривались исключительные ситуации, в которых можно было отказаться от жесткого золотого обеспечения бумажных денег. Ни одно из государств в материковой Европе, за исключением Франции, не являлось чистым экспортером капитала, и ни в одном не имелось ничего похожего на развитую банковскую структуру Англии. Таким образом, британский пример можно было повторить лишь отчасти.

Золотой стандарт как нравственный порядок

Мы не станем описывать финансово-технические механизмы, с помощью которых достигалась валютная и ценовая стабильность при золотом стандарте[330]. С точки зрения образования сетей важно следующее.

Первое. В XVIII веке Великобритания выбрала золотую валюту скорее случайно. И в дальнейшем система не обнаруживала однозначных, имманентно присущих ей преимуществ перед биметаллическим стандартом. Для многих других европейских стран важным фактором для введения золотого стандарта стала успешность Великобритании, которая в Викторианскую эпоху стала ведущей индустриальной державой и важнейшим финансовым центром мира (заметим, что произошло это главным образом вовсе не из‑за золотого стандарта). После того как вслед за Великобританией на золото перешла такая новая промышленная держава, как Германия, началась цепная реакция. Каждой стране, которая хотела вести торговые и финансовые дела с Великобританией и Германией, было удобно ввести у себя такое же валютное регулирование. Таким образом, тут соединились прагматика и соображения престижа. Золото считалось современным, а серебро – нет.

Второе. Прошло долгое время, прежде чем появилась хорошо функционирующая международная валютная система на основе золотого стандарта. Фактически это не удавалось сделать вплоть до начала XX века, а затем спустя короткий срок система уже оказалась разрушенной из‑за Первой мировой войны.

Третье. Золотой стандарт как международный механизм регулирования, действие которого простиралось от Северной Америки до Японии, нельзя считать абстрактным инструментом из учебников по экономике. Как выразился историк экономики Барри Эйхенгрин, это «был сконструированный обществом институт, и его жизнеспособность зависела от контекста, внутри которого он функционировал»[331]. Предпосылкой для его создания стало желание участвовавших в новой системе правительств сделать все для сохранения конвертируемости валюты или, иначе говоря, координированной экономической политики. Это означало, к примеру, что никто из участников не должен был и думать о девальвации или ревальвации. Кроме того, даже в рамках высококонкурентной международной системы требовалась безоговорочная готовность совместными усилиями разрешать финансовые кризисы и оказывать друг другу обоюдную помощь. Так произошло, к примеру, во время кризиса Баринга в 1890 году, когда крупный британский частный банк объявил себя банкротом и смог сохранить ликвидность на лондонском рынке лишь благодаря своевременной поддержке со стороны государственных банков Франции и России. В последующем в различных странах произошло еще несколько подобных случаев. Достичь подобных международных соглашений в эпоху, когда еще не было телефона, а высокопоставленные чиновники не встречались регулярно, принципиально сложнее, чем сейчас. И тем не менее благодаря профессиональной солидарности – назвать это доверием было бы слишком – между правительствами и центральными банками система доказала свою эффективность. Таким образом, в финансовой сфере международная система накануне 1914 года достигла гораздо более высокого уровня сотрудничества, чем в дипломатической и военной областях. Расхождение разных уровней в международных отношениях, никак не зависящее от политики престижа великих держав, являлось одной из важнейших черт мировой политики на протяжении двадцати пяти лет перед началом Первой мировой войны.

Четвертое. Золотой стандарт как система не был распространен по всему миру. За его пределами оставались страны, ориентированные на серебро (Китай, например), а колониальные валюты, как уже показано на примере Индии, не зависели от внешнего воздействия. Крупнейшим блоком неколониальных периферийных стран, которые экспериментировали с золотым стандартом, стали государства Латинской Америки. До 1920‑х годов в таких странах, как правило, отсутствовали центральные банки и хотя бы относительно устойчивые к кризису частные банковские институты. Соответственно, там не было инстанций, которые могли бы отслеживать отток и приток валютного металла, вызванные влиянием рынка. Доверие общества к способности этих государств гарантировать золотое обеспечение своих бумажных валют находилось не на самом высоком уровне. Южноамериканские, а также южноевропейские государства не раз были вынуждены замораживать свободную конвертацию золота и допускать обесценивание своих валют. Нередко это происходило под влиянием интересов элит, заинтересованных в инфляции, – землевладельцев или экспортеров (часто ими оказывались одни и те же люди). Олигархам играли на руку мягкая валюта и монетарный хаос, и им на удивление часто удавалось отстаивать свой интерес в противодействии с союзниками иностранного капитала и иностранными кредиторами. Поэтому валютные реформы обычно проводились неохотно и, как правило, заканчивались неудачей; некоторые страны так никогда и не примкнули к золотому стандарту, у других дело ограничилось формальными шагами и пустыми заявлениями, как в Аргентине или Бразилии. Давление британцев, несмотря на все их доминирование, не было столь сильным, чтобы их расшевелить. Япония, что показательно, действовала совершенно иначе. Она никогда не выступала важным экспортером сырья, и экспортные интересы внутри страны не обладали значительным политическим весом. Напротив, Япония – для скорейшей модернизации – была заинтересована в импорте, а значит, и в стабильной валюте. Поэтому Япония по совокупности всех обстоятельств стала идеальным кандидатом для золотого стандарта[332].

Функционирование золотого стандарта было бы невозможно без свободной мировой торговли – порядка, сформировавшегося во второй трети XIX века. Как ни удивительно, после наступления XX века американская экономика, уже тогда крупнейшая экономика мира, являлась фактором нестабильности. Ее гигантский сельскохозяйственный сектор, который оставался без поддержки неудовлетворительно развитой на селе банковской сети, периодически испытывал высокую потребность в золоте, оказывая сильное давление на резервы имевших золотой запас стран Европы. Поэтому не стоит считать переход к золотому стандарту исключительно продвижением на пути к глобализации и созданию сетей. Необходимо понимать и риски этой системы, имевшей отчетливый англосаксонский характер. Прежде всего, либо периферия мировой экономики, как колониальная, так и не колониальная, оставалась вовсе не интегрированной в эту систему, либо эта интеграция шла опосредованно и была неустойчива.

В определенной степени золотой стандарт – своего рода система нравственного порядка. Он сделал ценности классического либерализма универсальными: независимый, следующий собственным интересам индивид, надежность и предсказуемость экономических принципов при минимально активном государстве. Функционирование системы требовало, чтобы ее участники ориентировались на эти нормы и разделяли, таким образом, философию, которой эти нормы соответствовали. И наоборот – успех монетарной системы закреплял практическую жизнеспособность либерального мировоззрения[333]. Система, однако, не была полностью самодостаточной, ее стабильность обеспечивалась естественными, отчасти докапиталистическими условиями. Если бы после 1848 года во фронтирных регионах трех континентов не были найдены гигантские месторождения золота, система никогда не стала бы такой, какой стала в итоге. В свою очередь, открытие месторождений серебра и золота, пусть и освоенных капиталистической системой позднее (особенно в Южной Африке), нельзя было запланировать или предсказать – это результат воздействия исключительно внешних сил. Причем изначально как в Калифорнии, так и в Неваде и Австралии все начиналось с примитивной жажды обогащения золотоискателей[334]. Но затем от грубых драгеров дело дошло до изысканных джентльменов в зале правления Банка Англии. Воздействие системы ощущалось и далее. Оглядываясь назад, многие объясняют идиллическую стабильность «прекрасной эпохи» до 1914 года тем, что трудящееся население подчинялось дисциплине, каковой, за исключением тоталитарных систем, в XX веке уже никогда больше не существовало. Организованному рабочему движению еще не хватало сил защищать доходы трудящихся и тем более успешно бороться за повышение реальных зарплат. Краткосрочные кризисы можно было купировать снижением зарплат. Европейским и североамериканским рабочим в «золотой» (в буквальном смысле этого слова) век капитализма жилось лучше, чем в предшествующие эпохи. Выбиться наверх можно было, даже если у тебя не имелось ничего, кроме собственного труда, в том числе на фронтирах, где пожинали плоды повышения производительности, и в таких тропических экспортных анклавах, где расширение производства осуществлялось за счет крестьян, а не рабов с плантаций. Но цена за адаптацию легко могла лечь на плечи тех, кто находился в худшем экономическом положении. Золотой стандарт служил регулятором и одновременно символом экономического порядка, при котором либеральность парадоксальным образом сочеталась с подчинением в равной степени капитала и трудящихся «железным» закономерностям экономических механизмов[335].

Экспорт капитала

Итак, XIX век – эпоха создания сетей в мировой экономике. Наряду с коммерцией (режим свободной торговли) и валютой (золотой стандарт) это касалось и третьей сферы: международных финансовых рынков[336]. Здесь, как и в валютной сфере и совсем иначе, чем в коммерции, относительно раннего Нового времени развитие характеризовалось скорее разрывом, чем преемственностью. Современная европейская банковская система формировалась постепенно начиная с XVI века. Хорошо были развиты такие инструменты, как долгосрочная государственная задолженность и финансирование зарубежных правительств. К примеру, немалое число иностранных держателей британских государственных займов использовали оба инструмента. Уже существовали и трансокеанские связи: правительство только что ставших независимыми Соединенных Штатов Америки стремилось получить долгосрочные кредиты на амстердамском рынке капиталов, который благополучно пережил упадок торговой гегемонии Нидерландов. Свободное перемещение капитала внутри Европы, ставшее возможным в XVIII веке, было существенно ограничено войнами с 1792 по 1815 год. Затем рынки капитала восстановились при возросшей доле государства, теперь это были скорее национальные рынки, и лишь на следующем этапе развития, в ходе международной интеграции они стали сближаться друг с другом[337].

Космополитизм раннего Нового времени ограничивался Европой. Ни одному правителю или частному лицу в Азии или в Африке не могло и в голову прийти получить деньги в Лондоне, Париже, Амстердаме или Антверпене. Все стало меняться в XIX веке, особенно во второй его половине. Десятки миллионов европейцев и азиатов перемещались между континентами, одновременно с этим от 9 до 10 миллиардов фунтов стерлингов было направлено за границу в качестве зарубежных инвестиций[338]. Эти деньги направляли несколько европейских стран, прежде всего Великобритания; в итоге они распространились почти во всем мире в форме а) займов иностранных правительств; b) кредитов иностранным частным лицам; c) прямых инвестиций европейских компаний в другие страны.

Экспорт капитала, по сути, стал новшеством второй половины XIX века. В 1820‑х годах зарубежные инвестиции были еще весьма скромными и сосредоточились в британских, нидерландских и французских руках[339]. После 1850 года постепенно были созданы предпосылки для международных финансовых операций: появление особых финансовых институтов в странах-кредиторах и странах-должниках; накопление сбережений нового среднего слоя; оформление представлений о перспективах иностранных вложений. И, прежде всего, появился такой уникальный конгломерат ликвидных и эффективно использовавшихся ценностей, как лондонский Сити[340]. До 1870 года Великобритания и Франция оставались единственными странами, осуществлявшими значительные инвестиции за границу (Нидерланды к этому уже не имели отношения). Когда около 1870 года начался бум экспорта капитала, к ним добавились другие страны-кредиторы: Германия, Бельгия, Швейцария, США. Еще задолго до Первой мировой войны Великобритания потеряла позиции ведущей индустриальной державы, тем не менее она оставалась главным источником зарубежных инвестиций (почти с 50 процентами от всех инвестиций), вслед за ней шли Франция и США. США с долей в 6 процентов тогда еще не являлись существенным фактором на мировом рынке капитала. Британский капитал присутствовал в XIX веке повсюду. Англичане финансировали строительство канала Эри, первых железных дорог – от Аргентины до Японии, а также вóйны, например войну США с Мексикой в 1848 году. Долгое время британский капитал имел такой статус первенства, каким США обладали лишь короткое время в 1960‑х.

Представлять базовую структуру движения капитала в виде сети было бы неверно. В отличие от обоюдной торговли, капитал тек только в одном направлении – из центров на периферию. Обратный поток из стран-должников и объектов инвестиций состоял не из ссудного капитала, а из прибыли, оседавшей в карманах владельцев капитала. Таким образом, складывалась типичная для имперских времен ситуация, характеризовавшаяся огромным дисбалансом. В мире существовало совсем немного центров, из которых можно было управлять капиталом. Поскольку экспорт капитала предполагал наличие во всем мире вновь созданных модерных институтов (для торговли это было необязательно), с большим трудом можно провести аналогии между сотрудничеством европейских коммерсантов и уже имевшимися местными торговыми сетями. Существенны также различия между потоками капитала и сращиванием в денежно-валютной сфере. Обращение инвестиционного капитала вплоть до 1914 года не регулировалось никакими международными соглашениями. Не было никакого контроля за капиталом, никаких аналогов регулирующих торговлю таможен, ничего, что бы ограничивало передвижение денег. Требовалось лишь платить национальные налоги на доходы с капитала, если такие налоги вообще предусматривались. В Германии и Франции после 1871 года правительства имели пусть и редко применявшееся на практике право блокировать публичную эмиссию зарубежного займа; в Великобритании и США отсутствовали даже такие инструменты.

В отличие от нашего времени, правительства в принципе не предоставляли зарубежных кредитов, и, разумеется, никто и не слышал о помощи развивающимся странам. Государство, нуждавшееся в деньгах, обращалось не в министерство в Лондоне, Париже или Берлине, а на свободный рынок капитала. В случае крупных проектов, как правило, были задействованы банковские консорциумы, уже существовавшие или создававшиеся ad hoc заново. В них часто оказывались вместе банки разных стран, как показывает пример китайских государственных займов после 1895 года. Все крупные банки того времени имели филиалы в Лондоне, где размещалась бóльшая часть международных займов. Зачастую колоссальные средства для военных репараций, как, к примеру, обязательства Китая после Японско-китайской войны 1894–1895 годов, также приходилось мобилизовать на частном рынке капитала.

Хотя европейские правительства не выступали сами в роли кредитора или тем более донора, они облегчали ведение дел банкирам, поддерживая их дипломатическими или военными средствами. Так, некоторые займы были навязаны сопротивлявшимся должникам, например Китаю или Османской империи. Когда на другой стороне в переговорах о займе участвовало британское или французское правительство, сопротивление невыгодным условиям сделки давалось тяжелее. Дипломатическое вмешательство требовалось также, чтобы получить от заемщиков залоги под кредиты. Если немецкие и русские банки с 1890‑х годов тесно сотрудничали со своими национальными правительствами, то между британскими крупными банками и Уайтхоллом сохранялась известная дистанция. Ведущие британские банкиры той эпохи никогда не были марионетками лондонской политики – и наоборот, британское государство, особенно в период своего владычества над Индией, порой всерьез отдалялось от частных банковских и экономических интересов. Интересы крупного капитала и международная политика далеко не всегда совпадали. В противном случае французские банкиры не занимались бы активно экспортом капитала в Россию с 1887 года, когда Российская империя все еще состояла в союзе с Германией[341]. Однако во многих случаях границы между частными интересами бизнеса и государственной стратегией размывались – прежде всего там, где для заграничных кредитов требовалось одобрение правительства, или там, где дипломатия обеспечивала посреднические услуги (good offices) для концессий и заказов. В самых скандальных случаях, касавшихся Китая (1913) и Османской империи (1910), в период крайней слабости режима потребность в кредитах использовалась для оказания массированного давления. Для потребителя практически не имело значения, каково в этой форме финансового империализма соотношение между государственным и частным интересами.

Массированный экспорт капитала после 1870 года основывался на сформировавшихся у мелких вкладчиков, прежде всего в Великобритании и Франции, ожиданиях, согласно которым за океаном и в России можно получить не только высокую, но и надежную прибыль. Идеалом для инвестора была модернизирующаяся страна, потребитель западной промышленности (особенно при строительстве железных дорог), с высоким спросом и политически стабильная – но достаточно слабая для того, чтобы принимать и выполнять условия своих кредиторов. Такой идеал не всегда был осуществим. Близко к нему подошли Россия, Австралия и Аргентина. В случае с Китаем, Османской империей, Египтом или Марокко среднему европейцу, живущему стрижкой купонов (выражение Ленина[342]), оставалось надеяться, что великие державы окажут поддержку слабым правительствам этих стран, а в случае кризиса нейтрализуют убытки кредиторов. Оправдались ли финансовые ожидания? В 1850–1914 годах займы десяти крупнейшим странам-должникам не превзошли уровня доходности собственных государственных ценных бумаг[343].

Япония совсем не походила на хилого должника. Она поднялась до уровня образцового, внушающего на финансовых рынках абсолютное доверие заемщика, которому пришлось прибегнуть к внешнему долгу, чтобы устранить свой хронический дефицит платежного баланса, да еще оплачивать дорогостоящие войны с Китаем и Россией. С Китая, впрочем, в 1895 году Япония взяла огромную контрибуцию. В конце столетия Банк Японии был достаточно силен для того, чтобы при необходимости прийти на помощь даже Банку Англии. Все же японское правительство старалось никогда не занимать средства под давлением и без подготовки и никогда не кредитовалось на слишком крупные суммы; кроме того, в 1881–1895 годах иностранные инвестиции в экономику Японии были практически невозможны. В этом смысле Япония не являлась удобным клиентом; со временем она смогла выторговывать максимально выгодные для себя условия кредита. Отчасти благодаря такой осторожной политике, отчасти потому, что Япония смогла мобилизовать свои внутренние средства с помощью реформированной системы налогообложения и уникальной для Азии системы сберегательных касс, она не имела уязвимых для европейского финансового империализма мест[344].

Совсем не так ситуация складывалась в исламском мире, где одним из главных препятствий его развития стало отсутствие эффективной банковской системы под контролем местных органов; и даже после интенсивных контактов с Западом ничего подобного тут не возникло[345]. Внутренняя потребность, приводящая к внешней задолженности, была здесь чрезвычайно высока, в то же время претензиям Запада на финансовое верховенство особенно нечего было противопоставить.

Средствами статистики XIX века (а отчасти это так и до сих пор) экспорт капитала регистрировался гораздо хуже, чем трансграничная торговля. Точную информацию в конечном итоге дают только архивы задействованных банков. Необычайно высокие показатели «британского», то есть осуществлявшегося через лондонский Сити, экспорта капитала включали не только капитал с Британских островов. Вкладчикам из третьих стран из‑за отсутствия собственных финансовых институтов также частенько ничего другого не оставалось, кроме как направлять свои капиталы за океан через Лондон. Еще в 1850 году примерно половина британского иностранного капитала инвестировалась в Европу, еще четверть – в США, следом шла Латинская Америка и лишь в самом конце – Британская империя. Начиная примерно с 1865 года эти средства стали распределяться иначе, и этот новый принцип в основе своей оставался неизменным вплоть до 1914 года. Теперь 34 процента новых эмиссий отправлялось в Северную Америку (США и Канаду), 17 процентов – в Южную Америку, 14 – в Азию, 13 – в Европу, 11 – в Австралию и Новую Зеландию и те же 11 процентов – в Африку (бóльшая часть – в Южную Африку)[346]. Обращает на себя внимание снижение потока в Европу и превращение США в главную страну инвестиций британского капитала. Практически 40 процентов приходилось на территорию Британской империи. Немало средств с регулярностью поступало в Индию, ну а самым крупным заемщиком в империи до 1890 года оставалась Австралия; затем ее сменила бурно развивающаяся Канада. Многочисленные мелкие колонии в Африке и Карибском регионе получали очень мало. И тем не менее экспорт капитала означал для колоний, что крупные проекты можно будет реализовать не только с привлечением собственных ресурсов. Превращение Калькутты в архитектурную жемчужину Востока в 1800‑х годах еще полностью финансировалось из индийских налогов. Но если бы позднее на строительство индийских железных дорог не поступало бы никаких средств извне, этот проект не реализовали бы в столь серьезных объемах, как произошло в итоге.

В течение немногих десятилетий после изменения пропорции в распределении капитала начался процесс его сращивания, в который оказался глубоко вовлечен и «глобальный Юг». Масштабность этого процесса показывает сравнение с модерностью. Из всех внешних инвестиций в мире (то есть не только британских, как в приведенных выше данных) в 1913–1914 годах не менее 42 процентов приходилось на Латинскую Америку, Азию и Африку. В 2001 году это были лишь 18 процентов; при этом доля Латинской Америки драматически упала с 20 до 5 процентов, а доля Африки – с 10 до 1 процента. Азия сохранила свою долю на том же уровне: 12 процентов как в 1913–1914 годах, так и в 2001‑м[347]. В абсолютных величинах речь идет сегодня совсем об иных суммах, нежели сто лет назад. Однако ареал распространения капитала по миру не только не расширился, а, наоборот, чрезвычайно сузился, ограничившись по большей части Западной Европой и Северной Америкой. Глобальная финансовая сеть не стала ни плотнее, ни равномернее, как это произошло с торговыми сетями или, с 1950‑х годов, с авиатранспортом. Латинская Америка ныне в значительной степени отрезана от больших финансовых потоков, Африка – почти полностью. С другой стороны, гигантские потоки капитала направляются в североамериканские и западноевропейские метрополии из регионов, которые в 1913 году находились на периферии мировой финансовой системы (арабские нефтяные страны, Китай). В XX веке произошла деглобализация мировых финансов. У бедных стран доступ к внешним источникам финансирования стал еще более ограниченным, чем перед Первой мировой войной. Конечно, с тех пор потерпел поражение колониализм, и это не может не радовать; впрочем, у нынешней системы есть серьезные минусы, ведь экономическое развитие вовсе без участия внешнего капитала стало чрезвычайно проблематичным.

Будь то портфельные инвестиции или прямые инвестиции в капиталоемкие фирмы, бóльшая часть британских и, по-видимому, в целом всех европейских внешних инвестиций направлялась до 1914 года не на развитие промышленности, а на инфраструктуру (железные дороги, порты, телеграфные линии и тому подобное). Таким образом, экспорт капитала, лишь в ограниченном смысле имевший сетевую форму, служил важнейшей предпосылкой для создания сетей коммуникации во всем мире. Разумеется, так же финансировался затем и экспорт европейского машиностроения. Многие (но не все) кредиты были прямо привязаны к торговым заказам. Местные финансовые системы, как и торговые, были связаны с международным движением капитала, впрочем, об этом пока мало известно. Бóльшая часть ввозимого капитала оседала, безусловно, в государственных кассах и частных экономических модернизационных проектах. Особенно важное для аграрных обществ финансирование сельскохозяйственного сектора до 1910‑х годов было затронуто минимально – главным образом там, где сохранялись эффективные местные институты кредитования, возникшие до контакта с Западом. Далеко не всякий кредит в Азии и Африке являлся, согласно распространенному на Западе мнению, «ростовщичеством»[348].

Долги

Благодаря экспорту капитала на международном уровне в течение пятидесяти лет перед Первой мировой войной ощущался разрыв между кредиторами и должниками[349]. Отныне существовали страны-кредиторы и страны-должники. Многие заемщики находились в активном поиске капитала. В 1870‑х годах крупные американские банки посылали своих представителей в Лондон и другие финансовые центры Европы с целью привлечения средств, прежде всего для инвестиций в американскую инфраструктуру[350]. Будущие заемщики старались выторговать выгодные проценты, сроки и формы финансирования. Правительства некоторых неевропейских стран, например Японии и Мексики при Порфирио Диасе, прикладывали все усилия, чтобы упрочить свою репутацию как надежного финансового партнера, вовремя выплачивающего долги. Привлекательные для инвестиций страны имели все шансы получить постоянный приток иностранного капитала на приемлемых условиях[351]. В других случаях соединение европейского хищничества и неевропейской беспечности и расточительства вело в зависимых странах к финансовым катастрофам. Подобное произошло, к примеру, в Египте в третьей четверти XIX века. Сначала местные власти вложили 12 миллионов фунтов стерлингов в Суэцкий канал, от которого страна экономически не получала вообще ничего, а затем правительство было вынуждено продать свои акции за 4 миллиона британскому правительству. Фердинанд де Лессепс в буквальном смысле уговорил Саида-пашу ввязаться в это колоссальное предприятие, а в 1875 году британский премьер-министр Бенджамин Дизраэли ловко использовал грозящий хедиву финансовый крах, и Великобритания сразу же оказалась вовлечена в египетскую политику наряду с гораздо более влиятельной до того Францией; а кроме того, Дизраэли принес хорошие барыши британской казне. Поскольку заседания парламента, который мог бы одобрить предоставление денег, в ближайшее время не намечалось, премьер-министр занял их у Дома Ротшильдов, потребовавшего за это комиссию в 100 тысяч фунтов. Однако ситуация с Суэцким каналом была крайне запутанная, и Дизраэли вскоре убедился, что доля Британии в 44 процента не обеспечивает ей контрольный пакет. Насколько выгодным окажется это дело, Дизраэли не мог предугадать. В итоге акции выросли в цене в десять раз, до 40 миллионов фунтов[352].

При Исмаиле-паше Египет потерял огромные средства, и не только из‑за строительства канала. Хедив предоставлял иностранцам необоснованно выгодные концессии, а также соглашался на займы с чрезвычайно высокими реальными процентными ставками и необыкновенно низкой скоростью выплаты траншей. В 1862–1873 годах Египет набрал кредитов номинальной стоимостью в 68 миллионов фунтов (по которым уже требовалось платить проценты), но реально получил из них только 46 миллионов[353]. Исмаил использовал эти средства отнюдь не так безответственно, как утверждали зубоскалы и недоброжелатели за границей, охотно представлявшие его на манер опереточного восточного владыки. Средства частично принесли практическую пользу – их направили на строительство железных дорог и на перестройку порта в Александрии[354]. Корень проблемы заключался в другом: устаревшая и закосневшая налоговая система Египта не позволяла правительству извлекать выгоду из развития более динамичных секторов экономики, а доходы от экспорта хлопка по окончании американской войны Севера и Юга в 1865 году существенно сократились. В 1876‑м Египет был вынужден объявить суверенный дефолт. В последующие годы финансовая система Египта практически полностью контролировалась англичанами и французами. В комиссии хедивского долга (Commission de la Dette), превратившейся в крупное отделение египетского центрального правительства, действовали почти исключительно иностранцы[355]. Отсюда было уже недалеко до установления квазиколониального господства британцев в 1882 году. Судьба Египта как должника оказалась еще тяжелее, чем судьба Османской империи: та была вынуждена объявить о своей неплатежеспособности уже в 1875 году, и в ней ввели внешнее управление долгами, но все-таки оно не так глубоко проникало в финансовую систему страны.

Выплачивать долги иностранным кредиторам отказывались не только на Востоке. В эту ситуацию хотя бы однажды попадали все страны Латинской Америки, некоторые южные американские штаты до Гражданской войны, Австрия (пять раз), Нидерланды, Испания (семь раз), Греция (дважды), Португалия (четырежды), а также Сербия и Россия[356]. С другой стороны, некоторые имевшие значительные долги неевропейские страны исправно гасили свои обязательства – в первую очередь Китай. Его железнодорожные займы оказались под угрозой лишь в политические бури 1920‑х. Впрочем, подобное поведение Китая нельзя объяснить исключительно его выбором. С 1860‑х годов китайскую внешнеторговую деятельность контролировало ведомство, которое, хотя и не являлось прямым орудием империалистических держав, находилось под сильным европейским влиянием. В конце 1890‑х эта морская таможенная служба под иностранным давлением была уполномочена направлять таможенные сборы непосредственно в кассы иностранных банков-кредиторов, в обход китайского министерства финансов. После 1825 года все больше стран Латинской Америки стали сталкиваться с ситуацией, когда они были неспособны выполнять свои долговые обязательства, а начиная с 1870‑х годов подобные кризисные обстоятельства стали типичны для всех стран мира – новый тип отношений можно охарактеризовать как международный долговой кризис. Его основой, как правило, становился конфликт между неевропейскими правительствами и европейскими частными кредиторами; впрочем, этот конфликт редко когда обходился без политико-дипломатических последствий. Кредиторы хотели прежде всего вернуть свои деньги. Но это становилось возможно только при подключении правительств с обеих сторон. Таким образом, в международных кредитных потоках присутствовала возможность финансового империалистического вмешательства. Займы были неизбежны, и они неминуемо оборачивались высокими рисками для всех участников сделок[357]. Тем не менее целое столетие, на протяжении которого осуществлялись международные займы, с 1820 по 1914 год, радикальных и нерегулируемых с помощью внешнего вмешательства долговых кризисов, оставивших глубокие прорехи в сети, не происходило. Такого рода кризисы стали характерны для XX века: в 1914 году – пустая казна в Мексике (следствие революции, а не Первой мировой войны); в 1918‑м – отказ молодой Советской России платить по зарубежным долговым обязательствами царского правительства; после революции 1949‑го – точно такой же отказ Китайской Народной Республики возвращать долги «империалистическим» кредиторам. Подобный финансовый радикализм в XIX веке был немыслим.

XV. Иерархии: вертикали в социальном пространстве

1. Глобальная социальная история?

«Общество» имеет множество измерений. Одним из важнейших представляется иерархия[358]. Большинство обществ объективно построены на неравенстве: одни члены общества обладают большими ресурсами и шансами в жизни, чем другие, меньше заняты тяжелым физическим трудом, пользуются бóльшим уважением, а их пожеланиям и распоряжениям повинуются скорее. Члены обществ, как правило, воспринимают их субъективно как сочетание отношений доминирования и подчинения. Утопическая мечта об обществе равных была присуща многим цивилизациям и эпохам. Утопией она оставалась именно потому, что противоречила реальности жизни, которая интерпретировалась как иерархическая лестница, где каждый мужчина и каждая женщина старались определить свое место. Представление об обществе как об иерархической лестнице было распространено даже в таком ярко выраженном модерном обществе, как британское в Викторианскую эпоху, вплоть до рабочих слоев[359].

В изучении социальной истории «иерархия» представляет собой лишь один из многих подходов. Социально-исторические исследования посвящены классам и слоям, социальным группам и средам, формам семьи и отношению полов, стилям жизни, ролям и идентичностям, конфликтам и насилию, коммуникативным отношениям и коллективным символическим мирам. Многие из этих аспектов изучения подходят для сравнения обществ, пространственно далеких друг от друга. Для некоторых из них стоит рассмотреть предположение, что в XIX веке могли иметь место влияния и переносы, для которых большие расстояния и границы между цивилизациями не являлись препятствием. Подобные переносы, трансферы, вероятнее обнаружить – и легче доказать их наличие – в сфере экономических связей, культурных продуктов и политических институций, нежели в социальных структурах. Общество вырастает из повседневных практик в определенных местах и в определенные времена. Оно зависит также от связанных с определенной территорией общих экологических условий: человеческое сосуществование в тропическом лесу не может не отличаться от жизни в пустыне или на средиземноморском побережье. Пекин и Рим лежат примерно на одной географической широте, и все же на протяжении истории там сложились совершенно различные общественные формы. Экологические рамки определяют возможности, но не объясняют, почему некоторые из этих возможностей реализовались.

Дополнительная трудность состоит в следующем: на протяжении XIX века стало само собой разумеющимся ожидать, что национальному государству в рамках его политических границ должно соответствовать специфическое национальное общество. Так отчасти и происходило. Национальные государства часто образовывались на основе прежних общественных связей. Общества начинали понимать себя как солидарные нации и потом уже приступали к поискам подходящей политической формы. И наоборот, общество в большой мере несет на себе отпечатки наличных политических рамок. Непрерывное развитие государства определяет общественные формы. Первичной формой этого влияния является право – при условии, что авторитет государства наделяет его значимостью. Поэтому «национальные» общества особенно хорошо можно характеризовать через их специфические правовые институты. Алексис де Токвиль показал это в 1835 году на примере прав наследования. Юридические нормы распределения имущества после смерти собственника относятся к «гражданскому законодательству, но на самом-то деле их следовало бы поставить во главу угла всех политических установлений, ибо они самым непредвиденным образом воздействуют на общественный строй, при котором живут те или иные народы, тогда как политические законы являются простым отражением этого строя. Кроме того, законы о наследовании имеют бесспорное и постоянное влияние на все общество, они в некотором смысле воздействуют на целые поколения задолго до их рождения»[360]. Так возникают совершенно разные типы аграрных обществ – в зависимости от того, остаются ли недвижимое имущество и предприятия благодаря единонаследию в одних руках (Англия) или дробятся при разделе земельного участка между наследниками (Китай).

Несмотря на то что общества, существующие на территории юрисдикции того или иного законодателя, обретают свои важнейшие черты по его воле, было бы непросто и зачастую бессмысленно делать обобщения о немецком обществе, или китайском, или американском как о чем-то едином и гомогенном. Еще вопрос, можно ли о Германии на рубеже XVIII–XIX веков вообще говорить как об одном обществе[361]. В случае Китая той же эпохи описаны десять различных «региональных обществ»[362]. Египетское общество, к примеру, и после середины XIX века было настольно жестко поделено на слои по культурному и этническому признакам, что не может быть и речи о нем как о чем-то едином: говорящая на турецком языке османско-египетская элита господствовала над говорящим на арабском большинством населения, с которым ее почти ничего не связывало, кроме сбора подати[363]. Британские колонии, объединившиеся в Соединенные Штаты, были, по сути, тринадцатью разными странами, каждая со своими характерными формами общества и региональной идентичностью[364]. Мало что изменилось и в последующие десятилетия, а некоторые различия даже усугубились. К 1860 году в США существовали огромные различия между северо-востоком – Новой Англией, рабовладельческими штатами Юга, тихоокеанской Калифорнией и фронтиром в глубине континента. В невообразимых сегодня масштабах в экологических, технических или институциональных нишах разных частей света продолжали существовать прежние и даже архаические социальные формы, уже давно переставшие быть прогрессивными или доминирующими[365].

Еще сомнительнее такие социологические обобщения более высокого, наднационального уровня, как «цивилизации». Историки, обученные иметь дело с тонкими различиями и динамикой во времени, неохотно оперируют статичными макроконструкциями вроде «европейского», «индийского» или «исламского» общества. Многочисленные попытки определить культурные или социальные особенности Европы страдают одним недостатком: они представляют собой ряд подобных фантомных образований, утверждая без всяких доказательств, что в неевропейских регионах мира важные преимущества Европы отсутствуют. В худших случаях клише о самой Европе оказываются не менее приблизительными, чем, скажем, стереотипные утверждения о том, каково индийское или китайское общество[366].

Большие исторические нарративы

До сих пор ни по общеевропейской, ни по североамериканской социальной истории XIX века сводных, обобщающих работ не существует. Причина не в нехватке исследований, а в сложности упорядочивания и понятийной проработки массы имеющихся знаний. Насколько же сложнее в таком случае создание подобных обобщающих трудов по социальной истории других частей света, для которых еще остаются непроясненными многие эмпирические вопросы, а социологические и социально-исторические понятия западноевропейского происхождения неприменимы без адаптации! И уж тем более самонадеянно было бы думать об общей для всего мира социальной истории целого столетия. У такой истории отсутствовал бы ясно фиксируемый предмет, ведь «мирового общества» с однотипными формами нельзя обнаружить ни для 1770 или 1800, ни для 1900 или 1920 года.

Само XIX столетие в этом смысле было менее осторожным. Основываясь на просвещенческой идее прогресса, лучшие умы эпохи разрабатывали теории общественного развития, которым они часто приписывали всеобщую – глобальную, общечеловеческую – значимость. Еще шотландские моральные философы, экономисты и философы истории XVIII века – Адам Фергюсон, Адам Смит – постулировали прохождение человеческого рода через такие стадии материального жизнеобеспечения, как охота и собирательство, затем скотоводство и земледелие вплоть до жизни в раннекапиталистическом commercial society современной им эпохи. Немецкая историческая школа национальной экономии в XIX веке основывалась на этих принципах, тогда как во Франции Огюст Конт создал стадиальную модель общественного прогресса, которая ставила во главу угла интеллектуальное развитие человечества. Карл Маркс и его ученики полагали, что открыли закономерную и необходимую последовательность общественных формаций: первобытной, рабовладельческой, феодальной и буржуазной, или капиталистической. Сам Маркс в более поздние годы иногда указывал на то, что в Азии возможно отклонение от этого нормального пути – «азиатский способ производства».

Другие авторы не столько мыслили в категориях стадий развития, сменяющих друг друга в восходящем порядке, сколько брали за основу ключевые переходные процессы, в которых усматривали основные тенденции в том числе и своего XIX века. Английский философ Герберт Спенсер констатировал в 1870‑х годах прогрессивный переход от «военного» общества к «индустриальному» – идея, которую он встроил в сложную теорию общественного роста, происходящего посредством фаз дифференциации и последующей интеграции. Историк права сэр Генри Мэн, хорошо знавший Индию, наблюдал, как в разных обществах мира статусные отношения вытесняются договорными. Фердинанд Тённис, один из основателей социологии в Германии, обнаружил тренд развития от «общности» (Gemeinschaft) к «обществу» (Gesellschaft); Макс Вебер видел тенденцию в сторону рационализации многих сфер жизни от хозяйства до государства и музыки; Эмиль Дюркгейм усматривал такое развитие в смене обществ с «механической солидарностью» обществами с «органической». Несмотря на имевшийся, во всяком случае у Мэна, Дюркгейма и Вебера, интерес к неевропейским обществам, не удивляет, что все эти теории были в рамках мышления своего времени евроцентричными. Правда, как правило, скорее в инклюзивном, чем в эксклюзивном смысле: за отстававшими неевропейскими цивилизациями независимо от цвета кожи и религии в принципе признавалась способность встроиться в универсальные образцы общественного прогресса. Только примерно к концу столетия – да и то редко у действительно авторитетных авторов – идея модернизации была выхолощена расизмом: за «примитивными», как они теперь стали называться, а иногда и «восточными» народами в принципе перестали признавать способность к «высшим достижениям культуры»[367].

От сословия к классу?

Парадигмы социологии конца XIX века и термины, в которых они были сформулированы, не исчезли из дискуссий до сих пор. Однако они носят слишком общий характер, чтобы служить исторической науке для описания конкретных перемен. Историки придерживаются своих больших нарративов, таких как «индустриализация», «урбанизация» или «демократизация». Сюда же в качестве интерпретационной схемы для XIX века относится процессуальная модель перехода от «сословного» или «сословно-феодального» к «классовому» или «буржуазному обществу». Это антагонистическое противопоставление идет еще от полемики Просвещения, направленной против монархического феодального порядка, а в XIX веке оно стало базовым образцом общественного самоописания. Согласно такой модели, к концу раннего Нового времени базовый организующий принцип европейских обществ изменился. На место неподвижного расслоения на четко определяемые статусные группы со своими особыми правами, обязанностями и символическими маркерами пришло общество, в котором жизненные шансы индивида и его место в профессиональной и классовой иерархии определялись тем, какой частной собственностью он располагает и каково его положение на рынке. Социальный взлет и падение происходили намного проще, чем при более жестком сословном порядке. Предпосылкой такой мобильности стало формальное равенство прав[368].

Это модель западноевропейского происхождения, и с самого начала она ни в коей мере не подходила для всех частей Европы одинаково хорошо. Лишь отчасти соответствует ей и первопроходец модерна, Великобритания. Англия уже к 1750 году была скорее «коммерческим обществом» (commercial society) в духе Адама Смита, чем сословным обществом континентального типа. А в шотландском Хайленде древние гэльские клановые структуры, не столь уж далекие от африканских общественных форм, в последней четверти XVIII века без промежуточной сословной фазы сразу сменились аграрно-капиталистическими отношениями[369]. Яркий пример европейского общества без сословий являла собой Россия. Там в XVIII веке не было сословий во французском или немецком понимании – то есть определенных по составу групп с прописанным правовым статусом, территориальной базой, укорененных в традициях местного права и с возможностями политического участия. Разделение общества (а в более узком смысле – служащей государству элиты) на классные чины и наделение коллективными привилегиями исходило от государства. Ни одно групповое право, с другой стороны, не было защищено от того, чтобы монарх его снова отнял[370]. Российское общество являлось сравнительно открытым, социальный лифт в нем был возможен благодаря службе государству, а контуры слоя горожан некрестьянского происхождения, отделявшие их от других сегментов общества, были нечеткими и нестабильными. Постоянное стремление царской власти навязать обществу систему юридически определенных чинов находилось в неизменном противоречии с пластичностью реальных определений статуса. Поэтому применительно к обществу поздней Российской империи речь идет об общем «дефиците структуры» и отсутствии общепризнанных концептов социального порядка[371].

Ввиду разной исходной ситуации в отдельных регионах модель перехода «от сословия к классу» отвечает социальным переменам в Европе лишь частично[372]. Не везде к началу XIX века «сословие» служило господствующим принципом членения европейских обществ. В других частях света к 1800 году сословные общества были редкостью. Ближе всего это понятие подходит для Японии эпохи Токугава с ее глубокой правовой и символической пропастью между знатью (самураями) и простонародьем. В то же время сословия не имели там функций политического представительства, известных, например, из истории Священной Римской империи германской нации или Франции[373]. В остальном в Азии сословные критерии социальной иерархизации были выражены слабее, нежели в центре Европы. В некоторых случаях, особенно резко в Сиаме, глубокая пропасть отделяла благородных (nai) от простого народа (phrai), причем обе эти группы подчинялись неограниченной власти короля[374]. В других местах, например в Китае, государственная риторика издревле пропагандировала четырехчастное деление общества на ученых, крестьян, ремесленников и купцов. Однако она не кристаллизировалась в четко разграничиваемые правовые категории и в системы привилегий, и уже в исторической реальности XVIII века на это деление наложились более дробные иерархические порядки.

Везде в мире, где доминировали племенные отношения, – в Африке, Центральной Азии, Океании, у индейцев Северной Америки – принцип организации общества был не сословный, а совершенно иной. А на него, в свою очередь, был непохож способ дифференциации в индуистских кастовых обществах, в которых иерархии возникали посредством правил эндогамии, сотрапезничества и табу (чистого/нечистого). Хотя понятие касты сегодня подозревают в том, что оно является продуктом воображения колониального государства и западной этнологии, все же ясно, что на индийском субконтиненте важные домодерные общественные формы следовали другим принципам упорядочивания, нежели в старом европейском сословном обществе. В то же время подобные правила усиливались в целях традиционализации: когда британцы начиная с 1796 года распространяли свое владычество на Цейлон, они рассматривали тамошние общественные отношения сквозь призму индийских и ввели своего рода кастовую систему, которой там до тех пор не существовало[375].

Сословное общество старой Европы переносилось на заокеанские колонии лишь в видоизмененных формах. В британской Северной Америке с самого начала преобладали более тонкие различия, чем те, что были характерны для общества на Британских островах. В Америке так никогда и не утвердилась наследственная аристократия с ее сословными привилегиями; там преобладала иная социальная модель – протестантский эгалитаризм с мелкими внутренними градациями. Во всех американских поселениях колонистов разграничения по этническому признаку играли такую роль, которую они никогда не могли бы играть в Европе. В Северной Америке принцип равенства изначально действовал только для белых. Применительно к Латинской Америке один из самых наблюдательных социографов 1750–1850 годов, Александр фон Гумбольдт, уже в конце колониальной эпохи смог показать, что в этнически смешанных обществах цвет кожи играл роль критерия расслоения, перекрывающего все остальные[376]. Сословные элементы, перенесенные в XVI веке из Испании через Атлантику, способствовали становлению конкистадорской знати, но вскоре их вытеснил этот новый расовый принцип иерархизации. Еще во второй половине XIX века мексиканцы определяли свое собственное и чужое положение в обществе прежде всего в категориях цвета кожи и «смешения крови» и лишь затем – по профессии или социальному положению[377].

В значительной мере глобальная социальная история XIX века идентична истории миграций и тесно связана с формированием диаспор и фронтиров, которые, в свою очередь, сами стали результатом миграций[378]. Новоевропейские общества колонистов по ту сторону океанов либо были заново основаны после 1780 года (Австралия при небольшом, а Новая Зеландия при существенном сопротивлении туземного населения), либо превращались благодаря росту иммиграции из Европы из слабозаселенных периферийных регионов в значительные крупные общества и государства (США, Канада, Аргентина). Ни в одном из этих случаев не произошло полного переноса туда европейских социальных структур. Аристократические слои, которые могли бы воспроизводиться в таком качестве в этих новых обществах, не укоренились в поселениях британских колонистов. На противоположной стороне социального спектра в этих странах никогда не было и чрезмерной доли беднейших низовых слоев – если не учитывать миграционные волны, состоявшие из бедняков, как после Великого картофельного голода в Ирландии. Австралия представляла собой особый случай, поскольку ее заселение (в Новом Южном Уэльсе) началось с транспортировки туда заключенных[379]. Но низший слой, освободившийся от своего изначального места в социальной иерархии, переставал быть таковым в открытой социальной ситуации фронтира. В колониях картины мира и социальные различия приходилось заново создавать и заново по их поводу договариваться[380]. Шансы на подъем по социальной лестнице были выше, чем в Европе. Наряду с представителями низших слоев участниками трансатлантической миграции в новоевропейские колониальные страны оказались и миллионы людей из среднего слоя европейских обществ, а также деклассированные аристократы и непривилегированные члены аристократических семей. Построение европейскими иммигрантами в колониях новых обществ, лишенных сословных порядков старой Европы, стало одним из наиболее примечательных процессов в глобальной социальной истории XIX века.

Общества по всему миру практиковали в XIX веке параллельно друг другу разнообразные правила иерархизации. Среди прочего общества различались между собой отношениями собственности и доминирующими идеалами социального продвижения наверх. Четкая и охватывающая большинство вариантов классификация тут едва ли возможна. Наряду с обществами собственников, эгалитарными в правовом отношении и регулируемыми рынком, – «буржуазными» обществами, представлявшими с точки зрения Западной и Центральной Европы, а также Северной Америки тип социума, характерный для XIX века, – существовали общества с остатками сословного порядка (например, Япония примерно до 1870 года); племенные общества; теократические общества, где духовенство представляло доминирующий слой (например, Тибет); общества с меритократическим подбором элит (Китай, доколониальный Вьетнам); рабовладельческие общества (южные штаты США до 1863–1865 годов, Бразилия до 1889 года, рудиментарно в Корее)[381]; колониальные плюралистические общества (plural societies), в которых в рамках колониального господства сосуществовали различные этнические группы; и мобильные общества на границах освоения земель (фронтирные общества). Переходы были нечеткими, смешанные формы – практически правилом. Сравнивать их проще, не сопоставляя целиком профили иерархии, а вычленяя отдельные позиции в иерархиях. Как именно, покажем на двух примерах, выбранных с европейской точки зрения: аристократии и буржуазии[382].

2. Долгий закат дворянства

Интернациональность и национализация

XIX век был последней эпохой, в которой важную роль играла одна из старейших социальных группировок – аристократия. Еще в XVIII веке аристократия в Европе была «в социальном смысле, так сказать, вне конкуренции»[383]. К 1920 году все изменилось: ни в одной стране Европы аристократия не удержалась на позициях главной политической или задающей тон в культуре силы. Этот закат аристократии стал отчасти следствием революций конца XVIII, а затем начала XX века, отчасти результатом относительного снижения роли землевладения как источника богатства и престижа. Там, где революции свергли монархии, аристократия лишилась своих покровителей в императорских и королевских коронах. Но и там, где не произошло смены политических систем и знати удалось сохранить более значительное влияние, чем где бы то ни было еще, – а именно в Великобритании – часть населения, имеющая титулы рыцарей и пэров, утратила свою квазимонополию на высшие должности в исполнительной ветви власти. С 1908 года все британские премьер-министры (лишь за двумя исключениями) происходили из буржуазных семей.

В Европе закат старейшего социального института – аристократии – приходится на относительно короткий период примерно с 1789 по 1920 год. Две эти даты, впрочем, не связывает постоянно снижающаяся кривая. Политическая ситуация для аристократии в Европе восточнее Рейна драматически обострилась не ранее финального отрезка Первой мировой войны. А в целом XIX век был «хорошим временем для аристократов»[384].

Аристократия – распространенный по всему миру, почти повсеместно (за исключением «сегментарных» – безгосударственных – обществ) обнаруживаемый феномен: это меньшинство населения, которое концентрирует в своих руках средства насилия, обладает необычайно широким доступом к экономическим ресурсам (земля, рабочая сила), презирает ручной труд (за исключением войны и охоты), культивирует эксклюзивный стиль жизни, подчеркивая свое достоинство и высокое положение, а также передает привилегии по наследству от поколения к поколению. Часто знать закрепляет свое положение путем установления аристократического типа государства, в котором образует правящий слой. Подобные аристократии в истории всегда редеют из‑за войн, а иногда и гибнут полностью. Колониальные завоевания в Новое время в большинстве случаев ударяли по местным аристократиям. В результате они уничтожались или радикальным образом понижался их политический и экономический статус, как это впервые произошло в XVI веке в Мексике с ацтекской знатью, а затем вновь и вновь повторялось по всему земному шару. Случалось, однако, что аристократии сохраняли свое физическое существование и символические отличия, будучи инкорпорированными в подчиненном положении в более крупные имперские союзы. Так, маньчжурский императорский дом Цин, которому была подчинена собственная маньчжурская знать, после 1680 года лишил власти монгольскую аристократию, поставив ее в вассальную зависимость и тем самым привязав к себе. Непрямое управление (indirect rule) было похожей техникой господства в европейских колониальных империях.

В некоторых державах появление аристократии не допускалось. Османская империя подавила существовавших на Балканах христианских феодалов и не допустила возникновения новой элиты землевладельцев. Поэтому, скажем, сербы и болгары выпадали из общеевропейской модели. К началу XIX века у них не было аристократии, зато крестьянство пользовалось – по «восточно»-европейским меркам – относительной свободой[385]. Там, где знать сохранялась при иностранном владычестве, ей часто было отказано в участии в политическом процессе, как, например, в Италии до объединения, – поэтому дворяне не имели опыта службы на государственных должностях.

В Европе XVIII века закончилась эпоха рыцарства как благородного слоя – в отличие, например, от арабского мира. Но и с исчезновением древнейшей функции знати как воинской элиты и в начале XIX века, и даже в начале ХХ в любой стране Европы всем было совершенно ясно, кто принадлежит к дворянству, а кто не принадлежит. Лишь в Англии с ее необычайно эластичными социальными атрибуциями человеку, восходящему по социальной лестнице, приходилось задаваться вопросом, пересек ли он уже критический порог или еще нет[386]. В тех европейских странах – прежде всего в восточной части континента, – где до Первой мировой войны у дворянства сохранялись определенные правовые привилегии, и подавно было ясно, где начинается и кончается этот аристократический мир с его дробными внутренними иерархиями. Кроме того, его границу маркировали титулы, приставки к фамилии и прочие символические отличия. Ни одна другая социальная группа не ценила столь высоко знаки отличия, как аристократы. Принадлежность к благородному сословию должна была быть очевидной и однозначной.

Наряду с количественно очень небольшими транснациональными элитами вроде высшего католического клира или еврейских банкирских кругов знать в XIX веке была в европейских обществах сегментом с наиболее отчетливой международной ориентацией. Представители благородных семейств знали друг о друге, понимали, кто из них выше или ниже другого в иерархии, имели ряд общих норм поведения и культурных идеалов, умели при необходимости говорить по-французски и выходили на международный брачный рынок. Чем выше ранг и богатство, тем больше вовлеченность в такие разветвленные сети. С другой стороны, аристократия, дворянство – особенно тесно связанные с землевладением, сельским хозяйством и загородной жизнью – зачастую были сильно привязаны к своему поместью и поэтому менее мобильны, чем другие группы общества. Между этими двумя уровнями существовал средний – национальные слои знати. Этот уровень солидаризации и формирования идентичности укрепился в XIX веке. Благодаря новым техникам коммуникации аристократия все в большей степени становилась интернациональной, но одновременно с этим возрастало и ее национальное самосознание[387]. На этой основе стал возможен консервативный национализм, который встал в один ряд с либеральным национализмом, особенно в Пруссии-Германии.

Три пути истории европейских привилегированных сословий: Франция, Россия, Англия

Во Франции во время революции 1789 года дворянство лишилось всех привилегий и титулов. После революции прежние права по большей части не были восстановлены, особенно для эмигрантов, – так что очень часто у людей благородного происхождения оставались лишь «голые» титулы. Хотя не следует недооценивать крупных земельных владений, сохранившихся у французского дворянства, оно все же играло лишь второстепенную роль в чрезвычайно буржуазном по характеру новом обществе. При Наполеоне, который происходил из мелкого корсиканского дворянства, наряду с сохранившимся благородным сословием времен Старого порядка возникло дворянство новое, и старая аристократия воспринимала его со смешанным чувством презрения и восхищения, часто считая новых дворян выскочками; в основном речь шла о высокопоставленных военных, наделенных правами майората; они должны были составить ядро новой потомственной элиты[388]. При Старом порядке казалось непредставимым, чтобы сын мельника стал, как это случилось в 1807 году, «герцогом Данцигским» благодаря своим заслугам в чине маршала. Но примеру Наполеона в XIX веке стали следовать почти по всей Европе, щедро раздавая права дворянства слугам короны, нобилитация утвердилась как инструмент государственного патронажа. Помимо этого, Наполеон создал Почетный легион – элиту, к которой причисляли за заслуги, своего рода постфеодальную элитную ненаследственную корпорацию, которая позднее без всяких затруднений вписалась в республиканские формы общественного устройства. После 1830 года во Франции не существовало такого сильного центрального института, вокруг которого могла бы объединиться аристократия, каковым был в Англии парламент, а в большинстве других стран – королевский или императорский двор. «Король-буржуа» Луи-Филипп и император-диктатор Наполеон III не окружали себя большим и сложно устроенным двором и не опирались в своих механизмах господства и репрезентации на сильную высшую аристократию. В 1870 году вместе с последним французским императором исчезли и остатки придворной жизни. По сравнению с Центральной и Восточной Европой дворянство во Франции, если оно вообще выделялось, на протяжении первых двух третей XIX столетия было в меньшей степени самостоятельным классом. Кроме того, во Франции скорее, чем где-либо еще (за исключением Польши), можно было встретить тип бедного дворянина. Слоем, задающим тон в обществе, становились более зажиточные собственники самого разного происхождения: это те лидеры локального общественного мнения, которые во Франции уже давно получили название «нотаблей»[389]. Примерно после 1880 года этот многосоставный аристократически-буржуазный слой, обычно проживающий в провинциальных городах, стал все более маргинализироваться. Ни в одной другой крупной европейской стране преимущества аристократов перед остальными слоями общества в том, что касалось материального достатка и власти, не были на важнейшем – локальном – уровне столь малы, как во Франции периода Третьей республики[390].

На другом конце европейского спектра находилось российское дворянство, внутренне особенно неоднородное[391]. Оно было и оставалось более зависимым от короны, чем аристократия в других крупных странах и империях Европы. Лишь «Жалованная грамота дворянству» Екатерины II в 1785 году освободила дворян от жесткого государственного контроля, передав им полные права собственности и тем самым более или менее приравняв их в правовом отношении к западноевропейским благородным сословиям. Однако государство и императорский дом оставались крупнейшими землевладельцами в России. Начиная с Петра Великого цари постоянно даровали дворянству землю и «души», то есть крепостных. Российское дворянство было относительно молодым по составу; добиться нобилитации было не очень сложно, она широко практиковалась и в конце XIX века. У некоторых крупнейших магнатов-землевладельцев России история их богатства и привилегий прослеживалась не далее чем на несколько десятилетий или даже лет назад. Существовало также многочисленное «мелкое» дворянство – люди, которые в Англии, к примеру, не причислялись бы к джентри. Размытый образ базирующегося на землевладении высшего класса (upper class) скорее подходит для описания российского дворянства, нежели староевропейское представление о родовой знати (nobilitas). Отмена крепостного права в 1861 году не принесла радикальных перемен в имущественном и социальном положении крупных помещиков, поэтому ее нельзя сравнить по последствиям с отменой рабовладения в южных штатах США в 1865 году. Поскольку в России реформа была проведена непоследовательно, а политический вес бывших крепостников оставался неизменным, у них не имелось мощных стимулов для того, чтобы превращаться в крупных капиталистических аграрных предпринимателей.

Английские же аристократы, сильно отличавшееся и от французских, и от российских, были в целом самым богатым благородным классом в Европе. Они обладали сравнительно небольшими правовыми привилегиями, зато занимали ключевые позиции в политической и социальной жизни. Примогенитура в наследственном праве позволяла надежно удерживать крупные состояния в целостности. Младшие сыновья со своими семьями оказывались на периферии аристократического общества. В то же время для английской аристократии крайне малохарактерны кастовые черты. Четко прописывалось лишь право заседания в верхней палате парламента в качестве peer of the realm (пэра Англии). К 1830 году таких глав семейств высшей знати, которые были пэрами, насчитывалось 300, к 1900‑му – более 500[392]. Уже в восьмидесятых годах XVIII столетия, при премьер-министре Уильяме Питте младшем, правительство увеличило темпы нобилитации. Получить низший титул рыцаря (knight) было относительно просто. До сих пор неясно, в каком масштабе викторианские нувориши покупали землю для представительских целей[393]. Однако иметь загородный дом (country house) в качестве сцены для светского общения считалось необходимым. И наоборот, даже крупнейшие землевладельцы не стеснялись участвовать в «буржуазных» деловых операциях.

Английское дворянство выработало социальный идеал джентльмена, который приобрел исключительную интегрирующую роль и способствовал возникновению на Британских островах и в Империи однородного стиля жизни и культуры, часто отсутствовавшего у формально более четко определяемых дворянских элит континентальной Европы[394]. Джентльмен все больше становился идеалом воспитания, разделявшимся самыми разными слоями общества. «Голубая кровь» практически никакой роли не играла. Даже если человек по рождению мог претендовать на звание джентльмена, все равно он должен был стать им, пройдя соответствующую социализацию в элитных школах и университетах Оксфорда и Кембриджа. Стать джентльменом мог и тот, кто на базе определенного, неважно каким образом достигнутого благосостояния усваивал и практиковал стиль жизни, ценности и нюансы поведения, связанные с этим идеалом. Воспитание в частных школах (public schools), таких как Итон, Харроу или Винчестер – центральные институты интеграции элиты, – не было обучением сословным нормам поведения по типу континентальных «рыцарских академий» раннего Нового времени, но не было и по преимуществу интеллектуальным образованием; скорее, оно представляло собой общее для буржуазии и аристократии воспитание определенных свойств характера, причем с усиливающейся в течение столетия милитаристской и имперской направленностью[395]. Этот род воспитания подчинялся принципу личных достижений. Аристократия ощущала себя в английском обществе комфортно, но ей приходилось сталкиваться с конкуренцией. Кроме того, английская знать, которая отличалась от шотландской или ирландской знати уже хотя бы своим правовым статусом, постоянно искала себе союзников за пределами собственного слоя. Она не зависела от короны, при Виктории уже не являясь придворной, и сама наделяла себя во многих сферах общественной жизни руководящими функциями, за исполнение которых в ответ ожидала благодарности и признания своего первенства (deference). Однако это было не авторитарным ожиданием покорности, но скорее установкой на лидерство, которая могла быть канализирована через институты политической жизни, а она постепенно демократизировалась[396]. Принадлежность к аристократии в Великобритании представляла собой более очевидным образом, чем где-либо еще, не столько четко зафиксированный правовой статус, сколько состояние ума: уверенность человека в том, что именно он задает тон.

Стратегии выживания

Европейское дворянство в конечном итоге исчезло, но все же не без более или менее удачных попыток применять различные стратегии выживания[397]. Наибольший успех обещали преодоление традиционной ментальности рантье и переход к буржуазным занятиям, прежде всего к бизнесу (особенно в эпоху длительной тенденции к снижению прибыльности сельского хозяйства на большой части территории Европы начиная примерно с 1880 года); пересмотр приоритетов в инвестиционном портфеле; социальное сращивание с зажиточной буржуазией, в среде которой, в свою очередь, были сильны тенденции к приобретению земли (дворянских поместий, распродаваемых государством церковных земель в латинской Европе, и тому подобного), с присущим им образом жизни сельской аристократии; семейная политика, направленная на предотвращение дробления собственности; и наконец, взятие на себя руководящих ролей в национальных государствах – прежде всего там, где на эти позиции было мало других претендентов.

Хотя подобные стратегии, применявшиеся по всей Европе в различных комбинациях, могли в отдельных случаях достигать своей непосредственной цели, к рубежу XIX–XX веков европейское дворянство потеряло свою старую функцию культурного лидера. На место аристократического меценатства, которое служило опорой европейского искусства и музыки вплоть до Гайдна и Моцарта, пришли рыночные культурные предприятия. Музыканты зарабатывали на жизнь концертной деятельностью в городах, художники – на публичных выставках и в начинавшейся торговле произведениями искусства. В литературе дворянские сюжеты встречались все реже. Они сохранялись разве что, например, в меланхолических историях Антона Чехова о закате русского помещичьего класса. Лишь немногие известные мыслители, такие как Фридрих Ницше и Томас Карлейль, по-прежнему – или вновь – пропагандировали аристократические жизненные идеалы, но и те вне связи с конкретным социальным фундаментом и скорее имея в виду аристократию не по рождению, а по духу и по делам.

Империи не во всех случаях являлись ареной деятельности европейских аристократов. Без оговорок это можно сказать разве что о Британской империи, тогда как французская колониальная империя Наполеона III и Третьей республики имела отчетливо буржуазный оттенок. В Британской империи высокие военные и административные посты по-прежнему занимали преимущественно аристократы. Они видели одну из своих специфических сфер деятельности в том, чтобы, несмотря на цивилизационную и политическую пропасть между ними и колониальным обществом, культивировать якобы существовавшее особое родство душ между ними и азиатской или африканской знатью – во имя высших целей империи[398]. Это особенно относилось к Индии, самой стабильной вотчине благородных сословий, тогда как в Африке и других местах на должности специалистов-управленцев выдвигалось все больше представителей буржуазного слоя. Своего рода романтика заката обеспечивала неевропейским подчиненным империи необходимый минимум межкультурных симпатий[399]. Особый вариант аристократического сознания существовал в южных штатах США перед Гражданской войной Севера и Юга. Малочисленная плантаторская элита, обладавшая обширными рабовладельческими хозяйствами, видела себя в роли «естественного» господствующего класса. Рабовладельцы представляли себя неосредневековыми lords of the manor (владельцами поместья). Отказ от физического труда, отвращение к якобы материалистической вульгарности промышленного Севера, неограниченное использование господских прав против людей, зависимых от них, – все это, казалось, обеспечивало особый расцвет анахронического рыцарского аристократизма[400].

В сравнении с «аристоцидом»[401], который настиг аристократов после 1917 года, XIX век был своего рода бабьим летом европейского дворянства, прежде всего его высших слоев. Обуржуазивание мира прогрессировало непрерывно, но не лавинообразно. Стремительно закат аристократии происходил в других местах: в Северной Америке после Гражданской войны, в Мексике во время революции после 1910 года и в трех больших азиатских обществах[402].

Индия: необританские помещики?

В Индии местные правители вместе со своими феодальными приверженцами регион за регионом лишались прежних функций. Радикальная политика, направленная против них, была прекращена после Великого восстания (сипаев) в 1857 году. Утопия «буржуазной» Индии, о которой мечтали одно время влиятельные английские утилитаристы 1820–1830‑х годов, потеряла свою привлекательность. С этого времени британцы старались хотя бы внешне утвердить здесь свое феодальное господство. Покуда махараджи и низамы, лишившись оружия и находясь под финансовой опекой, вели себя в целом лояльно, им не приходилось опасаться. Они служили орнаментом, который позволял живописно декорировать бюрократический характер колониального государства[403]. Была изобретена особая, новая индийская знать, во главе которой с 1876 года находилась далекая королева Виктория, ставшая императрицей Индии. Рыцарская романтика Викторианской эпохи, которая на Британских островах ограничивалась неоготической архитектурой и парой воссозданных рыцарских турниров, в Индии инсценировалась гораздо шире, красочнее и помпезнее.

Что конкретно следует понимать под «дворянством» в Индии, вопрос сложный. Как и в других частях света, британцы – или, во всяком случае, те аристократы, которые были задействованы в буржуазной Ост-Индской компании, – искали в Индии пандан, то есть помещичье дворянство, landed nobility, но находили его не без труда. Причина – в особом западноевропейском пути развития права. Европейские теоретики раннего Нового времени поняли проблему, указав на то, что в Азии в принципе нет права частной собственности на землю, все находится в прямой собственности монарха. Хотя у самых известных теоретиков «восточного деспотизма», прежде всего Монтескье, этот момент сильно преувеличен, что привело к разрастанию представления о полном отсутствии гарантий для аграрной (и иной) частной собственности в азиатских странах; но и полностью ошибочной такую теорию назвать нельзя. Во многих азиатских странах, как бы ни различалась в них правовая ситуация, редко находилась настолько непоколебимая, неприкосновенная ни для одного суверена связь между особой землей и особой семьей благородного происхождения, как это происходило в большей части Европы. В Азии статус и доходы высшего слоя в меньшей степени приносила непосредственно земельная собственность – скорее эпизодические наделения леном или правами на откуп налогов, которые властитель передавал отдельным лицам и группам. Так, заминдары Бенгалии, о которых британские современники вели подробные дискуссии, накануне перехода власти к Ост-Индской компании являлись не землевладельческим нобилитетом, landed nobility в английском понимании, а скорее наделенной правами бенефициариев сельской элитой, которая действительно практиковала господский стиль жизни и обладала реальной властью в деревнях. С британской точки зрения, это квазиаристократия, которая рассматривалась в качестве гаранта социальной стабильности в сельской местности. Некоторое время прилагались большие усилия, чтобы превратить их в «настоящую» аристократию, приличествующую «цивилизованной» стране, не оставляя, впрочем, в их руках прежних полицейских и судебных полномочий[404].

Но мнимый подъем бенгальских заминдаров, которые теперь получили юридически гарантированные (то есть такие, что их можно было отстоять в суде) права собственности на землю, лишь подготовил их падение. Некоторые из них оказались не готовы к игре рыночных сил, которым теперь развязало руки колониальное государство, другие на своем опыте убедились в том, что британцы железной рукой вытягивали свои финансовые требования, не останавливаясь перед отчуждением прав собственности. Старые семьи разорялись, поднимались новые из купечества. Стабилизация статуса заминдаров в качестве потомственного дворянства европейского типа провалилась, а надежды на то, что заминдары, подобно английским «прогрессивным землевладельцам» (improving landlords), двинут вперед бенгальское сельское хозяйство, инвестируя в него деньги и используя научные методы возделывания земли, не оправдались. Не заминдары, а землевладельцы из «среднего» крестьянства стали к началу XX века в Бенгалии и некоторых других областях Индии доминирующим слоем в деревне, а также служили – все в большей степени – социальной базой зарождавшегося движения за независимость. Аристократический стиль мысли и жизни оказался в Индии к 1920 году маргинализирован не меньше, чем в Европе.

Япония: самотрансформация самураев

Совершенно особым путем шла Япония[405]. Ни в одной другой крупной стране мира привилегированная статусная группа не переживала подобной трансформации. Японским эквивалентом европейского дворянства являлись самураи. Изначально это были воины на службе владыки, с которым их связывали тесные узы лояльности и взаимной пользы. После замирения в Японии на рубеже 1600‑х годов большинство самураев-воинов оказались не востребованы. Но они по-прежнему оставались на службе либо у сёгуна, либо у одного из 260 ленных князей (даймё), между которыми был поделен весь Японский архипелаг. Они были встроены в изощренную систему рангов, с помощью которой сёгунат регулировал свою власть. Самураям даровались разнообразные символические отличия – таким образом происходила их стилизация под «воинскую знать», когда войны уже не велись. Многие самураи сменили меч на кисточку для туши и заняли административные должности. Так Япония стала одной из стран мира с наиболее массивным аппаратом управленцев – при этом во многих отношениях неэффективным. И тем не менее для многих самураев, а также их семей в буквальном смысле не находилось занятия. Некоторые работали учителями, другие лесниками или привратниками, третьи даже тайно занимались столь презираемой обычно торговлей. Тем более рьяно они держались за свои привилегии, настаивая на праве иметь родовое имя, обладать двумя мечами и носить особое одеяние, ездить верхом и вынуждать не-самураев уступать дорогу. Этим внушительным списком особых наследственных прав самураи были очень близки европейским аристократам. Но они составляли гораздо большую долю населения (Японии): в начале XIX века от 5 до 6 процентов. Этот показатель соответствовал только двум исключительным случаям по относительной доле аристократов в Европе – в Польше и Испании, но значительно превышал европейские средние показатели, составлявшие всего 1 процент (в Германии, например, в начале XIX века – 0,5 процента, затем шло непрерывное уменьшение)[406]. Отсутствие общественно полезной функции у самураев стало, таким образом, большой социальной проблемой уже только количественно, так как они требовали высоких общественных расходов. Важное отличие от европейских благородных сословий заключалось в отрыве самураев от земли. Как правило, они не были наделенными леном помещиками и уж тем более землевладельцами с юридически гарантированными правами собственности. Вознаграждение они получали скорее посредством жалованья, измеряемого рисом и выдававшегося, как правило, натурой. Типичный самурай не контролировал, таким образом, ни один из трех факторов производства: ни землю, ни труд, ни тем более капитал. Поэтому самураи представляли собой в принципе наиболее уязвимую часть японского общества.

Когда после 1853 года хронические проблемы Японии критически обострились в столкновении с Западом, инициатива перемен на общенациональном уровне исходила в первую очередь именно от самураев – из княжеств, в наименьшей степени связанных с домом Токугава. Именно эта небольшая группа, свергнувшая в 1867–1868 годах сёгунат и начавшая формирование нового порядка Мэйдзи, осознала, что самураи как элемент населения смогут выжить лишь в том случае, если расстанутся со своим архаическим статусом. С лишением местных князей власти и преобразованием княжеств, или даймиатов, в любом случае исчезли важнейшие рамочные условия для существования самураев. Затем, начиная с 1869 года, самурайский статус ликвидировался шаг за шагом. Самым тяжелым экономическим ударом стала отмена жалованья (вначале смягченная заменой выдач риса на государственные займы), худшим символическим унижением – отмена в 1876 году уже казавшейся нелепой привилегии ношения мечей. Самураям приходилось теперь заботиться о себе поодиночке. Разрешение свободно выбирать профессию (установленное во Франции декретом уже в 1790 году) в 1871 году создало для этого важную юридическую основу. Вслед за последними восстаниями самураев в 1877 году всякое сопротивление такой политике прекратилось[407]. Для многих самураев и их семей она принесла серьезные тяготы, которые лишь частично смягчались социальной политикой государства. Этос и миф самураев продолжали жить в Японии, однако как имевшее узнаваемые контуры сословие к 1880‑м годам они исчезли. Новая аристократия, которую государство Мэйдзи создавало по образцу британского пэрства, было скорее «наполеоновским» искусственным образованием. В него входили остатки семей даймё и старой придворной аристократии в Киото, а также титуловавшие сами себя олигархи – ко времени смены власти в 1867–1868 годах в основном молодые мужчины моложе сорока лет. В новой политической системе, в которой с 1890 года была учреждена вторая, верхняя палата парламента, аналогичная английской палате лордов, этому слою отводилась важная роль буфера между небожителем-тэнно (императором) и «простым народом».

Китай: закат и трансформация «мандаринов»

Китай больше всех соответствовал европейским условиям и даже в чем-то опережал их по модерности. Здесь уже в XVIII веке существовал практически ничем не ограниченный земельный рынок. Феодальные повинности и служебные обязанности по отношению к господам почти исчезли, а перманентный контроль определенной семьи над определенным участком земли никак не мог быть закреплен юридически. Однако обретенные однажды титулы на владение были, как и в Европе, практически гарантированы от посягательств государства. И все-таки: можно ли видеть в китайских ученых-чиновниках, которых европейцы вплоть до Макса Вебера часто называли Literati, эквивалент европейского дворянства? В определенном отношении – вполне. Они фактически контролировали бóльшую часть земель, находившихся в сельскохозяйственном обороте. Кроме того, они играли главенствующую роль в культуре, и в Китае эта их роль ставилась под сомнение гораздо реже, нежели культурное доминирование дворянства в Европе раннего Нового времени. Важнейшее же отличие состояло в том, что, хотя частная собственность на землю в Китае и передавалась из поколения в поколение, статус не наследовался. Статус и землевладение были практически полностью отделены друг от друга. Попасть в ряды слоя, который назывался по-китайски shenshi (что на Западе часто переводят как gentry) и по доле которого в населении (1,5 процента) Китай находился между Европой и Японией, можно было, успешно выдерживая регулярно проводившиеся государственные экзамены[408]. Лишь человек, достигший по меньшей мере нижней из девяти степеней при успешной сдаче экзамена, мог пользоваться репутацией и осязаемыми преимуществами шеньши – в том числе освобождением от налогов и от телесных наказаний. Шеньши вместе со своей семьей имел право причислять себя к местному высшему слою. Ему поручались локальные руководящие задачи. Там, где существовали клановые организации, он относился к их внутренней элите. Он был причастен к культурному и общественному миру конфуцианского джентльмена (qunzi), базовые нормы которого в чем-то соответствовали его английскому визави. Лишь из круга тех, кто достиг наивысших экзаменационных ступеней, – то есть тех, кого, как правило, экзаменовали в столице в присутствии самого императора, – набирались чиновники империи. Иметь в семье такого чиновника при дворе или в администрации провинции – вот самая высокая цель, какой можно было достичь в почитавшем чины обществе императорского Китая.

Историки постоянно противопоставляли успех Японии неудаче Китая: Япония плодотворно конвертировала шок от своего «открытия» в большую программу модернизации и формирования нации, Китай же, напротив, не увидел знамений времени и упустил возможность обновиться и стать сильным. Многое здесь справедливо. Инертность Китая объясняется различными причинами. Не менее важным, чем вызванное культурными факторами отсутствие интереса к внешнему миру, было и отсутствие после 1820‑х годов сильного монархического руководства, а также хрупкое равновесие в бюрократическом аппарате между маньчжурскими вельможами и чиновниками из ханьских китайцев; любое реальное движение к реформам не могло не угрожать этому шаткому балансу. Но ради эксперимента можно прочесть историю и иначе. Тогда ключевой вопрос таков: в Японии намного менее серьезный внешний стимул («открытие» ее коммодором Мэтью Перри было бескровным и абсолютно несопоставимым с Опиумной войной 1839–1842 годов по масштабам насилия) привел к гораздо более серьезным последствиям, чем в Китае, – почему так? На это можно дать два разных ответа. Во-первых, китайская чиновная элита, занимавшаяся вопросами границ, имела несравнимо больший опыт в обращении с агрессивными чужаками разного рода, чем японские самураи, которые, не имея опробованной схемы и правил действий, оказались дезориентированы перед лицом «длинноносых морских варваров» и были вынуждены радикально перестроиться. Пока в Китае угроза извне не затрагивала собственно центр власти в Пекине (хотя это почти произошло в момент разграбления и разрушения императорского летнего дворца в 1860 году), еще казалось, что старые методы обороны от чужеземцев более или менее действуют. Таким образом, здесь не шла речь о дезориентации, которая потребовала бы принципиально нового подхода к решению проблем. Лишь унижение династии при вторжении Альянса восьми держав во время Боксерского восстания 1900 года обозначило точку невозврата. Во-вторых, бюрократический аппарат и составлявший его социальную основу слой шеньши были ослаблены в меньшей степени, чем самураи в Японии. Ведь как раз одновременно с драматическими процессами в Японии господствующий слой Китая, несмотря на большие жертвы, все же пережил и физически, и политически страшную для него социальную революцию тайпинов. Кроме того, в 1860 году удалось установить в отношениях с агрессивными державами – Великобританией, Францией и Россией – хотя бы что-то подобное modus vivendi, благодаря чему внешнеполитическое и военное давление на Китай было ослаблено более чем на три десятилетия. В тот момент, когда старый порядок в Японии рухнул, в Китае он, казалось, устоял без многочисленных дестабилизирующих реформ.

Когда же затем, в 1900 году наступил момент, который следовало понимать как угрозу существования не только династии, но и всей империи, тогда руководящие силы верхушки китайского государства – и ханьские китайцы, и маньчжуры – оказались готовы к радикальным реформам[409]. Отмена практиковавшейся многие столетия системы экзаменов, то есть безальтернативного до тех пор механизма рекрутирования элиты, стала практически полным эквивалентом отмены самурайского статуса тремя десятилетиями ранее. Тем самым активные элементы элиты в Китае лишили социальной почвы свой собственный слой. Подобное произошло и в Японии. Китайской реформе недоставало как системного характера политики Мэйдзи, так и безопасного внешнеполитического контекста, в котором она могла бы реализоваться. Династия рухнула в 1911 году, и вместе с ней в одночасье лишилась своих привилегий и не слишком многочисленная маньчжурская знать[410]. Однако с этого же времени и сотни тысяч членов семей ханьского gentry оказались лишены, с одной стороны, прежнего источника благородства и престижа, а с другой – возможностей для занятости в центральных структурах государственной службы. Образованные, владеющие практическими навыками и ориентированные на общее благо (во всяком случае, в идеале, но нередко и на практике) ученые чиновники расцвета императорской эпохи за короткое время превратились и в общественном восприятии, и в реальности в убогий и паразитирующий класс землевладельцев. И в это же время – а точнее, с начала движения за Новую культуру в 1915 году – зарождающаяся в крупных городах Китая интеллигенция стала резко противопоставлять себя всему мировоззрению, которое воплощало и представляло ученое чиновничество. Брошенная государством, презираемая и атакуемая политизированными интеллектуалами, находящаяся в структурном конфликте с крестьянами, старая элита императорского Китая превратилась в один из самых уязвимых элементов китайского общества. Самурайский путь спасения через самоликвидацию теперь для этого слоя закрылся. У тех, кого китайский марксизм клеймил с 1920‑х годов как «землевладельческий класс», не имелось ни материальных средств для своей защиты, ни проектов национального будущего, для воплощения которых можно было найти союзников. Еще более ослабленная в результате Второй японо-китайской войны 1937 года, прежняя сельская элита Китая уже ничего не могла противопоставить коммунистической крестьянской революции конца 1940‑х.

Китайские шеньши не были военной аристократией в европейском или японском смысле. Они становились членами слоя не по праву рождения, а за свои личные заслуги. Элитарные позиции реже сохранялись в отдельных семьях надолго. Цикл подъема и упадка отдельных семей часто мог охватывать всего несколько поколений. Преемственность элиты обеспечивалась не генеалогией, а силой постоянного нового рекрутмента в близких государству институтах. С «классической» аристократией шеньши объединяла их близость к правителю, их ведущая роль в государстве и агональный дух миропонимания, направленный не на физическое состязание на войне или охоте, а на интеллектуальную конкуренцию в овладении традиционным каноном образования. Сходными чертами являлись, наконец, контроль над землей и дистанцированность от физического труда. В целом сходства преобладали над отличиями. Во многих отношениях шеньши – функциональный эквивалент европейского аристократического слоя. Как и европейская знать, они довольно благополучно пережили хронологическое XIX столетие. После исчезновения угрозы от тайпинов в 1864 году непосредственная общественная конкуренция была даже слабее, чем в Европе. Возникновение китайской «буржуазии» в гораздо меньшей степени означало вызов гегемонии шеньши, чем возникновение буржуазии в отношении дворянства в Европе. Угроза в Китае исходила скорее от крестьянских восстаний и иностранного капитализма. Финальным пунктом для шеньши стал 1905 год, примерно сравнимый с 1790 годом для французского дворянства, с 1873‑м для самураев или с 1919‑м – для немецкого дворянства. Шеньши также переживали упадок как землевладельческая элита – самая многочисленная в мире.

Судьбы аристократических и квазиаристократических элит частично определялись местными факторами, частично – общими процессами. Здесь противостояли две взаимоисключающие тенденции. С одной стороны, оказалось, что притягательность аристократических идеалов имеет свои границы. В США и Австралии развились общества, которые – внове для тогдашней истории – были невосприимчивы к аристократии. Колониальные империи также содействовали лишь временной стабилизации благородных сословий. В ранее Новое время колониальная экспансия Европы необыкновенно расширила географию деятельности европейского дворянства. Но несмотря на определенную межкультурную солидарность благородных сословий, неевропейская знать редко перенимала европейские жизненные ориентиры и представления о социальных ролях. В сравнении с этим культурный пакет европейской буржуазности казался намного более привлекательным экспортным товаром. В новых колониях конца XIX века аристократия уже не играла прежней определяющей роли. Во всех европейских колониях Африки и Юго-Восточной Азии после 1875 года преобладал буржуазный тип функционера, и даже в Индии феодальный маскарад мог лишь слегка прикрыть бюрократический характер колониального государства. С другой стороны, стали заметны и общие перемены. Международный союз знати переживал начало своего конца с момента, когда внешнеполитические посты и дипломатические должности перестали занимать исключительно князья, графы и лорды. Внешней политикой США и Французской республики уже до 1914 года занимались почти исключительно люди недворянского происхождения. Развитие государства в XIX веке почти повсюду привело к большему дистанцированию между центральными органами управления и знатью, которая стремилась контролировать свои местные властные ресурсы. Если государство призывало дворян на службу, то они, как и все остальные, оказывались не более чем слугами государства. Одновременно сокращался доступ дворянства к прежним аграрным источникам дохода, власти и престижа: всевозможные реформы, направленные на освобождение крестьян, ограничение локальных привилегий и подрыв сельскохозяйственных доходов в эпоху индустриальной перестройки экономики и глобальной экономической экспансии ограничивали привычные шансы дворянских слоев на достижение богатства и повышение статуса. Дворянство смогло сохранить собственную судьбу в своих руках к началу XX века прежде всего там, где оно рассматривало себя как часть уже почти не маркированной сословно элиты и, умерив в этих рамках собственную спесь, заключало прагматичные социальные и политические союзы.

3. Буржуа и квазибуржуа

Феноменология буржуа

XIX век был, как представляется, столетием буржуа и буржуазности, во всяком случае в Европе[411]. Между дворянством, которое постепенно сдавало свои позиции, заключая классовые компромиссы среди обеспеченных слоев, и наемными рабочими, которые в последней трети XIX века достигли уровня политической самоорганизации и культурной самостоятельности, пройдя путь «от плебса до пролетариата» (Вернер Конце), в городах образовалось социальное пространство с собственной системой ценностей и характерными стилями жизни. Застроенные виллами пригороды, которые появились во многих европейских городах в течение двух десятилетий перед Первой мировой войной, являют собой видимые реликты этого ушедшего мира репрезентативной, выставляющей напоказ собственные отличительные признаки буржуазности. Кто или что такое «буржуа/бюргер», достоверно определить по объективным критериям семейного происхождения, дохода и профессии не получится[412]. Многочисленные исследования и дискуссии не привели ни к чему большему, чем такое тавтологическое заключение: буржуа – это те, кто считали себя таковыми и своим образом жизни давали практическое выражение своим убеждениям. Радикальные скептики даже подвергли сомнению весь конструкт «буржуазии/бюргерства». Отдельных буржуа/бюргеров и целые цепочки поколений безусловно буржуазных семей еще можно идентифицировать в художественной литературе (Томас Манн, «Будденброки», 1901) и в исторической действительности[413]. Но буржуазия как слой или класс ускользает от попыток точного определения. Возникал вопрос: не была ли буржуазия в таком случае просто мифом?[414]

Проще сказать, кем буржуа не является: он не феодал, самосознание которого основывается на владении землей плюс на родословной, и не работник, живущий своим собственным трудом и находящийся в зависимом положении. В остальном категория «буржуа/бюргеров» обширнее, чем любой другой конструкт социальной классификации. Она охватывает (если говорить о рубеже XIX–XX веков) как некоторых богатейших людей планеты – фабрикантов, банкиров, судовладельцев, железнодорожных магнатов, – так и профессоров или судей с окладами, позволяющими сводить концы с концами, но не роскошествовать. Она включает оказывающих платные услуги представителей «свободных профессий» с дипломом о высшем образовании (в английском именующихся кратко professions), вроде врачей или адвокатов[415], но также и хозяина мелочной лавки, самозанятого портного или полицейского. На рубеже XIX–XX веков стал заметным, кроме того, новый тип служащего с «белым воротничком»: он находится у самой границы, отделяющей буржуазию от рабочего класса, так как работает в подчиненной позиции, но придает большое значение тому, что его работа «чистая» – в операционном зале банка или в бухгалтерии промышленного предприятия. С тех пор как все большее число крупных фирм стали управляться не их владельцами, а наемными менеджерами, появился и тип служащего «на руководящей должности» с замашками крупной буржуазии, властные компетенции которого в производственной рутине простирались далеко и который мог держать себя на равных с самыми ревностными хранителями буржуазных ценностей[416].

Концепт «буржуазии» так обманчив и потому, что буржуазность может особенно быстро исчезать в биографиях отдельных людей. Буржуа стремятся подняться наверх и ничего так не опасаются, как противоположности этому подъему по социальной лестнице – падения до уровня низших слоев. Разоренный аристократ остается аристократом, а разоренный буржуа превращается в деклассированный элемент[417]. Своим успешным положением буржуа обязан своей самостоятельности и собственным достижениям. У него нет ничего надежного, данного ему от рождения. Общества в глазах буржуа – это лестница. Сам он находится где-то в ее середине, постоянно подстегиваемый желанием двигаться наверх. Честолюбие буржуа заставляет не только его самого стремиться к личному продвижению, благосостоянию своей семьи и соблюдению своего непосредственного классового интереса. Буржуа хочет создавать и организовывать, у него высокие понятия о своей ответственности, он стремится, насколько позволяют его жизненные обстоятельства, участвовать в придании общественной жизни определенного направления[418]. Даже в самом скверном буржуа все еще тлеет искра гражданина. Буржуазная культура как никакая другая выдвигает нерелигиозную систему ценностей с «претензией на универсальность»[419], стремясь, таким образом, охватить не только своих провозвестников и первоначальных социальных носителей, но всех. Ниже буржуа всегда много таких, на кого он имеет обыкновение смотреть с позиции превосходства, считая себя лучше них, и, как правило, выше него тоже кто-то есть, пусть и немногие. Пока существуют не-буржуазные элиты – дворянство или пользующееся высоким престижем духовенство (в том числе мусульманские улемы), – даже самый богатый буржуа никогда не окажется на вершине социальной иерархии. Иначе было лишь в немногих обществах XIX века, как, например, в Швейцарии, Нидерландах, во Франции после 1870 года или на Восточном побережье США. «Самое буржуазное» общество – то, в котором буржуа во всех сферах сами определяют правила конкуренции между собой. В XX веке это стало нормой, по крайней мере в тенденции, в XIX веке повсюду в мире это еще было исключением.

Но XX век увидел также и невиданное падение буржуа как класса, радикальное «разбуржуазивание» одновременно с дефеодализацией целых обществ – драма, разыгрывавшаяся с 1917 года в России, а вскоре повторившаяся в Центральной Европе и после 1949 года в Китае. Буржуазию и остатки аристократии стригли под одну революционную гребенку. Тогда как в XIX веке положение буржуа могло быть тяжелым, но никогда не было по-настоящему смертельно опасным. До 1917 года буржуа в Европе – как социальная группа – никогда не переживали судьбы, постигшей часть французской аристократии после 1789 года. Большевистская революция разрушила противостоящий ей жизненный уклад намного радикальнее, чем это когда-либо удавалось более ранним революциям. Мир русской экономической буржуазии, который и возник лишь после 1861 года и имел всего пять десятилетий для развития, в конце 1920‑х представлялся погибшей цивилизацией[420]. А до инфляции в Германии и Австрии по окончании Первой мировой войны – самого тяжелого на тот момент удара по классической буржуазной жизненной модели в Европе – и до мирового экономического кризиса 1929 года широкие слои буржуазии коллективно никогда не лишались фундамента своего «аристократичного» (с их точки зрения) образа жизни. Итак, и для буржуа XIX век был сравнительно хорошим временем.

Мелкие буржуа

Насколько многочисленна была буржуазия? До сих пор вносит путаницу терминологическая близость между «собственно» буржуазией и «мелкой буржуазией»/«мещанством» – слоем, состоявшим из лавочников и работавших на себя ремесленников. Что общего имели стальной магнат и трубочист – формально оба буржуа? Быстрее в глаза бросаются различия. Социальные характеры «крупных» и «мелких» буржуа на первый взгляд легко различить; развитие этих двух групп происходило по разным траекториям. Во второй половине XIX века во многих странах Европы буржуа «по образованию и собственности» все более дистанцировались ментально и политически от мелкой буржуазии, которая, в свою очередь, опасалась, что может слиться до неразличимости с промышленными рабочими. Отчетливость профиля мелкой буржуазии в разных странах неодинакова. Если Франция стала практически нацией мелких буржуа, то в России с ее недостаточно многочисленными средними и малыми городами новый слой капиталистов и образованная социальная элита покоились лишь на сравнительно тонкой прослойке мелкой буржуазии.

Мелкую буржуазию особенно сложно нащупать понятийно. Да и издавна предпочитаемое в Великобритании и США понятие «среднего класса» (middle class), которое, впрочем, появилось в американском словаре лишь в 1889 году[421], также не решает проблемы обозначения социальной середины к общему удовлетворению. Единство и гомогенность такого «среднего класса» (или «среднего слоя», Mittelschicht, как это понятие обычно переводят на немецкий) сложно доказать даже применительно к США, где буржуазный консенсус был с самого начала шире, чем в Европе. Постоянные, но не сводимые к каким-то общим итогам попытки обнаружить социальную мембрану между «низами среднего класса» (lower middle class) и «верхами среднего класса» (upper middle class) редко обходились без того, чтобы прочертить внутренние разделительные линии: для Англии, например, между «капиталистическим средним классом» и «некапиталистическим, или профессиональным, средним классом» – различение, которое приблизительно соответствует немецкому разделению между «предпринимательской буржуазией» (Wirtschaftsbürgertum) и «буржуазией образования» (Bildungsbürgertum)[422]. «Средний класс» или «средний слой» – понятия в культурном смысле менее содержательные, чем «буржуазия». Поэтому они применимы к большему числу контекстов и лучше подходят для глобальной социальной истории. Не каждый представитель среднего слоя идет по жизни с полным набором буржуазных ценностей (bürgerlicher Wertehimmel). Особенно полезно различение между разными средами – сферами социального общения и разделяемых базовых убеждений. Хартмут Кельбле предлагает различать между буржуазной средой в узком смысле, то есть «верхним средним слоем», и мелкобуржуазной средой[423]. Такие среды – это не точно очерченные группы, а скорее социальные силовые поля с нечеткими границами, которые частично пересекаются и влияют друг на друга. Среды можно представить и конкретнее как локальные жизненные контексты. Сначала образуются по-разному составленные и культурно окрашенные в зависимости от города среды, члены которых друг с другом общаются, вступают в браки и состоят в одних и тех же организациях, – а потом уже могут образоваться транслокальные слои и классы.

В глобальной социальной истории тема «мелкой буржуазии» еще не разработана. Это не удивительно, поскольку в XIX веке она вела в значительной мере локальную жизнь[424]. Охват ее экономической деятельности редко выходил за рамки одного городского околотка, где все жители общались друг с другом и каждый знал своих клиентов лично. В социальном смысле после странствования подмастерьями в юные годы – мотив многих стихотворений немецкого романтизма – мелкие буржуа редко выходили за границы. Их культура также была распространена лишь в ограниченном ареале. Мелкая буржуазия – слой в наименьшей степени международный, хотя в 1899 году и состоялся первый Всемирный конгресс мелкой буржуазии (petits bourgeois). Она менее мобильна, чем странствующие низшие классы, менее включена в международные сети, чем аристократия с ее разветвленными семейными связями и чем крупная буржуазия с ее далеко идущими деловыми контактами. Из-за этой локальной укорененности понятие мелкого буржуа сложно переносить из одного контекста в другой. Что мы выиграем, если назовем серебряных дел мастера в Исфахане или владельца чайного дома в Ханькоу «мелким буржуа»? Пейоративная коннотация, которая в некоторых контекстах свойственна немецкому слову Spießer или русскому «мещанин», в других контекстах практически незаметна.

За огульной и никогда не свободной вполне от пренебрежительной интонации формулой «мелкая буржуазия» часто стоит специфический локальный слой ремесленников, с собственным этосом и особой гордостью, которая опирается на уверенное владение своим ремеслом[425]. Такие основанные на ценностях ремесленнические культуры, которые иногда – как, например, в отдельных частях Индии – даже обладали своего рода кастовой эксклюзивностью, существовали во всем мире и часто пользовались большим уважением, чем торговцы: это были стационарные, стабильные сферы общественной середины, базирующиеся на монополии практического знания, которые не мог ни оспорить, ни заменить верхний слой. Передаваемые из поколения в поколение умения обесцениваются политическими революциями не так легко, как юридические привилегии и подверженная угрозе конфискации собственность; ремесленники и гаранты элементарного снабжения нужны всегда. Лишь машинное производство ставит под вопрос необходимость их услуг, хотя и оно не в состоянии сделать их полностью излишними. Отсюда – сила устойчивости мелкого ремесла, противостоящая страху пролетаризации, который обуревает мелкого буржуа. Мелкие буржуа (в широком смысле) не обязательно подобострастно взирают на более высокие ступени социальной иерархии. У мелкого буржуа нет тщеславного желания быть создателем и носителем некой более совершенной культуры. Поэтому он инвестирует лишь немного из своего культурного капитала в общее образование, подход к которому у него прагматичен: насколько общее образование, в отличие от специального, может пригодиться потомству? Мелкие буржуа способны, однако, к коллективной политической деятельности. Если они контролируют важные каналы, по которым в обществе циркулируют ключевые блага, включая информацию, они могут обладать большей властью, чем какой-нибудь промышленный магнат. Забастовки купцов на базаре или бойкоты мелких торговцев в китайских портах всегда создавали политическое давление. Если подобные акции были направлены против иностранных интересов, они становились ранней формой выражения националистической политики. Самый большой международный опыт мелкие буржуа получали во время войны. Наряду с рабочими и крестьянами они составляли основную массу европейских армий, в том числе в колониях. Младшие офицерские чины, капралы и фельдфебели, и по происхождению, и по социальным манерам были мелкими буржуа. Унтер-офицер – мелкий буржуа в мундире. Вообще военные иерархии часто верно и наглядно передают иерархический порядок в гражданском обществе. Ни в какой другой сфере нельзя лучше проследить переменчивый и в каждой европейской стране имевший свой колорит процесс подъема буржуазии, нежели в борьбе за офицерские патенты и за признание со стороны аристократической военной верхушки[426].

Респектабельность

Собственно буржуазия, приблизительно соответствующая «верхнему среднему слою» в схеме Хартмута Кельбле, состояла из людей, которые мыслили шире мелких буржуа, управляли капиталом – в том числе культурным, то есть академическим знанием, – и не пачкали руки. «Буржуа, – саркастически замечает Эдмон Гобло в своем непревзойденном эссе 1920‑х годов, – носит перчатки»[427]. Это один базовый элемент особого буржуазного габитуса. Другой – забота о хорошей репутации. Если дворянин бережет свою честь, то типичный буржуа заботится о респектабельности, пусть иногда и подчиняясь аристократическому кодексу чести, предусматривающему дуэли. Респектабельность должна быть достигнута прежде всего в глазах других буржуа, а также верхушки общества, которой буржуа стремятся не подать ни малейшего повода к надменному обращению с ними, и в глазах социально нижестоящих, от которых ожидаются почтительное обращение и признание авторитетности мнения. Стремление к респектабельности характерно для социальной середины по всей Европе и за ее пределами. Его экономическим выражением служат кредитоспособность, солидность, репутация человека, исправно возвращающего долги. Буржуа располагает относительно надежным доходом, а если он сам нуждается в деньгах, то внушает кредитору уверенность в том, что кредит не пропадет. Респектабельный буржуа следует законам и моральным заповедям. Он знает, что «прилично», и следует этому. Женщина из этой среды избегает в равной мере и праздности, и физического труда вне своего дома. Буржуа – тот, чьим жене и дочерям нет необходимости поступать к кому-то на службу ради заработка, а представитель верхних слоев буржуазии – тот, кто, наоборот, сам материально в состоянии нанять слуг для своего домашнего хозяйства.

«Респектабельность», как и тип английского джентльмена, была подвижным и доступным для обучения культурным идеалом. Ему могли следовать как европейцы, так и не-европейцы. В городах Южной Африки XIX века, например, в русле следования респектабельности сближались между собой белые и черные средние слои – пока усиливающийся расизм не стал все возрастающим препятствием на пути такой конвергенции[428]. Арабский, китайский или индийский купец тоже старательно дистанцировался от ручного труда, большое значение придавал домашним добродетелям (которые в условиях полигамии реализовывались особым образом), подчеркивал организационный характер своей деятельности, считал и планировал по правилам рационального делового расчета и прилагал усилия к тому, чтобы доказать свою высокую репутацию. То, что называется «буржуазным» габитусом, не обязательно связано с культурными условиями Запада. Поэтому объяснять становление в последней трети XX века огромных, в сумме составляющих сотни миллионов человек, средних классов в таких странах, как Япония, Индия, Китай или Турция, только лишь экспортом западных общественных форм неправильно: оно было бы немыслимо без местных основ.

Везде в XIX веке высшая буржуазия составляла меньшинство. Редко доля буржуа по собственности и по образованию превышала в общем составе населения страны процентов пять (максимум 15, если включать неаграрную мелкую буржуазию), как это предполагается в отношении Германии[429]. В США же сформировалась мощная и до сих пор влиятельная традиция рассматривать себя как общество, состоящее только из среднего класса. Американский народ, писал историк Луис Харц в 1955 году, – это «своего рода национальное воплощение понятия буржуазии»[430]. Исследования по социальной истории деконструировали этот миф о бесклассовости и его близнеца – миф о «плавильном котле», выявив специфику и различия разных буржуазных вариантов общественного положения и мировоззрения в США. Особенно американская крупная буржуазия – не менее резко, чем ее визави в Европе, – отделяла себя от стоящих ниже на социальной лестнице[431]. Если на Западе буржуа за пределами немногих стран и регионов – Англии, Нидерландов, Бельгии, Швейцарии, Северной Франции, Каталонии, западной Германии или северо-восточных штатов США – даже к 1900 году все еще оставались преимущественно вкраплениями в небуржуазный мир, то тем вернее это для мировой арены. В «буржуазный век» буржуа по собственности и по образованию составляли ничтожное меньшинство среди населения мира. Буржуа и буржуазность распределялись по миру крайне неравномерно. В то же время это распределение не соответствовало и простой схеме «the West and the rest» (Запад и все остальные). Европа ни в коей мере не вступила в буржуазную эру как целое: основания для буржуазного или квазибуржуазного развития отчасти существовали и вне Европы и Северной Америки.

Универсальность средних слоев

В этом пункте начинаются интересы глобальной социальной истории. Да, пусть буржуа и буржуазность были плодами западноевропейской городской культуры и международной торговли в раннее Новое время, а в XIX веке в условиях промышленного капитализма и революционного эгалитаризма они оформились по-новому. Да, идея и частично реализованная практика буржуазных обществ составляли одну из самых ярких граней (западно)-европейского особого пути Новой истории. Нигде кроме Западной Европы и неоевропейских поселенческих обществ не существовало, очевидно, представления о том, что середина социальной иерархии может накладывать отпечаток своих идеалов и образа жизни на социальное целое. И тем менее стоит задаться вопросом, где и как вне североатлантического Запада в XIX веке образовывались социальные среды, которые были похожи на западные средние классы (middle classes) или даже эквивалентны им по своей социальной роли. Следующие далее наблюдения не образуют панораму «внеевропейской» буржуазности[432]. Они освещают отдельные аналогии и связи и иллюстрируют их примерами, которые преимущественно взяты из азиатского пространства. Там в течение раннего Нового времени сформировались купеческие культуры, которые не уступали современным им европейским в сложности и эффективности[433]. И там самое позднее до 1920 года во многих регионах на стыке капитализма и высшего образования сложились зачатки буржуазии, которая – и в этом состояло новшество – мыслила в категориях национальной политики. Во многих частях Африки тогда же начались подобные процессы социального преобразования. Однако для Черной Африки было типичным более прерывистое социальное развитие, чем в Азии. Причин тому две. Во-первых, в Африке осуществлялся более полный европейский контроль над возникающими модерными секторами экономики (горнодобывающая отрасль, плантации), чем где бы то ни было в Азии; африканцам отводилась в этом новом экономическом порядке лишь роль наемных рабочих или мелких крестьянских поставщиков. Во-вторых, деятельность христианских миссионеров в Африке вела к гораздо более глубокому социокультурному разрыву, чем почти по всей Азии. Лишь в рамках миссии с ее образовательными программами возникала новая ориентированная на Запад образованная элита, тогда как в Южной и Восточной Азии местные культуры знания переживали сложные процессы трансформации[434]. Итак, мы будем искать квазибуржуа в Азии XIX столетия.

В целом в XIX веке, особенно во второй его половине, во многих частях света увеличился относительный вес средних слоев населения. Это связано с ростом населения, ускорявшим общественную дифференциацию, равно как и с общей экспансией торговли и предпринимательства в отдаленных и ближних областях – процесс, который не оставил незатронутым ни один континент: Черной Африки, к примеру, он коснулся задолго до колониального завоевания[435]. Торговцы и банкиры – эксперты в области обмена и обращения товаров и средств – способствовали этому процессу в разных культурных контекстах и извлекали из него выгоду. Третьим определяющим фактором стало формирование государственных административных органов, что создавало новые рабочие места на средних этажах иерархии, открытые для не-дворян, которые при этом были образованными или по крайней мере обученными функционерами. Буржуа были в XIX веке такими социальными группами, которые сами себя причисляли к «третьей» позиции в социальных иерархиях: с краю по горизонтали или в середине по вертикали.

Наделяемый такими свойствами образ общества не был само собой разумеющимся. Общества могли представляться изнутри как основанные на равенстве и братстве, как дихотомические (верх-низ, инсайдеры-аутсайдеры) или как четко ступенчато выстроенные по рангам и сословиям. Формирование представления о середине между элитой и крестьянскими массами или городским плебсом – иначе говоря, о занятии не пустой, но наполненной смыслом центральной позиции, – стало характерным лишь для XIX века после подготовительной работы, проделанной веком XVIII в некоторых европейских и азиатских странах и придавшей вес экономической буржуазии. Лишь теперь купца и банкира не только терпели на практике и ценили втайне, но и повсеместно признали «теоретически», включив в доминантную структуру общественных ценностей. Подобное повышение оценки середины не обязательно сразу означало подъем буржуазии. Иногда смещение акцентов в пользу крупных купцов и нотаблей было едва заметно, причем только в нюансах обходительного обращения с ними. Но по всему миру была очевидна тенденция: занятия, стили жизни, ментальности, которые больше связаны с коммерцией и неканоническим знанием, чем с сельским хозяйством, деревенской жизнью и культурной ортодоксией, и у которых диапазон и горизонт опыта выходят за пределы «взгляда с церковной колокольни», стали приобретать большее значение по сравнению с предыдущими эпохами.

Субъектами подобной деятельности, стиля жизни и менталитета, то есть квазибуржуа, часто (хотя и не всегда) являлись новые и лишенные традиций социальные силы. Свою социальную идентичность они определяли скорее в категориях индивидуальных достижений и конкуренции, не желая приспосабливаться к данности статусных иерархий. Они стремились накопить и упрочить движимое богатство, хотя многие из соображений надежности и престижа вкладывали деньги и в недвижимость: эквивалентом служит так называемая «феодализация» буржуазии в европейских странах, которая долго оставалась предметом горячих дебатов среди историков. Квазибуржуазные группировки в Азии нигде не оказались «у власти», но вопреки малочисленности они часто обладали влиянием и содействовали модернизации своих обществ. Часто они делали это не по осознанным программам, не артикулируя свою «буржуазность», а используя прогрессивную технику в производстве и организации торговли, инвестирование в секторы роста (как аграрное производство на экспорт или механизированное горное дело) и применение техник мобилизации капитала, которые выходили за рамки традиционных местных возможностей. Эти буржуа были по своему объективному влиянию экономическими пионерами с предпринимательским менталитетом, основанным на производственно-хозяйственном расчете. Но они редко выступали в качестве сознательных представителей экономического и тем более политического либерализма. Это мешало европейским современникам и историкам замечать таких квазибуржуа, поскольку они сначала искали либеральную риторику, а потом уже находили за ней относящихся к ней буржуа.

Квазибуржуа Азии в любом случае не могли позволить себе прибегать к антиэтатистскому либерализму, поскольку их отношения с государством отличала амбивалентность. С одной стороны, как и повсюду для всех хозяйствующих буржуа, их целью обыкновенно были желательно беспрепятственная самоорганизация и собственный контроль над рыночными процессами. Китайская экономика XVIII столетия может служить примером такого рода рыночного хозяйства, и не случайно китайская буржуазия снова смогла завоевать свободное пространство для маневра между 1911 и 1927 годами, когда китайская государственность была настолько слабой, как редко до этого и никогда после[436]. С другой стороны, торговые средние слои во многих азиатских странах зависели от государства, порой они были связаны с ним симбиотической связью. Они финансировали государство в качестве налогоплательщиков и банкиров и пользовались в обмен на это его покровительством. Государство, будь оно местное или колониальное, должно было защищать их от часто недружественного окружения и гарантировать минимум правовой защиты. Спектр возможностей был при этом очень широким. Он простирался от монополистского благоприятствования торговым меньшинствам в некоторых европейских колониях Юго-Восточной Азии (например, опиумная монополия для китайских торговцев[437]) до гарантий рамочной свободы действий колониальным государством, провозглашавшим невмешательство (laissez faire), как в случае британского Гонконга. В большинстве случаев близость к государству была больше, чем в Западной Европе. Однако формировавшиеся в конце XIX века азиатские буржуазные слои не являлись в первую очередь классами государственных служащих. Кроме того, своим становлением они редко были обязаны непосредственно государству, имея за спиной собственные истории коммерческого успеха. И все же от Османской империи до Японии они представляли собой поначалу находящиеся под государственной протекцией коммерческие нишевые группы. Для автономных систем частного рыночного регулирования институциональные предпосылки в XIX веке в подавляющей части мира отсутствовали.

Поэтому полностью развитые буржуазные общества, в особенности такие, в которых «обуржуазившейся» была и политическая система, встречались в мире очень редко. Характерным же не только для колоний, но и для независимых стран Азии, а также для южной и восточной периферии Европы был скорее тип, который Иван Т. Беренд, рассматривая Центрально-Восточную Европу, назвал «дуальным обществом» (dual society)[438] – это асимметричное сосуществование старых и новых (буржуазных) элит при растущем экономическом значении буржуа, но при сохранении политического перевеса, а отчасти и руководящей культурной роли старых элит. И это даже притом, что, с точки зрения трудолюбивой, стремящейся к образованию и дисциплинированной средней части общества, такие элиты часто представлялись декадентскими и непродуктивными.

Коммерческие меньшинства в растущем мировом хозяйстве

Не все квазибуржуа за пределами Запада ориентировались на мировое хозяйство, но их функции создания сетей кооперации являлись, безусловно, одной из самых ярких их характеристик. Целые сообщества торговцев – к примеру, суахили в Восточной Африке – смогли просуществовать на протяжении длительных периодов времени благодаря приспособлению к менявшимся внешним условиям[439]. Квазибуржуа были заняты по большей части в торговле и финансах – сферах, в которых некоторые семьи уже в XVIII веке смогли накопить крупные состояния. Как, к примеру, индийские купцы (bania), от которых британцы отчасти продолжали зависеть после того, как другие туземные профессиональные группы вроде индо-исламских чиновников давно стали ненужными. Или гонконгские купцы, которые до Опиумной войны вели китайскую торговлю с европейцами. Эти группы в различной степени пострадали от экспансии европейской, особенно британской, коммерции в Азии после 1780‑х годов, потеряв на этом благосостояние и престиж: индийские купцы из‑за возникновения торговых монополий Ост-Индской компании, их китайские коллеги, наоборот, из‑за подрыва и в конечном итоге отмены императорской монополии на внешнюю торговлю и открытия Китая для ограниченно свободной торговли, в которой купеческие семьи, привыкшие к паразитарному бюрократизму и неизменным монопольным практикам, не смогли найти себе новую роль[440]. Для этих торговых слоев эпохи раннего Нового времени путь к модерной буржуазии был настолько же непрямым, насколько в Европе – превращение торговых магнатов, как правило, в промышленных предпринимателей. Везде, кроме Японии и западной Индии, где купцы-парсы заложили в Бомбее и его окрестностях основы хлопчатобумажной индустрии, даже к 1900 году в промышленности все еще имелось лишь ограниченное пространство для активизации предпринимательской инициативы. Железные дороги, давшие такой толчок частному предпринимательству во многих странах Европы и США, находились по большей части в иностранной собственности. Выгодную – поскольку технологически малозатратную – возможность для участия в капиталистическом производстве предоставляли разве что плантации.

Сингалезская буржуазия в колониальном Цейлоне, относящаяся к наиболее старым и устойчивым буржуазным формациям в Азии (до сих пор некоторые выходцы из семей этих пионеров буржуазии XIX века продолжают определять политику Шри-Ланки), обязана своим подъемом как раз раннему участию в плантационном хозяйстве. Арабские купеческие династии в Малайе и Индонезии также инвестировали в этот сектор[441].

Неевропейские квазибюргеры с начала торговых контактов с Европой часто выполняли посреднические «компрадорские» функции[442]. При этом они могли расширить свой опыт работы с местными торговыми сетями и подключить сами эти сети к мировой экономике. Именно они сделали возможным обмен между различными деловыми культурами, например китайской и индийской (слово «компрадор» происходит из португальско-китайского контекста раннего Нового времени), с одной стороны, и западной – с другой. Они открывали источники финансирования и использовали свои контакты с деловыми партнерами внутри страны. Только в Китае к 1870 году насчитывалось около 700, а к 1900 году до 20 тысяч таких компрадоров[443]. Часто такую роль выполняли религиозные или этнические меньшинства: евреи, армяне, парсы в Индии, греки в Леванте[444]. Это, кстати, отнюдь не являлось «внеевропейской» особенностью. В Венгрии, к примеру, где влиятельное дворянство проявляло мало интереса к современной экономической деятельности, в возникающей торговой буржуазии центральное место занимали предприниматели-немцы и евреи[445]. Они выступали как важнейшие инициаторы включения Венгрии в мировую экономику. В Китае посреднические функции оставались в китайских руках; на этом специализировались группы китайских купцов в договорных портах (Treaty Ports). Но китайцев-эмигрантов можно было встретить в роли бизнес-меньшинств во всех странах Юго-Восточной Азии: в торговле, частично в горнодобывающем деле (олово в Малайе) и в плантационной экономике. В свою очередь, внутри слоя существовала отдельная иерархия богатства и престижа, которая выстраивалась от семейной китайской лавочки в деревне внутри страны до баснословно богатых мультифункциональных капиталистов в Куала-Лумпуре, Сингапуре или Батавии[446]. В нидерландской колонии Ява к началу XIX века почти вся внутренняя торговля находилась в китайских руках. Колониальные власти полагались в эксплуатации острова почти исключительно на китайское меньшинство, которое доминировало в хозяйственной жизни колониальной столицы Батавии с момента ее основания в 1619 году. И хотя впоследствии европейцы стали активнее проявлять свои интересы на Яве, китайское меньшинство (менее 1,5 процента населения) оставалось незаменимым для колониальной системы и, в свою очередь, извлекало выгоду из него; до конца нидерландского господства в 1949 году оно оставалось связующим звеном между иностранными фирмами и яванским населением[447]. Торговые меньшинства вели дела – снова в качестве «третьих» лиц – на самых отдаленных расстояниях. Так, российский экспорт пшеницы через Одессу в США в начале XIX века находился в руках греческих купеческих семейств, в основном уроженцев острова Хиос[448].

Положение таких меньшинств редко было застрахованным от кризисов, и у них находилось мало поводов для выработки буржуазного самосознании. Греки из Хиоса после введения свободной торговли в Османской империи в 1838 году деградировали до агентов западных фирм и часто принимали британское или французское подданство. Китайские компрадоры, сплошь этнические китайцы, после 1900‑х годов уступили место нанятым «менеджерам по Китаю» (Chinese managers) крупных японских и западных экспортно-импортных домов на китайском побережье. Несмотря на государственную протекцию, сплошь и рядом происходили нападения и конфискации. Они стали распространяться с ростом национализма населения большинства – в XX веке этот процесс примет драматические масштабы. В XIX веке еще не происходило таких драматических насильственных актов, как изгнание европейских меньшинств из Египта после Суэцкого кризиса в 1956 году или большая резня китайцев в Индонезии в 1964‑м[449]. Европейские колониальные правительства часто защищали меньшинства, налоговые сборы с которых были важны для казны. То, что квазибуржуазии вне Европы находились в слабой позиции и относительно местного общества, и относительно сил мирового рынка, не мешало им использовать возможности самостоятельной экономической политики и расширять сферы своей деятельности. В то же время они избегали чересчур односторонних зависимостей, нередко стремясь к надежному накоплению капитала внутри собственной или расширенной семьи. Тесные семейные связи, которые и до сих пор отличают многие варианты азиатского капитализма, оправдали себя в качестве стратегии минимизации рисков. Другая стратегия – возможно более широкая диверсификация деловых интересов: торговля, ремесленное производство, кредитование, сельское хозяйство, владение городской недвижимостью. Если экономическими признаками определения буржуазности являются самостоятельность и личная инициатива, слабо поддерживаемые институтами, а также необходимость действовать в условиях высоких рисков, то их носителям в большой степени подходит определение self made men, которые находятся при этом на «периферии» мировой экономики[450].

Модерн и политика

Вне Европы группы, которые можно рассматривать в качестве квазибуржуазных, редко демонстрировали активное политическое самосознание. Они не имели большого политического влияния и часто оставались социально изолированными. Когда они вели себя как четко узнаваемые меньшинства – например, греки в Османской империи или китайцы в Юго-Восточной Азии – то возможности, а также воля к адаптации к общественному окружению нередко были ограниченными. Тем более активно они поддерживали свою миноритарную особую культуру – черта, характерная для квазибуржуазных нишевых сообществ. Однако эта замкнутость часто вступала в противоречие с противоположным стремлением: быть открытыми, присоединяться к глобальным трендам и универсальным нормативным представлениям. Похожее противоречие отличало еврейскую буржуазию Западной Европы: она разрывалась между стремлением к ассимиляции с окружающим миром, принятием универсальных культурных ценностей и стремлением сохранить связь с еврейской религиозной общиной. Если попытаться найти общую, охватывающую многие части света и повторяющуюся ориентацию, то это будет претензия не столько на политическую власть и самостоятельную культурную гегемонию, сколько на «цивилизацию». Буржуазность в Азии и Африке с конца XIX века (как и для западноевропейских евреев уже с эпохи Мозеса Мендельсона) означала подключение к великому процессу «цивилизации» нравов и жизненных форм. Этот процесс не обязательно рассматривали как эманацию Европы, а самих себя видели отнюдь не только в роли зависимых имитаторов. Какими бы очевидными ни были успехи процесса цивилизации в европейских городах – Париже, Лондоне или Вене, – все же неевропейские квазибуржуа оставались во многом себе на уме, видя в цивилизации общую тенденцию времени, в которой они намеревались принять активное участие. Стамбул, Бейрут, Шанхай или Токио модернизировались, и, описывая эти изменения, местные интеллектуалы создавали в то же время город «как текст»[451].

Во всем мире представители средних слоев узнавали друг друга по желанию быть «современными/модерными». При этом прилагательные, сужающие по смыслу претензию модерности на всеобщий характер, имели второстепенное значение. Современности, модерности приходилось искать свои английские, русские, османские или японские формы выражения. Но важнее была целостность модерности: только так можно избежать фатального различения между «настоящей» и «имитационной» модерностью. Программа «множественных» модерностей, которая обозначилась уже в XIX веке и играет в современной социологии такую большую роль, стала поэтому для возникающих квазибуржуазных элит Азии троянским конем. Чтобы внушать авторитет и быть повсеместно понятной, модерность должна была иметь культурно нейтральный характер и транснациональный позыв. Она должна была составлять единый символический язык с местными диалектами[452].

Если средние классы оказывались по разные стороны колониального фронта – как сначала в Индии, а в 1920‑х годах и в Индонезии с Вьетнамом, – то отношения становились амбивалентными. Партнеры могли превратиться в экономических и культурных конкурентов. Европеизированные азиаты или африканцы, какую бы пользу они ни приносили в качестве культурных маклеров, ставили с ног на голову ценностный порядок модерных европейцев. Туземные претензии на модерность отвергались с особой категоричностью, а подобные обиды воспринимались местными особенно болезненно. Отказ в признании азиатов равноценными гражданами превратил некоторых из них – как раз самых «вестернизированных» – в непримиримых противников колониализма. Собственную националистическую политику средние классы в Азии и Африке стали проводить только начиная с 1900 года, собственно после Первой мировой войны, когда от Ирландии через периферию России, Египет, Сирию и Индию вплоть до Вьетнама, Китая и Кореи мир империализма сотрясли массовые волны протестов. Даже в Японии, наиболее прогрессивной в конституционном отношении азиатской стране, лишь в эту межвоенную эпоху представители политической буржуазности смогли хоть в какой-то степени добиться, чтобы их услышали в политической системе, в которой до тех пор доминировали вожди Мэйдзи с их рыцарским самурайским происхождением. В целом же потребовался импульс революций XX века (включая деколонизацию после 1945 года), чтобы появилось пространство для буржуазии в политике гражданского общества.

Конечно, элементы гражданского общества в дополитическом пространстве существовали и раньше, и распространены были шире. Например, феномен общественных добровольных объединений – ассоциаций – в Европе (в восточной ее части – вплоть до российских провинциальных городов) имел аналоги в других частях света. Состоятельные купцы в Китае, на Среднем Востоке или в Индии занимались благотворительностью: оказывали помощь жертвам катастроф, закладывали больницы, собирали деньги на строительство храмов и мечетей, поддерживали проповедников, ученых и библиотеки – часто в межрегиональной координации друг с другом[453]. Организованная филантропия часто становилась безопасным исходным пунктом для расширения общественной активности и ареной, на которой частные лица из середины общества встречались с аристократами и представителями государственной власти.

Другой элемент гражданского общества – городские гильдии: например, в крупном городе Центрального Китая Ханькоу после 1860 года они брали на себя всё новые функции и стали важными точками кристаллизации не столько чисто буржуазного, сколько межклассового формирования сообществ[454].

Буржуазия образования

Одни социальные типы, в которых находила свое выражение буржуазность, легче универсализировать, чем другие. Тип протестантского по своей культуре профессора гимназии из Германской империи или стригущего купоны рантье из французской Третьей республики, живущего на проценты со своих российских займов, – это локальные специфические явления, менее пригодные для экспорта, чем, к примеру, тип предпринимателя-грюндера в промышленности и финансовом деле, который самое позднее с начала 1920‑х годов присутствовал уже почти повсеместно – пусть в отдельных странах лишь в совсем малом количестве. Торгующие буржуа встречались по всему миру, а вот буржуазия образования (Bildungsbürger) представляла собой явление центральноевропейское, даже специфически немецкое[455]. Дело не только в содержании образования (Bildung), имевшего языковое оформление или проявлявшегося в совершено особых, непонятных где-либо еще эстетических и философских понятиях: важна и относительная значимость образования в обществе. Немецкая образованная буржуазия создала собственное пространство для развития на основе неогуманистической образовательной реформы после 1810 года; путь в нее часто начинался в семьях протестантских священников и шел через оппозицию к аристократии, приоритеты которой вовсе не были духовными, к формам и мотивам аристократической культуры. Буржуа мог предъявлять запросы и демонстрировать превосходство благодаря своему образованию только потому, что ценности домодерных элит находились в иных сферах, – что не исключало эксклюзивных практических компетенций аристократов, например во внесословной музыкальной жизни Вены эпохи Гайдна и Моцарта. Вообще то, что люди, не имевшие корней, родовой истории, укорененности в традиции, делали общественную карьеру, могли подняться до положения творцов и хранителей национальной культуры и провозглашать идеал личного совершенствования путем самообразования, стало возможно лишь при определенных условиях. Важнейшее из этих условий – особенно далеко простиравшееся в Германии огосударствление образованных сословий: профессия и образование были надолго привязаны друг к другу под патронатом государства, благодаря чему появились шансы на восходящую социальную мобильность в рамках государственной службы, неподвластной законам свободного рынка труда[456]. За противоположными примерами рыночного и негосударственного регулирования образованных профессий далеко идти не требовалось – достаточно было посмотреть на ситуацию в Швейцарии и Англии (не говоря уже о США). С другой стороны, огосударствленная система еще не гарантировала, что в ней сформируется гомогенный образованный слой. В Российской империи высшие бюрократические чины, в основном юристы, опирались «в своем самосознании не на высшее образование, а на свое место в иерархии Табели о рангах»[457].

Буржуазия образования была столь редким растением, что не требуется обосновывать, почему оно не произрастало в других местах: ведь уже само немецкое понятие Bildung известно тем, что его невозможно перевести на другие языки. Однако, разумеется, во многих цивилизациях, основанных на письменной коммуникации, существовали идеалы литературно-философского воспитания и духовного совершенствования, которые можно понимать как варианты Bildung/образования. Самосовершенствование в миру путем формирования характера в соответствии с традициями вполне могли понимать в качестве задачи индивида и в Азии. В Китае эпохи поздней империи такую цель преследовали даже купцы, и в этом их вовсе не отделяла пропасть от европейско-немецкой идеи образования как самоформирования. Япония поздней эпохи Токугава также пришла под знаком общих ценностей и предпочтений к похожему сближению культуры самураев и занятых коммерцией горожан, тёнинов (chōnin[458]). Но почему не было буржуазии образования в Китае, самом вероятном кандидате для этого? Такая социальная группа не могла появиться там, где сложившаяся элита сама уже определяла себя через образование и обладала монополией на институты и формы выражения этого образования. Так было в Китае эпохи поздней империи, где до отмены экзаменов для государственных служащих в 1905 году и конца династии Цин в 1911 году вообще невозможна была ситуация, в которой канонизированному образованию противопоставлена некая идея еще большей образованности. Конфуцианскую традицию невозможно было превзойти. Ее можно было лишь отбросить и уничтожить в ходе культурной революции. Именно так и произошло после того, как на рубеже XIX–XX веков внутренние реформистские движения в среде образованных чиновников потерпели крах. В 1915 году началось генеральное наступление на картину мира старого Китая. Это наступление предприняли не экономическая буржуазия и не государственные служащие. Его возглавили представители радикальной иконоборческой интеллигенции, которая жила за счет складывающегося читательского рынка или работала в новых образовательных учреждениях западного типа и среди представителей которой были и многочисленные отпрыски канувшего в лету института мандаринов[459]. Поэтому в Китае сформировалась не политически индифферентная или сознательно пассивная буржуазия образования, а чрезвычайно политизированная, сосредоточенная в крупных городах интеллигенция, из которой вышли впоследствии почти все вожди коммунистической революции. Трудно не заметить определенное сходство с европейской богемой со всем ее антибуржуазным и субкультурным габитусом[460]. Поскольку из‑за внешних обстоятельств эпохи интеллектуальная вестернизация Китая оказалась ограниченной, не развился и новый, посттрадиционный, своеобразный локальный мир образованных людей.

Вторая предпосылка возникновения буржуазии образования – отделение духовной ориентации индивида от всепроникающего религиозного контекста. Европейская буржуазия образования, даже в своей немецкой культурно-протестантской форме, имела своей предпосылкой Просвещение с его критикой религии. Лишь при этой предпосылке становилось возможным глубокое уважение к секулярным идеям, а тем более – превращение этого уважения в культ образования, в религию искусства и в науку как замену религии. В других религиозных контекстах, например в исламском или буддистском, подобная дифференциация не зашла так далеко. Процесс, в ходе которого религия лишилась решающего слова в общих вопросах ориентации человека в мире, а налагаемые ею обязанности перестали быть абсолютными и во имя «образованного» образа жизни заменились ритуализованными облегченными вариантами, здесь только начинался. Представитель буржуазии образования как рассудительный носитель ценностей и вкусов, входивших в консенсус высокой культуры, являлся, таким образом, редкой птицей Центральной Европы. Во многих других культурных и политических контекстах скорее противостояли друг другу религиозные ортодоксы и радикальные протагонисты антитрадиционалистской, испытывавшей нонконформистские влияния Запада (анархизм, социализм) интеллигенции.

Колониальные буржуазии и космополитическая буржуазия

В западных колониях в XIX веке буржуазия была относительно слабо оформленной. В целом колониализм мало что дал для экспорта европейской буржуазности. Европейские общества воспроизводились в колониях (за исключением Канады и Новой Зеландии) лишь очень фрагментарно. Искажения при трансфере были неизбежны потому, что все европейцы автоматически оказывались в роли господ. Самый низший белый служащий или чиновник колониального государства или частной фирмы стоял по социальному рангу, а нередко и по доходам над всем колонизированным населением за исключением его правящих верхов (если таковые имелись). Колониальные буржуазии представляли собой, таким образом, гротескную форму буржуазных групп в европейских метрополиях и зависели от них по-прежнему и в культурном отношении. Лишь в немногих – не поселенческих – колониях собралась достаточная по численности масса, чтобы образовать местное society, общество. Социальный профиль отдельных колоний существенно различался. В Индии, где частная экономическая активность британцев была сравнительно слабой, буржуазные формы жизни проявлялись прежде всего в привязке к колониальному государственному аппарату, в котором аристократия господствовала лишь на верхних уровнях. Здесь различали между официальными и неофициальными представителями британцев (official British / unofficial British), которые вместе образовывали локальные смешанные общества чиновников, офицеров и бизнесменов. После восстания сипаев в 1857 году они все более обосабливались друг от друга по цвету кожи. Члены их семей циркулировали между Индией и Великобританией. «Индизация», или перенос на протяжении нескольких поколений основного центра жизни семьи в Индию, не были правилом[461]. Британцы ощущали себя там не столько переселенцами, сколько временными мигрантами (sojourner). Уменьшенным отображением этих отношений являлась Британская Малайя, где элемент колонистов в составе населения был выше, чем в остальной британской Азии[462].

По-своему уникальный случай – Южная Африка, поскольку открытие здесь золота и алмазов сделало возможным формирование в короткий срок горстки баснословно богатой предпринимательской плутократии, изолированной крупной экономической буржуазии, рэндлордов вроде Сесила Родса, Барни Барнато или Альфреда Бейта в горной промышленности. Эти люди не были частью широко дифференцированной буржуазии и имели с давно поселившимися на южной оконечности континента буржуа лишь слабые связи. «Белые» иерархии в поселенческих колониях, как правило, имели только опосредованное отношение к механизмам социального воспроизводства в метрополиях. Они не были лишь копиями социальных взаимоотношений на родине. Нормой было обустройство жизни семьи в колонии как постоянной, что часто сопровождалось развитием соответствующего колониального локального духа и шовинизма. В крупнейшей поселенческой колонии Франции, Алжире, к концу XIX века земельные владения, использовавшиеся для выращивания зерновых и виноделия, были довольно широко разбросаны и слабо сконцентрированы. Это вело к образованию общества сельских и мелкобуржуазных колонов, которых от буржуазии французских крупных городских центров отделяла большая социальная и ментальная дистанция. Алжир – типичный пример колонии мелкой буржуазии, в которой, несмотря на многообразную дискриминацию, все же находил свое место в обществе и растущий локальный средний слой из местных жителей: торговцев, землевладельцев и чиновников[463].

Следующий признак буржуазии – домовитость. Она не обязательно связана с определенными формами семьи, а именно со среднеевропейской моногамной семьей из двух поколений. Но основные признаки очевидны: домашняя сфера четко отделена от публичной и представляет собой убежище, в которое чужие не имеют доступа. У живущей на более широкую ногу более крупной буржуазии граница между частным и полупубличным пространством проходит через дом или квартиру. В гостиной или столовой принимают гостей, но у них нет доступа во внутренние жилые помещения. Буржуазная семья в Западной Европе совпадала тут с османским домом. Наделение отдельных помещений в доме определенными функциями было распространено в Европе XIX века так же, как и в городах Османской империи[464]. Там, где возникающие буржуазные группы обращали свой взор на Европу, дома наполняли западные предметы обихода: столы, стулья, столовые приборы из металла, даже открытые камины в английском стиле, – но все это избирательно. Япония, например, не принимала стул, а Китай отвергал нож и вилку. Сдержанная, по фигуре скроенная одежда, универсальная для европейского буржуа, стала официальным костюмом всего «цивилизованного» и желающего быть цивилизованным мира. В то же время его применение часто ограничивалось публичной жизнью, тогда как в приватных покоях по-прежнему носили платье старых туземных форм. Глобальность буржуазности выражалась в унификации одежды по всей земле, а в небуржуазных странах ей способствовали и миссионеры со своими четкими представлениями о «приличной» одежде. Если появлялись свои акценты в одежде, это также могло само по себе нести буржуазный смысл: так, в Османской империи головные уборы разнообразных форм и качества материалов традиционно символизировали социальную позицию, пока султан Махмуд II в 1829 году не сделал феску обязательным универсальным головным убором всех государственных служащих и подданных[465]. Восточный предмет одежды получил благодаря своей недифференцированной унификации статус буржуазного равенства (égalité). Таким образом, декрет Танзимата 1839 года, объявлявший о равенстве всех османских подданных, невзирая на их принадлежность к отдельным социальным группам, был предвосхищен унификацией мужских головных уборов десятилетием ранее.

Наряду с различиями западной и восточной буржуазности развился и общий для них феномен: берега Атлантики уже в раннее Новое время были в торговом отношении интегрированы друг с другом благодаря европейским и американским купцам; одновременно то же самое происходило с Индийским океаном благодаря арабским мореплавателям и торговцам. Крупные нидерландские и английские торговые компании, сплошь управлявшиеся буржуа из торгового патрициата, также соединяли континенты воедино. Новым явлением в XIX веке стала особая космополитичная буржуазия. Это понятие можно интерпретировать двояко. С одной стороны, с течением времени в богатых странах Запада возник слой рантье, живших на доходы от капитала, вложенного в предприятия в других частях света. Мировой рынок капитала, появившийся после середины XIX века, позволял буржуазным (но также, разумеется, и прочим) вкладчикам в Европе извлекать прибыли из операций по всему миру: от египетских и китайских государственных займов, аргентинского железнодорожного строительства до южноафриканских золотых копей[466]. В этом смысле космополитизм проявлялся не столько в многообразии и транснациональном охвате предпринимательской деятельности, сколько в ее результате: потреблении доходов с капитала, поступающих со всех частей света; но потребление это происходило в метрополиях, поскольку выгодополучатели такой инвестиционной глобализации проживали в городских квартирах Парижа или на виллах английских пригородов.

С другой стороны, существовало нечто подобное потерпевшей фиаско утопии буржуазного космополитизма[467]. Идеалом либерализма свободной торговли, достигшим зенита своего влияния к середине столетия, было свободное обращение товаров между странами и континентами, освобожденное от государственного давления и препятствий в виде национальных границ, продвигаемое предприимчивыми индивидами любой религии и цвета кожи. Национализм, колониализм и расизм нанесли этой мечте в последней трети XIX века смертельный удар. Космополитическая буржуазия никогда не стала настоящей социальной формацией и общностью, объединенной общим сознанием. Этому помешала национализация буржуазий, а неравномерное экономическое развитие отдельных частей света лишало подобный космополитизм реального фундамента. Остались национально укорененные предприниматели: часто это были настоящие международные операторы, иногда – авантюристы или даже стратеги концернов (границы тут условны). На всех континентах они добывали сырье, приобретали концессии, предоставляли кредиты, создавали пути транспортного сообщения. Крупная британская, немецкая, североамериканская и даже бельгийская или швейцарская предпринимательская буржуазия оперировала к 1900 году на таких больших расстояниях, которые были непредставимы для любой другой прежней элиты. На этом уровне начинавшейся глобализации капитализма до поры до времени не удавалось утвердиться ни одной из незападных стран. Даже японские концерны (за исключением отдельных судоходных компаний) ограничивались перед Первой мировой войной экспансией вглубь материкового Китая – политически гарантированной для Японии сферы влияния и колонизации[468].

В различные моменты XIX и XX веков отдельные общества (на региональном или даже национальном уровне) достигали трудноопределяемого порога, на котором из неструктурированного множества «срединных» элементов (middling sorts на языке англо-американского описания общества в XVIII веке) возникало что-то наподобие социальной формации, которая по охвату солидарных отношений выходила за пределы города или тем более городского района, сосредотачиваясь вокруг определенных институций (в Германии, например, это гуманистическая гимназия), вырабатывала определенный горизонт ценностей и формировала собственное самосознание, отделявшее ее от тех, кто был выше и ниже нее, и имевшее также свое политическое выражение. Во Франции такой порог инкорпорации буржуа был достигнут в 1820‑х годах, на Северо-Востоке США и в городах Германии – к середине столетия, хотя немецкое бюргерство и оставалось существенно более гетерогенным, чем французская буржуазия[469].

Как переходная эпоха, XIX век видел подъем – но не всегда триумф – буржуазного мировоззрения и образа жизни. В Европе ему бросал вызов растущий рабочий класс. То, что рабочие частично обуржуазивались, не обязательно вело к усилению буржуазии. В конце столетия в некоторых европейских странах и США группы достигших высокого положения служащих оказались в опасной близости к буржуазии, пусть в политическом смысле они и редко проявляли политическую самостоятельность – в отличие от рабочего движения. Сама буржуазная культура приобрела аспекты массовой культуры еще до того, как вскоре после Первой мировой войны снискала широкую популярность индустрия культурных развлечений. На рубеже XIX–XX веков к классической высокой буржуазной культуре и возникающей массовой культуре в качестве третьей позиции в культурном поле прибавился авангард. Небольшие художественные кружки вроде венских композиторов вокруг Арнольда Шёнберга, стремившиеся к «эмансипации диссонанса», избегали широкой буржуазной публики и устраивали премьеры своих произведений на приватных вечерах в кругу званых гостей. В Мюнхене, Вене, Берлине в 1890‑х годах художники объединялись в так называемые «сецессионы», отделявшие их от господствующих эстетических течений. Это почти неизбежная реакция на музеефикацию и историзацию буржуазной культуры, от которой актуальное современное искусство дистанцировалось дальше, чем когда бы то ни было. Наконец, буржуазный тип общения был подорван в начале XX века субурбанизацией, которая распространялась все шире благодаря строительству пригородных дорог и особенно автомобилю. Классический буржуа – человек городской, а не житель пригорода. Фрагментация и расселение городов способствовали угасанию интенсивности буржуазной коммуникации.

Таким образом, не только шок Первой мировой войны стал для аристократии и верхних слоев среднего класса завершением «прекрасной эпохи» (belle époque). Тенденции дезинтеграции были заложены еще до 1914 года. Кризис европейской буржуазии в первой половине XX века после 1950 года перешел к мощной экспансии обществ среднего класса, заменивших идеалы добродетели и респектабельности «классической» буржуазии ориентацией на потребление. Это общемировой, хотя и неравномерно проявлявшийся процесс. Даже там, где в XIX веке буржуазность была выражена слабо, средние слои заметно росли в численности и влиянии. Коммунистическая власть затормозила этот процесс, хотя венгерский «гуляш-коммунизм» вполне мирно сосуществовал с мелкобуржуазным образом жизни, а стиль номенклатуры пародировал образцы крупной буржуазии и даже аристократии (достаточно вспомнить о страсти к охоте у руководящих кадров). В странах Восточной Европы и в Китае история буржуазии смогла продолжиться после 1990 года заново. Некоторые линии развития отсылают назад к XIX веку.

Глобальная социальная история XIX века может ставить перед собой и много других задач, кроме очерченных выше. Например, задаться вопросом, какие позиции занимали хранители и работники знания в разных социальных пространствах. К примеру, как на Западе сформировался тип «интеллектуалов», заимствованный в других частях света, – процесс, очевидно ускорившийся после 1900 года?[470] Эта история может заинтересоваться развитием гендерных ролей и форм семьи. Чрезвычайно широкий диапазон их вариантов делает (исторические) обобщения особенно проблематичными[471]. Существовала ли и продолжает ли существовать типично европейская модель семьи и родственных отношений? Какие специфические перемены она пережила в XIX веке? Это остается предметом дебатов, и поспособствовать прояснению этого вопроса можно лишь путем обширных сравнительных исследований[472]. С уверенностью можно говорить о том, что распространение по всему миру идеалов европейской семьи не было неким процессом диффузии или следствием копирования образцов. Преимущества европейской техники или европейских методов ведения войны были очевидны и с готовностью копировались, но это не касалось чужих форм биологического и социального воспроизводства. Такие базисные элементы социального устройства «путешествуют» с большим трудом. Колониальные правительства демонстрировали по отношению к европейским идеалам семьи гораздо большую сдержанность в сравнении с европейскими образцами в других сферах жизни; попытки крупномасштабных реформ в области семьи государственные и частные инстанции начали предпринимать лишь после рубежа XIX–XX веков[473]. Даже борьба с больше всего бросавшимися в глаза и неприемлемыми для христиан отклонениями от европейских норм – полигамией и конкубинатом – велась обычно довольно вяло, ее оставляли миссионерам, и она редко заканчивалась таким успехом, какого от нее ожидали.

XVI. Знание: его приращение, уплотнение, распределение

«Знание» – субстанция особенно эфемерная. Как социальная величина, в отличие от различных понятий о знании в философии, она представляет собой изобретение социологии знания, насчитывающей от силы сто лет. Социология знания поместила то, что в идеалистической философии именовалось «духом», в центр общественной жизни, связав его с жизненными практиками и социальным положением. «Знание» – понятие несколько более узкое, чем всеобъемлющий концепт «культуры». Религию и искусство для наших целей мы оставим за скобками[474]. «Знание» в этой главе относится к когнитивным ресурсам, которые служат для решения проблем и преодоления жизненных ситуаций в реальном мире. Такое предварительное определение «знания» соответствует самому XIX веку. По меньшей мере в Европе и Северной Америке в это время сформировалось рационалистическое и функциональное понимание знания. Знание должно было служить целям. Оно должно было способствовать покорению природы, повышать благосостояние целых обществ через техническое применение, освобождать картину мира от «суеверий» и вообще быть в как можно большем отношении полезным. Никакой другой критерий не выявлял прогресс, который в глазах европейских элит служил отличительным признаком эпохи, с такой очевидностью, как умножение и совершенствование знания.

От res publica litteraria к научной системе эпохи модерна

Возникновение модерного общества знаний исследователи относят к эпохе «долгого» раннего Нового времени, продолжавшейся примерно до 1820‑х годов[475]. Следующие сто лет неразрывно примыкают к ним. За возникновением последовали расширение, институционализация, переход к каждодневной практике и даже первые шаги к глобализации модерного общества знаний. В то же время преемственность не следует преувеличивать. Даже если ограничиться сферой науки, само понятие о ней в XIX веке обогатилось аспектами, которые мы связываем с ней до сих пор. Систематика дисциплин, употребляющаяся и по сей день, восходит лишь к этой эпохе. Были созданы современные институциональные формы приобретения и распространения знания: исследовательский университет, лаборатория, гуманитарный семинар. Стали теснее связи между наукой и ее прикладным применением в технике и медицине. Больший вес приобрели вызовы, которые наука предъявляла религиозным картинам мира. Некоторые названия научных дисциплин, например «биология» – термин, впервые употребленный только в 1800 году, – или «физика», утвердились лишь в эту эпоху. «Ученый» (Wissenschaftler) – также вновь созданное слово, придуманное в английском варианте scientist в 1834 году, – стал отдельным социальным типом, который, несмотря на отдельные пересечения, отличался от домодерных «ученых» (Gelehrte)[476] или «интеллектуалов» (тоже неологизм XIX века). Наука в целом более четко, чем когда-либо раньше, отделяла себя от философии, теологии и других традиционных видов овладения знанием.

Примерно в середине XIX века среди ученых стало общераспространенным понимание науки, лишенное прежних претензий на строгую универсальность, безусловную необходимость и абсолютную истину; теперь подчеркивались рефлексивный характер познания, его относительная достоверность, интерсубъективность и автономность в особой социальной системе науки[477]. Из прежнего воображаемого сообщества домодерных ученых, res publica litteraria, которое историк культуры Питер Бёрк, используя термин английского поэта Сэмюэла Тейлора Кольриджа, назвал «учеными клириками» (clerisy), образовалось особое научное сообщество (scientific community) с более узко определяемыми критериями принадлежности к нему[478]. Ученый нового типа видел в себе профессионала, специалиста в четко очерченной области, которого мало что роднило с велеречивым, обращающимся к широкой общественности и политически активным интеллектуалом. Так было положено начало пути к «двум культурам», и лишь немногие из ученых-естественников, такие как Александр фон Гумбольдт, Рудольф Вирхов или Томас Г. Гексли, искали и находили аудиторию для своих высказываний по ненаучным вопросам. К концу XIX века наукой в большей степени, чем ранее, заинтересовались правительства; научная политика стала новой отраслью систематической государственной деятельности. Все больше внимания уделяла естественнонаучным исследованиям и крупная промышленность, например химическая. Теснее, чем когда бы то ни было, стали связи между наукой, с одной стороны, и войной и империалистической экспансией – с другой.

Авторитет науки

Накануне Первой мировой войны во многих странах модерная научная система, которая в основных чертах существует до сих пор, достигла в институциональном отношении зрелости. Наука стала средством понимания мира и культурной инстанцией, пользующейся необыкновенным престижем. Тем, кто не перенимал научные стандарты аргументации и обоснования, труднее стало отстаивать свои позиции. Даже верующие христиане должны были делать уступки научному мышлению. В школах именно оно стало преподаваться в общеобязательном порядке. Наука превратилась также в профессию для беспрецедентного числа людей, пока преимущественно мужчин. Если в XVII и XVIII веках – вплоть до Александра фон Гумбольдта, который принес в жертву своим научным интересам унаследованное состояние, – отдельные герои «научной революции» все еще жили для науки, опираясь на материальный фундамент других доходов, то к 1910‑м годам они жили уже благодаря ей. Любители повсеместно уступали место специалистам-профессионалам. Никто уже не мог, как Гёте – исследователь цвета, морфолог и анатом, – пользоваться признанием в качестве научного дилетанта.

Все это касается только отдельных частей Европы и США. Но и постановка проблемы в глобально-историческом масштабе не сможет серьезно изменить общую картину. Современная промышленность, основанная на использовании ископаемых источников энергии, возникла в Европе – и то же самое можно сказать о безраздельно господствующей ныне науке. Но глобально-исторический взгляд позволяет поместить развитие науки на Западе в сравнительный контекст и обратить внимание на глобальные последствия взрывного развития знания на Западе. Однако прежде необходимо расширить границы понятия «знание» за пределы науки. Поскольку сама наука выстроена коммуникативно и сообщает свои результаты широкой общественности путем коммуникации, она опирается на системы обозначений, только благодаря которым и становится возможной передача научных идей и данных от одних людей другим. Математика, которая, кстати, примерно с 1875 года превратилась в одно из важных средств выражения экономической науки, а также некоторые естественные языки, имевшие межконтинентальное распространение, обеспечивали мобильность научных смыслов. Но языки – это, разумеется, и важнейшее средство передачи для многих других видов знания, выходящих далеко за пределы организованной науки. Поэтому об истории знания в XIX веке невозможно говорить, не касаясь темы языка и языков. Распространение и использование языков являются, в конечном счете, чутким показателем постоянно меняющейся географии политического и культурного баланса сил.

1. Мировые языки: большие пространства коммуникации

В XIX веке отдельные крупные области распространения языков расширились еще дальше, чем в раннее Новое время. К 1910‑м годам «мировые языки» (этот термин впервые стал по-настоящему оправданным) распространились по планете в порядке, который в основных чертах актуален и до сих пор. Необходимо различать здесь два аспекта – хотя на практике граница между ними не всегда была очевидной. Есть разница в том, принимает ли большинство населения чужой язык как важнейшее бытовое средство общения, иначе говоря, присваивает его как родной язык второго порядка, – или язык остается «иностранным», но используется для отдельных функционально определенных целей: торговли, учености, религиозных практик, управления или для межкультурных контактов. Экспансия языков облегчается политическим и военным формированием империй, но не неизбежно следует за ней. Так, в раннее Новое время в Азии персидский и португальский языки распространились без поддержки территориального колониального господства Португалии и Ирана. С другой стороны, относительно краткосрочно существовавшие империи, вроде Монгольской в Средневековье или Японской в первой половине XX века, практически не оставили глубоких языковых следов. Однако и в Индонезии, несмотря на три столетия колониального господства, нидерландский не смог удержаться наравне с местными языками; в отличие от британцев в Индии, нидерландцы никогда не прилагали усилий для создания европеизированного в культурном отношении образованного слоя населения.

Португальский продержался по берегам Индийского океана в качестве языка общения межнациональной купеческой культуры вплоть до 1830‑х годов. Расцвет в XIII–XVII веках «персофонии»[479] в Западной, Южной и западной части Средней Азии закончился распадом литературной ойкумены в XVIII веке[480]. Но опять-таки до 1830‑х годов персидский язык по-прежнему играл роль административного и торгового языка далеко за пределами Ирана. Оба – и португальский, и персидский – сменил затем английский язык, который был объявлен в Индии в 1837 году единственным официальным административным языком; а самое позднее с «открытием» Китая для иностранцев в 1842 году он стал доминирующим некитайским языком в восточных морях. К концу века распространение португальского ограничивалось Португалией, Бразилией и португалоязычными регионами южной Африки. Испанский в Южной и Центральной Америке был наследием колониальной эпохи. Географический охват испаноязычного мира изменился в XIX веке незначительно. Китайский язык несмотря на эмиграцию рабочих-кули из Китая распространялся по миру лишь в небольшой мере. Он оставался внутренним языком китайских общин за рубежом, но не стал языком образованности, оказывающим влияние на их окружение. То, что большинство китайских эмигрантов, живших в других странах, были выходцами из провинций Фуцзянь и Гуандун и говорили на диалектах, практически непонятных даже носителям «нормативного» китайского языка, также способствовало тому, что ареал распространения китайского не расширялся.

Победители языковой глобализации

Немецкий язык распространялся в ходе колониальных захватов лишь в ограниченной степени, не оставив в Африке каких-либо значительных следов. Однако он укрепил свои позиции в восточной части Центральной Европы вследствие создания Германской империи в 1871 году и того литературного и научного авторитета, которым он пользовался с XVIII века. Немецкий оставался административным языком империи Габсбургов, а также, наряду с французским и латынью, одним из главных языков общения в ученых кругах дореволюционной России. Труды Петербургской академии наук в значительной степени были в оригинале написаны на немецком. Везде, где Германская империя проводила на своей периферии политику германизации, росло и принудительное употребление немецкого языка. Область распространения русского языка росла еще больше. Это было непосредственным результатом формирования Российской империи и связанной с этим примерно с середины XIX века культурной русификации. Русский был единым бюрократическим языком империи. Он навязывался сопротивляющимся народам повсеместно, от поляков[481] до покоренных народов Кавказа. Русский язык стал не только символом царизма, но и важнейшей культурной скрепой империи. В отличие от этнически крайне разнородной австро-венгерской армии, российская состояла преимущественно из русскоязычных солдат[482]. В эту же эпоху русский язык превратился в язык классической литературы мирового уровня. В целом, однако, сомнительно, чтобы Российскую империю можно было назвать действительно единым языковым сообществом. Прежде всего в прибалтийских губерниях на северо-западе и на мусульманских землях юга сфера применения русского языка ограничивалась русскоязычными поселенцами и чиновниками.

В эпоху, когда эталонный статус французского языка среди ученых и образованных людей Европы постепенно стал сходить на нет, численность франкоговорящего населения в колониях только росла. Наряду с этим продолжила существовать франко-канадская языковая группа в провинции Квебек, которая с 1763 года уже не входила в состав французского государства. Лишь здесь, из всех когда-то существовавших под властью Франции заморских территорий, французский к концу XIX века распространился за пределы элиты, став языком повседневного общения (и остается таковым до сих пор у 80% населения Квебека, считающих его родным). В азиатских и африканских колониях было иначе. Тем не менее спустя почти полвека после окончания колониального господства примерно четверть населения Алжира все еще говорит или понимает по-французски[483]. В государствах, которые когда-то входили в состав французской колониальной империи в Западной Африке, французский остается официальным языком (в Камеруне наряду с английским), хотя в повседневной жизни им пользуется, вероятно, не более 8 процентов населения[484]. Гаити и спустя двести лет после разрыва с Францией в результате революции придерживается французского как официального языка. В 1913 году гипотетический участник кругосветного путешествия мог повсюду объясниться скорее на французском, чем на каком-либо другом языке, не считая английского. Это стало результатом военной колониальной экспансии Франции, начавшейся после 1870 года, а также высокого культурного престижа, которым пользовалась Франция, особенно у элит Ближнего и Среднего Востока. Так, с 1834 года французский входил в программу подготовки элитных офицеров в Османской империи, а в Египте и после британской оккупации 1882 года французский смог сохранить позиции в высших слоях общества[485]. В конце XIX века существовал «франкофонный мир», простиравшийся вплоть до тихоокеанских островов, однако его вряд ли можно охарактеризовать как мировую языковую империю. Автономные в культурном отношении силы притяжения, оторванные от империи политической, были для этого слишком слабыми.

Главным победителем языковой глобализации XIX века стал английский. Уже к 1800 году он был уважаемым во всей Европе языком коммерции, поэзии и наук, хотя еще отнюдь не бесспорным номером один среди языков. Но самое позднее к 1920 году он становится самым влиятельным в культурном и самым распространенным в географическом смысле языком в мире. По приблизительным оценкам, уже в период с 1750 по 1900 год половина влиятельных естественнонаучных и технических публикаций выходила на английском[486]. В 1851 году Якоб Гримм, ведущий языковед своего времени, заметил, что никакой другой язык не обнаруживает такой мощи, как английский[487]. В Северной Америке (где, вопреки легенде, немецкий никогда не имел шанса стать официальным языком США) он настолько же укоренился, как в Австралии, Новой Зеландии или на мысе Доброй Надежды. Во всех этих случаях английский являлся языком поселенцев и завоевателей и лишь в незначительной степени был открыт для влияний со стороны языков коренного населения, которые к тому же никогда не имели значительного официального статуса. По-другому складывалась ситуация в Индии, где английский стал официальным языком высшего судопроизводства лишь в 1830‑х годах, тогда как местные суды по-прежнему вели производство на местных языках, часто при помощи переводчиков. В Индии и на Цейлоне английский распространился не благодаря европейским поселенцам и тем более не вследствие жесткой политики англизации со стороны колониальных властей, а благодаря сочетанию культурного престижа и конкретных карьерных преимуществ, которые делали целесообразным изучение английского[488]. Новые образованные слои населения появились сначала в Бенгалии и вокруг колониальных мегаполисов – Бомбея и Мадраса, – а позднее и в других частях субконтинента. О преимуществах и недостатках англоязычного воспитания в сравнении с воспитанием на индийских языках в 1830‑е годы вели ожесточенный спор «англицисты» и «ориенталисты»[489]. В 1835 году «англицистам» удалось взять верх на уровне большой политики, но в реальности оказались возможны прагматические компромиссы. Британский языковой экспорт в Индию был одновременно добровольным импортом со стороны индийских буржуа и интеллектуалов, которые надеялись таким образом войти в более широкие круги общения. В течение второй половины XIX века английский язык вместе c британскими колониальными администраторами и миссионерами распространился в Юго-Восточной Азии и Африке. В Тихоокеанском регионе (Филиппины, Гавайи) главную роль в его распространении сыграло влияние США[490]. Но мировая карьера английскому языку в XIX веке в целом была обеспечена скорее британцами, чем американцами. Наблюдаемое нами сегодня феноменальное триумфальное шествие английского языка в образовании, бизнесе, СМИ, поп-музыке, науке и международной политике началось лишь с 1950‑х годов, и на сей раз под влиянием динамики США.

Языковой трансфер как дорога с односторонним движением

Но и вне зон колониальных захватов изучение европейских языков как иностранных становилось все более желательным и желанным. Китайское государство, которое в эпоху Цин было официально трехъязычным (китайский, маньчжурский, монгольский), никогда не ощущало необходимости поддерживать изучение европейских языков. Парадоксальным образом именно это послужило одной из причин высокой языковой компетентности миссионеров-иезуитов раннего Нового времени. Многие из них настолько хорошо овладели китайским, что служили у императоров переводчиками и участвовали в контактах с дипломатическими посольствами из России, Португалии, Нидерландов и Великобритании. Поскольку бывшие иезуиты, оставшиеся после роспуска их ордена в Китае, не знали английского, высказывания английских посланников во время первых дипломатических контактов в 1793 году частично приходилось сначала переводить на латынь, чтобы иезуиты их поняли. Когда после 1840 года потребовалось вести дипломатические переговоры уже совсем иного масштаба, таких посредников не осталось. У Китая поначалу вообще не было никакого персонала, обученного иностранным языкам, – еще одно слабое место в общей асимметрии между Китаем и Западом. К тому же императорская династия долго придерживалась старой цинской политики – по возможности препятствовать изучению «варварами» китайского языка. В Османской империи до начала XIX века также отсутствовали стимулы к изучению европейских языков. Но то, что Порта имела постоянные дипломатические представительства в главных европейских столицах с 1834 года, в отличие от Китая, начавшего эту практику только в 1877‑м, дало отдельным ведущим политикам-реформаторам эпохи Танзимата возможность познакомиться с иностранными культурами и языками во время дипломатической службы. Новая властная элита периода Танзимата пополняла свои ряды в меньшей степени представителями армии или улемов (мусульманских религиозных правоведов), а в большей степени – выходцами из государственной переводческой службы и из посольских канцелярий[491]. Правительство Цин сменило курс лишь после поражения во Второй опиумной войне в 1860 году. В 1862‑м в Пекине открылось училище для переводчиков Тунвэньгуань, которое стало самым первым построенным по западному образцу образовательным учреждением китайского государства. Его двойная миссия состояла в том, чтобы готовить людей, владеющих английским языком, и переводить западную техническую литературу: настоящая новаторская задача, поскольку техническую лексику для китайского языка приходилось изобретать с нуля, как за несколько десятилетий до того для османского турецкого языка[492]. Отделения иностранных языков были образованы и при нескольких государственных арсеналах и верфях, возникших в это время. Но важнейшим каналом передачи знаний в области иностранных языков стали миссионерские школы и университеты. На Парижской мирной конференции 1919 года Китай представляла молодая команда способных дипломатов, которые впечатляли своим владением иностранными языками.

В Японии, у которой имелся долгий опыт языковых контактов с Китаем и где классический китайский оставался до конца периода Эдо самым престижным языком образования, до 1854 года за контакт с нидерландцами в Нагасаки отвечали специализированные чины переводчиков; собственно ученый мир имел к этому мало отношения. Европейское знание проникало в закрытую Японию через игольное ушко единственно разрешенной нидерландской торговли. Только после 1800 года японское правительство мало-помалу начало осознавать, что нидерландский был не самым главным языком Европы. Стало появляться все больше переводов с русского или английского[493]. Но кроме того, с XVII века Япония познакомилась со многими переводами западных научных и медицинских текстов на классический китайский, сделанными в Китае иезуитами в сотрудничестве с местными учеными[494]. Таким образом, «голландские науки» (рангаку), в которых с 1770‑х годов большую роль играли естественнонаучные темы, были не единственным путем проникновения западного знания в закрытую Японию. Его новый, более интенсивный импорт в эпоху Мэйдзи стал возможным лишь благодаря тому, что одновременно с привлечением западных экспертов в Японии стали систематически развивать переводческие компетенции.

Европейские иностранные языки довольно поздно и эпизодически включались в XIX веке во всеобщий предписанный государством образовательный канон неевропейских стран, которые и сами нередко были многоязычными, – от образованных людей часто требовалось, например, знание турецкого, арабского и персидского. Знание Европы долгое время оставалось ограниченной областью необходимых, но не пользовавшихся высоким авторитетом специалистов, прамоделью которой были драгоманы в Османской империи: небольшая группа толмачей и переводчиков на государственном содержании, среди которых до 1821 года преобладали греки-христиане[495]. В Европе же, с другой стороны, никогда не возникало и мысли удостоить какой-либо незападный язык статуса «школьного». У европейских знатоков наиболее совершенными языками считались прежде всего персидский, а также санскрит, ставший известным в Европе лишь к концу XVIII века. Но если они и могли бы составить, скажем, в 1810–1820‑х годах серьезную конкуренцию греческому и латыни, этот момент был упущен[496]. Европейский гуманизм гимназий, лицеев и средних школ остался чисто греко-римским, а европейское образование – западным. Лишь в последнее время все больше европейских школ стали включать китайский язык в учебную программу, что свидетельствует о переломе.

Языковая гибридность: пиджин

Мировые языки – то есть такие, на которых можно объясниться и за пределами тех территорий, где каждый из них изначально сформировался, – обычно не заменяли множество локальных языков и диалектов, а накладывались поверх них, причем без сплошного покрытия. Даже в Индии к концу колониальной эпохи английский понимало в лучшем случае 3 процента населения (в современной Республике Индии – около 30 процентов)[497]. Зачастую коммуникацию облегчали гибридные упрощенные формы. Они редко заменяли изначальные языки, и само их существование показывает, насколько сильным было сопротивление местных языков колониальным, которые с ними сталкивались. Немало пиджинизированных языков были старше колониализма. Даже после Утрехтского мира 1713 года, когда французский сменил принятую до того латынь в качестве языка дипломатических переговоров и договоров, в восточном Средиземноморье и в Алжире как lingua franca все еще использовался своего рода пиджин-итальянский[498]. В других частях света, например в бассейне Карибского моря и в Западной Африке, самостоятельными языковыми системами стали креольские языки[499]. Китайский пиджин-английский, сначала называвшийся «кантонским жаргоном», примерно с 1720‑х годов очень медленно развивался в качестве второго языка на южно-китайском побережье. После «открытия» Китая он использовался во всех договорных портах для коммуникации между китайскими и европейскими торговцами. То, что он возник изначально из‑за нежелания, неспособности или отсутствия возможностей у западных торговцев выучить китайский, позднее забылось. Забавность пиджина с его усеченными и упрощенными формами («likee soupee?») стала значительной частью расистских клише о «примитивных» китайцах. И наоборот, стремление преодолеть этот позор стало важным толчком к тому, что в начале XX века особенно националистически настроенные китайские интеллектуалы стали учить иностранные языки. С этим была связана депиджинизация. При внимательном рассмотрении, впрочем, зрелый China Coast English, каким стал пиджин к рубежу XIX–XX веков, служил в той ситуации, в которой он бытовал, вполне адекватным средством коммуникации. Смешанный из многочисленных языковых источников, включая малайский, португальский или персидский языки, он предоставлял богатый словарный запас для жизненных реалий китайского побережья[500].

Как и в Индии, качественное общение на одном из европейских языков означало не столько подчинение лингвистическому империализму, сколько важный шаг к культурному признанию и равноправию. Пиджин остался языком предпринимательского мира, ориентирующиеся же на Запад интеллектуалы учили правильный английский. В XX веке пиджин в Китае не сохранился, даже в Гонконге он остался разве что в лексических фрагментах. Китайский книжный язык пережил контакт с Западом без ущерба для себя; в Японии не было даже зачатков пиджина. Классический китайский также продолжал служить практическим целям в зоне влияния китайской культуры. Когда в 1905 году Фан Бой Тяу, самый знаменитый вьетнамский патриот своего времени, находясь в эмиграции в Токио, посетил великого китайского интеллектуала Ляна Цичао, у них не было общего разговорного языка. Но поскольку Фан Бой Тяу владел классическим китайским, веками служившим для общения вьетнамским мандаринам, Фан и Ляо смогли вести беседу, которую Фан назвал в своих мемуарах «разговорами кисточкой»[501].

Знание путешествует в багаже языков. Расширение крупных языковых пространств в XIX веке, с одной стороны, усилило на местах языковой плюрализм и практическую необходимость многоязычия в момент, когда внимания требовал дополнительный язык, с другой – оно делало горизонтальные пространства коммуникации доступнее, что облегчало мобильность знаний. Колониализм и глобализация создавали космополитические языковые системы. В китайской цивилизации, не потерявшей свое единство нормативного языка и его способность к сопротивлению, это привело к менее драматическим переменам, чем, к примеру, в Южной Азии, где за несколько столетий до того местные языки утвердились за счет языка универсального, санскрита, а теперь на уровне элит появились новые смысловые горизонты. Разделенная в языковом отношении Индия была снова объединена для коммуникации посредством освоения английского языка[502].

Границы языковой интеграции

Не следует, впрочем, преувеличивать языковой интеграционный эффект вне небольшого круга элит. И в Европе языковая однородность в границах национальных государств зачастую складывалась лишь в течение XIX века. Национальный язык возвысился над множеством региональных диалектов и был признан идеальной нормой общения и мерой корректности – но далеко не сразу[503]. Это касалось даже централизованной Франции. В 1790 году официальное исследование показало, что большинство французского населения говорило и читало не на французском, а на других языках: на кельтском, немецком, провансальском, каталонском, итальянском или фламандском. Еще в 1893 году каждый восьмой ребенок в школьном возрасте, от семи до четырнадцати лет, вообще не говорил по-французски[504]. Существенно более пестрой была ситуация в Италии. Там в 1860‑х годах менее 10 процентов населения без усилий могли понимать тот тосканский вариант итальянского, который при провозглашении национального государства был объявлен официальным языком[505]. Эта проблема не обошла стороной и государства, возникшие на месте испанской колониальной империи. В Мексике при Порфирио Диасе государство и не задумывалось о том, чтобы открывать школы для индейцев и метисов, поэтому в 1910 году два миллиона индейцев – 14 процентов населения страны – не говорили по-испански[506].

В то время как по всей Европе ученые мужи собирали языки в словари (дополняя их неологизмами), описывали в грамматиках и стандартизировали правописание, произношение и стили в сводах правил, пока целые нации сначала были задуманы и пропагандировались как языковые сообщества, а нормативный язык культуры стал считаться главным достижением каждой нации, – язык, на котором говорил обычный народ, во многих местах все еще был цепко привязан к обычаям. Если ученые и интеллектуалы в азиатских странах (в Османской империи после первых требований около 1862 года, а после смены веков особенно, или после 1915 года в Китае) осуществляли реформы по упрощению языка, шрифта и литературы, чтобы помочь преодолеть глубокую пропасть между элитарной и народной культурой, то они лишь повторяли то, что происходило в европейских странах несколькими десятилетиями ранее, а иногда и в то же время, хотя речь о прямом подражании тут не идет. Языковые различия между элитой и народом, между письменным и разговорным языком в XIX веке и в Европе присутствовали в такой степени, какую ныне уже невозможно представить. Диглоссия не была особенностью колоний и обществ, крайне гетерогенных этнически. Однако через несколько десятилетий она стала неприемлемой для зрелых национальных государств; они всячески старались добиться единообразия национального языка или по крайней мере соблюсти национально-языковую видимость. А уже после Второй мировой войны европейские регионалистские и национальные движения от Каталонии и Уэльса до Балкан стали развивать противоположную тенденцию.

2. Обучение грамоте и организация школьного обучения

К важнейшим базовым культурным процессам XIX века относится распространение пассивной грамотности среди широких слоев населения. Этот массовый процесс обучения чтению, начавшийся во многих обществах несколько веков назад, протекал в зависимости от региона и места в очень разном темпе, и его не следует сразу связывать с другими базовыми процессами вроде государственного строительства, конфессионализации, развития общества знания и тем более индустриализации[507]. Можно долго спорить о том, что именно понимается под термином «обучение грамоте» (в том числе в письменных языках без алфавита) и его результатом, который лучше обозначить труднопереводимым английским термином literacy (грамотность). Эти понятия обозначают не абсолютные, а всегда относительные состояния. Они включают в себя целый спектр значений, от способности поставить подпись под свидетельством о браке, регулярного чтения религиозных текстов и ведения частной переписки вплоть до активного участия в публичной литературной жизни. И все же понятно, что в основе определения грамотности заключается элементарный навык чтения (и, во вторую очередь, письма), который позволяет общаться с более широким кругом людей, чем прямое личное общение. Умеющий читать становится членом надлокальной публичной сферы. В то же время он подвергается новым возможностям манипулирования и внешнего управления. К 1914 году грамотность мужского населения дошла до такого уровня, что солдаты всех воюющих сторон могли понимать инструкции по использованию оружия, усваивать пропаганду своих военачальников и сообщать семьям новости с фронта.

Массовое обучение грамоте в Европе

Массовое обучение грамоте в XIX веке было прежде всего процессом европейской истории культуры. На этом континенте с его давней способностью к массовому книгопечатанию, аналог которой можно найти разве что в Китае (без взаимовлияния), данное явление имело корни, уходившие в эпоху Реформации или к «народному просвещению» XVIII века с его практико-педагогической направленностью. XIX век продолжил эти тенденции и довел их до определенного завершения. В истории массового образования именно XIX век – а не общество знания, возникшее уже в раннее Новое время, – заложил основы нашей эпохи. Помимо функционального аспекта увеличения человеческих способностей, грамотность приобрела и новое символическое значение – как выражение прогресса, цивилизованности и национального сплочения, обеспечиваемого созданием воображаемого сообщества, члены которого общаются между собой и при этом могут быть сориентированы на достижение совместных целей[508]. К 1920 году мужское население ведущих европейских стран и часть женского населения умели читать и писать. Но прежде, чем возникнет образ, в котором образованная Европа противопоставлена невежеству остального мира, надо еще провести различия внутри Европы. К 1910 году стопроцентной грамотности достигли только Великобритания, Нидерланды и Германия. Во Франции она составляла 87 процентов, в Бельгии – наименее грамотной среди развитых европейских стран – 85 процентов. Существенно меньшие цифры обнаруживаются на европейском Юге: 62 процента в Италии, 50 процентов в Испании, лишь 25 процентов в Португалии[509]. На восточной и юго-восточной периферии Европы дела обстояли не лучше. Но наблюдались и общеевропейские тенденции: по всему континенту достаточно последовательно количество неграмотных, как мужчин, так и женщин, сокращалось, стагнации не было нигде. В некоторых странах – Швеции, например, – начавших с высоких показателей неграмотности, прогресс шел особенно быстро.

Рубеж 1850–1860‑х годов ознаменовал для всей Европы переломный момент этой общей тенденции. До этого момента лишь Пруссия приблизилась к полному искоренению неграмотности. После 1860 года развитие ускорилось. Это отражалось не только в доступных для статистики данных, но и в целом в общественном климате. К рубежу XIX–XX веков неграмотность по всей Европе, включая Балканы и Россию, перестала рассматриваться как данность. Всеобщее умение читать и писать воспринималось в обществе как ожидаемая норма, а в политике – как цель, к которой нужно стремиться. Начиная с дворянства и городской буржуазии, владение письменным словом распространилось на городских и сельских ремесленников, квалифицированных рабочих и растущее число крестьян[510]. Полностью региональные различия за счет этого не пропадали. Особенно значительными они оставались в европейских континентальных империях. В Форарльберге (Австро-Венгрия) по переписи 1900 года доля неграмотных составляла всего 1 процент, тогда как в Далмации, также входившей в состав империи Габсбургов, – 73 процента[511]. Прошло еще немало времени, прежде чем грамотность добралась до последней русской, сербской, сицилийской или пелопонесской деревни.

Полная грамотность не пришла одномоментно. Это долгий процесс, который охватывал не все национальные государства целиком. Он начинался в малых группах. Отдельные члены семьи – сначала, как правило, молодое поколение – уже могли читать, тогда как другие нет. Это не могло не иметь последствий для родительского авторитета. Сельские, соседские, приходские общины постепенно меняли набор своих культурных техник. Было бы упрощением говорить об общем переходе от устной культуры к письменной. Умение писать обосновывало, как и в прежние времена, новый культурный авторитет. Но наряду с ним устная традиция тем не менее сохранялась, хотя и утратила некоторые из своих сфер применения. Тот факт, что примерно с 1780‑х годов городские интеллектуалы в Европе стали собирать, записывать и доводить до изощренной «искусственной естественности» (hochartifizielle Natürlichkeit) сказки, сказания и народные песни, служил показателем исчезновения устных преданий как чего-то само собой разумеющегося. В Германии, например, этим занимались Иоганн Готфрид Гердер (с 1778 года выпустил несколько собраний народных песен), позднее Ахим фон Арним и Клеменс Брентано («Волшебный рог мальчика», «Des Knaben Wunderhorn», 1805–1808), а также братья Гримм с их первым сборником «Детских и семейных сказок» («Kinder- und Hausmärchen», 1812), которые стали неизменной частью классического канона немецкой литературы[512]. Только нечто «чужое» или то, что начинает становиться таковым, может быть открыто заново. Массовое обучение грамоте началось в городах, и на деревенское общество оно распространялось зачастую очень неспешно, поэтому в переходный период грамотность увеличила культурную пропасть между городом и деревней. Изменились и показатели образования. Лишь те, кто без труда и помногу читали, могли стать причастными вселенной смыслов высокой культуры. Распространение грамотности увеличило в то же время спрос на популярное чтиво, от крестьянских альманахов до бульварных романов. Историки тщательно изучили эти нюансы демократизации чтения между «высокой» и «народной» культурой – двумя понятиями на разных концах тонко дифференцированного спектра[513].

Элиты реагировали на массовое распространение грамотности противоречиво. C одной стороны, просвещение «простого народа», искоренение «суеверий» благодаря рационалистскому чтению и в целом стандартизация культурных норм являлись «приобщением к цивилизации» сверху, внедрением модерности и поддержкой национальной интеграции. С другой стороны, по-прежнему существовало недоверие, которое, впрочем, постепенно шло на спад, по отношению к культурной эмансипации масс, поскольку она, как вскоре продемонстрировали рабочие кружки самообразования, была связана с требованиями улучшения социальных и политических условий. Недоверие обладателей власти и образования не было беспочвенным. Распространение грамотности, или демократизация доступа к материалам письменной коммуникации, как правило, приводит к перестановкам в иерархии престижа и власти, открывая новые возможности для посягательства на существующие порядки[514]. У опасений обладателей культуры была и гендерно-политическая направленность. То, что чрезмерное и необузданное чтение ведет к далеким от жизни иллюзиям и возбуждает, особенно среди читательниц, эротические фантазии, оставалось сатирической темой в литературе и тревожило мужчин-моралистов не только до произведения Гюстава Флобера «Госпожа Бовари» (1856), но и долгое время после[515].

Программы массового распространения грамотности вели свое начало прежде всего от государственной инициативы. Начальная школа служила для этого главным инструментом – который, впрочем, многие европейские правительства пока еще оставляли в руках церкви. Чем слабее было государство, тем более значимым оставалась воспитательная роль религиозных институтов, пусть даже через скромную деятельность воскресных школ. Или, если посмотреть на это с другой стороны: государство, церкви и частные поставщики образовательных услуг, конкурируя друг с другом, обслуживали растущий образовательный рынок. В принципе так было не только в Европе. Английская система образования, например, обнаруживала некоторое сходство с современным ей образованием в мусульманских странах. В обоих случаях начальное образование в значительной степени находилось в руках религиозных институтов, цели которых не слишком отличались друг от друга: обучение чтению, письму, усвоение моральных ценностей и защита детей от «дурного влияния» их повседневного окружения. Различия не были фундаментальными и заключались скорее в нюансах: в Англии меньше заучивали наизусть и меньше декламировали священные тексты при более практической ориентации и лучшем материальном оснащении школ пособиями и мебелью[516].

Воспитание народа не могло быть в полной мере принудительным. Оно имело успех лишь тогда, когда воспитуемые связывали с ним свои собственные интересы и пожелания. Во всех странах мира сложности, связанные с практической реализацией законодательно введенного в разное время в XIX веке (и в XX‑м) обязательного школьного обучения, указывают на исключительную важность содействия родителей. Необходимо выполнение экономических условий, чтобы сделать массовое обучение грамоте возможным, хотя было бы неправильным недооценивать и естественное стремление к получению знаний среди больших групп населения в разных обществах. Мотивацию к тому, чтобы самому выучиться читать и писать и выучить своих детей, нельзя объяснить только материальной пользой и стремлением увеличить доходы. Тем не менее лишь достигшие определенного уровня благосостояния семьи могли освободить своих детей от производства и были в состоянии нести расходы на регулярное посещение школы. Массовое школьное обучение с фиксированным временем посещения и заданной программой, которая должна быть выполнена независимо от ритма местной экономики, возможно только там, где детский труд перестает быть необходимым для выживания домашнего хозяйства. В среднем по Европе лишь в последней четверти XIX века появилась готовность доверить детей в возрасте от семи до двенадцати лет особому миру школы, в котором профессиональные воспитатели (хотя об их профессионализме часто велись споры) пользовались практически непререкаемым извне авторитетом[517]. Тем не менее не следует переоценивать реальное посещение школ. Еще в 1895 году в Великобритании регулярно на школьную скамью садилось лишь 82 процента зарегистрированных детей школьного возраста[518]. Во многих других европейских странах этот процент был еще ниже.

«Эра чтения» в США

Существовали ли подобные тенденции за пределами Европы? Посещаемость школ в таких странах, как Мексика, Аргентина или Филиппины, не была радикально меньше, чем в странах Южной Европы или Балкан[519]. Что касается грамотности, здесь сравнительные исследования только начинаются; по многим частям света все еще отсутствуют статистические данные за весь XIX век. Разумеется, это не касается Северной Америки. Североамериканские колонии уже достаточно рано показывали уровень грамотности, который соответствовал самым передовым странам Европы. Возросшая в XIX веке иммиграция привела к тому, что умение читать по-английски приравнивалось к «американизации». Эмигранты, говорившие на самых разных языках, должны были как можно скорее освоить английский, в том числе письменный. Некоторые из вновь прибывших, особенно католики, принимали этот императив, но создавали свои собственные образовательные учреждения, в которых практиковались тесные связи между учебой, религией и этнической солидарностью. С 1840‑х годов в США распространилось ощущение наступившей «эры чтения» (age of reading). Этому способствовало быстрое развитие прессы и книгоиздания. США, прежде всего Северо-Восток, стали территорией мощной печатной культуры (print culture).

Уже в 1860 году в штатах Новой Англии процент грамотности среди мужского населения составлял 95; по сравнению с остальным миром уникально то, что показатели среди женщин уже тогда достигли показателей среди мужчин. В среднем по стране (здесь особенно малоинформативное значение) цифры были существенно ниже, и это объясняется не столько определенным отставанием белого населения Запада и Юга, сколько низким процентом грамотности среди черного и индейского населения. Некоторые рабовладелицы прививали своим рабам и рабыням чтение Библии. Однако обычно рабы не допускались к чтению и письму; грамотные рабы находились под постоянным подозрением как потенциальные зачинщики восстаний. Несмотря на имевшую место дискриминацию, еще до Гражданской войны свободное темнокожее население Севера особенно интересовалось письменной коммуникацией. Несколько сотен автобиографий, написанных ими за два десятилетия, предшествовавших войне между Севером и Югом, свидетельствуют о жажде литературного самовыражения. В 1890 году процент грамотности среди афроамериканцев в среднем по стране составлял 39, в 1910 году – уже 89 процентов, однако затем, к 1930 году, вновь упал до 82 процентов[520]. Таким образом, это меньшинство имело больший процент грамотности, чем любая темнокожая группа населения сравнимого масштаба в Африке и население многих сельских территорий Восточной и Южной Европы. После восстановления господства белых в южных штатах в 1870‑х годах афроамериканцы должны были, однако, совместными усилиями бороться за свое право на образование, выступая против враждебного белого окружения и – в лучшем случае безразличного – государства[521]. Точно так же обстояли дела у другого дискриминируемого этнического сегмента американского общества. Вопреки серьезному сопротивлению некоторые индейские народы использовали грамотность как инструмент культурного самоутверждения. Дальше всех здесь пошел народ чероки, для языка которого в 1809 году был создан алфавит, что являлось основой для одновременного овладения умением читать и писать и на языке чероки, и на английском. Во многих частях света можно найти подобные явления: языки сначала получали алфавит и фиксировались лексически (часто, но не всегда миссионерами), а затем на них переводились фрагменты Библии, которые использовались как материал для упражнений: фундамент для обогащения устной коммуникации через письменность.

Старые культуры письменности Азии

По-другому дело обстояло у цивилизаций, которые всегда высоко ценили письмо и ученость. Сюда относятся исламские страны с их письменной ориентацией на Коран и богословско-правовую разъяснительную литературу, а также страны, находившиеся под влиянием китайской цивилизации. В Египте процент грамотности среди населения в 1800‑х годах не превышал одного, к 1880 году в результате местной политики модернизации он вырос до 3–4 процентов. По переписи 1897 года, первой в Египте эпохи модерна, в нем проживало 400 тысяч умеющих читать людей, то есть примерно 6 процентов населения старше семи лет (не учитывая кочевников и иностранцев)[522].

Япония уже к 1800 году была обществом с высокой грамотностью даже по строгим европейским масштабам. Массовый читательский рынок среди городского населения возник уже в XVII веке. Все самураи и многочисленные деревенские старосты должны были иметь образование и читать китайские иероглифы, чтобы исполнять свои административные обязанности. Власти, как правило, не испытывали страха перед грамотными подданными; некоторые княжеские дома считали своей задачей повышать нравственный и технический уровень широких масс населения. В первые десятилетия XIX века начальное обучение вышло за рамки сельской верхушки. В конце периода Токугава (1867) регулярно обучались чтению и письму вне дома до 45 процентов мальчиков и до 15 процентов девочек; по другим оценкам, цифры были еще выше[523]. Все это происходило без малейшего европейского влияния: с 1630‑х годов миссионеры в страну не допускались. С 1871 года, когда возникло национальное министерство образования, правительство Мэйдзи утвердило в качестве приоритета дальнейшее развитие образования на всех уровнях, начиная с деревенской школы и до университета, по всей стране и под централизованным государственным контролем. Многие школы периода Эдо и их учителя были включены в новую систему, предусматривавшую четырехлетний обязательный курс. Теперь в Японии изучались также западные модели, кое-что заимствовалось; но и до этого, в свой домодерный период изоляции Япония взяла курс на государство образования и придала своей образовательной системе самобытные черты – в гораздо большей степени, чем реформируемой в то же время армии. К концу эпохи Мэйдзи, в 1909 году, число неграмотных среди двадцатилетних рекрутов почти во всех областях Японии сократилось менее чем до 10 процентов – единственное подобного рода достижение во всей Азии[524].

Население Японии к 1912 году находилось в мировом авангарде грамотности. Тогда как уровень грамотности среди китайцев, для которых главный на протяжении многих столетий учебник был создан уже около 500 года н. э., очевидно стагнировал, хотя в глобальном сравнении и находился на достаточно высоком для домодерных обществ уровне. Китай эпохи Цин унаследовал в XVII веке от богатой традиции письменной словесности уважение к письменному, особенно каллиграфически облагороженному слову, технические средства для массового производства и распространения всевозможных книг – и в то же время многообразное, но практически не контролировавшееся государством и в целом не систематически организованное пространство частного преподавания, общинных, благотворительных, клановых и храмовых школ. Обычно это были школы с одним учителем, обязанные своим появлением местной инициативе и набиравшие учителей из большого пула – тех пяти миллионов человек, которые были обучены высокой культуре, но потерпели неудачу на экзамене одного из низших уровней и потому лишились доступа в статусную группу обладателей титулов. Многие из них состояли домашними учителями в семьях верхнего слоя[525]. Ввиду отсутствия количественной статистики приходится прибегать к отрывочным источникам хорошего качества; они во всяком случае позволяют сделать вывод, что от 30 до 45 процентов мужского и от 2 до 10 процентов женского населения владели по крайней мере основными навыками чтения и письма[526]. Это, разумеется, не означает, что они соответствовали высокой планке коммуникации среди элит; но они понимали основной набор иероглифов, а следовательно, надписи и указы, в которых власть обращалась к своим подданным с побуждениями, предостережениями и запретами, а также классические тексты в упрощенных версиях. Императорское государство до определенной степени проявляло активность в учреждении и финансировании школ, не стремясь к государственной школьной монополии, которая в Европе постепенно установилась лишь в течение XIX века. Легитимность политического и общественного порядка веками строилась на том, что доступ к образованию, а тем самым к высокому статусу и благосостоянию, предоставлялся не только отпрыскам семей из высших слоев общества. Поэтому каналы социальной мобильности, которые в Европе раннего Нового времени предоставляла разве что церковь, должны были оставаться открытыми. Применение на практике было достаточно гибким. Так, например, начальное обучение крестьянских детей проводилось в те месяцы, на которые выпадало мало полевых работ.

Почему традиционная культура образования Китая отставала?

В международном сравнении китайская система начальных школ, как и институциональные основы образования в целом, в XIX веке находилась в международном арьергарде и в определенном смысле перестала быть конкурентоспособной. Традиционная система образования, хотя в некоторых отношениях и очень эффективная, не имела модернизационного потенциала, как в случае Японии эпохи Токугава. После долгих колебаний это признала и сама императорская власть. В 1904 году правительство издало национальный школьный регламент и объявило о намерении создать общенациональную трехступенчатую систему образования по западной и прежде всего японской модели (которая, в свою очередь, ориентировалась на Европу). Через год старая система присвоения статуса и рекрутирования чиновников через государственные экзамены была внезапно и без всяких переходных мер отменена[527]. Корея, наряду с Китаем и Вьетнамом третье азиатское общество со старой традицией экзаменов, совершила тот же радикальный шаг удивительно рано, уже в 1894 году[528]. Распад центральной власти в Китае, начатый революцией 1911 года и не остановившийся на протяжении всего периода республики (до 1949 года), препятствовал осуществлению планов рубежа XIX–XX веков. Тот факт, что Китай ныне представляет собой общество с интенсивным охватом школьного обучения, отличающееся дифференцированной и ориентированной на достижения системой образования, которая соединяет в себе международную помощь с собственными ресурсами образования и знания и высоко поднялась в сравнительных рейтингах, стал результатом политики Коммунистической партии после 1978 года. Начавшееся на рубеже XVIII–XIX веков отставание – в глобальном сравнении – было скорректировано через двести лет.

Но как это отставание вообще возникло? Можно назвать три причины.

Первое. Традиционная система образования разрабатывалась исключительно сверху. Образование любого рода было привязано к государственным экзаменам. Даже если от подавляющего большинства крестьянских мальчиков всерьез не ожидалось, что они когда-нибудь будут проходить эти строго регламентированные экзаменационные процедуры, все-таки даже им приходилось, выучив основной набор иероглифов, заучивать простейшие тексты конфуцианского канона. В рамках такого унитарного подхода к образованию не оставалось места для специфических квалификационных потребностей разных слоев населения. Правда, школы были плотно интегрированы в повседневную жизнь, а аналог европейского понимания школы (ныне в Китае чрезвычайно развитого) как отделенного от повседневности особого пространства отсутствовал. Однако зафиксированное в неизменных учебных программах содержание учебного материала все больше отрывалось от жизненной практики: это была временная потеря творческого подхода, так как в прежние времена учебные программы в Китае были предметом постоянных споров.

Второе. Низкая конкурентоспособность китайского образования в международном сравнении проявилась только после 1842 года, то есть после военных поражений империи, дотоле не встречавшейся с внешним врагом. Однако анализ причин военной слабости и экономического застоя Китая растянулся на многие десятилетия. Ничто не давалось так тяжело образованным чиновникам, которые управляли и правили империей, как признание, что образование, которому они обязаны социальным статусом и личной идентичностью, очевидно является одной из причин слабости Китая и поэтому его следует приспособить к изменившимся вызовам. Превосходство «западного знания» (xixue) в отдельных областях вскоре признали, но это не означало готовности признать за ним культурную равноценность. Тот факт, что это знание агрессоров и захватчиков, что христианские миссионеры – его главные посредники – часто действуют без необходимого такта, лишь усиливало недоверие. После 1860 года появились небольшие кружки интеллектуальной прозападной ориентации, а государство учредило переводческие конторы. Однако неконструктивное противопоставление «китайского знания» и «западного знания» среди образованного большинства во второй половине XIX века стало догмой[529]. И когда в 1904/1905 году, в ситуации острого национального кризиса настроения изменились: китайская традиция рассматривалась как бесполезная, а западное знание, наоборот, было возвышено до статуса панацеи, – импорт последнего (преимущественно через Японию, которой скрепя сердце восхищались) был объявлен первостепенной задачей, а японская образовательная система (или, во всяком случае, некоторые ее элементы) стала насаждаться в панической спешке. В течение всего периода Китайской Республики (1912–1949) китайские интеллектуалы и реформаторы образования боролись с проблемой приспособления и интеграции знания из разных источников. Одни пытались путем критического анализа с применением методов источниковедения спасти самое ценное из традиций, другие видели спасение в антизападном марксизме большевистского толка или же в максимальной вестернизации. Но из‑за слабости китайского государства никакие решения не могли быть претворены в практическую политику на всей территории страны. Основные интеллектуальные и образовательные проблемы XIX века пришлось заново решать в КНР после 1949 года.

Третье. Уже в позднеимперскую эпоху в стране не было ни административных, ни финансовых ресурсов для того, чтобы государство могло эффективно заниматься образованием своих подданных. Территориальная протяженность страны, традиционно слабое развитие религиозного (церковного) образования в качестве третьей силы наряду с домашним и государственным, отсутствие бюрократии на уровне деревни и налоговая слабость центрального правительства исключали целенаправленную политику по образцу Японии периода Мэйдзи[530].

Школьное государство и государственная школа

Дискуссия, которая начинается с уровня грамотности как индикатора знаний, быстро переходит к сравнительному анализу институционализированного образования в целом. При этом мы можем констатировать два обстоятельства. Во-первых, лишь в XIX веке разнообразные формы, в которых во всех обществах происходит практическое обучение и моральное воспитание, стали рассматриваться как образовательная система и на практике регламентироваться как таковая. Идеи, что формы школьного обучения должны быть стандартизованы и выстроены как курс, друг за другом; что школьники проходят обучение в рамках одной возрастной группы; что учителя должны получить специальное образование и сертификацию; что все эти новшества должны руководиться и контролироваться специальными министерствами, – эти идеи получили свое практическое значение в Европе, как и в других частях света, только в XIX веке. Во-вторых, государство, конкурируя с другими поставщиками образовательных услуг, в том числе с религиозными общинами, стало стремиться к монополии на образование для детей и молодежи школьного возраста. В некоторых странах, как, например, во Франции или в Нидерландах, вопрос о государственном или церковном контроле над школьным образованием вскрыл глубокие внутриполитические разногласия. Даже в централизованной Франции государственная монополия на образование смогла установиться лишь постепенно, а в некоторых ведущих западных обществах, как США или Великобритания, полностью никогда не была достигнута. Сейчас в континентальной Европе ее подрывает растущее число частных школ, и, безусловно, это никак не может быть ярким признаком Запада. Наиболее последовательно монополия была достигнута в странах «реально существующего социализма» XX века; однако ослабление государственного контроля в 1990‑х годах привело в КНР к тому, что число неграмотных (то есть тех, кто не может прочесть как минимум 1500 иероглифов) резко повысилось[531].

Претензии государства на верховенство над формальным образованием молодых людей стало революционным новшеством XIX века. Дети из низших и средних слоев общества впервые были охвачены через государственные школы; дети из богатых слоев все меньше занимались с домашними учителями и гувернерами, все чаще – учились совместно в образовательных учреждениях. Государство стало «школьным государством», общество – «школьным обществом». Так звучит формулировка историка Томаса Ниппердея для немецких земель[532]. Здесь это проявлялось особенно отчетливо, но тенденция была общемировой, а Германия, и особенно Пруссия, стала примером, за которым внимательно наблюдали и который часто копировали. При этом масштабы задавали прежде всего организационные и бюрократические меры Пруссии и в меньшей степени – едва ли не уникальный в истории идеалистический замысел по созданию Пруссии практически заново как Bildungsstaat – государства образования; замысел, возникший во время раннего периода реформ. От этих высоких целей к середине XIX века отошла и прусская политика[533]. Правительства разных стран мира преследовали при создании публичной образовательной системы разные цели и ставили во главу угла разные приоритеты: дисциплинирование населения, воспитание «образцовых граждан» для «образцового государства»[534], усовершенствование боеспособности, создание однородной национальной культуры, культурную интеграцию империй, поддержку экономического развития путем повышения квалификации «человеческого капитала». Наряду с такой перспективой, исходящей от органов власти, необходимо, однако, иметь в виду и взгляд снизу. Независимо от намерений государственных элит люди во многих обществах мира видели в лучшем образовании обещание лучшей жизни. Утопия социального подъема посредством образования претворилась в спрос на потенциальные возможности, который можно было удовлетворить посредством государства, церкви, филантропов или самопомощи.

Наименее амбициозными и идущими навстречу оказались колониальные власти. На минималистском конце спектра колониальное государство вообще на заботилось об образовании, полностью отдав инициативу миссионерам. Так произошло, к примеру, в Свободном государстве Конго (с 1908 года – Бельгийское Конго), в котором с началом деколонизации в 1960‑х, то есть после восьмидесяти лет колониального господства, практически отсутствовала по-европейски образованная элита, а грамотность встречалась лишь фрагментарно на отдельных местных языках. Лучше дела обстояли в Нигерии (британская колония с 1851–1862 годов) и Сенегале (французское владение с 1817 года), но и там среднеобразовательные школы встречались очень редко. В Алжире государственное образование конкурировало со слабоконтролируемыми колониальной администрацией медресе: ситуация образовательного дуализма[535]. На другом конце спектра находятся Филиппины, которые с 1898 года контролировались США: там уже в 1919 году доля грамотных достигла 50 процентов. Крупные европейские колонии в Азии существенно отставали: 8 процентов в Индонезии, 10 процентов во Французском Индокитае, 12 процентов в Британской Индии[536]. Индия выпадала из общих колониальных рамок, поскольку здесь колониальная власть еще до Первой мировой войны поддерживала в том числе среднее и высшее образование, правда, доступное, ввиду огромной численности населения, лишь немногим ученикам и студентам. Уже в 1817 году в Калькутте открылся Хинду Колледж (сейчас – Президентский университет), в 1857‑м появились университеты в Калькутте, Бомбее и Мадрасе, в 1882‑м – в Лахоре, в 1887 году – в Аллахабаде. Но это были не полноценные обучающие и исследовательские университеты, а, по сути, лишь экзаменационные органы, в которых учащимся из различных рассеянных по стране колледжей всех форм присуждались степени и дипломы; лишь в Лахоре присутствовало и преподавание. В колледжах преподавали почти исключительно artes liberales (свободные искусства), то есть канон высшего европейского образования. Британцев интересовал прежде всего англизированный индийский образованный слой, который можно было бы привлечь к управлению страной. Естественнонаучное и техническое образование имело гораздо меньший вес. Лишь после Акта об индийских университетах 1904 года, изданного лордом Керзоном во время его пребывания на должности вице-короля, некоторые индийские университеты, в том числе в таких княжествах, как Барода и Хайдарабад, которые не подчинялись бюрократии Британской Индии и отчасти преследовали особенно амбициозные модернизаторские цели, учредили исследовательские отделения. Пока научные исследования в Индии проходили под эгидой британских властей, они были привязаны к прикладной сфере. Теоретическим и фундаментальным наукам приходилось тяжело. Полезные для колоний науки – такие, как практическая ботаника для использования в сельском хозяйстве, – получали приоритетную поддержку[537].

Независимые правительства Азии смотрели на это иначе, стремясь к созданию научной системы, основанной на широком фундаменте. В Японии рано оценили значение технических навыков, в Китае некоторые реформаторы десятилетиями безуспешно боролись с «гуманистической» культурной спесью большинства чиновников. Лишь в нескольких американских миссионерских школах и университетах, которые после 1911 года появились в Пекине и Шанхае, науке и технике придавали большое значение. В Османской империи конца XIX века, где открылись многочисленные, импозантные в том числе и в архитектурном отношении, «новые школы», похожие направления конфликтовали друг с другом: должно ли высшее образование служить прежде всего воспитанию ориентированных на ислам служителей государства – или обучению технически и экономически подкованных практиков, иначе говоря, «продуктивных» индивидов? До рубежа XIX–XX веков чиновное образование преобладало[538]. Как и в Китае (и в гораздо меньшей степени в Японии), в Османской империи иностранные, часто миссионерские образовательные учреждения составляли мощную конкуренцию государственной инициативе. Они предлагали обучение иностранным языкам и пользовались часто более высокой репутацией, чем государственные школы. Присутствие иностранных школ и университетов служило не столько свидетельством империалистической культурной агрессии, сколько стимулом для местного государства к расширению и улучшению собственной образовательной программы[539].

Однако было бы неверно делать на этой основе общие заключения относительно всего исламского мира. Например, в Иране, втором по величине неколониальном мусульманском государстве мира, вплоть до 1910‑х годов практически не проводились образовательные реформы, подобные тем, которые уже значительно изменили к этому моменту Египет и Османскую империю. Школы в Иране практически полностью оставались под контролем улемов и вне вмешательства государств[540].

«Школяризация» мира

Охват общества школьным образованием был европейско-североамериканским проектом, который со временем превратился в цель государственной политики по всему миру. Школа стала важным инструментом огосударствления обществ, но в то же время и одним из фокусов гражданской активности. Решающим было и остается то, кто финансирует деятельность школ: государство, местные общины или непосредственно родители. До сих пор показатели посещения школ и грамотности служат для международных организаций важнейшими индикаторами общественного развития – того, что на языке европейского XIX века называли «уровнем цивилизации» страны. В школе пересекались три аспекта: социализационный – школа как кузница и место формирования определенных человеческих типов; политический, который в основе своей затрагивал отношения между светским государством и религиозными воспитательными структурами; и наконец, аспект сохранения и распространения знаний. То, что наука как искательница знания, производительная и общественная сила нуждалась в систематической подготовке будущих ученых посредством упорядоченного школьного образования, было одной из идей, возвысившей новое просвещенное общество XIX века над подобными обществами раннего Нового времени. Однако среди ведущих научных стран эпохи пути развития школьного образования уже существенно различались. Во Франции, Великобритании, Пруссии/Германии и США сложились разные представления прежде всего о высшей школе. Нигде среднее образование не имело такого веса и не пользовалось таким вниманием государства, как в Германии – прежде всего в стоявших в авангарде образовательной политики Пруссии и Баварии – с ее уникальным феноменом гуманистической гимназии, наряду с которой с середины XIX столетия появились более приближенные к «реалиям» высшие школы. Институт гимназии, стандартизованный с 1830‑х годов, составлял фундамент для взлета немецкой науки еще до создания Германской империи.

В Великобритании, которая может служить противоположным примером, существовали различные высокоэффективные частные школы, но до закона об образовании 1902 года не сложилось ничего, что можно было бы назвать системой среднего образования[541]. Как в никакой другой сфере, кроме военной, Германия в области образования стала вдохновителем для всего мира. Это относилось и к университетам.

3. Университет как европейский культурный экспорт

Отсутствие преемственности между университетами раннего Нового времени и современными

В XIX веке возник модерный университет с его тремя параметрами: а) как центр образования, который упорядочивает, сохраняет и передает знание; b) как центр исследования или производства нового знания; с) как центр социализации, воспитания характера и самосознания молодых людей после обязательного школьного образования. Реформированию университетского образования и научных исследований в большинстве стран Европы предшествовала перестройка высшей школы; образовательные системы приводились в движение сверху. Университет как автономное объединение ученых был стародавней институцией, характерной для латинской Европы. В других цивилизациях – китайской, например, или исламской – до контакта с Западом также имелись не менее эффективные институты получения и передачи знания: монастыри, религиозные школы или академии, в которых ученые встречались в неформальном порядке, как в китайских шуюанях (shuyuan). «Форумы для ожесточенных интеллектуальных дебатов» в домодерную эпоху не являлись европейской особенностью[542]. В подобном многообразии культур учености европейский университет средневековой формы выделялся скорее тем, что он был относительно независим от внешних властей и сложился как пространство автономного права.

Китайское государство – если обратиться за противоположным примером – не терпело никаких полуавтономных res publica носителей знания. Частично ученые были прочно встроены в государственный аппарат – многие из них, например, состояли чиновниками императорской Академии Ханьлинь в Пекине; частично они собирались в полуприватных кружках, к которым императоры всегда относились с недоверием. В Китае не было юридически защищенных организаций ученых, которые бы могли иметь собственное политическое представительство – как английские университеты, представленные в парламенте собственными депутатами.

Такого рода домодерные институты исчезли в разное время в течение XIX века. В Китае и Японии – в период с 1870 по 1910 год, хотя в Японии наряду с государственной системой школьного образования некоторое время еще оставались и частные академии, в меньшей степени ориентированные в своей учебной программе на Запад. Лишь в исламском мире некоторые из подобных институтов, прежде всего вид независимых от государства религиозных школ (медресе), в измененном виде существуют и по сей день; восходящее к X веку н. э. богословско-юридическое училище аль-Азхар («Сияющее») в Каире считается старейшим университетом в мире[543]. Европейский же университет в XIX веке был реформирован коренным образом и в такой форме распространился по всему миру. Модерный университет как место производства секулярного знания возник после 1800 года в тесной связи с подъемом национальных государств в Европе и в последней трети XIX века превратился в одну из базовых институций мира эпохи модерна. Его создателей, место и время можно назвать точно: это несколько дворянских реформаторов (фом Штейн и фон Гарденберг) и философов-идеалистов (Фихте, Гегель, Шлейермахер), а также Вильгельм фон Гумбольдт как связующее звено между двумя этими группами; Берлин; эпоха после 1803 и особенно 1806 годов, когда прусское государство практически перестало существовать. Создавшийся вакуум власти внезапно открыл неожиданный простор для действий и нуждался в новых неординарных способах спасения государства и нации. Хотя возникший тогда модерный университет, прототипом которого в 1810 году стал Берлинский университет, сохранил некоторые ритуалы и символы своего средневекового прошлого, в основе своей он был революционным новшеством революционной эпохи[544].

С появлением нового университета сложились и особые социальные типы: английский «дон» (don) – далекий от мира член ученой республики одного из оксфордских или кембриджских колледжей, и немецкий «ординарий» (Ordinarius) – ординарный профессор, авторитарный повелитель факультетов (институтов) и множества ассистентов[545]. Но прежде всего тип студента, сменивший в Европе прежний тип школяра. Последствия видны до сих пор. В некоторых странах не принадлежащий к ученому миру наблюдатель иногда замечает существование университетов, только если студенты обращают на себя внимание своими политическими акциями. Ассоциативная цепочка «студент – молодежь – бунт» сложилась лишь в начале XIX века. В Германии студенческий протест стал фактором политики благодаря корпорациям студентов (Burschenschaft), впервые выступившим на публичной арене в 1815 году. Во Франции эпохой «рождения студенчества как социальной группы» считаются три десятилетия после 1814 года[546]. Во всех французских революциях XIX века студенты играли важную роль. Позднее во многих странах учащиеся и выпускники модерных образовательных учреждений стали активистами радикальной, а также в возрастающей степени националистической политики. Студенческое движение в России возникло после Крымской войны в пяти тогдашних университетах империи и поначалу жестко ограничивалось; в 1861 году дело дошло до первых беспорядков[547]. В Индии студенты взяли на себя ведущую роль в масштабных массовых протестах против раздела Бенгалии в 1905‑м – это событие положило начало истории индийского национализма. В колонизированной Японией Корее студенты в марте 1919 года организовали по всей стране антияпонское движение протеста, к которому присоединилось более двух миллионов корейцев[548]. Всего два месяца спустя в Китае студенческие волнения «движения Четвертого мая» стали таким же антиимпериалистическим и культурно-революционным предвестником, который перевел революционное движение в новую фазу. Везде предпосылкой подобного активизма послужило возникновение университетов по западному образцу, в которых существовало свободное пространство для формирования политического сознания.

Университеты в колониях

До 1800 года университеты европейского типа были основаны только в Новом Свете. В Испанской Америке они оставались включенными в систему церковного контроля за культурной жизнью. Более свободными были новые колониальные университеты в Северной Америке, которые выделялись своим количеством. Если в Англии сейчас всего два университета, основанных до 1800 года, то в США – тринадцать. Уже в Канаде интерес к учреждению университетов был существенно меньше. На неиспанских Антильских островах учреждением университетов себя не утруждали; сыновей креольской элиты посылали получать высшее образование в Европу. В Португальской Америке университетов не было вообще – лишь в 1922 году открылся первый, в Бразилии. С 1636 года, когда рядом с Бостоном был основан колледж, получивший через три года имя своего мецената, проповедника Джона Гарварда, английские колонии в Северной Атлантике стали наряду с Европой и Испанской Америкой третьим центром развития университетов в мире. Йель, Принстон, Колумбийский университет, Пенсильванский университет, Ратгерский университет возникли еще до Американской революции. Каждое из этих образовательных учреждений имело собственный характер и разнообразные организационные формы; общая их черта – значительная независимость от политических властей. Ни одно из них не копировало слепо модель Оксфорда и Кембриджа. Не меньшее влияние оказывали шотландские университеты, а также пресвитерианские и нонконформистские академии. Общей у них была и сравнительная скудость средств. Щедрые пожертвования, как, например, предусмотренное завещанием Джона Гарварда, составляли редкое исключение. Земельные дарения, полученные большинством университетов, происходили в той части света, где земли было в изобилии, и не обладали особой ценностью. Поэтому колледжам приходилось искать разные источники самофинансирования, прежде всего – брать плату за обучение. В количественном исчислении преподавание было очень скромным. Можно предположить, что с 1750 по 1800 год во всех североамериканских колледжах, вместе взятых, преподавало не более 210 профессоров. Помимо главной цели – образования духовенства – подготовка к другим академическим профессиям развивалась очень медленно[549].

Лишь после середины XIX века сама идея и практика университета распространились по всему миру. В полуавтономных переселенческих колониях Британской империи для колониальных властей и городской верхушки учреждение университетов стало делом чести, пусть на долгую перспективу и без шансов на равноправие с ведущими британскими образцами. В 1850 году в Сиднее создан первый университет Австралии, в 1869‑м – первый университет в Новой Зеландии.

В «цветных» колониях европейских держав университеты основывались тогда, когда администрации это представлялось полезным для обучения высшего персонала из коренных жителей. Сыновья колониальных чиновников и поселенцев отправлялись для дальнейшего образования в метрополии. Колониальные университеты долгое время получали лишь скудное финансирование и были ограничены тем, что не имели права присваивать докторские титулы. Колониальным в них являлось и то, что европейцы всегда, независимо от своих личных способностей, стояли во главе академической иерархии. Даже в такой сравнительно старой и близкой к метрополии колонии, как Алжир, университет полного цикла появился только в 1909 году. Ставший впоследствии престижным Ханойский университет, самое оригинальное детище французской колониальной политики в области высшего образования, основан только в 1917‑м[550]. Если в колониальном мире и были университеты, выделявшиеся в качестве престижных из массы средних и высших школ, то только среди возникших после рубежа XIX–XX веков, в большинстве своем после Первой мировой войны. В Египте несколько самостоятельных учебных заведений в 1908 году были объединены в (частный) Египетский университет. В Западной Африке идеи, которые в XX веке прокладывали путь к учреждению университетов, африканцы сформулировали еще после 1865 года; но работоспособные университеты появились в британских колониях тропической Африки только в 1940‑х. Самая богатая палитра высшего образования среди всех колониальных стран была представлена на американских Филиппинах, где в 1908 году по образцу американских сельскохозяйственных и инженерных колледжей открылся Государственный университет в Маниле; наряду с ним существовали разнообразные частные университеты, некоторыми из них управляли миссионеры.

Но ни в одной колонии не возникло системы высшего образования по немецкому образцу. Не экспортировалась в Азию и Африку и английская модель демократической конструкции самоуправляющихся колледжей под нежесткой общей крышей университета. Колониальные университеты были организованы более авторитарно и по своим учебным планам зависели в основном от метрополий и от особых целей колониальной администрации. Иногда колониальные властители вообще отказывались от высшей ступени системы образования. В нидерландских университетах, прежде всего в старом Лейденском «рейксуниверситете», работали значимые центры по изучению Азии. Но, в отличие от Британской Индии и Французского Индокитая, такие исследования лишь в минимальной степени проводились в самой Индонезии, азиатской колонии Нидерландов. До Второй мировой войны нидерландцы не думали об удовлетворении потребностей индонезийской элиты в образовании. Тем более в нидерландской колониальной империи не находилось ничего похожего на эфемерный, продвигаемый лордом Керзоном во время его управления вице-королевством проект «имперской науки» (imperial science), в которой должны были быть задействованы все таланты империи. Лишь в 1946‑м, за три года до провозглашения независимости, открылся Временный университет Индонезии с юридическим, медицинским и философским факультетами – ядро будущего «Universitas Indonesia»[551].

Научные традиции и новые веяния в неколониальной Азии

В общем и целом заимствование европейских университетских образцов вне неоевропейских колоний началось не ранее рубежа XIX–XX веков. Политически независимые страны Азии и Африки также не составляли исключения из этого правила. В Южной Африке уже в британскую колониальную эпоху имелось больше учреждений для высшего образования, чем в любой другой африканской стране, но лишь в 1916 году был заложен фундамент университетской системы, которая сохраняется и по сей день. На Ближнем Востоке исключение составлял Ливан. Нигде больше в регионе развитие высших школ не началось так рано – правда, не по инициативе османского центрального государства, а как плод труда миссионеров. Из целого ряда предшественников в 1910 году вырос протестантский Американский университет Бейрута и одновременно сформировался руководимый французскими иезуитами Университет Св. Иосифа: сначала чисто богословская высшая школа, дополненная в 1880‑х годах медицинской школой, ученые степени которой признавались в светской Третьей Французской республике[552]. Важнейшим новым учреждением в турецкой части Османской империи был Стамбульский университет (1900) – основанный лишь с четвертой попытки, безусловно ориентированный на образцы американских и европейских университетов и имевший пять факультетов. В отличие от ливанских университетов, в Стамбуле с самого начала важное место занимали естественные науки[553]. Стамбульский университет был новшеством, не имевшим неразрывной связи с прежними османскими институтами. Его предшественниками можно считать не столько традиционные богословско-юридические школы, сколько полуприватные кружки (нередко с коротким периодом существования), в которых отдельные лица изучали западное знание и его отношение к местной традиции.

Развитие высшего образования в Китае проходило в то же самое время и схожим по содержанию образом. Первые университеты появились там после 1895 года, а императорский университет (ядро будущего Пекинского университета) – в 1898‑м. Традиционные образовательные институты практически исчезли к моменту революции 1911 года, однако их пережили – снова схоже с Османской империей – некоторые ценности и установки, связанные с классической ученостью. Так, существовало большое противодействие специализации по дисциплинам, и вплоть до отмены государственных экзаменов в 1905 году конфуцианский ученый должен был доказывать свою компетентность почти по всем областям знания. Впрочем, в критической ментальности не было недостатка и в императорском Китае. Во-первых, существовали развитые методы филологической критики традиции, во-вторых – право на политическую критику в случае, если высокопоставленное лицо, вплоть до императора, отступало от принципов классических текстов. Однако культурный авторитет высшего государственного чиновничества, которое до последних дней системы составляло задачи для государственных экзаменов, сомнению не подвергался. Практиковавшаяся вне бюрократии – в местных частных академиях, например, – откровенная критика должна была сначала войти в употребление в публичном пространстве создаваемых университетов[554]. Во всех странах, где отсутствовал устойчивый характер университета как автономной корпорации, это был непростой и отчасти до сих пор не завершенный процесс, который к тому же тормозился недостатком опыта публичных дебатов.

Китайские университеты опирались на разнообразные источники. За основанием в 1898 году Императорского университета стоял опыт Токийского университета, построение которого, в свою очередь, опиралось на французские и немецкие академические модели. С усилением агрессивной политики Японии по отношению к Китаю во время Первой мировой войны часть нарождающейся китайской академической интеллигенции отвернулась от Японии, обратившись к европейским и североамериканским образцам. Миссионерские университеты – некоторые из них после Первой мировой войны считались лучшими в научном отношении в стране – и так ориентировались на европейско-американские модели. Лишь в 1920‑х годах в Китае сложилось разнообразное университетское пространство и с ним академическое сообщество. Важнейший импульс дал реформам известный ученый Цай Юаньпэй: с 1917 года в качестве ректора Пекинского университета он перестроил его в исследовательский университет широкого профиля по немецкому образцу, учитывая при этом обычно малозначимый в колониальных университетах принцип единства исследования и преподавания. В очень непростых внешних обстоятельствах в Китае периода Республики сложилась научная структура, включавшая в себя основанную в 1928 году Китайскую академию наук (Academia Sinica), которая была способна к передовым достижениям. Основы для этого лишь в ограниченной степени закладывались в конце императорской эпохи. Несмотря на глубокие корни ученой традиции, основы модерного статуса Китая как научной нации были заложены только в начале периода Республики.

Из всей Азии по-иному дела обстояли только в Японии. Домодерные предпосылки не были там благоприятнее китайских, но восприятие европейского знания не прерывалось настолько резко, как это произошло в Китае в конце XVIII века, когда с изгнанием иезуитов пресекся поток информации. Практика «голландских наук» (рангаку) сменилась в начале XIX века на более широкую открытость по отношению к европейской науке. С 1840‑х годов в Эдо (Токио) уже можно было изучать западную хирургию и медицину. После 1868 года правительство Мэйдзи стремилось использовать западное знание систематически. С этими предпосылками в 1877‑м открылся Токийский университет, полностью ориентированный на европейские науки и отказавшийся от преподавания японской и китайской литературы. Хотя не следует недооценивать и частные инициативы, японское государство все же поддерживало учреждение университетов в существенно большей степени, чем любое другое правительство в Азии. Императорский указ от 18 марта 1886 года четко определял, что отныне во всех учреждаемых императорских университетах должны преподаваться такие науки и искусства, «которые необходимы для государственной службы»[555]. В Японии развернулась очень диверсифицированная система высшего образования, ядро которой составляла растущая группа масштабно организованных университетов. После Первой мировой войны Япония располагала системой образования, которую превосходили только США и некоторые европейские страны. Несмотря на чрезвычайно влиятельные позиции государства, университетские профессора поздней эры Мэйдзи (то есть примерно с 1880 года) отнюдь не представляли собой лишь исполнителей приказов и винтиков в системе. Вместе с организационными формами французских и прежде всего немецких университетов они заимствовали также их этос политически свободного пространства исследований и дебатов. Академическая элита эпохи Мэйдзи объединяла в себе интересным образом две «мандаринские» традиции: с одной стороны, она опиралась на самосознание и тенденции к автономии классических китайских ученых (японские подражатели которых, впрочем, редко были чиновниками), с другой – унаследовала не только авторитарный облик, но и достоинство немецких академических «мандаринов», названных так историком Фрицем К. Рингером[556]. Правда, их труд оплачивался скорее как у китайских мандаринов, а не немецких «мандаринов», – иначе говоря, плохо[557].

Идеал и модель исследовательского университета

Идеал исследовательской деятельности, обеспеченной надежным финансированием, свободной от непосредственных прикладных целей и оснащенной необходимым материальным оборудованием (лаборатории, библиотеки, исследовательские станции-филиалы и тому подобное), составлял существенный элемент континентально-европейской университетской идеи XIX века. Но такой путь был скорее специфическим, экспортировать и импортировать его сложнее, чем общие рамки университета как образовательного института. Уже некоторые университеты раннего Нового времени, в первую очередь Лейденский, определяли себя как исследовательские. Но успешная и до сего дня модель исследовательского университета полного профиля появилась только в «эпоху водораздела» (середина XVIII – середина XIX века), а точнее, между 1770‑ми и 1830‑ми годами в протестантской части Германии: в Гёттингене, Лейпциге и, наконец, в Берлине трудами Вильгельма фон Гумбольдта и Фридриха Шлейермахера[558]. Отнюдь не все немецкие университеты стали исследовательскими. Но пример немногих университетов, которые обратили на себя внимание своими достижениями, распространился по всему миру. Эта модель в основе своей означала централизацию задач, которые в республике ученых были рассредоточенными. Даже при том, что в Германии продолжали существовать внеуниверситетские исследовательские учреждения, а в конце XIX века их сеть даже расширилась (Имперский физико-технический институт, Общество кайзера Вильгельма по развитию науки и тому подобные), основная идея немецких реформаторов состояла все же в том, чтобы переместить исследования из академий в университеты, а самостоятельные до того «школы» объединить в институты и семинары под крышей университета.

Тем самым цели университета были определены гораздо более широко, чем до сих пор. Оказавшись в одном ряду с академиями, учеными обществами (как Королевское общество, центральная институция английских естествоиспытателей), музеями и ботаническими садами, университеты впервые стали одними из главных научных организаций и определяющим социальным пространством, в котором формировались академические сообщества[559]. Университет также давал возможность проводить исследования, далекие от непосредственного практического применения. Лишь так стало возможным отделение нового раздела теоретической физики от господствовавшей физики экспериментальной – поля, великая эпоха которого наступила после рубежа XIX–XX веков[560]. Модель исследовательского университета наряду с музыкой классицизма и романтизма стала важнейшим продуктом культурного экспорта Германии (для музыки, чтобы быть точным, и Австрии) со времен эпохи Реформации – культурный комплекс глобального, пусть в разных местах и по-разному проявившегося влияния.

Нельзя упускать из виду и недостатки немецкой модели: так как школьные патенты – например, аттестат зрелости – гарантировали доступ к высшей школе, немецкой системе была присуща опасность переполнения университетов. Буржуазия образования и технические специалисты в Германии были продуктом образовательной системы, полностью зависимой от государства, хотя и децентрализованной на уровне отдельных земель, и это повлияло на формирование в период Германской империи антилиберального этатизма большой части немецкой элиты. Общее образование, которое под именем liberal education до сих пор остается в Великобритании и США задачей третьей ступени образовательной системы, заканчивалось в Германии вместе с окончанием гимназии. Немецкий университет воспитывал специалистов. Специализация по дисциплинам в науке и преподавании нигде не заходила так далеко, как здесь[561].

Запаздывающий трансфер немецкой модели в Европе

В Европе немецкие рецепты отнюдь не копировались немедленно и с энтузиазмом. К 1800 году научный прогресс, если не брать индивидуальные исключения, сконцентрировался во Франции, Великобритании и немецких землях. Италия и Нидерланды уже отставали от этой большой тройки. В Скандинавии были прорывы в области языкознания и археологии, Россия позднее отметилась отдельными достижениями в области естественных наук (как, например, периодическая система химических элементов Менделеева, разработанная в 1869‑м). Среди трех ведущих научных наций, по мнению многих наблюдателей, баланс сил в течение XIX века смещался. Во Франции и Великобритании по-прежнему совершалось много важных научных открытий, но в обеих странах в гораздо большей степени, нежели в Германии, это происходило вне университетских структур. При Наполеоне были созданы grandes écoles («высшие школы») – амбициозные, жестко авторитарно организованные кузницы кадров для чиновничества и инженерии, но не имевшие достаточного пространства для развития естественных и гуманитарных наук. В Англии Оксфорд и Кембридж, по традиции считавшие себя учебными заведениями для духовенства, долгое время противились естественным наукам и не обнаруживали интереса в создании научных лабораторий. За этим скрывалась идея (которая и в Китае воспринималась как нечто само собой разумеющееся), что высшее образование (higher education) осуществляется в процессе изучения текстов и строго отделено от практического образования (practical education), получаемого в госпиталях, судах или музеях. Логично, что раньше всего из естественных наук в университетах утвердилась геология как чтение в каменной «книге природы».

«Ученые джентльмены» (gentleman scholars), такие как Чарльз Дарвин – сын богатого врача и финансового спекулянта, внук Джозайи Веджвуда, одного из главных пионеров предпринимательства эпохи ранней индустриализации Англии, – продолжали играть в английской науке роль, которая в Германии после Александра фон Гумбольдта была уже непредставима. Исключительное явление – Грегор Мендель, сделавший в уединении аббатства августинцев в Брюнне (Брно) свои гениальные открытия в области наследственности, которые три десятилетия оставались незамеченными научной общественностью. Научные общества, в том числе некоторые основанные в XIX веке, долгое время сохраняли в научной жизни Англии и Франции свое выдающееся значение. Как уже в раннее Новое время, для британских естествоиспытателей Лондон оставался гораздо более значимым центром, чем Оксфорд с Кембриджем. Здесь находились все ученые общества, занимавшиеся соответствующими науками в национальном масштабе. Модерные тенденции в высшем образовании исходили скорее от специальных учебных заведений в составе Лондонского университета или постепенно развивавшихся новых заведений в городах, как в Манчестере (1851).

Нобелевских премий еще не существовало – первые были присуждены в 1901 году. Отсутствовали и рейтинги с количественными показателями. Репутации складывались во время все более тесного личного общения ученых между собой. Этот обмен с самого начала имел как национальное, так и международное измерение. Немецкие ученые уже за несколько десятилетий до основания национального государства образовывали сообщество, которое благодаря собственным достижениям и научно-дипломатическим усилиям Александра фон Гумбольдта хорошо интегрировалось в Европу. Примерно с середины столетия научные сообщества разных стран наблюдали за деятельностью друг друга. Наука стала публичной ареной национального соревнования – например, между микробиологами Луи Пастером и Робертом Кохом. Когда в 1896 году стало известно об открытии Вильгельмом Рентгеном икс-лучей, кайзер Вильгельм II телеграфировал будущему Нобелевскому лауреату, что он благодарит Бога за этот триумф немецкого отечества[562].

Одновременно стали более ярко проявляться и взаимосвязи между наукой, техникой, промышленностью и национальной мощью. Среди британской общественности сложилось впечатление, что страна позорно выступила на Всемирной выставке в Париже в 1867 году. Во Франции поражение 1871 года от новой Германской империи объясняли в том числе отставанием в области образования и науки. Требования к государству создать наконец большие университеты «немецкого типа» реализовались, однако, лишь в 1880‑х годах, после консолидации Третьей республики. В 1896‑м появился правовой фундамент для основания модерной французской университетской системы.

Но и тогда характерный для немецкого университета с эпохи 1750–1850‑х годов исследовательский императив находил по-прежнему меньший отклик, чем в стране происхождения[563]. Модерная университетская система появилась во Франции не раньше, чем, например, в Японии, а в Великобритании децентрализованные структуры академической жизни и в XX веке еще долгое время не позволяли говорить о системе университетов. Кембридж и Оксфорд, которые с середины XIX века модернизировали процесс обучения и отменили присуждение академических степеней без предшествующего экзамена, а также обязательный целибат преподающих научных сотрудников (fellows), лишь после Первой мировой войны превратились в исследовательские университеты со значительной компонентой естественных наук. Высокие расходы на лабораторные исследования нового типа требовали и здесь централизованного финансового планирования, выходящего за рамки отдельных бюджетов колледжей и факультетов. Специализированные технические высшие учебные заведения до настоящего времени играют в Великобритании менее значимую роль, чем в Германии, Франции, Швейцарии, где с учреждением Швейцарской высшей технической школы в Цюрихе в 1858 году появился прототип подобных учреждений, или в Японии. Степень доктора философии (Ph.D.), которая вначале присуждалась и в естественных науках, была введена в Кембридже только в 1919 году, уже после того, как она стала общепринятой в Германии и США[564]. Также должно было пройти много времени, пока Оксфорд и Кембридж не ограничили внутреннее рекрутирование преподавательского состава – весомое препятствие для притока свежих идей извне.

Подъем университетов в США

Таким образом, модель немецкого исследовательского университета была принята в модифицированном виде в других европейских научных государствах лишь с чрезвычайным – по крайней мере в полвека – опозданием. За пределами Европы эта модель начала оказывать влияние раньше. Второй страной в мире, в которой исследовательский университет сделался отличительной формой вуза, стали США. Не стоит, однако, переоценивать потенциал североамериканских университетов в период не только до конца колониальной эпохи, но даже до окончания Гражданской войны. Один из их главных историков говорит об эпохе между 1780–1860 годами как о «ложном рассвете» (false dawn) и относит настоящее наступление гегемонии американского исследовательского университета ко времени после 1945 года[565]. Лишь в двадцатилетие после Гражданской войны в США сложились научные сообщества по основным направлениям – тогда как во Франции, Германии и Великобритании это произошло уже после 1830‑х. В США в это время пристально изучали немецкую модель исследовательского университета, и с основанием Университета Джонса Хопкинса в Балтиморе в 1876 году по ту сторону Атлантики впервые появился комплексный университет полного профиля – модель, которую в других частях света перенимали непоследовательно. В научных исследованиях (research) видели скорее престижную роскошь, чем сущностную основу университета[566].

Впечатляющего подъема американских университетов еще долго могло бы не произойти, если бы они не извлекли выгоду из экономического бума последней четверти XIX века. Со времен Джона Гарварда и Элайху Йеля североамериканские университеты зависели от частных пожертвований и фондов. Около 1850 года стала заметной повышенная готовность состоятельных частных лиц оказывать филантропическую поддержку академической сфере. После 1880 года, когда происходил буквально взрывной рост крупных американских состояний, вместе с богатством росло стремление увековечить свое имя в качестве жертвователя на университеты. Теперь жертвовали не только анонимно, как Джон Д. Рокфеллер Колумбийскому университету: возникли университеты, которые до сих пор носят имена железнодорожных, табачных или стальных магнатов. Нередко здесь присутствовали и религиозные мотивы. Новые университетские здания сооружались в едином неоготическом стиле; иногда, как в Пало-Альто по желанию семьи Стэнфорд, – в средиземноморском вкусе. Старые американские колледжи были небольшими и простыми по стилю постройками. Теперь для того, чтобы разместить новые библиотеки, лаборатории и спортивные сооружения, требовались большие пространства и помещения. Более, чем в Европе, амбиции состоятельной буржуазии в Америке находили свое выражение в великолепных университетских зданиях, которые даже в таких крупных городах, как Чикаго, нередко становились наиболее заметными произведениями городской архитектуры. Немецкое влияние сказывалось прежде всего в ориентации на амбициозные исследования и в структуре дисциплин и факультетов. Наоборот, совершенно иначе, чем в Германии, государственное планирование, администрирование и финансирование ограничивалось учрежденными государством университетами, составлявшими меньшинство от общего числа. Быстро растущие лучшие университеты выстраивали собственную бюрократию. Профессора, социальный престиж которых в эту эпоху возрос, рассматривались в качестве служащих, подчиненных администрации университета, а не государству. Президенты университетов стали все в большей степени видеть в себе предпринимателей. Гордость за собственную институцию соединялась у администраторов, преподавателей и учащихся с трезвым, рыночным отношением к образованию и науке. Так в США в конце XIX века сформировался новый полный профиль, который сделал американский исследовательский университет неповторимой собственной разработкой по ту сторону Атлантики[567].

Япония: половинчатый импорт немецкой модели

В сравнении с США японские университеты накануне Первой мировой войны оставались развитыми слабо. Хотя практически все считавшиеся модерными науки были представлены в Токио или в одном из императорских университетов, им недоставало щедрого финансирования, которым пользовались американские и отдельные немецкие высшие школы. Наиболее весомую поддержку в Японии получали факультеты медицины и инженерных наук. Здесь японская наука могла продемонстрировать и первые достижения, которые можно было предъявить за границей. В других областях зависимость от западной науки оставалась настолько сильной, что выйти за пределы повторения канонического материала не представлялось возможным. К этому времени в Европе и США учились уже сотни и тысячи японских студентов. Те из них, кто после своего возвращения занимал ответственные академические посты, имитировали иногда своих западных мэтров вплоть до мелочей. В формировании отдельных дисциплин западные консультанты играли большую роль, которая в позднюю эпоху Мэйдзи постепенно сошла на нет; в целом было задействовано около восьми тысяч таких экспертов[568]. Некоторые из этих консультантов и зарубежных университетских преподавателей придали отдельным дисциплинам решающий импульс к развитию. Не только в случае естественных наук и медицины, но и в юриспруденции и истории, где Людвиг Рисс, ученик берлинского историка Ганса Дельбрюка, во время своего пребывания при Императорском университете (1887–1902) сыграл важную роль в качестве преподавателя, посредника и основателя многих ранних специализированных институтов. Поскольку сложно было систематически нанимать персонал за границей, а карьера в Японии, несмотря на сравнительно высокую оплату, не была мечтой жизни для каждого, при найме многое зависело от удачи и случая. Пример Людвига Рисса демонстрирует и границы трансфера[569]. В Японии взяли на вооружение позитивистский критический подход к источникам немецкой исторической школы (который хорошо подходил для собственного, взятого из Китая критического анализа текстов), но не сопровождавшую его философскую программу и литературные техники изложения немецкого историзма, и уж тем более не его обращение к широкой публике. Профессиональная история в Японии оставалась узконаправленной и специализированной и не решалась подступиться к новым национальным мифам режима Мэйдзи, которые создавались в это же время, – к примеру, к фиктивной генеалогии императора. В отличие от принимаемой за образец Германии, история в Японии не стала ориентиром среди гуманитарных наук в среде образованной либеральной общественности.

Другое слабое место ранней японской университетской системы – крайняя иерархизация во главе с Токийским университетом как непререкаемой главой. Это препятствовало конкуренции, развитой как между американскими университетами, так и в децентрализованной федеративной немецкой системе, образовательный рынок которой включал в себя помимо Германской империи также Австрию, Прагу и немецкую Швейцарию. Тем не менее самое позднее в 1920‑х годах международная научная общественность убедилась, что в течение короткого срока в Восточной Азии началось становление ориентированных на исследования научных систем. Наряду с организационными формами европейских университетов сюда частично проник и их исследовательский императив. В этом состояло отличие между Японией и Китаем, с одной стороны, и Османской империей – с другой. Турецкий историк науки Экмеледдин Ихсаноглу утверждал, что значительные и притом предшествовавшие на несколько десятилетий китайским и японским инициативам усилия османской реформистской элиты по овладению западным знанием через перевод и «покупку» (европейских экспертов, например) остановились у того порога, за которым ученый становился носителем экспериментаторского образа мысли и царила исследовательская культура, ориентированная на открытый результат[570].

4. Мобильность знания и перевод

Различные модели восприятия

Сама наука, которая переживала расцвет в рамках таких новых организационных форм, имела европейское происхождение. Лишь немногие элементы неевропейских знаний вошли в классификационные схемы того, что к 1900 году получило всеобщее признание как наука. Да, арабское средневековое естествознание превосходило современное ему знание латинского Запада, а древние индусы были блестящими математиками и лингвистами, – но европейская наука XIX века была обязана неевропейцам гораздо меньше, чем естествоиспытатели раннего Нового времени, которые могли собрать свои крупные коллекции, разработать классификации и картографические измерения на месте, в Азии, лишь с помощью локальных экспертов. Еще в XVIII веке европейцы полагали, что им есть чему поучиться у азиатских текстильных технологий и аграрных практик – к примеру, в удобрении почвы и севообороте[571]. В XIX веке их готовность верить в то, что и другие части света обладают практически полезными знаниями, снизилась. «Научный» колониализм рубежа XIX–XX веков нередко приходил к агрономическим результатам, уже давно известным местным крестьянам, или совершал ошибки, от которых местные жители легко могли бы предостеречь. Знание местности, которым обладали аборигены-проводники, и способности местных ремесленников европейцы на пике колониального аутизма использовали разве что при строительстве домов и дорог, в остальном же знания других всерьез не принимались.

Было бы наивным, с другой стороны, романтизировать локальное знание во внеевропейских культурах, ныне именуемое local knowledge, и несправедливым – огульно обвинять расширяющуюся Европу в подавлении таких знаний – грехе худшем, чем просто их игнорирование. Значение идущего из Европы, а потом и во все большей степени из США естественнонаучного и технического знания ценилось элитами Азии и Африки. Они прилагали усилия для восприятия этого знания, для его критической оценки, перевода на незападные языки и схемы мышления, для того, чтобы связать его с собственными традициями и опытом. Отдельные комплексы знаний отличались при этом друг от друга по силе их сопротивляемости. Некоторые из них «перемещались» легче и быстрее, чем другие. Прежнее представление о том, что европейские науки распространились по миру благодаря своему неотъемлемому превосходству посредством «диффузии» практически естественным путем, не совсем неправильное, но слишком упрощенное, ибо оно игнорирует специфические в каждом случае культурные и политические обстоятельства контакта и передачи знаний[572].

Историк науки Сигэру Накаяма исследовал разнообразные модели трансфера для Восточной Азии. Так, поскольку европейская и японская математика по своей структуре и принципам записи составляли закрытые и несовместимые друг с другом системы, японская математика после Реставрации Мэйдзи 1868 года быстро исчезла из поля видимости. Это произошло не потому, что она «примитивнее». Просто японские математики сочли более практичным и экономичным полностью перенять новую систему, чем модифицировать старую.

Совсем иначе процесс протекал в медицине. Здесь местное китайское или японское учение и импортированное западное, не пересекаясь, сосуществовали друг с другом. Обе системы знания никогда не слились воедино. Связь между ними устанавливалась (и устанавливается) не в теории, а на практике. Однако все решения по трансферу в Японии отличались общим стремлением: освободиться от былого китайского авторитета и стать образцовым учеником западного модерна. Поэтому местная медицина уже в эпоху Мэйдзи потеряла свой научный статус, ее не преподавали в новых университетах, и она деградировала до народного – но по-прежнему применявшегося – знахарства.

Еще одну модель Накаяма видит в астрономии. Иезуитские миссионеры привезли европейскую астрономию в Китай уже в XVII веке. Но полученные ими данные и методы вычислений без особых проблем можно было инкорпорировать в китайскую календарную астрономию. Традиционное положение придворной астрономии как опоры легитимности Императора благодаря вкладу иезуитов только возросло. Два с половиной столетия никому не приходило в голову видеть в западной астрономии нечто модерное или превосходящее китайскую астрономию. Местная астрономия исчезла не потому, что проиграла соревнование идей, а в первую очередь потому, что оказалась лишена своей общественной функции. Когда – лишь в конце XIX века! – в Китае, как и в Японии, отменили посты придворного астронома и государственного хранителя календаря, судьба ее была решена. Молодые, выучившиеся в Европе и Америке астрономы быстро создали новую дисциплину в составе новых университетов. Но до тех пор импортированная наука лишь укрепляла местную традицию[573].

Пути распространения западного знания непредсказуемы и витиеваты. Международное научное сообщество в форме, ныне представляющейся нам данностью, появилось лишь в конце XX века. В XIX веке неевропейские культуры должны были усваивать не только актуальное состояние исследований, но и целые научные картины мира. Так, иезуиты познакомили китайских ученых XVII–XVIII веков с отдельными элементами евклидовой геометрии и ньютоновской физики, но полные переводы «Математических начал натуральной философии» Ньютона и «Начал» Евклида появились только в 1860‑х[574]. К тому времени, когда протестантские миссионеры и китайские ученые в тесном взаимодействии друг с другом приступили к объемным переводческим проектам, за компактно изложенной информацией они обращались к западным учебникам, которые и сами уже представляли собой сжатое и популяризированное изложение результатов исследований. Такие посреднические тексты переводились первыми. В начале XX века китайские ученые-естественники в массе своей уже могли читать английскую и немецкую специализированную литературу в оригинале. С западной точки зрения такого рода усилия и в то время, и позднее высмеивались как попытки «нагнать» Запад, часто приводившие в тупик. Но можно посмотреть на это иначе: учитывая инерцию традиционных культур ученых, усвоение западного знания на протяжении всего нескольких десятилетий в таких странах, как Япония, Китай или Османская империя, представляла собой достойное уважения достижение. Планомерно она поддерживалась государством с его финансовыми возможностями лишь в Японии. Там, где, как в Китае, главной движущей силой передачи здания выступали миссионеры, инициативы оставались частными.

Уже в языковом отношении эти инициативы представляли собой огромный вызов. Адаптация преимущественно латинской научной терминологии Европы началась отчасти уже в раннее Новое время. При этом создавалась отнюдь не обязательно стабильная терминология. Так, в XIX веке терминологический выбор иезуитов в Китае постоянно критиковали и корректировали. Как и в Японии, нередко на одном и том же дисциплинарном поле работали несколько переводчиков. Часто требовалось много времени и продолжительных дискуссий, чтобы появилась закрепленная в словарях профессиональная терминология. В философии и богословии, в юриспруденции и гуманитарных науках зачастую возникали еще более серьезные понятийные проблемы. Понятия вроде «свободы», «права» или «цивилизации», к каждому из которых была привязана сложная семантика западного происхождения, не поддавались однозначной и непосредственной передаче на японском, китайском, арабском или турецком языках. У этих культур и языков имелись свои, не менее сложные смысловые миры. Новое западное понятие невозможно было механически перенести, его всегда приходилось интерпретировать, и только его выведенное таким способом значение переносилось в принимающий контекст, при этом оно почти всегда получало смысловые нюансы, изначально ему чуждые. Одно английское слово liberty было передано в 1870 году японскими лексикографами и переводчиками с помощью четырех разных, обозначенных китайскими иероглифами понятий, каждое из которых имело свое особое значение. Лишь со временем один из этих вариантов, jiyū («следовать своим намерениям без ограничений») стал стандартным переводом[575].

К новым концептам, к приходу которых не были готовы и с которыми требовалось разобраться, относилось и само понятие «наука». Возьмем снова для примера Китай: здесь в классическом лексиконе существовало несколько выражений, близких к западной «науке», но не передававших ее значение точно. Так, традиционное понятие zhizhi означало «расширить знание до предела», тогда как gezhi скорее означало «исследовать и расширять». Любой китайский ученый XIX века знал, что эти вербальные выражения, оба содержавшие иероглиф zhi (знание), должны рассматриваться в контексте неоконфуцианской философии XII века. С 1860‑х годов понятие gezhi постепенно укрепилось как перевод не только термина «наука», но также и «натурфилософия». Наряду с ним использовалось и заимствованное через японский язык понятие kexue, которое с 1920‑х годов стало основным и является ныне нормативным для перевода «науки». В kexue упор делается не столько на процесс приобретения, сколько на категоризацию знания, и особенно его куррикулярной организации. После 1915 года узость и статичность этого понятия перестали удовлетворять ведущие умы «Движения за новую культуру», и, чтобы подчеркнуть новаторство модерного понятия науки, они даже периодически прибегали к фонетической копии слова science в виде saiyinsi. Это постконфуцианское понятие науки, которое описывали еще с помощью некоторых дополнительных слов, должно было нести наряду с элементом упорядочения знания также идею морального перелома: пробуждения из дремоты бесплодной традиции для обновления китайской цивилизации и народа через просвещение и критический анализ[576].

Наука в обмен на искусство и иррационализм?

Поток знания в мире долгого XIX века более чем когда бы то ни было ранее и вплоть до второй половины XX века был улицей с односторонним движением. Западное естествознание обесценивало знания о естестве природы в других частях света. Даже китайская или индийская медицина и фармакология, заново открытые на Западе с середины XX века и ныне пользующиеся все возрастающим влиянием, тогда не воспринимались. С востока на запад шли только эстетические и религиозные импульсы. Речь здесь шла не о знании, универсальная применимость которого обеспечивалась проверяемым процессом исследования и научной критики, а об азиатских, а позднее и африканских ответах на западные поиски новой духовности и новых источников художественного вдохновения. Индусы, китайцы, японцы или жители западноафриканского Бенина[577], из которого в 1897 году британская карательная экспедиция вывезла множество изделий слоновой кости и бронзы огромной ценности, наделавших шуму в Европе, свою культуру на Западе не пропагандировали. Западные художники и философы сами пускались на поиски и адаптировали найденное к своим потребностям. Романтические поэты и мыслители – например, Фридрих Вильгельм Йозеф Шеллинг и Фридрих Крейцер – восхищались восточными мистериями. Древнеиндийская литература на санскрите, переводы из которой на европейские языки стали появляться с 1780‑х годов, несколько десятилетий пользовалась большим интересом у западных интеллектуалов. Артур Шопенгауэр увлекался также вновь переведенными классическими книгами индуизма. Ральф Уолдо Эмерсон, ведущий североамериканский философ своей эпохи, углубился в религиозную мысль Индии, критиковал претензии христианства и просветительского рационализма на абсолютность и ратовал за духовное сближение Запада с воспринимаемым всерьез Востоком[578].

В 1857 году японские художники, в первую очередь Такахаси Юити, стали применять европейскую технику масляной живописи и пробудили первую волну интереса японцев к западному искусству. В то же десятилетие в чемоданах путешественников и дипломатов до Европы добрались первые японские гравюры; в 1862 году некоторые из них были впервые публично выставлены в Лондоне. Хотя еще не шло речи о репрезентативных коллекциях и выставках, которые могли бы дать представление о старом и новом японском искусстве, отдельные работы таких мастеров, как Хокусай или Хиросигэ, уже вызывали устойчивый интерес у художников и критиков. Так называемый японизм, выросший из подобных контактов, стал новым явлением. Неевропейский материал использовался теперь не только в декоре и костюме, как китайские или турецкие элементы в различных ориентальных модах XVIII века или как североафриканский Восток в качестве отдаленной локации для сюжетов с пустыней или гаремом в экзотизме французской живописи 1830–1870‑х годов (Эжен Делакруа, Жан Огюст Доминик Энгр, Эжен Фромантен и другие). Японское искусство отвечало на проблемы, которыми в тот момент был занят европейский авангард. Передовые художники в Европе видели в том, чего достигли японцы совершенно независимо от них, тенденции, тесно связанные с их собственными. Совершенно синхронно и зеркально-симметрично европейское восхищение японским искусством и японский энтузиазм в отношении европейского искусства достигли каждый своей кульминации. Японское восхищение западной эстетикой стало ослабевать после того, как одинаково влиятельный как на Востоке, так и на Западе Эрнест Феноллоза обратил внимание японцев на богатство их собственного художественного наследия и встал во главе движения, занимавшегося при поддержке государственной культурной политики патриотическим обновлением подлинной японской живописи. Американский японофил стал основателем японского неотрадиционализма. Сочинения Феноллозы пользовались большой популярностью и в Европе, придав там интересу к Японии фундамент художественной критики[579].

Важным, но все же менее эпохальным было также музыкальное влияние Восточной Азии. Долго сохранялся старый стереотип о невыносимости китайской музыки для западных ушей. Он опирался, однако, исключительно на впечатления некоторых путешественников и их несовершенные попытки передать экзотические звуки с помощью европейского музыкального нотного письма. Лишь изобретение в 1870 года фонографа создало техническое условие для знакомства Европы с неевропейской музыкой. Джакомо Пуччини и Густав Малер, например, работали с фонограммами (восточно-)азиатской музыки. Пуччини использовал эти штудии в своих операх «Мадам Баттерфляй» (1904) и «Турандот» (1924–1925), Малер – в «Песни о Земле» (1908) и в Девятой симфонии (1909). В музыке преимущественно легкого жанра удовольствовались созданием ориентальных мотивов за счет оркестровки и тембрового колорита. То, что часто воспринималось как клише, в руках мастеров вроде Джузеппе Верди («Аида», 1871), Камиля Сен-Санса (Алжирская сюита, 1881) или Николая Римского-Корсакова («Шехерезада», 1888) могло привести к новым открытиям. Глубже азиатское влияние проявлялось там, где чужеродный звуковой материал вводился в западную тональность, сотрясая ее основы. Первопроходцем здесь стал Клод Дебюсси, вдохновлявшийся прежде всего Парижской Всемирной выставкой 1889 года – на ней он впервые услышал в оригинальном исполнении музыку яванского гамелана[580].

В период с 1860 по 1920 год европейское увлечение Азией достигло своей кульминации. В последующие десятилетия этот интерес стал угасать. После Первой мировой войны Европа была больше занята сама собой; в то же время «ориентальная» Азия начала, казалось, терять свой экзотический шарм в связи с модернизацией ее городов, антиимпериалистическими протестными движениями, революциями и местами появляющимися военными диктатурами. Если европейские интеллектуалы fin-de-siècle и занимались Азией (это касалось незначительного меньшинства среди них), то их интерес лишь в малой степени касался азиатской современности. В условиях кризиса, который, по мнению некоторых, охватил как христианство, так и рациональную картину мира естественных наук, Азия привлекала неисчерпаемой глубиной своих различных «учений мудрости». Они противопоставлялись в культурологическом смысле или в качестве индивидуальной надежды на спасение духовному предложению Запада. В издательстве Ойгена Дидерихса, сторонника консервативного движения за реформу жизни (Lebensreform), синолог и миссионер Рихард Вильгельм опубликовал ряд удачных и с точки зрения филологии, и по своим литературным достоинствам переводов «Аналектов Конфуция» (Лунь Юй), «Книги пути и достоинства» (Дао дэ цзин) Лао-Цзы и других древнекитайских канонических текстов. Особенно влиятельной в международном масштабе, в том числе в Индии и на Цейлоне, была так называемая «теософия» – синкретическая версия традиционного оккультизма, перемешанная с компонентами из самых разных ближневосточных и азиатских традиций от Каббалы до индуистских Вед с толикой арийского расизма, которую с 1875 года со странноватым фиглярством пропагандировала и практиковала Елена Петровна Блаватская[581]. Рудольф Штайнер, основатель Вальдорфских школ, вырос в этой полной мистицизма среде, но в 1912 году, основав собственное Антропософское общество, которое представляло более умеренные доктрины, отделился от нее.

Воспринимавшаяся как единое целое Азия стала – в качестве источника учений о спасении – символом иррационализма, который можно было противопоставить западной вере в здравый смысл, прослеживаемой вплоть до трезвого богословия культурного протестантизма. От ислама же, в основном своем направлении религии скорее рационалистской, в Европе не ожидали и таких импульсов; ислам ценили за поэзию и архитектуру, но в качестве религии и мировоззрения он оставался скорее антиподом. Так в последней трети XIX века создалась парадоксальная ситуация. Элиты незападного мира энергично стремились овладеть прогрессивным естествознанием и технологией Запада, в которых они в большой степени видели всеобщие достижения эпохи модерна[582]. В то же время таким путем они стремились преодолеть болезненно воспринимавшееся цивилизационное отставание и вооружить свои страны средствами для преодоления превосходства западных держав. В частности, прозападно настроенные образованные слои общества в таких странах, как Индия, а через несколько десятилетий и Китай, подвергали самой острой критике иррационализм и «суеверия» собственных традиций[583]. С другой стороны, маргинальные группы интеллектуалов Европы и Северной Америки в то же время использовали «восточную мудрость» в их борьбе против веры в здравый смысл западной научной культуры. Иронический контраст, который обозначил Макс Вебер в своих поздних работах об экономической этике мировых религий, остался незамеченным широкой общественностью. В диалектике ориентации на посюсторонний и потусторонний мир Вебер увидел движущую силу экономического развития на Западе. По его мнению, Индия слишком сильно, а домодерный Китай слишком слабо ориентировались на духовные идеалы спасения. Таким образом, Азия на рубеже веков в определенных сферах западного мышления стала играть более важную роль, чем прежде. Но в то же время ее стали использовать как экран проекций европейского иррационализма: историческая роль, которая очевидным образом не оставила ей шансов на самостоятельное развитие. Почитаемая, но очевидно застывшая в своей далекой от реального мира «духовности», Азия в этом смысле не имела ни настоящего, ни будущего. Лишь Мохандас Карамчанд Ганди, будущий «Махатма», о котором на Западе узнали только после его возвращения из многолетнего пребывания в Южной Африке (1915), смог, во всяком случае в глазах европейцев, соединить ауру азиатского пророка и святого с политикой «силы бессильных».

5. Гуманитарные науки о Своем и Ином

К 1900 году науки в отдельных странах Европы, в США, Японии, Индии достигли неслыханного культурного авторитета[584]. Возникли сначала небольшие, потом быстро растущие «научные сообщества», которые сформировались в дисциплины. Подавляющее большинство ученых в мире были теперь не образованными любителями, а оплачиваемыми профессионалами, работающими в университетах, государственных исследовательских учреждениях или в промышленности. Образование в самых прогрессивных просвещенных обществах включало теперь как «чистую», так и «прикладную» науку, – только что появившееся различие. Образование в математике и (древних) языках как универсальная пропедевтика через подготовку нового поколения делало возможным дальнейшее распространение научной системы во многих областях. Однако общий объем творческой деятельности рос отнюдь не параллельно с умножением числа ученых. С ростом науки непропорционально росла и доля посредственных ученых и научной рутины. Производство гениев может лишь очень опосредованно управляться социальными методами[585].

Гуманитарные и социальные науки

Экспансия институционализированной науки включала наряду с естественными науками и медициной, которая к началу XX века уже перестала считаться лишь ремеслом и умением, гуманитарные и социальные науки. Оба эти понятия были если и не созданы, то популяризованы среди научной общественности лишь к концу XIX века. До «Введения в науки о духе» (1883)[586] немецкого философа Вильгельма Дильтея об этом термине редко кто слышал. Аналогичными образованиями были английское the humanities или французское les sciences humaines: науки о человеке[587]. Понятие «социальных наук» на несколько десятилетий старше. С самого начала оно употреблялось не в качестве всеобъемлющего общего понятия для уже существующих дискурсов, как «статистика» (для описания государств) или политическая экономия, но обозначало «сциентические» требования применить научный характер модерного естествознания с практическим, преимущественно социально-реформистским умыслом к «социуму». Сначала это происходило – если отвлечься от отдельных ранних, вышедших из философии теоретиков вроде Огюста Конта или Герберта Спенсера – скорее эмпирически, чем теоретически, как у Лоренца фон Штейна, ранних представителей основанного в 1873 году в Германии Союза социальной политики и других. Карл Маркс, неутомимый исследователь общественной реальности, был одним из немногих, кто преодолевал в своих сочинениях это противоречие теории и практики.

До 1890‑х годов не делалось попыток обосновать общую дисциплинарную идентичность социальных наук, отличающуюся от других научных дисциплин[588]. Лишь затем в Европе и США в большом количестве стали учреждаться кафедры «социологии». Сначала социология и экономика оставались тесно связанными, особенно в обоих немецких течениях – марксизме и исторической школе (Historische Schule der Nationalökonomie) вплоть до Макса Вебера. Международная экономическая наука после 1870 года совершила поворот от традиционной политической экономии, исходившей из производства и труда в социальном контексте, к новым течениям (маржинализм и теория общего равновесия), которые интересовались в первую очередь субъективными и индивидуальными структурами потребностей и процессами на рынках. Экономическое поведение было отделено от его социальных условий. Это часть общего дисциплинарного разделения социальных наук, в том числе психологии, происходившего на протяжении четырех десятилетий перед Первой мировой войной[589]. К 1930 году пропасть между социологией и экономикой за пределами Германии, где еще сохранялись последние остатки социально ориентированной экономической «исторической школы», стала уже почти непреодолимой. Это противоречие являлось том числе и разрывом между скорее лояльной к системе экономической наукой и социологией, которая относилась к теневым сторонам капитализма критически и уповала на противодействие социальных реформ. В Японии западные социальные науки воспринимали с характерной субъективностью. «Общность» представлялась ранним японским социологам и обществоведам важнее, чем «общество», коллектив – важнее индивида. Японские ученые были задействованы в большом проекте неотрадиционалистской интеграции развивающейся нации при помощи сильного государства и остерегались подвергать научной критике новые мифы эпохи Мэйдзи – прежде всего культ императора и миф об общности японцев как большой «семьи»[590].

С середины XIX века, сначала в Германии и во Франции, гуманитарные предметы начали оформляться в университетские дисциплины; в Великобритании еще долго продолжал доминировать индивидуалист – gentleman scholar. Академизация гуманитарных «наук» представляла собой нечто новое. Историографы, например, существовали, преимущественно в Европе и в Китае, уже на протяжении двух тысячелетий, но до этого никогда историю не преподавали в образовательных учреждениях как методизированную науку. Первые профессора истории, достойные упоминания в истории науки, встречаются нам после 1760‑х годов в наиболее авторитетном на тот момент университете Германии в Гёттингене; однако наряду с историей они преподавали и относившиеся к модерности государственные науки («статистика», «наука полицейского права») или политику. В это же время величайший европейский историк эпохи, Эдвард Гиббон, написал свой монументальный труд «История упадка и разрушения Римской империи» (1776–1788) – будучи состоятельным частным ученым, в комфортабельных условиях на Женевском озере. В Великобритании известный историк Уильям Стеббс впервые занял университетскую кафедру только в 1866 году. После того как в Германии, снова впервые в мире, были учреждены профессуры по истории (приглашение Леопольда фон Ранке на кафедру в Берлин в 1834 году, где он преподавал до 1871‑го, оказалось эпохальным), должно было пройти еще несколько десятилетий, прежде чем во всех европейских странах под немецким влиянием история утвердилась в качестве академической дисциплины. Относительно рано это произошло в России, где с 1850 года известный историк Сергей Михайлович Соловьев преподавал в Москве. Во Франции аналогичный процесс начался только с создания Практической школы высших исследований в 1868 году. Здесь проводилось «научное» изучение истории по образцу школы Ранке. Тогда еще Жюль Мишле – и в свою эпоху, и поныне самый знаменитый французский историк XIX века – был оратором и писателем, но отнюдь не преподавателем. После того как Луи Наполеон в 1851 году лишил его по политическим соображениям постов в Национальном архиве и в Коллеж де Франс, Мишле жил на положении свободного писателя доходами от публикаций.

Период профессионализации исторической науки в Европе и США начался с 1860‑х годов[591]. Для эстетических дисциплин соответствующее развитие задержалось еще больше. Интеллектуально взыскательная литературная, художественная и музыкальная критика существовала в Европе самое позднее с середины XVIII века[592]. И лишь незадолго до 1900 года наряду (а не вместо) с этими открытыми публичными дискурсами литераторов, журналистов, частных ученых, духовенства, профессиональных музыкантов появились университетские дисциплины: история искусства, музыковедение и различные национально-филологические литературоведения. В отличие от истории, здесь сложнее четко отделить критику от науки. Ученый труд отличался от эстетических рассуждений разве что в рамках методически строгой филологии и археографии, сперва работавших с античными и средневековыми источниками. По мере того как национальное самосознание все в большей степени определялось общим культурным наследием, литературные критики стали приобретать новую высокую роль в качестве историков литературы: рядом с политической появилась поэтическая национальная история, и нередко, как в немецком случае, язык и литература оказывались более значимым фактором формирования нации, чем скорее бесславная история политического единства. Так, «История национальной поэтической литературы немцев» (1835–1842) историка современной ему эпохи и политика-либерала Георга Готфрида Гервинуса стала фундаментальным произведением своего времени.

Ориенталистика и этнология

На обочине развития гуманитарных наук возникли также науки о других цивилизациях[593]. В европейской университетской жизни они никогда не играли центральной роли. Гораздо важнее было и до сих пор осталось подтверждение собственных корней, которые частично возводили к греко-римской античности, отчасти к постантичным социальным структурам раннего Средневековья как начал своей нации. В то же время контакты с другими народами и цивилизациями всегда будили в Европе любопытство к Иному. Наряду с идеологическим оформлением европейской агрессии в Средневековье и Новом времени появился громадный пласт литературы, в которой европейцы – многие из них были путешественниками вне непосредственной связи с имперской политикой – сообщали о своих впечатлениях и переживаниях и пытались как можно точнее описать Других через их отличия от европейцев, понять их обычаи, общественные порядки и верования. Отдельной специализацией европейцев было изучение языков. Арабским языком и литературой, в особенности Кораном, они занимались непрерывно начиная с XII века. Китайский язык стал известен после 1600 года через иезуитских миссионеров. Там, где поддерживался постоянный контакт с Османской империей, – например, в Венеции или в Вене – уже очень рано появились эксперты по османскому языку. В Новом Свете вскоре после его покорения миссионеры стали систематически изучать индейские языки. Санскрит – древний литературный язык Индии – был заново открыт для Европы (и в каком-то смысле для Индии) и изучался лингвистами в Калькутте и Париже при посредничестве индийских информантов в Калькутте начиная с 1780‑х годов[594]. Благодаря расшифровке иероглифов Жан-Франсуа Шампольоном в 1822 году Египет времен фараонов перестал быть закрытой книгой. Уже в 1802‑м Георг Фридрих Гротефенд положил начало дешифровке древнеперсидской клинописи.

За многие столетия возникла разветвленная литература описания путешествий, страноведения, ботанических энциклопедий, словарей, грамматик и переводов – совокупность бесчисленных отдельных достижений, нередко появлявшихся вне крупных центров учености. Лишь арабистика и изучение других ближневосточных языков, которые имели значение для библейского богословия, закрепились уже в раннее Новое время на кафедрах университетов в таких городах, как Лейден и Оксфорд. Тем не менее все европейское восприятие неевропейского внешнего мира начиная со Средневековья было проникнуто интересами ученых. Даже описания путешествий представляли собой, как правило, не наивные сообщения о захватывающих приключениях и диковинных сказочных существах, но тексты, вышедшие из-под пера наблюдателей, которые имели в своем багаже продвинутые для того времени знания. Такое высокоинтеллектуальное любопытство к внешнему миру было спецификой европейцев в раннее Новое время. Другие цивилизации не колонизировали заморские территории и за исключением редких дипломатических миссий не посылали путешественников в далекие земли. Несмотря на несколько путевых записок османских путешественников, мусульмане не проявляли особого интереса к землям неверных. Японское государство грозило жителям архипелага, захотевшим его покинуть, строгими карами. Китайские ученые, конечно, изучали «варваров», если те приезжали к императорскому двору, но лишь с начала XIX века стали писать сочинения о некитайской периферии империи Цин на основе личного опыта. До 1800 года и даже столетием позже огромной массе европейской литературы о чужих цивилизациях противостояли лишь немногие тексты, в которых описывалось внешнее восприятие Европы[595]. Если в Европе возникла «ориенталистика» (востоковедение), то о становлении «оксиденталистики» в Азии и Африке можно говорить лишь применительно к концу XX века.

Европейская ориенталистика в начале XIX века изменилась по своему характеру. Она в еще большей степени, чем ранее, разделилась на региональные дисциплины: синологию, арабистику, иранистику и так далее. Одновременно она стала определять себя более узко как наука о древних текстах и стремилась к бесстрастной научности, уже достигнутой греко-латинской филологией, служившей ей образцом для подражания. Отсюда следовало отсутствие интереса к Востоку современной ученым эпохи. Все, что в Азии представлялось ценным, находилось в далеком прошлом, было отражено лишь в текстах сомнительной достоверности и материальных остатках, права на интерпретацию которых монополизировала азиатская или египетская археология. Древний Египет был заново открыт большим отрядом ученых, которых Бонапарт взял с собой в Египетский поход 1798 года. Так было положено начало египтологии, в которой французы и британцы, немцы и итальянцы долгое время играли более значительную роль, чем сами египтяне. В Междуречье первые археологические раскопки начались во втором десятилетии XIX века. Начало, как позже в Анатолии и Иране, было положено сотрудниками британских консульств[596]. Консулы были образованными людьми, обычно не слишком обремененными работой и потому имеющими возможность играть в ранних исследованиях Передней Азии ту же роль, что офицеры в Индии, которые до 1860 года составляли бóльшую часть исследователей индийского прошлого[597].

Уже в 1801 году Томас Брюс, VII граф Элгин, тогдашний британский посол при Высокой Порте, добился разрешения османского правительства вывезти из Афин в Лондон значительную часть сильно поврежденного венецианцами и турками фриза Парфенона, так называемые «мраморы Элгина». Сто лет спустя публичные музеи и частные коллекционеры при поддержке развивавшейся с середины XIX века в сторону большей профессионализации археологии смогли собрать в европейских метрополиях огромные массы восточных «древностей», которые копились и выставлялись наравне с произведениями греко-римского античного искусства. Рукописи всех культур попадали в специальные отделы крупных библиотек Запада. Где, как в Восточной Азии, прямой доступ к культурному достоянию отсутствовал, объекты искусства (здесь, в регионе преобладания дерева, каменные артефакты попадались реже) приобретались на рынке, но бывали и похищены во время массовых грабительских акций вроде Второй опиумной войны в Китае (1858–1860), закончившейся разграблением и сожжением Летнего дворца императора, а потом еще раз во время иностранной оккупации Пекина после подавления Ихэтуаньского (боксерского) восстания летом 1900 года. Из пещер Дуньхуана в нынешней китайской провинции Ганьсу в самом начале XX века за символическую цену были «приобретены» сотни тысяч документов IV–XI веков и перевезены в европейские библиотеки и музеи. Однако археология не была просто колониальной наукой. Она могла и до сих пор может так же хорошо служить созданию национального сознания. Тогда она становится источником национальной аутентичности, вскрывая культурные корни, глубоко скрытые от зафиксированных письменно вторжений истории.

Материальное присвоение Азии, Северной Африки и Центральной Америки европейцами (и североамериканцами), начатое в XIX веке, сохранило многие реликты прошлого от забвения в песках или тропиках, другие, вероятно, спасло от гибели и создало основы научных знаний о египетских гробницах, китайской керамике, скульптурах майя и камбоджийских храмах, персидских надписях и вавилонских рельефах. Сомнения в правомерности западных методов в XIX веке высказывались редко, а местные власти часто давали свое согласие на раскопки и вывоз культурных богатств. Лишь с окончанием колониальной эпохи стала обсуждаться правовая и моральная проблематичность такого научного разграбления.

Если в 1780 году в Европе была лишь горстка специалистов, знавших языки и через них имевших доступ к неевропейским религиям, философиям, литературам и историческим документам, а восточные объекты были затеряны в пестром многообразии королевских кунсткамер, то к 1910 году имевшая продуманное разделение на отрасли ориенталистика во Франции, Германии, России, Великобритании и США контролировала и умножала гигантский объем знаний о чужих цивилизациях. Археология, востоковедение и возникшее в это время сравнительное религиоведение (дисциплина, основанная в Оксфорде в 1870‑х годах саксонцем Фридрихом Максом Мюллером) достигли впечатляющих для гуманитарных наук XIX века высот. Неевропейские общества той эпохи, не имевшие письменности, не организованные в обороноспособные государства и не жившие в городах, невозможно было изучать филологическими методами ориенталистики. Эти «первобытные», или «примитивные», народы, как тогда их называли, стали сферой компетенции новой науки – этнологии, которая начала приобретать свои очертания с 1860‑х годов. В первые десятилетия она в теоретическом смысле сильно ориентировалась на эволюционизм с его тезисом, что человечество проходит общие стадии развития. Поэтому этнология занималась поисками пережитков прежних общественных отношений, которые у «цивилизованных» жителей Запада уже давно остались позади, но в которых они могли узнать собственное прошлое. Некоторые из ранних этнологов не ездили по миру сами. Какие-то из них классифицировали и интерпретировали орудия труда и оружие, одежду и предметы культа, собранные научными экспедициями и военными в колониях. Другие искали скрытые базовые модели в народных мифах. Амбиции, подразумевавшие создание всеобщей «науки о человеке», всеобъемлющей «антропологии», уступили со временем место специализации по профильному исследованию определенных этносов.

Поляк Бронислав Малиновский и эмигрировавший в США вестфалец Франц Боас, которые работали независимо друг от друга, превратили этнологию (Боас называл ее антропологией) из спекуляций на основе разрозненного и анекдотического материала в строго эмпирическую науку, использующую в качестве основного метода включенное наблюдение этнолога на протяжении долгих периодов времени. К 1920 году эта смена парадигмы стала свершившимся фактом. Теперь стало возможным и общепринятым описывать внутреннюю логику незападных обществ, особую у каждого из них. Это имело парадоксальный эффект: с одной стороны, народоведение (Völkerkunde), как выражались в Германии, несмотря на свои многочисленные связи с колониализмом, в сравнительно меньшей степени представляло собой расистский дискурс. Прежде всего учение Франца Боаса о «культурном релятивизме» явилось мощной альтернативой тогдашнему расистскому духу времени. С другой стороны, переход от всеобъемлющего эволюционизма конца XIX века к специализированным анализам конкретных кейсов начала XX века отделил бесписьменные общества от связи с историей человеческого рода, превратил их в исключительные случаи и тем самым поместил их в особое, отдельное поле за рамками истории и социологии. Это также способствовало определенной изоляции этнологии/антропологии в кругу других наук, в наименьшей степени заметной в социологии в том виде, как ее практиковал во Франции Эмиль Дюркгейм. Лишь с 1970‑х годов антропология стала оказывать влияние на другие науки об обществе и человеке. К этому времени ее героический период глобального описания и классификации до той поры неизвестных этносов в основном уже завершился. Он продолжался приблизительно с начала 1920‑х по 1970‑е годы.

Следует ли такие науки, как ориенталистика, археология и этнология, считать пособницами колониализма и империализма? Этот вопрос продолжает вызывать много споров[598]. Какое-то единое для всех суждение тут невозможно. Понятно, что само существование империй давало некоторым наукам выгодные условия для развития – например, ботанике, зоологии, тропической медицине[599]. В остальном итог получится смешанным[600]. С одной стороны, c точки зрения начала XXI века, поражает высокомерная уверенность, с которой европейские ученые исходили из убеждения во всестороннем превосходстве своей собственной цивилизации. Однако эта установка подтверждалась крупными успехами в организованном понимании Других. Эти успехи имели и совершенно практическую природу, ибо кто обладает хорошими географическими картами, знанием языков и пониманием нравов и обычаев других, тому легче брать их под контроль, управлять ими и их эксплуатировать. В этом смысле ориенталистика и этнология производили, даже если некоторые из их представителей этого не хотели, колониальное «знание для господства» (Herrschaftswissen). С другой стороны, еще вопрос, насколько важным на самом деле было это знание и в каком объеме оно использовалось для практических целей. Попытки поставить колониальное господство на «научную» основу стали предприниматься по политическому заказу уже после Первой мировой войны, а ведущими экспертами там стали не этнографы, а экономисты. До 1914 года этнографы или, в еще большей степени, народоведы-любители из колониальных администраторов играли важную роль прежде всего там, где подданных колониальных империй пытались ранжировать по иерархическому порядку.

Но полевых этнографов тогда было немного, а когда после Первой мировой войны их число выросло, они часто становились докучливыми критиками колониальных практик господства[601]. Филологическая ориенталистика, в свою очередь, предлагала мало таких знаний, которые могли бы быть непосредственно использованы в колониальной практике. Это принесло ей упреки в том, что именно из‑за своего аполитичного самовосприятия она «объективно» сыграла на руку западному господству над миром. Можно было бы расценивать это как отягчающее обстоятельство, если бы имелись свидетельства о том, что опирающееся на колониальное господство превосходство западного знания лишало азиатов и африканцев самостоятельности мышления и заставляло молчать. Однако обнаружить примеры подавления местного знания о собственной цивилизации не так-то просто. Так, научное возрождение индийских традиций было в общем и целом совместным европейско-индийским проектом, который непосредственно вслед за обретением независимости в 1947 году продолжился. В неколонизированных странах – Японии, Китае, Османской империи – на примере историографии видно, как знакомство с критическими методами школы Леопольда фон Ранке привело к плюрализации подходов к собственному прошлому и в целом к существенному повышению научного уровня. В этом смысле развитие западных наук о «других» представляется не столько империалистическим вторжением в живые культуры знания, сколько началом основания современных глобализированных гуманитарных наук.

География как имперская наука

Если и есть, так сказать, наука – пособница европейской экспансии, то скорее всего на это звание претендует география[602]. В течение первых тридцати лет XIX столетия география превратилась из описания земель и собирания данных о них в комплексный дискурс о природных и социальных взаимосвязях на поверхности Земли, а также в рамках конкретно ограниченных пространств и природных ландшафтов. Ее главные отцы-основатели были далеки от европейского колониализма. Александр фон Гумбольдт, изучивший позднеколониальную Испанскую Америку более детально, чем кто бы то ни было, – один из самых радикальных критиков колониализма своей эпохи. Карл Риттер, выдающийся географ-энциклопедист из Берлинского университета, представлял – задолго до того, как Франц Боас его сформулировал, – культурный релятивизм, который признавал равноценность социальных и культурных форм на Земле. Однако такая отстраненность от политики не была само собой разумеющейся. Уже Наполеон, горячий покровитель географии, держал при себе придворных географов, которые сопровождали в научном плане строительство его империи. В течение всего столетия элементы географии можно найти в очень многих имперских предприятиях. В военных школах завоевателям часто преподавали географию и картографию. Картографы на службе наносили на карту новые оккупированные территории. Эксперты в области географии помогали при прокладывании границ, консультировали, когда требовалось заложить опорные пункты, и выступали в качестве экспертов по полезным ископаемым (здесь также требовались геологи), по транспорту или развитию аграрного хозяйства. Эта роль подкреплялась распространенным интересом к географии среди национальной общественности. Частью образования было знание географии других континентов, а имперскую экспансию горячо поддерживали члены-любители географических обществ. С 1880 года в колониальных метрополиях возникла особая колониальная география. Условия для по-настоящему всемирных планов по разведке и освоению природных ресурсов имелись прежде всего в Британской империи. С характерной для Великобритании проницаемостью границ между государственным и частным предприятием в 1830 году было основано Королевское географическое общество, которое стало своего рода штабом по организации научных экспедиций и сбору географических знаний со всего мира. Выгода для империи, хотя и не всегда выдвигалась на первый план, никогда не упускалась из виду. Из всех наук география оказалась наиболее близка имперской экспансии Запада[603].

Из этого не следует, что географию нужно огульно попрекать пособничеством угнетению других народов. География очень поздно – в Великобритании после 1900 года, в Германии, Франции и России в последней трети XIX столетия – нашла себе место в университетах. Долгое время она оставалась младшей сестрой пользовавшейся большим авторитетом истории, которая, однако, в XIX веке под знаком философской школы «историзма» (Historismus) стала отдаляться от всего, что выглядело как обусловленная природой детерминация человеческой свободы. Еще у Гумбольдта слитые воедино аспекты физической и культурной географии позднее отделились друг от друга, оставаясь при этом под общей крышей одной дисциплины: разделение необходимое, но создавшее непреодолимые проблемы идентичности и заставившее географию сидеть между двух стульев – строгих, ориентированных на физику естественных наук и «настоящих» гуманитарных. Кроме того, за исключением специализированных колониальных географов, отнюдь не все научные представители этой науки состояли непосредственно на службе имперского проекта. Многие главной своей задачей видели описание национального пространства собственного народа.

Связь между экспансией и исследованием – теснее и древнее. Начиная с Колумба путешествия за океан и стремление к захвату земель и колонизации были двумя сторонами одной медали. Европейские первооткрыватели земель и их завоеватели были выходцами из одной и той же культурной среды: со схожим образовательным уровнем, схожими целями и представлениями о месте и миссии своей страны, христианского мира или всей Европы в мире. В XVIII веке стало само собой разумеющимся ожидание, что великие державы будут считать содействие изучению Земли своей государственной задачей. Великобритания и Франция посылали научно подготовленные и солидно оснащенные кругосветные экспедиции. Российская империя заявляла свои претензии на равенство по имперскому и научному рангу, следуя их примеру (экспедиция Крузенштерна 1803–1806 годов). Эквивалентным ответом США на эти морские операции может считаться пересечение континента с Востока на Запад, которое в те же годы было предпринято по инициативе президента Томаса Джефферсона. Экспедиция 1803–1806 годов, которую возглавляли Мериуэзер Льюис и Уильям Кларк, ставила перед собой научные задачи, которые вплоть до мелочей повторяли большие морские путешествия со времен капитана Джеймса Кука.

Тип «открывателя» был скомпрометирован с самого начала. Насилие использовали уже Колумб и Васко да Гама. Но на протяжении четырех столетий найдется как минимум столько же примеров того, как ученые путешественники достигали своих целей мирным способом. Это касается многих из наиболее выдающихся среди них, как Александр фон Гумбольдт, Генрих Барт или Давид Ливингстон. Однако эпоха расцвета империализма помогла и последнему расцвету типа путешественника-конкистадора. Бисмарк, король Бельгии Леопольд II или Французская республика в равной степени пользовались услугами ученых-путешественников (с очень разной степенью научной компетентности), чтобы заявить на месте о своих претензиях на территорию в Африке или Юго-Восточной Азии. Генри Мортон Стэнли, репортер по профессии, которого король Леопольд выбрал своим человеком в Африке, воплощал этот тип с наибольшим резонансом в прессе нескольких континентов (три африканских экспедиции в 1870–1889 годах). В следующем поколении Свен Гедин, начавший свою долгую карьеру исследователя Центральной Азии в 1894 году, стал самым известным шведом, он имел неограниченный доступ к монархам и главам правительств Запада и Востока и был увешан орденами, золотыми медалями и титулами почетного доктора. В личности Свена Гедина, который остался человеком XIX века, еще раз нашли свое воплощение противоречия европейского отношения к Востоку. Гедин был замечательным знатоком языков, обученным в Германии картографом высокого уровня и исследователем географии. Организация и финансирование его больших экспедиций, последняя из которых завершилась в 1935 году, доказали его талант научного администратора. Гедин был убежден в общем превосходстве Европы над Востоком. Этот шведский (и немецкий) националист и милитарист, вообще человек правых политических убеждений, охотно принимал участие в геополитических играх разума и планировании роли центральноазиатского «вакуума власти» в соревновании великих держав. В то же время он первым из западных ученых уже после Первой мировой войны серьезно воспринял появление молодой китайской науки, которая стремилась к международному признанию, и сотрудничал с китайскими экспертами. Ныне его фигура пользуется в Китае большим уважением, и такая посмертная репутация в принципе типична: немало европейских ученых-путешественников, несмотря на свою деятельность на имперской службе, стали частью национальной исторической памяти постимперских стран[604].

Фольклористика: открытие национальной сельской жизни

К «чужим» культурам, ставшим в XIX веке предметом изучения науки, не в последнюю очередь относились и жители собственной страны. Рационалистские элиты периода революций конца XVIII – начала XIX века видели в образе жизни и мысли крестьян, городских низов и бродяг препятствия для модернизации общества и пережитки «суеверного» мировоззрения. Военные и гражданские управляющие Наполеоновской империи также без особого понимания относились к католическим народным верованиям в Италии или Испании, как и последователи философии утилитаризма Иеремии Бентама на службе Ост-Индской компании относились к нежизнеспособными индуистским и мусульманским традициям Индии. Позиции и поведение по отношению к «внутренним дикарям» Европы не отличались фундаментально от положения в колониях. И там, и тут пропагандировалось и практиковалось «трудовое воспитание» сверху[605]. Где-то больше полагались на государство, где-то – на насильственные методы. Но намерения и воздействие были схожи: повышение эффективности человеческого капитала в соединении с искренним, нередко христиански мотивированным стремлением к «повышению» уровня цивилизованности социальных низов. Основанная в 1865 году в Лондоне и со временем распространившая свою деятельность по всему миру «Армия спасения» служила выражением такой благотворительной воли для цивилизирования. К «миссионерству среди язычников» за океаном в протестантской Европе присоединилось «внутреннее миссионерство» для помощи социально уязвимым слоям населения. Параллельным эффектом такого рода ранней социальной политики, будь она в основе своей бюрократической или филантропической, стало почитание проявлений «народной жизни», которое временами приобретало характер идеализации. Духовным отцом такого отношения стал Иоганн Готфрид Гердер. Укрепили же его языковеды, историки права, собиратели «народной поэзии» начала XIX века.

Социальный романтизм мог развиваться на совершенно разных политических полюсах. У великого французского историка Жюля Мишле он подразумевал радикальное восхищение творцами нации и революции. Вильгельм Генрих Риль, который между 1851 и 1869 годами опубликовал четырехтомный труд «Естественная история немецкого народа как основа немецкой социальной политики», подразумевал недоверие к разрушительным для общества последствиям урбанизации и индустриализации. Оба, Мишле и Риль, почти одновременно, но исходя из совершенно разных предпосылок, описывали жизнь низов в прошлом и настоящем с редкой дотоле симпатией и любовью к деталям (у Мишле еще и добавлялся особый акцент на истории женщин). Риль стал, таким образом, основателем того, что в Германии именовалось «народоведением» (Volkskunde) – рожденного духом консервативного романтизма учения о «народном духе» и обычаях[606]. Почитателей Риль нашел прежде всего в России. В его труде они увидели подтверждение собственных предпочтений, хотя и политически диаметрально противоположных. В только что освобожденных из крепостной зависимости крестьянах с их древней сельской общиной городские интеллектуалы из высших кругов увидели революционных субъектов. С этих «друзей народа», народников, начинается новая глава в истории русского радикализма[607].

Европейское искусство также обратило внимание на народные элементы. Внешней экзотике ориенталистских мотивов почти полную параллель составляла внутренняя экзотика фольклоризма. То, что начиналось как поиск нового вдохновения и одновременно национального стиля в анонимной музыке простого народа, быстро превратилось в мелодический язык, который можно экспортировать. Так возник внутриевропейский музыкальный ориентализм. Французские композиторы (Жорж Бизе, «Кармен», 1875; Эдуар Лало, «Испанская симфония», 1874) любили испанский колорит. А «типично венгерскую» цыганскую мелодику, которую знал уже Йозеф Гайдн и которую уроженец Бургенланда, космополит Ференц Лист возвысил до национального символа («Венгерские рапсодии» для фортепьяно, 1851), вполне гармонично использовал в своем музыкальном языке живший в Вене выходец из Гамбурга Иоганнес Брамс. Неудовлетворенный национально-романтическими клише и китчем, молодой венгр Бела Барток вместе с Золтаном Кодаем с 1904 года занялся поисками аутентичной музыки венгерских крестьян, а также немадьярских меньшинств в составе Венгерского королевства Габсбургов. Применявшиеся при этом методы только возникшего этномузыковедения вскоре аналогичным образом были перенесены и на неевропейскую музыку. Барток и Кодай же использовали свои находки для собственной изысканной музыки. Барток, композитор, стоявший на противоположной от романтизма стороне[608], одновременно был выдающимся исследователем внутриевропейского Другого. Его этномузыкальные изыскания доказали, что изучение фольклора возможно без фёлькиш-националистической идеологизации.

***

В XIX веке у многих людей на Земле улучшились шансы на участие в общении в более крупном масштабе за счет использования письменности. Это стало следствием расширения грамотности и растущей доступности печатной продукции. Распространение грамотности происходило крайне неравномерно и зависело от уровня благосостояния, политических целей, миссионерских намерений и стремления к образованию отдельных лиц и групп. Обычно требовались локальные импульсы, которые затем необходимо было перевести в определенную форму институционализированного устойчивого развития: точкой схождения этих перспектив стало учреждение всеобщей обязательной школы. Распространение мировых языков также расширяло пространство коммуникации – во всяком случае, для тех, кому удалось воспользоваться возможностями изучать дополнительные языки, поскольку экспансия европейских языков происходила поверх уже существовавших языковых миров, а не вместо них.

Итак, знание стало более доступным. Тем не менее нужно было прилагать значительные усилия, труд по его приобретению. Чтение – культурная техника, которая многого требует от индивида, тогда как включить радио или телевизор и следовать за его программами можно без особых усилий, и это легко доступно неграмотным. В этом смысле технологии XX века понизили уровень культурных усилий, но в то же время и порог по крайней мере пассивного участия в коммуникации. Однако какое именно знание стало теперь более доступным? О содержании знаний можно мало что сказать в глобальном смысле. В XIX веке беспрецедентно размножилось отделенное от бытовой рутины упорядоченное знание, которое теперь повсеместно называли «наукой». Все больше становилось ученых, которые производили такое знание. Это происходило в учреждениях, и прежде всего в университетах, которые не только создавали рамки для ученых занятий отдельных индивидов (как академии в Европе раннего Нового времени), но и систематически, при помощи вспомогательных средств планомерно стремились к умножению новых познаний. Наука распространилась так далеко и потому, что целые сферы общественного дискурса переопределили себя и приняли организационные формы науки: из литературной критики и процветавшего в Европе критического анализа текстов в филологии в конце столетия образовалось литературоведение, из собирания слов и грамматического описания – исследующая закономерности история языка, а затем у Фердинанда де Соссюра («Курс общей лингвистики», 1916) – языкознание, постулировавшее глубокие структуры языка. Гуманитарных и социальных «наук» в смысле сформировавшихся дисциплин до 1800 года в Европе не было. К 1910 году утвердились система предметов и спектр научных учреждений – таких, как мы их знаем сегодня. Сначала с существенной разницей во времени это произошло в некоторых странах Европы, немного позже в США – но в процессе растущей интернационализации, без привязки к месту.

До 1910 года возник также ряд трансграничных научных сообществ, в которых быстро циркулировали информационные потоки, происходила борьба за приоритет и вырабатывались критерии квалификационных оценок и наделения престижем. В этих кругах доминировали исключительно мужчины, постепенно в них стали получать доступ и неевропейцы – сначала некоторые ученые-естественники из Японии, после Первой мировой войны постепенно также все больше исследователей из Индии и Китая. В естественных науках утвердились международные стандарты. Это делало попытки межвоенного периода учредить особую «немецкую», «японскую» или (как в СССР) «социалистическую» науку анахроничными и смешными. Иное дело, что ученые часто ощущали потребность в том, чтобы их труд пошел на пользу своей стране. При всей межнациональности инфраструктур коммуникации и критериев истинной науки ученые во всем мире чувствовали свою принадлежность к национальным институтам (особенно ярко в период Первой мировой войны), а гуманитарии, наследники традиционной риторики, прежде всего выступали на публичной арене собственных стран. Интернационализация и национализация науки состояли в напряженных отношениях друг с другом.

XVII. «Приобщение к цивилизации» и дискриминация

1. «Цивилизованный мир» и его «миссия»

Тысячелетиями определенные группы людей ставили себя выше своих соседей[609]. Горожане глядели свысока на деревенских жителей, оседлые – на кочевников, грамотные – на неграмотных, пастухи – на охотников-собирателей, богатые – на бедных, практикующие сложные религиозные культы – на «язычников» и анимистов. Представление о разных ступенях совершенствования образа жизни и мышления широко распространено по регионам и эпохам. Во многих языках оно выражено словами, которым примерно соответствует общеевропейское понятие «цивилизация». Это понятие получает смысл, лишь находясь в неразрывном конфликте со своим антонимом. Цивилизация господствует там, где побеждены «варварство» или «дикость». Чтобы цивилизацию всегда можно было опознать как таковую, ей нужна ее противоположность. Если бы в мире не осталось «варварства», то «цивилизованным» людям не с кем было бы сравнивать себя, будь то в духе агрессивного самодовольства или же в духе сокрушения о судьбах лучшей части человечества среди окружающих ее грубости и упадка. Недоцивилизованные нужны в качестве зрителей большого спектакля приобщения к цивилизации. Ибо приписывание цивилизованности не является совершенно самодостаточным, аутичным действием. Цивилизованным требуется, чтобы их таковыми признавали другие. Это признание может возникать по разным мотивам. Больше всего цивилизованным нравятся восхищение, почитание и мирная благодарность; зависть и недоброжелательство, пожалуй, тоже допустимы; к ненависти и агрессивности со стороны варваров любая цивилизация должна быть готова и в моральном, и в военном смысле. Чувство собственной ценности у цивилизованных возникает из взаимодействия между самонаблюдением и наблюдением за тем, как на них реагируют Другие, которые могут занимать по отношению к ним самые разные позиции. При этом цивилизованные осознают, что их достижениям постоянно грозит опасность: нашествие варваров или восстание плебеев – «внутренних варваров» – может положить им конец в любую минуту; угрозу еще большую – поскольку ее тяжелее распознать – составляет ослабление морального усилия, культурной воли к действию и учитывающей реалии осмотрительности. В Китае, Европе и других местах это укладывалось традиционно в представление о «разложении» в широком смысле: упадку судьбоносного везения (fortuna) соответствовало иссякание силы, позволявшей соответствовать высоким идеалам.

Итак, «цивилизация» в нормативном смысле социально организованного совершенствования жизни – это универсальное представление, которое хронологически не ограничено эпохой модерна. Часто оно соседствует с идеей о задаче или даже долге цивилизованных по распространению своих культурных ценностей и своего образа жизни. Это может происходить по разным причинам: чтобы замирить варварское окружение, чтобы пропагандировать учение, воспринимающееся как единственно верное, или просто чтобы сделать варварам что-то хорошее. Из таких разных мотивационных источников черпается идея «цивилизаторской миссии». «Миссия» не обязательно должна ограничиваться распространением какого-то вероучения. Скорее подразумевается всеобъемлющее убеждение в собственной предназначенности к тому, чтобы нести в мир нечто ценное, или взятие на себя задачи донести собственные нормы и институты до других, а то и путем мягкого или не очень мягкого давления вынудить их принять эти ценности. Это подразумевает твердое убеждение в превосходстве своего образа жизни.

«Цивилизаторская миссия» и ее противоречия

Цивилизаторские миссии находят свое отражение уже в отношении ранней китайской высокоразвитой культуры к различным окружавшим ее «варварам». Идея цивилизаторской миссии присуща европейской античности, а также всем религиям, расширявшим сферы своего влияния. Никогда эта идея не обладала такой властью, как в XIX веке. В Европе раннего Нового времени протестантскую Реформацию можно понимать как масштабное движение с целью цивилизовать «коррумпированную» культуру – и в зеркальном отображении Контрреформацию как попытку отпора и отвоевывания новой цивилизующей инициативы. В памятниках культуры, таких как Библия Лютера или огромные барочные церкви, можно видеть инструменты цивилизаторских миссий. Однако миссионерскую динамику раннего Нового времени не следует переоценивать, и особенно в отношении европейской экспансии за океан. Империи эпохи раннего модерна редко одушевляла миссионерская идея. Помимо испанской монархии никто не помышлял о создании гомогенной имперской культуры[610]. Для голландцев и англичан imperium обозначало коммерческое предприятие, которому особо не требовалось моральное регулирование. Миссионерский запал лишь помешал бы ведению дел и лишил равновесия хрупкую фикцию имперской гармонии. Поэтому протестантские власти на своей колониальной территории до конца XVIII века, как правило, не допускали миссионерства, а католическая миссия в Испанской и Португальской империях во второй половине XVIII века потеряла существенную долю поддержки от метрополии. Представление о том, что европейские законы за океаном необходимо помимо общин переселенцев распространить и на туземцев, возникало редко и практически никогда не реализовывалось.

В ранее Новое время еще отсутствовало убеждение в существовании на Земле лишь одной цивилизации, задающей мерило цивилизованности, – европейской. Такая глобализация цивилизаторских норм стала новшеством «долгого» XIX века. Она подразумевала, что прежний военный, экономический и культурный баланс между Европой и другими континентами – особенно Азией – нарушен. С одной стороны, глобальная цивилизаторская миссия европейцев служила идеологическим инструментом имперского завоевания мира. С другой стороны, ее нельзя было распространить только с помощью канонерских лодок и экспедиционных войск. Успехи цивилизаторской миссии в XIX веке основывались на двух дополнительных предпосылках: во-первых, на существовавшем в головах не только у представителей европейских властных элит, но и у частных агентов глобализации в той или иной форме убеждении, что мир изменится к лучшему, если как можно большее число неевропейцев возьмет на вооружение достижения превосходящей их цивилизации; а во-вторых, на появлении на различных многочисленных «перифериях» общественных сил, которые разделяли это убеждение. Первоначально идеал цивилизаторской миссии был исключительно евроцентричным и в своей претензии на абсолютность направлен против любой формы культурного релятивизма. При этом он был инклюзивным: европейцы не собирались сохранять высшую цивилизацию только для себя, остальные должны были иметь право в ней участвовать. Этот идеал был полиморфным и политически: приобщение к цивилизации должно было осуществляться как внутри, так и вне колониальных систем. Оно могло предшествовать европейскому завоеванию территории, не зависеть от него или служить постфактум его легитимации. Риторика цивилизации и приобщения к ней могла с таким же успехом сопровождать и не зависящее от Европы государственное строительство и формирование господства. Она основывалась на оптимистической идее прогресса и растущего сближения между культурами мира. В то же время она подходила для легитимации и пропагандистского сопровождения разнообразных проектов, которые объявляли себя на службе этому прогрессу. Так, объектом приобщения к цивилизации легко могли становиться не только варвары и иноверцы, но и флора, фауна и природная среда. Корчующий деревья поселенец, охотник на крупную дичь, регулировщик рек – эмблематические фигуры такого всеобъемлющего приобщения планеты к цивилизации. Главными антагонистами, которых требовалось победить, выступали природа и хаос, традиции, духи и фантомы «суеверий» любого рода.

У теории и практики цивилизаторской миссии есть своя история. Она началась в конце XVIII века, вскоре после того, как понятие «цивилизация» стало центральной категорией самоописания европейских обществ – первоначально во Франции и в Великобритании. К середине XIX века она перешла в фазу, когда престиж европейской цивилизации вне Европы был в зените, и достигла на рубеже XIX–XX веков масштаба крупнейшей цивилизационно-миссионерской силы, хотя из‑за массивного применения насильственных методов империалистической политики она стала во все возрастающей степени восприниматься как лицемерие. Первая мировая война нанесла урон авторитету и ауре «белого человека»[611]. Но цивилизаторская миссия отнюдь не была похоронена. После 1918 года колониальные державы перешли к интервенционному колониализму (colonial development) – очищенной и модернизированной версии цивилизаторской миссии, которая приблизительно после 1960 года найдет свое продолжение в политике помощи развивающимся странам, осуществляемой национальными правительствами и международными организациями.

В переломное время на рубеже XVIII–XIX веков цивилизаторская миссия стала с размахом реализовываться на практике. В идейно-историческом плане для этого имелись две предпосылки: во-первых, доверие позднего европейского Просвещения к педагогике – иначе говоря, вера в то, что однажды познанные истины предназначались для того, чтобы обучать им и применять их на практике; во-вторых, формулирование универсальных ступенчатых моделей развития человечества от простейшего первобытного состояния до полного расцвета, основанного на праве и трудолюбии гражданского общества. Уже здесь обозначились разные опции. Тот, кто доверял скорее автоматическому господству процесса эволюции, занимал менее активную и интервенционистскую позицию, чем тот, кто испытывал стремление разделаться с варварством в мире насильственным путем.

Понятие «приобщение к цивилизации» применялось в XIX веке и к собственному обществу. Целые национальные истории конструировались влиятельными интеллектуалами на противопоставлении цивилизации и варварства – как, например, в Аргентине, у будущего президента Доминго Фаустино Сармьенто в его эпохальном сочинении «Цивилизация и варварство» (1845)[612]. Внутренние периферии и в старых, и во вновь возникающих национальных государствах рассматривались как пережитки прежних стадий развития и чуждые культуре окраины. То, что оставалось от архаических клановых структур в Шотландском высокогорье, превратилось в фольклор для туристов с юга. Шотландия, которую в 1770‑х годах еще можно было открывать как Африку Севера, к эпохе Всемирной выставки с ее Хрустальным дворцом (1851) превратилась в музей социальной истории под открытым небом. Более жестким был и остался североитальянский взгляд на пограничные области: Сардинию, Сицилию и Южную Италию (Меццоджорно). Чем больше после образования итальянского национального государства становилось разочарование, вызванное трудностями интеграции периферии, тем больше манера, в которой говорили о южанах на севере, сближалась с проникнутой расизмом риторикой, применяемой к Африке[613]. Чужими «племенами» виделись и низы в крупных городах эпохи индустриализации, которым путем принуждения со стороны государства и рынка, частной благотворительности и религиозных уговоров требовалось привить минимум цивилизованных – то есть буржуазных – манер.

Национальные варианты: баварский, французский, британский

Цивилизаторские миссии отличались и особым национальным характером. Немцы до 1884 года не имели своей заокеанской колониальной империи, в которой они могли бы вести (как это называлось тогда) «культурную работу». Немецкая образовательная идея периода классицизма и романтизма являлась программой личного самокультивирования, не без существенной доли политической утопии. В отсутствие конкретных варваров процесс приобщения к цивилизации был индивидуальным, направленным вовнутрь и рефлексивным. Однако когда впоследствии немцы все же получили возможность участвовать в большом цивилизаторском проекте, они приступили к его осуществлению с особым рвением. В 1832 году великие державы отдали вновь созданное греческое государство под опеку Баварии. Греция получила принца, ставшего королем, баварскую систему управления и баварскую идеологию «усиливающих» реформ. Эта идеология страдала от противоречия: после окончания турецкого иноземного владычества было желание восстановить классическую Элладу, о которой грезил каждый немецкий гимназист, и в то же время очевидной оказалась полная непригодность для такой возвышенной цели ныне живущих греков. Позднее баварское регентство устранилось, и греки избавились наконец от нелюбимого ими короля Оттона, отправив его во франконское изгнание[614]. По иронии истории спустя некоторое время сами греки подпали под влияние собственного варианта цивилизаторской миссии. Они называли ее «великой идеей» (megali idea), обратив против турок, у которых намеревались отобрать как можно больше древней эллинской земли, – и потерпели сокрушительное поражение, когда, переоценив свои силы и науськиваемые Великобританией, в 1919 году совершили ошибку – напали на турецкую армию. Среди многих фиаско цивилизаторских миссий катастрофа греческого экспансионистского самомнения после Первой мировой войны стала особенно ярким случаем.

До того цивилизаторская миссия Наполеона на коне принесла смешанные результаты. Вся наполеоновская экспансия, начиная с ранних походов в Италии и Египте, оформлялась пропагандой как колоссальная освободительная кампания. Эта миссия потерпела поражение в Египте, а затем в Испании и на Французских Карибах. На Антильских островах в 1802 году уже освобожденные рабы были даже вновь обращены в рабство. В отличие от Антил в немецких государствах Рейнского союза французский режим оказал в целом действительно цивилизующий и модернизирующий эффект. Здесь французы вводили законы и институты буржуазной ориентации и устраняли остатки традиций отжившей эпохи. Косвенные французские влияния имели схожее воздействие на Пруссию и даже, в более слабой форме, на Османскую империю. Характерен французский стиль приобщения к цивилизации: на оккупированных землях Европы, особенно сталкиваясь с традиционными католическими народными культурами, французские офицеры и гражданские чиновники вели себя подчеркнуто высокомерно и крайне уничижительно по отношению к местным, которые воспринимались как отсталые. Оккупационные режимы были одновременно крайне рациональными и эффективными и в то же время держались на максимальной дистанции от управляемых. В Италии, например, французские власти очень редко могли устанавливать контакт с местным населением помимо небольшого круга коллаборантов[615].

Наполеоновская Франция стала первым воплощением авторитарного цивилизующего государства в Западной Европе. Государство служило инструментом спланированного преобразования устаревших старых режимов как внутри Франции, так и за ее границами. Целью реформ, в отличие от раннего Нового времени, – во всяком случае, до энергичного ниспровергателя основ в габсбургских землях, императора Иосифа II – было уже не устранение определенных недостатков. Теперь речь шла об установлении совершенно нового порядка. Эта «наполеоновская» манера технократического преобразования сверху не ограничилась лишь Францией. Она неоднократно встречается на других территориях колониального мира. Так, лорд Кроумер, который после британской оккупации 1882 года правил Египтом практически как всесильный наместник, представлял собой, с его предпочтениями к холодной административной рациональности, в некотором роде наполеоновскую фигуру – с той, однако, разницей, что представление об «освобождении» местного населения у него полностью отсутствовало. В 1798 году Бонапарт хотел распространять в Египте просвещение. После 1882 года Кроумеру важно было лишь удерживать контроль над стратегически важной страной между Азией и Африкой и поставить его на твердые фискальные основания – в принципе аналогично совершенствованию техник господства в Индии после восстания сипаев, только в другом контексте. При осуществлении этих действий по-прежнему сохранялась дистанция по отношению к массам египетского населения. Приобщение Египта к цивилизации служило лишь интересам оккупационной власти и потеряло всякие революционные амбиции[616]. С другой стороны, отнюдь не вся позднейшая французская колониальная политика велась «по-наполеоновски». В лучшем случае лишь в Западной Африке удалось немного приблизиться к осуществлению рационального государства с воспитательной функцией. Но и тут это государство должно было идти на компромиссы (хотя и не с поселенцами, как в Алжире, но с местными владыками) – компромиссы, которые превращали идеальное прямое господство в иллюзию.

В отличие от враждебного к религии и церкви интервенционизма наполеоновского государства ранняя британская цивилизаторская миссия была проникнута мощными религиозными импульсами. Ее первый значительный протагонист Чарльз Грант, высокопоставленный чиновник Ост-Индской компании и автор влиятельных «Замечаний о состоянии общества среди азиатских субъектов Великобритании» (1792), представлял евангелическое возрождение в эпоху Французской революции. Взятая на себя протестантами миссия морального «совершенствования» индусов – часть своего рода британской колониальной романтики. Сюда же примыкала особая британская форма Позднего Просвещения, утилитаризм Иеремии Бентама, который в своих рационализаторских намерениях и авторитарных симпатиях не так уж далеко ушел от наполеоновского понимания государства[617]. В Индии этот своеобразный альянс между благочестивыми евангельскими христианами и обычно индифферентными в религиозном смысле утилитаристами содействовал, во всяком случае, отмене в 1829 году такого ужасного зла, как сожжение вдов заживо (сати), – после того как эту практику, уносившую ежегодно сотни жизней, семьдесят лет терпели в управлявшейся британцами Бенгалии[618]. Попытки цивилизовать Индию в европейском духе достигли своей кульминации в 1830‑х годах и закончились в 1857‑м – шоком, вызванным восстанием сипаев.

К этому времени нашлись другие многообразные сферы для миссионерской активности. После середины столетия выработалась особая британская модель цивилизаторской миссии – не столько реализуемая независимо от обстоятельств под копирку, сколько представляющая собой конгломерат установок. Эта модель в значительной степени определялась христианско-протестантским чувством ответственности, нашедшим свое яркое выражение в фигуре знаменитого путешественника по Африке, миссионера и мученика Давида Ливингстона. Распространение светских культурных ценностей было здесь также в значительной степени делом миссионеров. Христианские миссионерские общества дистанцировались от государства в большей степени, чем во Французской колониальной империи, где Наполеон III превратил католическую миссию в прямой инструмент своей имперской политики, да и лаицистская Третья республика отнюдь не отказывалась от сотрудничества с миссионерами в колониях. В Британской империи миссионеры стремились к коренному преобразованию быта своих подопечных и новообращенных даже тогда, когда колониальное государство стало относиться к таким целям намного прохладнее[619]. Не все из многочисленных протестантских миссионерских обществ видели своей задачей изменить у субъектов своей миссии что-то помимо веры. Но большинство не проводили резкой черты между религией и гражданской сферой. Типичный британский миссионер конца XIX века мог предложить многое: Библию и букварь, мыло и моногамию. Другим отличительным признаком слов и дел британских воспитателей человечества была все большая универсальность их программы. Самое позднее с середины XIX века за усилиями, направленными на отдельные народы, стояла уверенность в содействии прогрессу цивилизации как таковой. Несмотря на конкурирующие между собой притязания на универсальность между британской цивилизаторской миссией и французской mission civilisatrice, последняя в большей степени имела патриотическое обоснование. Универсализм британского приобщения к цивилизации отражал глобальное присутствие Британской империи, ее кораблей, миссионеров и экспортных товаров, но также свидетельствовал о том, что британцы больше, чем кто-либо другой, идентифицируют себя с двумя нормативными практиками, сфера применения которых в принципе неограниченна: с международным правом и свободным рынком.

Приобщение к цивилизации посредством права

К середине XIX столетия прежний jus gentium был переформатирован в обязательные для всех правовые «нормы цивилизованного мира» (standard of civilization). В XIX веке право стало главным инструментом транскультурных процессов приобщения к цивилизации. Право было действеннее, чем религия, поскольку его «импортеры» могли адаптировать его для местных нужд в том числе и там, где туземные ценности и нормы оказались невосприимчивыми к внедрению новшеств в области религии. Так, Япония, в которой миссии всех христианских конфессий и после повторного разрешения христианства в 1873 году так и не смогли по-настоящему утвердиться, в то же время в большом объеме заимствовала элементы европейских правовых систем. В исламском мире с его тесным сопряжением между верой и законом сопротивление попыткам обращения в христианство было как минимум столь же упорным, но и здесь в неколонизированных странах, таких как Османская империя или Египет (до британской оккупации 1882 года), вводились элементы европейского права. Престиж и эффективность права вытекают из его двойственной натуры: с одной стороны, это политический инструмент в руках законотворческих инстанций, с другой – продукт автономного или, как предпочитали считать немецкие теоретики права в эпоху романтизма, «анонимного» развития общественных ценностных установок. Такая раздвоенность права – между эволюцией и конструированием – проявлялась и в колониальном контексте. Право здесь, включая его применение судьями и полицейскими, часто представляло собой грозное оружие культурной агрессии. Запреты местных языков, например, относились к наиболее ненавистным мерам, предпринимавшимся властями, во всей истории колониализма. Такого рода меры всегда оборачивались голом в собственные ворота, никогда не достигая желаемого «цивилизующего» эффекта. В то же время к сильным сторонам Британской империи, по сравнении с другими колониальными империями, принадлежала открытая и способная к изменениям английская правовая традиция, прагматическое применение которой в ряде колоний оставляло простор для компромиссов и сосуществования с местными правовыми обычаями. Ее основу составляло не имевшее аналогов в Европе правовое сознание, видевшее в обязательной подотчетности должностных лиц не только перед вышестоящими, но и перед бдительной как в моральном, так и в правовом смысле общественностью один из важнейших признаков цивилизованности. Таким образом, применяемый в международном масштабе стандарт цивилизации (standard of civilization) был дополнением к верховенству права, существовавшему в обществе (rule of law)[620].

Викторианский «стандарт цивилизации», с точки зрения современников, возник не столько из сконструированного, сколько из эволюционного аспекта права[621]. Он возник с течением времени как этноцентричный предшественник нынешних прав человека и понимался в качестве универсально действующего ядра норм, которые в своей совокупности описывали, что значит быть членом «цивилизованного мира». Эти нормы содержались в разных областях юридического регулирования. Спектр простирался от запрета жестоких телесных наказаний, неприкосновенности собственности и договоров гражданского права до правил поведения в международных отношениях между государствами. Сюда же относилось правило, что правительства обмениваются послами и по крайней мере на символическом уровне обращаются друг с другом на равных. Эволюционная сторона такого понимания транскультурно действующих законов заключалась в идее того, что «стандарт цивилизации» – плод долгого процесса развития цивилизации в Европе и так называемые «ведущие нации» (часто до 1870 года под ними подразумевались только Великобритания и Франция) призваны стать хранителями этого состояния правового совершенства[622]. Претензия Европы на моральный авторитет вытекала, согласно такому воззрению, из успешного самовоспитания. Разве в XVIII веке не были оставлены в прошлом публичные жестокости религиозных войн, не убраны архаические пережитки из уголовного права (по крайней мере применительно к людям с белым цветом кожи), а гражданские нормы обхождения друг с другом не облечены в практические правила?

Вплоть до 1870‑х годов европейские теоретики права применяли «стандарт цивилизации» в качестве мерила для критики «варварских» практик в неевропейских странах. О непосредственном его претворении в масштабную деятельность речи до сих пор не велось. Даже «открытие» Китая, Японии, Сиама и Кореи в ходе войн или в результате эскалации дипломатии канонерок рассматривалось не столько как часть глобальной цивилизаторской миссии в этой части света, сколько как надлежащий шаг по облегчению межгосударственных связей. Так, созданная в 1842 году для Китая система договорных портов была не столько триумфом Запада, сколько компромиссом. Китай оказался вынужден признать особые права экстерриториальности в пользу иностранцев, но его отнюдь не вынуждали изменить всю свою правовую систему целиком. Вестернизация китайского права – чрезвычайно длительный процесс, начавшийся лишь после 1900 года и не законченный по сию пору. В XIX веке следующей за таким «открытием» ступенью стали требования Запада реформировать отдельные ограниченные области права. К ним относились права собственности и наследования – но и семейное право в таких странах, как Бразилия или Марокко, под европейским влиянием было приближено к «цивилизованным» нормам.

Приобщение к цивилизации через рынок и насилие

Другим мощным средством викторианской воспитательной миссии был рынок. Либеральная утопия укрощения страстей через интересы относилась к ключевым элементам викторианского цивилизаторского мышления. Рынки, согласно ортодоксальному либерализму, превращали нации в мирные, касты воинов делали ненужными, а индивидов – прилежными и предприимчиво-честолюбивыми. Новой в XIX веке стала идея, что рынок – это естественный механизм для достижения богатства и распределения шансов в жизни. Требовался лишь демонтаж стесняющих традиций и отказ властей от нецелесообразного вмешательства в естественные циклы. И тогда способности человека при любых культурных предпосылках достигнут максимума его возможностей. С точки зрения классического либерализма, реагировать на рыночные стимулы с энтузиазмом должен любой. Благодаря паровому транспорту и коммуникации по телеграфу рынки будут вовлечены во все более широкие сферы деятельности. Викторианская торговая революция проявится в масштабе всей планеты. Не все экономисты середины XIX века разделяли такой наивный оптимизм. Более проницательные наблюдатели социальных реалий вскоре увидели, что рынок не обязательно делает людей совершеннее и не всегда способствует подъему общего морального уровня. Рынок цивилизовал одних, обходя других, а у третьей группы пробуждал самые негативные стороны человеческой природы. Как предполагали Джон Стюарт Милль и некоторые из его современников, для homo economicus также требовались определенные подготовка и воспитание. Политически это был двойственный аргумент. Он пытался защитить от шоковых последствий внезапной конфронтации домодерных экономических культур и неограниченной конкуренции. С другой стороны, из него выводилась необходимость опекунского колониализма, который должен осторожно открыть неевропейцам путь в экономическую эпоху модерна. Колониальная практика, которая в подобном виде пришлась не по душе таким реформаторам, как Милль, под вывеской «воспитания трудолюбия» означала очень много труда при очень малой доле воспитания. Но такая экономическая коллективная педагогика привела и к более положительным результатам – помощи развивающимся странам в постколониальную эпоху.

Рыночная экономика, право и религия – три столпа, на которых покоился самый действенный в мире вариант наиболее мощного проекта цивилизаторской миссии, британский. Во французском случае – но нигде более в таком отчетливом виде – добавлялась ассимиляция с высокой культурой метрополии[623]. Отдельные инициативы по «приобщению к цивилизации» различались не только по странам, но и по времени, исполнителям, местным условиям и масштабам разрыва между культурами, который существовал по мнению цивилизующих. Если эта пропасть виделась непреодолимо глубокой и кандидатам на приобщение к цивилизации отказывали в шансах соответствовать требованиям «высшей» культуры, то вскоре достигалась точка, когда они представлялись никчемными и бесполезными – безнадежным с «цивилизующей» точки зрения случаем. Возможными последствиями были вытеснение, маргинализация, а в крайнем случае и физическое уничтожение. Правда, даже в эпоху кульминации империализма такие случаи составляли скорее исключение. Ни одна колониальная держава в мирное время не была заинтересована в геноциде. И тем не менее совершались преступления колоссального масштаба, как в бельгийском Свободном государстве Конго с 1880‑х годов, немецкими войсками в 1904–1905 годах против народов гереро и нама в Германской Юго-Западной Африке и в ходе некоторых колониальных войн эпохи, например завоевательной войны США на Филиппинах. Жестокость здесь была настолько преднамеренной, что историки нередко говорят о геноциде[624].

Забота и самосознание

Цивилизаторская миссия как проект коллективной реформы образа жизни попадала в середину между двумя крайностями невмешательства: с одной стороны, с гуманной идеей нравственной Европы соседствовал мотив пренебрежения судьбой «дикарей» или «примитивных», гибель которых воспринималась равнодушно или с высокомерным фатализмом. На рубеже XIX–XX веков много рассуждали об исчезающих народах (dying races) на перифериях империй, о народах, чей закат не следует предотвращать: уже голод в Ирландии 1846–1850 годов особо циничные экономисты толковали как необходимый кризис адаптации[625]. С другой стороны, многие европейские колониальные державы предпочитали политику косвенного управления, которая сознательно избегала любого глубокого вмешательства в структуры местного общества. Там, где практиковалось такое косвенное управление, туземцев оставляли в покое, пока они жили в мире, платили налоги, прислушивались к советам колониальных агентов и исправно поставляли продукты на экспорт. Местное право, включая «варварские» практики наказаний, часто оставляли при этом нетронутым. Колониальные власти обуздывали не в меру ретивых миссионеров и иногда поддерживали отношения с местными верхами, не желая, чтобы пестрая экзотика исчезла под монотонностью вестернизации. Таким было отношение британцев к индийским князьям или малайским султанам, как и обращение с местной элитой во французском протекторате Марокко после 1912 года[626].

При таких обстоятельствах цивилизаторские миссии могли лишь нарушить прошедшие проверку временем властные балансы и компромиссы культурного сосуществования, поскольку в основе цивилизаторских миссий было заложено намерение радикальной перестройки целых обществ со всеми аспектами их образа жизни. Удивительно, с какой самоуверенностью некоторые миссионеры, вне имперской протекции часто оказывавшиеся в положении легко уязвимого меньшинства, считали такую тотальную реформу возможной. Вообще цивилизаторские миссии обычно обязаны как своей программой, так и реализацией меньшинствам. Даже в самих европейских обществах буржуазные активисты реформ видели себя окруженными «нецивилизованным» большинством: крестьянами, городскими низами, бродягами. Растущие мегаполисы притягивали к себе мигрантов, что вызывало противоречивые чувства: отторжение и филантропическое стремление к переменам. Наблюдатели вроде Фридриха Энгельса или Генри Мэйхью не видели особой разницы между обитателями английских трущоб и бедными народными массами в колониях. Мэйхью проводил тесную аналогию между обездоленными «городскими кочевниками» дома и настоящими кочевниками далеко в пустыне. С точки зрения буржуазных реформистских меньшинств, «внутренние варвары» представлялись едва ли менее чуждыми и устрашающими, чем экзотические дикари. Это не было европейской особенностью. В Мексике либеральные сьентификос (científicos), бюрократическая элита, ориентировавшаяся на городских олигархов и эффективный государственный аппарат в Европе, проводили долговременную кампанию против сельских индейцев и их якобы анахроничного идеала общинной собственности на землю. Представители этой элиты, будучи расистами, расценивали индейцев как биологически отсталых и потому невоспитуемых[627]. Городские интеллектуалы и бюрократы в Токио, Стамбуле или Каире также видели в крестьянских регионах своих стран далекий, нецивилизованный мир.

Самым ярким всплеском «дикости» в мире, гордившемся своей цивилизованной утонченностью, стала Парижская коммуна 1871 года. После подавления восстания, ни в чем не уступавшего по своей жестокости британским карательным экспедициям после восстания сипаев 1857 года, четыре тысячи оставшихся в живых коммунаров депортировали в Новую Каледонию – только недавно приобретенную колонию на юге Тихого океана. Там побежденных мятежников подвергли жесткой программе приобщения к цивилизации, практически не отличавшейся от обращения с местным племенем канаков[628]. С точки зрения цивилизованных XIX века, варварство скрывалось везде и под различными личинами, требуя противодействия во всех уголках света. Лишь там, где демографический перевес белых стал несомненным, приобщение к цивилизации могло осуществляться с позиций безусловного превосходства – прежде всего в отношении индейцев Северной Америки по окончании индейских войн, а также на Филиппинах, где США еще до Первой мировой войны стали проводить систематическую программу реформ.

Язык цивилизации и приобщения к ней был господствующим идиомом XIX века. На рубеже XIX–XX веков на короткое время его оспаривал или поставил под сомнение расизм, в своих крайних проявлениях отрицавший способность Других к обучению. После Первой мировой войны, в атмосфере, в которой расистская риторика по всему миру – но не в Германии и не в Центрально-Восточной Европе – ослабла, цивилизаторское мышление пережило ренессанс, прежде чем в 1930‑х годах итальянцы, японцы и немцы внушили себе, что, принадлежа к расе господ, они владеют правом сильного и полномочиями для такого колониализма, который лишен минимума симпатий к колонизуемым, необходимого для трансформирующего влияния цивилизаторской миссии. Таким образом, от цивилизаторской миссии Викторианской эпохи вели разные пути в будущее. Один из этих путей закончился в XX веке в крайней точке, где с отрицанием того факта, что Другие тоже являются людьми, рухнула и фикция собственной цивилизованности. Другой путь вел через начинания «колониального развития» (colonial development) в эпоху позднего колониализма к помощи развивающимся странам со второй половины XX века не только на национальном, но и на международном уровне. Третий путь вылился в безразличие – там, где, несмотря на масштабные усилия, индивидуальные цивилизаторские миссии потерпели неудачу. Оптимистический цивилизатор постоянно рискует потерпеть в своих усилиях фиаско. Британцы пережили этот момент, когда в 1857 году «Индия» (как в коллективной унификации это воспринималось в Великобритании) после десятилетий британских реформ с шокирующей наглядностью проявила себя «неблагодарной» и «неисправимой». Похожий опыт постоянно переживали и миссионеры: начатое ими обращение в христианство оставалось поверхностным либо, наоборот, было настолько основательным, что новообращенные отмежевывались от своих миссионерских покровителей. Всевозможные политические движения за автономию часто интерпретировались как непреднамеренные побочные эффекты распространения западного мышления. Азиаты и африканцы обращали право, с которым они познакомились через европейцев, критически против них самих и противопоставляли универсализму возвышенных правовых принципов реалии постыдной колониальной практики. Распространяемые с большими усилиями европейские языки стали инструментом антиимпериалистической риторики.

XIX век выделяется из цепи эпох тем, что никогда прежде и – с подобной непосредственностью – уже никогда после окончания Первой мировой войны властные и образованные элиты Европы не были столь самоуверенно убеждены в том, что они находятся на острие прогресса и воплощают цивилизацию, способную служить глобальной моделью. Или говоря иначе: успехи Европы в создании материальных богатств, в научно-техническом освоении природы, в основанном на военной и экономической мощи расширении господства и влияния по всему миру создали чувство превосходства, которое нашло свое символическое выражение в представлении об универсальной «цивилизации» Европы. К концу столетия для этого закрепилось новое обозначение – «эпоха модерна» (Moderne)[629]. У слова не было множественного числа; лишь в последние годы XX века начали говорить о «множественных модерностях». До сего дня понятие «эпоха модерна» сохранило свою амбивалентность. Единого мнения, с какого времени отсчитывать начало эпохи модерна, по-прежнему нет. Уже на ранней стадии понятие применялось в двух значениях разного масштаба. С одной стороны, «модерной» обозначали (западно)европейскую цивилизацию в целом и в отличие от всех других культур. Затем, однако, рассматривались противоречия и в самой Европе. Эти противоречия, в свою очередь, лежали в двух плоскостях. Во-первых, «эпоха модерна» и «модерность» обозначали позиции и идеалы авангарда – оппозиционно настроенных узких кругов, опережавших в своих взглядах приверженное традициям мещанское большинство. «Модерными» в этом узком смысле считали себя различные движения, выступавшие за обновление искусства. Под лозунгом модерности они бросали вызов принятым эстетическим нормам. Во-вторых, нельзя было не видеть географических различий внутри Европы. «Модерными» во многих странах континента на рубеже XIX–XX веков были в лучшем случае образ жизни, сознание и вкус городских элит; деревня же влачила инертное существование. С интеллектуальной, буржуазной и аристократической точек зрения, то есть из Лондона, Парижа, Амстердама, Вены, Берлина, Милана, Будапешта – а равно из Бостона или Буэнос-Айреса, – казалось спорным, являются ли окружающие их огромные регионы субъектом или скорее объектом, требующим приобщения к цивилизации. Относились ли вообще Балканы, Галиция или Сицилия, Ирландия или Португалия и примитивные общества фронтира на американском континенте к «цивилизованному миру»? В каком смысле их можно было считать частью «Запада»?

Высокомерная гордость собственной цивилизованностью и вера в свои право и обязанность распространять ее по всему миру являлись, с одной стороны, чистой идеологией. Она использовалась бессчетное множество раз для оправдания агрессии, насилия и разбоя. «Цивилизационный империализм» таился в каждой разновидности цивилизаторской миссии[630]. Но, с другой стороны, трудно не отметить у западно- и неоевропейских обществ преимущества в плане динамизма и креативности. Асимметрия исторической инициативы на некоторое время обернулась в пользу Запада. Другие, похоже, не видели перед собой иного будущего, кроме утомительного догоняющего подражания Западу. Они, согласно западной доктрине цивилизационного опережения, либо застряли в первобытном «внеисторическом» периоде, либо боролись с тяжелым бременем традиций. В начале 1860‑х годов существовали достаточно веские причины видеть мир именно таким. К началу 1920‑х материальные различия между наиболее богатыми западными странами и самыми бедными обществами в других частях Земли выросли еще больше. Но в то же время начали проявлять себя первые силы, которые ставили под сомнение претензии Запада на универсализм. К концу Первой мировой войны эти силы были еще очень слабыми. В основанной в 1919 году Лиге Наций они еще не нашли площадку, которую смогла им предоставить ООН после 1945‑го. Обещания 1919 года, когда американский президент Вудро Вильсон со своим туманным лозунгом «самоопределения наций» пробудил надежду на освобождение во многих частях света, плодов не принесли[631]. Колониальные империи стран – победительниц в Первой мировой войне продолжали существовать. Расколдовывание Европы, за саморастерзанием которой с удивлением наблюдали извне, повлекло за собой до поры до времени не много конкретных последствий. Сомнение Запада в себе самом, изнутри (Освальд Шпенглер, «Закат Европы», 1918–1922) и вызовы извне, прежде всего подъем Японской империи, пока не угрожали европейско-американскому цивилизационному высокомерию. Однако Махатма Ганди, величайший из азиатских противников Запада межвоенного времени, иронически сформулировал проблему, отвечая на вопрос репортера, что он думает о «западной цивилизации»: «Замысел неплохой» («It would be a good idea»)[632]. Тем не менее Ганди и почти все остальные националистические лидеры индийского движения за независимость не замедлили встать на сторону своих британских противников, когда в конце 1930‑х годов Запад снова был расколот и оказалось, что национал-социалистский вызов по степени расовой ненависти угрожает превзойти цивилизаторскую спесь британцев.

2. Освобождение рабов и «белое превосходство»

Рабовладельческий Запад, свободная от рабства Восточная Азия

На рубеже XVIII и XIX веков варварство все еще гнездилось в сердце цивилизации. Наиболее цивилизованные, по их же собственной оценке, государства мира по-прежнему терпели рабство в регионах своей юрисдикции. К ним относились в том числе и колониальные империи. В 1888 году, спустя столетие после основания первых небольших аболиционистских групп в Филадельфии, Лондоне, Манчестере и Нью-Йорке, рабство в Новом Свете и во многих странах на других континентах было вне закона. Отсюда оставалось сделать уже небольшой шаг до нынешнего правового положения, по которому рабство считается преступлением против человечества и человечности. Следы институции, на которой столетиями держался большой сегмент экономики двойного американского континента, включая Карибы, не исчезли в одночасье. Ментальные и социальные последствия рабства сохранялись на протяжении десятилетий. Некоторые из них заметны и до сих пор. В Африке, поставлявшей рабов на американские плантации, пережитки работорговли и рабства сохранялись еще долго на протяжении XX века. Лишь в 1960‑х годах, через целое столетие после отмены рабства в США, в исламском мире был достигнут общий консенсус против юридической легитимности и общественного признания рабства. Последним из государств мира рабство в 1981 году запретила мусульманская Мавритания[633].

И тем не менее 1888 год стал эпохальной вехой в истории человечества. Социальный институт, который как никакой другой противоречил либеральному духу времени, за пределами исламской культурной сферы к концу XIX столетия был в значительной степени делегитимирован, презираем и фактически, за исключением небольших следов, исчез. Если кое-где еще сохранялись общества с рабами, то после решения Бразилии объявить рабство вне закона это уже не были открыто декларировавшие себя таковыми рабовладельческие общества. Реликт XVII века, когда рабовладельческие системы переживали свой первый подъем, исчез, когда повсюду в сфере влияния Запада было запрещено обращаться с людьми как с продаваемой и наследуемой собственностью.

Запад поздравлял себя с тем, что в масштабном процессе самоцивилизирования варварство работорговли и рабского труда осталось позади и наконец-то создано по-настоящему христианское общество. Однако справедливости ради следует сказать, что для XVIII и начала XIX века рабство было характерно отнюдь не для всего мира. В Европе XVI–XVII веков тенденция к более свободным условиям труда перешла в свою противоположность как в заокеанских колониях, так и – в форме «второго закрепощения крестьян» – восточнее Эльбы. Но в это же время ни в Китае, ни в Японии (в отличие от Кореи, где рабство отменили только в 1894 году под японским влиянием[634]) не были распространены сколько-нибудь значительные отношения рабства. В испытавшем влияние конфуцианства Вьетнаме в XVIII веке эти отношения постепенно исчезали. Они не появились вновь и в эпоху раннего Нового времени, эру великого ренессанса рабства на Западе. Таким образом, Китай и Япония в XVIII веке были цивилизациями, свободными от рабства, – в отличие от Запада. Буддизм, влияние которого в Юго-Восточной Азии преобладало, по отношению к рабству сохранял большую дистанцию, чем ислам и церковное христианство, – пусть прямые аболиционистские решения и были приняты им лишь в XIX веке. Когда в 1874 году в буддистском Сиаме в итоге продолжавшегося несколько десятилетий процесса вытеснения насильственного труда и крайней социальной стигматизации был издан первый аболиционистский декрет, который затрагивал пока еще не все виды рабов (последние исключения были сняты в 1908 году), это произошло не столько под прямым давлением Запада, сколько в результате ренессанса буддизма, отсылавшего к образцовой жизни Будды, наряду со стремлением сиамской монархии закрепить свой модерный имидж. В начале XX века просвещенная абсолютистская монархия, сохранявшаяся до 1932 года, поспособствовала тому, чтобы прежний рабовладельческий Сиам обрел новую идентичность: сущность Таиланда буквально определялась отсутствием рабовладения[635].

Цепные реакции

Подобные сравнительные рефлексии на рубеже XIX–XX веков на Западе, однако, возникали редко. На восточные общества, за исключением Японии, там смотрели с таким презрением, что были не способны оценить достигнутое ими важное историческое преимущество. И еще одно обстоятельство упускали из виду современники, удовлетворенные тем, что эпоха рабства закончилась, – а именно тот факт, что это не просто результат самопроизвольного хода прогресса: его никогда бы не случилось без готовности многих отдельных индивидов претворить моральные убеждения в политические акции. С рабством активно боролись. Его противники в Европе и Азии иногда не достигали успеха, некоторые из их побед были хрупкими, ибо рабство находилось под защитой мощных интересов. Оно не отмерло со временем, не пало из‑за своего якобы анахронизма. Его судьба была связана с масштабными конвульсиями эпохи. Самые тяжелые поражения рабство потерпело не в мирное время, а в связи с революциями, гражданскими войнами и острым международным соперничеством.

Конец рабства у себя дома дал европейцам и североамериканцам в конце XIX века новое оправдание для их цивилизаторских миссий. «Цивилизованный мир» вроде бы снова доказал свое превосходство и тем самым – право на глобальное лидерство. Прежде всего по отношению к исламскому миру, в котором рабство в значительной мере оставалось неприкасаемым, теперь можно было – и не без оснований – занять позицию ничем не нарушаемого нравственного превосходства. В Африке европейская борьба с рабством даже стала одним из главных мотивов для оправдания военной интервенции. Прежде всего из‑за своего категорического неприятия рабства в колониализме видели прогрессивную силу. Прогрессивные империалисты, белые аболиционисты и афроамериканские противники рабства были едины в намерении победить рабство и с африканской стороны Атлантики[636]. Прилагались усилия, чтобы проникнуть вглубь континента – положить конец преступлениям работорговцев и разрушить политическую силу рабовладельцев. Во вновь завоеванных колониях эпохи зрелого империализма рабство уже не вводилось заново. Жесткое принуждение к труду было в порядке вещей, но ни в одной из европейских заморских колониальных империй работорговля не допускалась, а статус раба не закреплялся в колониальном праве. Если в раннее Новое время европейцев характеризовала глубокая пропасть между правовым полем дома, на европейском континенте, и правовыми условиями в заокеанских колониях, то зрелый империализм по крайней мере в этой области создал единое правовое пространство. Нигде в империях британцев или голландцев, французов или итальянцев не допускалось покупать, продавать, дарить других людей и причинять им без санкции государства – в качестве наказания за преступления – тяжелые телесные повреждения.

Вытеснение работорговли и рабства происходило как цепная трансатлантическая реакция, и каждое локальное действие получало дополнительный смысл в расширенном контексте. Британские аболиционисты шли еще дальше, с самого начала видя себя в качестве активистов глобального проекта. После того как им удавалось добиться отмены рабства в своей сфере влияния, они посылали делегации в рабовладельческие государства и организовывали международные конгрессы[637]. И противники, и сторонники рабства внимательно наблюдали за происходящим на международной арене, постоянно оценивая новое соотношение сил. Цепная реакция протекала не постоянно и не последовательно. Между отдельными этапами освобождения рабов случались долгие периоды застоя и даже нового оживления рабства. Так, историческая роль революции на Гаити была амбивалентной. С одной стороны, во французской колонии Сан-Доминго, которая в 1804 году стала независимым государством Гаити, в 1790‑х в результате революции рабство было разрушено радикальным образом. Повсюду в атлантическом пространстве, где рабы узнавали об этом событии, оно воспринималось как предвестник освобождения. С другой стороны, события в бывшей французской сахарной колонии способствовали укреплению рабства в других местах. Французские плантаторы из Сан-Доминго бежали на британскую Ямайку и на испанский остров Куба, внеся свой вклад в развитие рабовладельческой экономики. Только благодаря этому притоку капитала и энергии мигрантов Куба превратилась из забытого уголка колониального мира в страну с ориентированным на экспорт агробизнесом[638]. Если кто-то на Кубе или в южных штатах США хотел избежать каких бы то ни было уступок недовольным рабам, он использовал тот аргумент, что лишь ослабление ограничений во время Французской революции открыло рабам возможности для вооруженного протеста.

Ужесточение рабовладельческих систем как реакция на слухи об эмансипации, то есть освобождении рабов, повторялось и в 1830–1840‑х годах. По истечении краткого переходного периода с окончанием полурабства его ликвидация в британских карибских колониях и в Южной Африке в 1838 году получила законную силу, принеся свободу 800 тысячам детей, женщин и мужчин. Это произошло в виде освобождения сверху, а не как в Гаити, в результате революционной войны. Но экономические и социальные последствия в Британской Вест-Индии были схожими. После ликвидации крупного плантационного землевладения на таких островах, как Ямайка, Барбадос, Тринидад и Антигуа, сельское хозяйство вернулось к мелкокрестьянскому нетоварному производству. Острова практически перестали играть роль экспортных производителей имперского благосостояния. Денежные компенсации из британской казны поступали плантаторам – владельцам, которые на местах, как правило, отсутствовали, проживая в Англии; эти средства не реинвестировались на Карибах. (Тогда как в то же время в Южной Африке компенсации вливались преимущественно в местную экономику, способствуя экономическому оживлению.) Апологеты рабства, снова прежде всего в южных штатах США, видели здесь подтверждение парадокса: моральный прогресс (с их точки зрения, мнимый), который принесло освобождение от рабства, более чем компенсируется экономическим регрессом, который наносит ущерб всем задействованным сторонам. Обстоятельства освобождения рабов на Карибах укрепляли решимость плантаторов в других частях света предотвратить повторение таких процессов[639].

«Антирабство»: британский ответ на Французскую революцию

В «эпоху разума» лишь немногих европейцев возмущали работорговля и рабство, значение которых в XVIII веке на атлантическом пространстве все более возрастало. Отдельные критические голоса (например, Монтескье, Рейналя или Кондорсе) не могли ввести в заблуждение относительно того, что рабство редко диссонировало с моральными соображениями и даже с идеей естественного права Просвещения. Поскольку речь шла почти исключительно о порабощении чернокожих африканцев, исподволь сказывалась традиция европейского отвержения и уничижения всего черного. Даже при том, что просветители еще придерживались идеи единства человеческого рода, а не разделяли, как позднейшие теоретики расизма XIX века, человечество на разные, определяемые расами виды, все же, с точки зрения европейского раннего Нового времени, люди с черным цветом кожи по определению были аутсайдерами, еще более чужими, чем арабы или евреи[640].

Гуманизм, который стал побудительным мотивом для первых основателей агитационных союзов против рабства в 1780‑х годах, брал свое начало не столько от высокой философии эпохи, сколько из двух иных источников: во-первых, из обновленной идеи христианского братства у некоторых маргинальных представителей традиционной религии; во-вторых, из нового патриотизма, который хотел видеть превосходство собственной нации не только в экономических достижениях и военной мощи, но и в ее способности стать для мира ориентиром в нравственном и правовом отношении. Этот христианско-патриотический гуманизм являлся британской отличительной чертой. Скорее в качестве идеи, а не четко сформулированного учения, поначалу он стал движущей силой для немногих активистов, среди которых уже тогда было несколько бывших чернокожих рабов, например Олауда Эквиано (1745–1797)[641]. Но уже вскоре он вызвал большой резонанс в кругах британской общественности, которая с появлением движения против рабства перешла на новый уровень развития. Аболиционизм стал лозунгом, в эпоху кульминации движения собиравшим вокруг себя сотни тысяч участников мирных внепарламентских акций. В рамках политической системы, в которой суверенный парламент еще прочно удерживала в своих руках небольшая группа олигархов, аболиционисты собирали средства для поддержки бежавших рабов, посещали массовые мероприятия, на которых сообщалось об ужасах атлантических корабельных перевозок рабов и об условиях на карибских плантациях, подписывали петиции, адресованные законодателям в Вестминстере. С помощью бойкота товаров, например карибского сахара, они добивались материального давления на интересы рабовладения. В этих обстоятельствах члены обеих палат парламента, которые в ходе подробных слушаний получили информацию о деталях работорговли, в марте 1807 года проголосовали за запрет работорговли на кораблях под британским флагом начиная с 1 января 1808‑го. Близко к такому решению подошли уже в 1792 году, со второй попытки его удалось принять. Поэт Сэмюэл Тейлор Кольридж высказал то, что думали многие: завоевания Александра и Наполеона меркнут перед триумфальной победой над работорговлей[642].

Исследователи едины в том, что такое впечатляющее разрушение имперского института, инициатива которого исходила из центра одной из крупнейших рабовладельческих систем, нельзя объяснить только экономическими резонами и причинами[643]. Приводимая в движение рабами плантационная экономика к концу XVIII века достигла максимума своей производительности и рентабельности, отдельные собственники накопили огромные богатства, и с точки зрения национальной экономики также ничто не говорило о необходимости изменений в практиках господства. Мнение (которое высказывал, к примеру, Адам Смит), что свободный труд более производителен, чем подневольный, отнюдь не преобладало среди британских экономистов. Решающими стали идейные мотивы, которыми удавалось увлечь достаточное количество членов политической элиты – в тех случаях, когда они не представляли экономические интересы, непосредственно связанные с Вест-Индией. В общей перспективе эти мотивы стали идеологическим ответом Великобритании на Французскую революцию и Наполеона.

Французская революция, главным образом в своей начальной фазе, до террора, написала на своих знаменах принцип универсальной человечности, убедительным ответом на который не могло стать простое подтверждение частных национальных интересов. Декларации прав человека и гражданина можно было противопоставить только защитные консервативные идеологии – если, конечно, не создать собственное поле наднационального универсализма. Таким полем являлось рабство. Революционное Национальное собрание в Париже, в котором, сходно с британским парламентом, интересы плантаторов обладали существенным весом, действовало в этой сфере медлительно и непоследовательно. И хотя Конвент в 1794 году наконец объявил рабство во всех французских владениях незаконным и распространил гражданство на все мужское население во Франции и в колониях без различия цвета кожи, первый консул Наполеон Бонапарт в 1802 году снова узаконил рабство и работорговлю. Так Франция на протяжении нескольких лет потеряла идейное лидерство в этой сфере и снова вернулась к своекорыстным привычкам Старого порядка. В период до решения парламента в 1807 году, на пике борьбы с Наполеоном патриотическая общественность Великобритании перехватила идеологическую инициативу. Она могла при этом ссылаться на тот факт, что ни в одной стране мира, будь они монархической или республиканской природы, нет более надежных институционных гарантий против произвола во власти, чем в Соединенном Королевстве. Требовалось лишь распространить эти гарантии на колонии.

Такого рода общеполитические движущие мотивы легко совмещались с частными. Личное участие ради благой цели аболиционизма одновременно позволяло в предвидении еще предстоящей демократизации британской политической системы проявлять активность гражданкам (в движении аболиционистов принимали участие очень многие женщины) и гражданам, сняв тем самым с себя груз, который все более воспринимался как коллективная вина. Рассчитанная риторика лидеров аболиционизма делала ставку именно на это – на эмпатию к жертвам, подготовленную уже сентиментальными романами XVIII века, и популярной тогда тематикой эмансипации (Бетховен, «Фиделио», 1805)[644].

В публицистической стратегии ведущих аболиционистов смешивались гуманно-нравственные призывы с аргументами, выставлявшими в выгодном свете военные и имперские интересы нации[645]. Масштабное глобальное противостояние с Францией неизбежно затрагивало любую сферу британской политики. В 1815 году этот фон исчез. Работорговля в отсутствие Британии сильно сократилась. Прежде всего флот Британии, пользуясь своим положением владыки морей, присвоил себе право останавливать также корабли третьих стран, обыскивать их и найденных на них рабов без выяснения отношений собственности отпускать на волю. Это привело к нескольким дипломатическим скандалам – например, с Францией, – однако препятствовало тому, чтобы другие заполнили нишу, оставленную британцами; и все же окончательно положить конец контрабандной торговле рабами не удавалось. В 1807 году Конгресс США также прекратил участие американских граждан в африканской работорговле и таким образом исключил легальный ввоз новых рабов. Моральный импульс исходного аболиционизма оказался достаточно сильным, чтобы и в позднейшую эпоху усилившегося империализма сохранять среди британской общественности отрицательное отношение к рабству. Аболиционизм оставался мобилизующим лозунгом. Когда, например, в 1901 году на шоколадной фирме «Кэдбери» (Cadbury), к ужасу ее владельцев-квакеров, узнали, что какао-бобы, которые поставлялись ей с португальского острова Сан-Томе в Атлантике, выращивались там рабами, началась активная агитация гуманистских групп и против «Кэдбери», и против Португалии, а Форин-офис был принужден к принятию дипломатических мер[646].

Индия: аболиционизм в кастовом обществе

Отмена рабства в Британской империи проходила, при более внимательном рассмотрении, в нескольких плоскостях. В Карибском регионе она ослабила плантационную экономику, однако в результате компенсаций позволила британским плантаторам-собственникам обойтись без потерь. В Южной Африке те белые (буры, но также британцы), чье аграрное хозяйство, особенно выращивание пшеницы и виноделие, было основано на эксплуатации рабов, видели в новом законодательстве покушение на свои позиции. Большая миграция буров вглубь страны, начавшаяся в середине 1830‑х годов, не в последнюю очередь явилась ответом на новую гуманную риторику 1820‑х, на подрыв патриархального авторитета из‑за следования политике правового равенства и на либерализацию трудовых отношений на южной оконечности африканского континента[647]. В чрезвычайно многослойном социальном ландшафте Индии реализацию отмены рабства удалось начать только с начала 1840‑х годов. Здесь, в отличие от Карибского региона, не действовала единая и прозрачная система рабовладения. Границу между рабским статусом движимого имущества (chattel slavery) и другими формами крайней зависимости определить было нелегко. Кодексы и нормы применения традиционного права разных групп населения различали степени несвободы. Существовали домашнее рабство и сельскохозяйственный подневольный труд; женщин продавали для сексуальных услуг, детей во время голода отдавали на сторону; долговая зависимость неплатежеспособных должников нередко граничила с рабством – особенно когда родители передавали по наследству свои долги потомству.

В таких условиях британским и индийским реформаторам приходилось действовать осторожно и с учетом региональной специфики. В исламских частях страны, где рабство было глубоко укоренено, старались избегать слишком резкого провоцирования господствующей элиты. В условиях преобладающего индуизма возникала чрезвычайно серьезная проблема: с какого момента подчиненность низших каст можно квалифицировать как вид рабства. Не всегда все было так однозначно, как в штате Керала, где членов низших каст в начале XIX века их господа могли продавать, покупать, закладывать, а иногда даже безнаказанно убивать. До сих пор индийское общество остается особенно уязвимым в отношении долгового рабства и близкого по форме к рабству детского труда. Однако в целом уже до середины XIX столетия в Индии начался долгий путь к эмансипации. В юридическом смысле важной вехой стал 1843 год. С этого момента суды в Индии стали отказывать в удовлетворении исков, которые основывались на утверждении о рабском статусе обвиняемого[648]. Многие из тех, кто в последующие десятилетия покинул Индию в качестве наемных рабочих, шли на это, чтобы избежать еще более жестких условий постепенно отступавшего рабства.

Отмена рабства во Франции и в Нидерландах

Несмотря на сильное британское давление, Франция тянула с отменой рабства до 1848 года. Французские власти ограничивались пустыми обещаниями, необходимыми, чтобы умиротворить Великобританию. Гуманный аболиционизм не находил особой поддержки среди французской общественности. Колониальная администрация в период Реставрации (1815–1830) функционировала в тесном согласии с интересами плантаторов. На Карибах – за исключением Гаити, разумеется, —в более мягких формах была восстановлена система рабовладения Старого режима, а на острове сахарных плантаций Реюньоне в Индийском океане, по времени синхронно с испанской Кубой, такую плантационную экономику воссоздали заново. До начала эпохи свободной торговли все еще было возможно допускать на французский рынок сахара только производителей из собственных колоний. Парадоксальным образом именно правительство короля Карла X – особо реакционный режим даже по меркам Европы периода Реставрации – в 1825 году заключило с Гаити соглашение о свободной торговле и первым из европейских государств признало мятежную черную республику, хотя и ценой огромных репарационных выплат изгнанным французским землевладельцам[649]. Июльская монархия, в 1830 году пришедшая на смену правлению Бурбонов, покончила с тайной продажей рабов во французские колонии, которая не раз вызывала конфликты с Великобританией, взяла плантаторов под более жесткий контроль и в целом ориентировалась скорее на политическую модель современной Великобритании, чем на прошлое Старого режима.

Но лишь в ходе революции 1848 года небольшой группе противников рабства во главе с Виктором Шельхером, сыном предпринимателя, который своими глазами увидел в 1829–1830 годах на Карибах ужасы рабства, удалось добиться его юридической отмены. Успех французского аболиционизма 1848 года объясняется тем, что уже и прежде вне узкого круга заинтересованных лиц рабство находило все меньше защитников. Дело аболиционистов в 1840‑х годах поддержали многие выдающиеся интеллектуалы от Токвиля и Ламартина до Виктора Гюго. Вдобавок новый республиканский режим мог контролировать ситуацию в колониях лишь в том случае, если бы ему удалось обуздать плантаторские элиты. Республика и наследовавшая ей монархия Наполеона III приняли на себя роль доброжелательных отцов-покровителей своих темнокожих колониальных подданных[650]. Массового движения против рабства, пользовавшегося широкой поддержкой и функционировавшего в течение долгого времени, во Франции никогда не существовало.

Последними из западноевропейских стран в 1863 году ликвидировали рабство в своих небольших американских владениях, прежде всего Суринаме, Нидерланды. Они также пережили переходный период полурабства, продолжавшийся до 1873 года. Подобно Великобритании и Франции (но в отличие от США и Бразилии) рабовладельцы получили компенсацию из государственной казны. Расходы на эти компенсации возмещались непосредственно из доходов Голландской Ост-Индии, которые в середине XIX века в результате введения «культурной системы» существенно выросли. Так индонезийские подневольные работники оплачивали освобождение карибских рабов[651].

Отмена рабства в западноевропейских колониях походила на отложенный эффект домино. После примера Великобритании ни одна из прочих европейских стран, которая хотела слыть цивилизованной, не могла себе больше позволить надолго остаться в стороне от тенденции отмены рабства. Отмену крепостного права в России 1861 года также следует рассматривать как часть этого общеевропейского тренда. Она представляла собой в особой степени государственный проект. Ни крестьянские восстания, ни общественное движение за свободные трудовые отношения не играли при этом существенной роли. Крепостное право, с точки зрения царя Александра II и его советников, лежало черным пятном на международном престиже империи и было институтом, препятствовавшим социальной модернизации.

Конец рабства в США

Совсем иначе развивалась история в США[652]. Нигде в мире рабовладельческое общество не стояло на более прочных основаниях, чем в южных штатах США. Даже в демографическом отношении, несмотря на отсутствие подвоза рабов из Африки, оно выросло в разы. Накануне войны Севера и Юга в США проживало 4 миллиона рабов, тогда как еще в 1840 году их было только 2,5 миллиона[653]. Эти люди жили в одном и том же обществе с белыми, тогда как британских и континентально-европейских аболиционистов заботили судьбы рабов по ту сторону океана и в своих собственных странах они редко имели возможность встретиться с африканцами. Аболиционистское движение занималось агитацией на нерабовладельческом Севере, тогда как на Юге шансов на развитие оно не имело. В идейном и политическом отношении в южных штатах накануне Гражданской войны постепенно укреплялся менталитет осажденной крепости, не допускавший оппозиции против системы. Большинство белых, не бывших рабовладельцами, в качестве избирателей солидаризировались с выпячиваемой пропагандой идеей «Юга», поддерживая социальные условия, из которых сами они непосредственно выгоды не извлекали. В целом стиль жизни крупного плантатора оставался идеалом для многих белых, не принадлежащих к господствующей элите. Аболиционисты на Севере, которые смогли организоваться в наступательный союз лишь к 1830‑м годам, при активном участии женщин и афроамериканцев мобилизовали более узкую социальную базу, чем британские противники рабства на волне различных кампаний, предшествовавших 1833 году. Аболиционисты США вели борьбу в еще более трудных условиях, чем их британские предшественники, поскольку Север и Юг США были связаны между собой теснее, чем Великобритания со своими далекими сахарными колониями. В обществе Севера в гораздо большей степени, нежели в Великобритании начала XIX века, был распространен расизм – сказывалось его собственное рабовладельческое прошлое.

Североамериканские аболиционисты сталкивались с более изощренной апологией рабства; они ссылались на более радикальные религиозные источники и в идеологическом спектре США считались большими фанатиками, нежели их британские коллеги. Убеждение в том, что практика и просто трусливое соглашательство с рабством – это грех, подлежащий наказанию, у многих из них практически приобретало характер мании. Поскольку часто на первом месте у них стояло освобождение от зла рабства, тогда как интеграция чернокожих в американское общество заботила их в меньшей степени, предложения о решении проблемы путем репатриации освобожденных рабов в Африку находили поддержку далеко за пределами круга умеренных аболиционистов: критика рабства и негативное отношение к присутствию чернокожего населения в Америке могли идти рука об руку[654]. В то же время радикалы во главе с публицистом Уильямом Ллойдом Гаррисоном такие планы отвергали[655]. Даже на Севере аболиционисты США сталкивались с большим сопротивлением, чем то, которое когда-либо испытывали их коллеги в Великобритании. Это сопротивление могло принимать формы физического насилия против активистов и аболиционистской литературы, и в то же время – форму замалчивания. После так называемого Миссурийского кризиса 1819–1821 годов ведущие политические силы США негласно условились положить тему рабства под сукно. В 1836–1844 годах в Конгрессе США даже действовало «правило затыкания рта» (gag rule), запрещавшее любое упоминание этой темы. Таким образом, здесь долгое время отсутствовала та политическая воля к реформам, благодаря которой в Великобритании вопрос рабства был увязан с вопросом избирательного права и вошел в большой пакет реформ 1832–1833 годов.

Борьба белых и черных аболиционистов против рабства сама по себе не могла бы привести к Гражданской войне, а без Гражданской войны этот «особый институт» (peculiar institution), вероятно, продержался бы еще долго. Гражданская война со стороны Севера не имела целью окончание рабства напрямую. «Прокламация об освобождении рабов» Линкольна от 1 января 1863 года – важнейшая веха в истории афроамериканцев в XIX веке – наряду со своим главным содержанием имела прагматическую сторону и в этом отношении представляла собой попытку мобилизовать сопротивление чернокожих в пользу военных усилий Севера. Сам Линкольн изначально не был аболиционистом, но с 1854 года публично выступал против рабства[656]. Он всегда считал рабство противоречащим морали, но долгое время не видел альтернативы, поскольку считал, что чернокожие не сумеют жить на равных правах в преимущественно белом обществе. Однако столь же давнее убеждение Линкольна состояло в том, что каждый человек должен пожинать плоды собственного труда и иметь возможность проявить свою личность. Будучи президентом, Линкольн сначала также с осторожностью относился к идее полного освобождения рабов, но затем пошел на этот шаг с характерной для него решимостью. Таким образом, даже если отмена рабства в США представляла собой не кульминацию непрерывно растущей готовности верхов к реформам и мобилизации общественности, а побочный продукт боевых действий, проблема рабства все-таки находилась у истоков Гражданской войны Севера и Юга. Она являлась главной причиной, по которой слабые центральные институты государства – президент, конгресс и Верховный суд – не могли больше сдерживать центробежные тенденции в регионах. Обсуждение аргументов за и против расширения рабства на новоосвоенные западные территории четыре десятилетия подряд, с 1820 по 1860 год, оставалось негласной центральной темой внутренней политики США. Трансатлантические революционные процессы, к которым относились в том числе революция на Гаити, декларированная в 1794 году (и отмененная в 1802‑м) отмена рабства во всех французских колониях и запрет рабства в Великобритании, подорвали основы рабства, однако почти в то же самое время южные штаты США, удаленные от Восточного побережья, превратились в новый оплот плантационной экономики.

Абстрагируясь от провозглашенного Линкольном принципа нерушимости союза штатов, скажем, что это вполне могло бы привести к параллельному существованию на территории США двух государств с различным устройством, если бы рабовладельцы южных штатов, начиная с Джорджа Вашингтона и до избрания Авраама Линкольна, не имели преобладающего влияния в национальной политике. Ментальное обособление Юга до Гражданской войны сопровождалось поэтому параллельно попытками принудить Север отказаться от его моральных принципов. Так, в 1850 году конгресс принял Закон о беглых рабах, разрешавший федеральным властям преследовать их и в свободных от рабовладения штатах и силой возвращать владельцам на Юге (Fugitive Slave Law). Известен целый ряд подобных провокаций. Они наглядно показывали, что нормативного единства Союза, эмоционально взращенного мифа эпохи основания США, более не существует. Эта запутанная и напряженная ситуация завершилась Гражданской войной, в начале которой каждая из сторон претендовала на роль оскорбленной невинности. Оба лагеря в значительной степени ориентировались на внешний мир. Для находящегося в процессе индустриализации Севера важнейшим политическим и культурным ориентиром, несмотря на отдельные реальнополитические конфликты, являлась Великобритания, тогда как элитам южных штатов были более близки другие, все еще существовавшие рабовладельцы в Бразилии и на Кубе. «Прокламация об освобождении рабов» Линкольна произвела, таким образом, и внешнеполитический эффект, уже окончательно закрепив симпатии британской общественности за Севером. Если до этого под давлением Наполеона III правительство лорда Палмерстона еще обдумывало идею о вмешательстве в Гражданскую войну США, то после «Прокламации…» Линкольна в Великобритании начались массовые демонстрации, в которых спустя тридцать лет снова ожил моральный запал аболиционизма и которые исключали вмешательство Лондона на стороне южных штатов[657].

Бразилия в сравнении с США

На Гаити и в США конец рабства сопровождался кровопролитием в крупном масштабе. В остальных странах Карибского бассейна и в новых республиках Испанской Америки, где законы об отмене рабства принимались в основном в 1850‑х годах, а также в Российской империи при реализации решения об отмене крепостного права 1861 года все проходило более мирно. Куба и Бразилия также пошли сравнительно ненасильственным путем. Было ли рабство в Латинской Америке менее брутальным для своих жертв, чем на Карибах и США, остается предметом дебатов среди историков. Тот факт, что смертность рабов в Бразилии вплоть до конца системы оставалась существенно более высокой, чем в южных штатах США, очевидно, говорит против такого утверждения. Зато не подлежит сомнению, что и в политически независимой Бразилии, и в испанской колонии Кубе существовали мощные силы, поддерживающие рабовладение, – иначе бы оно не продержалось до 1886 и 1888 годов. В Бразилии еще в начале 1880‑х рабовладельцы отстаивали свою собственность с оружием в руках. Открытое и пассивное сопротивление рабов было постоянным. Но степень репрессий оказалась достаточной для того, чтобы предотвратить крупные восстания рабов. На Кубе, куда африканцев доставляли еще вплоть до середины 1860‑х годов, тема освобождения рабов вплеталась в более обширную программу войны за независимость 1868–1878 годов. Война закончилась поражением, но и креольские повстанцы, и испанское правительство переманивали рабов на свою сторону, обещая им свободу[658].

В сравнении с Кубой (и всеми иными системами рабства, существовавшими в Испанской Америке) Бразилия наряду с южными штатами США была второй из крупных рабовладельческих систем западного мира. Отмена рабства последовала не внезапно, как в США, а стала результатом «Золотого закона», подписанного принцессой-регентшей Изабеллой в 1888 году в качестве последнего эффектного распоряжения монархии: так завершился долгий период, на протяжении которого рабство теряло свое значение и который был отмечен большим количеством вольноотпущенников. Под давлением Британии Бразилия в 1831 году приняла закон, гарантировавший свободу всем вновь завезенным в страну в качестве рабов. Этот закон удавалось обходить за счет безнаказанного нелегального и масштабного ввоза рабов. В 1840‑х число нелегально ввезенных рабов даже увеличилось. Более действенные меры против этого были приняты лишь в 1850 году – в том числе из опасения, что корабли работорговцев завезут холеру. После этого цены на рабов выросли, а число вольноотпущенников не увеличивалось. В Бразилии манумиссия (освобождение рабов) всегда осуществлялась намного проще, чем в южных штатах США, и шансы на свободу, таким образом, сильно возрастали. Пока работорговля и контрабанда обеспечивали свежий приток из Африки, для бразильских рабовладельцев было выгоднее с экономической точки зрения предоставить кому-то возможность выйти на свободу, а из вырученных средств пополнить количество рабов. В США – с прекращением в 1808 году ввоза рабов и при сильно выросших на них ценах – этот вариант отпал; то же самое повторилось теперь в Бразилии. Примерно к середине XIX столетия при большом разбросе по регионам значение рабского труда для бразильской экономики стало снижаться: сначала в городах, а затем и на сахарных плантациях, которые во все возрастающем количестве модернизировались в техническом отношении (появились паровые мельницы) и эксплуатировались британскими инвесторами с применением вольнонаемной рабочей силы. В конце концов это коснулось и регионов, производивших кофейные зерна. В отличие от южных штатов США, рабство в Бразилии ко времени его отмены перестало представлять собой экономически мощный институт. Оно держалось лишь в наименее продуктивных, технически отсталых и труднодоступных в транспортном отношении секторах и регионах.

То, что путь к отмене рабства оказался сравнительно мирным, обусловлено сочетанием трех факторов. Во-первых, центр экономики страны сместился с северо-востока, где производился сахар, к расширявшимся регионам на юге, где выращивали кофе и где все большую роль играли иммигранты из Южной Европы. Рабство продержалось там долго – ввиду незакрытых потребностей рынка рабочей силы, – но предприниматели все более ясно видели преимущества вольного труда иммигрантов. Во-вторых, Бразилия была единственной страной на американском континенте южнее Калифорнии, в которой аболиционизм (с 1860‑х годов), помимо интеллектуалов, либеральных политиков и буржуазных предпринимателей, завоевал массовую поддержку также среди городских средних слоев и вольнонаемных рабочих (и иммигрантов, и родившихся в Бразилии). В-третьих, несмотря на концентрацию экономики на определенных территориях, население, имевшее статус рабов, было разбросано по отдельным регионам Бразилии. Вопрос рабства не стал поэтому поводом для антагонизма между свободными и несвободными частями страны, как в США, где он обусловил образование отдельного сепаратистского государства[659]. В большей степени, нежели в Карибском регионе и в южных штатах США, рабство в Бразилии к концу эпохи как форма труда потеряло свою эффективность. Но все-таки рабство исчезло не само по себе. Его отмена без компенсаций (как в США и иначе, чем в Карибском регионе) в рамках конституционной монархии явилась предметом внутриполитических столкновений; в них победили те, кто видел в свободной от рабства республике предпосылку для реализации современного – что значило в том числе ориентированного на англосаксонский мир – национального государства[660]. Решение в конечном итоге, как и в США, приняли под влиянием своего рода массовой забастовки самих рабов, тысячами спонтанно бежавших с плантаций.

Итак, долгая история расцвета и падения рабства и «второго закрепощения крестьян» в западной цивилизации окончательно завершилась в 1880‑х годах. Позднее в Евразии, но уже не в Западном полушарии, появились пространства лагерей и уничтожения людей у национал-социалистов – министр вооружений Гитлера Альберт Шпеер говорил после 1945 года о «рабовладельческом государстве» СС, – а также советских и китайских коммунистов. В конечном итоге они оказались хуже, чем классическое рабство африканцев: они не основывались на торговле людьми, а труд относился скорее к побочным эффектам, чем собственно к основному смыслу организованного угнетения[661]. Однако даже самые отъявленные реакционеры и антигуманисты на Западе уже не думали о повторной легитимации рабства как «нормального» общественного института и отношения.

Освобождение рабов в мусульманском мире?

В мусульманском мире история рабства шла по иному пути. В XVIII веке признанное традицией рабство переживало здесь упадок. Однако во второй трети XIX века растущий спрос на экспортные товары во многих местах привел к значительному росту занятости рабов в производстве. Характерным явлением были не столько большие комплексы плантаций, сколько некрупное рабовладение. Примером может служить египетский хлопковый бум 1860–1870‑х годов, который был вызван войной Севера и Юга в США и из‑за которого прервалось снабжение европейских фабрик хлопком. В это время даже простые египетские крестьяне могли позволить себе приобрести рабов из Черной Африки. В это же время выросли потребности государства в подневольных рабочих и солдатах, а рабыни-наложницы из Причерноморья стали для широких кругов в Египте символом статуса. В Анатолии, Ираке, мусульманских частях Индии рабыни и рабы в доме и на поле были также широко распространены. В промышленности рабство в исламских странах стало клониться к упадку, вероятно, с 1880‑х годов[662]. Однако высказывания определявших общественное мнение интеллектуалов – здесь это прежде всего правоведы из духовенства – и система ценностей общества в целом были не настолько радикально настроены против рабства, как это имело место в странах Запада по обе стороны Атлантического океана. Предложения о радикальной и немедленной отмене рабства практически никогда не приобретали политического веса. Раннее исключение из правила – бей Туниса Ахмад аль-Хусейн, который уже в 1846 году, то есть за два года до Франции и первым из правителей в мусульманской истории, создал предпосылки для уничтожения рабства в своей стране. Личные убеждения соединялись у Ахмада с желанием создать хороший имидж своей слабой страны в глазах аболиционистского правительства Великобритании и одновременно лишить Францию всякого повода вмешиваться в сферу его владений с территории Алжира. Во время визита в Париж в конце 1846 года Ахмад аль-Хусейн пользовался у восторженных французских либералов репутацией «цивилизованного» борца за свободу[663].

Однако Ахмад исключением и остался. В Османской империи местным либералам, например великому визирю Мидхат-паше, не удавалось утвердиться надолго. Султан Абдул-Хамид II с большой неохотой применял меры против работорговли из Африки и с Кавказа, не покончив и со старой практикой гаремного рабства. Еще в 1903 году в его султанском серале было 194 евнуха и почти 500 женщин[664]. Лишь после революции младотурок 1908 года рабство существенно сдало позиции, однако после 1915 года часть выживших армян ждала участь, подобная рабской. В Египте хедив Исмаил, в других отношениях чрезвычайно открытый для западных влияний, являлся крупнейшим рабовладельцем в стране. Лишь под британской оккупацией после 1882 года все формы рабства были уничтожены. Иран, как и все государства Среднего Востока, довольно рано присоединился к Брюссельской конвенции против работорговли 1890 года. Но лишь радикальная секулярная модернизация страны по турецкому образцу при Реза-шахе Пехлеви привела в 1928–1929 годах к запрету рабства[665]. Отмену рабства в мусульманских частях света тормозили противоречия между многочисленными местными правовыми школами, и она шла медленнее и менее драматично, чем на Западе. Не все акты отмены рабства были приняты под западным давлением. Существовал и местный, в том числе опирающийся на собственное толкование Корана, фундамент для отказа от рабства, однако до Первой мировой войны он редко становился основой однозначно реализованного национально-государственного законодательства.

После рабства

Что следовало за рабством? В идеальном случае возвышенный момент освобождения, символически изображаемый разорванными цепями, следовало перевести в юридически-политические порядки и социальные структуры, которые бы обеспечили новую свободу. Такие порядки и структуры могли быть созданы с помощью бывших рабов, но не ими одними. Необходимо было также переформатировать национально- и колониально-государственные рамочные условия, в которых теперь реализовывался статус новых граждан из бывших рабов. Необходимо было изменить менталитет: от презрения или в лучше случае снисходительной симпатии – к серьезной готовности признать бывших рабов не только «человеческими существами» в абстрактном смысле, но и конкретно гражданами и полезными членами общества. Подобная либеральная утопия в XIX веке не реализовалась практически никогда. Это предвидели уже некоторые ранние аболиционисты, которые критически относились к своим локальным успехам и ставили себе более амбициозные цели, получавшие поддержку и в идее глобальной цивилизаторской миссии. Основная мысль заключалась в следующем: мир лишь тогда будет гарантирован от возвращения к варварству, когда рабство будет искоренено повсюду. Поэтому некоторые борцы за отмену рабства в Британии приняли особенно активное участие в основании Общества цивилизации Африки (African Civilization Society) в 1840 году. Эту инициативу поддержала большая часть викторианской политической элиты, от принца-консорта Альберта до нескольких дюжин членов парламента. Одним из первых деяний Общества стало снаряжение экспедиции против рабства в западноафриканский регион Нигера в 1841–1842 годах. Этот авантюрный вояж, предпринятый еще без побочных империалистских намерений, столкнулся в Африке с бесчисленными трудностями, и его благородные порывы не смогли реализоваться. Он останется ярким примером выражения всеобъемлющего убеждения в своей высокой миссии, которое в начале XIX века было способно подвигнуть на действие противников рабства[666].

Такого рода яркую акцию – как и последующие африканские путешествия миссионера Давида Ливингстона – изначально питали христианские, гуманные и патриотические идеи эмансипации, характерные для раннего аболиционизма. Эти идеи мало что могли дать для создания новых порядков после освобождения от рабства. Решения проблем тут сплошь и рядом были привязаны к местным реалиям и лишь в малой степени соотносились друг с другом через трансграничный трансфер. Многообразие путей развития делает проблематичным и сравнение[667]. Поэтому здесь особенно оправданны микроисторические исследования отдельных случаев. Они изучают документально прослеживаемые индивидуальные судьбы, преобразование отдельной рабовладельческой плантации в мозаику более или менее зависимых мелких крестьянских хозяйств или едва осознаваемый самими задействованными лицами переход от рабской зависимости к названным по-иному и подразумевающим другие правовые условия формам зависимости. Говоря сегодня о ситуации, сложившейся после отмены рабства, используют обобщенное понятие «постэмансипаторские общества»[668]. Эти общества отличаются друг от друга такими объективными признаками, как количество или пропорциональная доля бывших рабов от общей численности населения, форма и интенсивность господствующего расизма, шансы на получение работы и продвижение по карьерной лестнице, масштаб насилия, различные жизненные шансы в зависимости от пола – или, короче говоря, «степенями свободы»[669].

Плантационная экономика оказалась разрушена не везде. В Гаити она исчезла – а с ней и производство на экспорт; страна пережила драматическое падение своего общественного продукта. Схожим образом, хотя и менее драматично, развивались события на Ямайке, которая и далее оставалась британской колонией. В британском Тринидаде спустя несколько десятилетий после отмены рабства плантационную экономику возродили, но не на основе труда бывших местных рабов, а с привлечением рабочей силы, импортированной из Азии по двусторонним контрактам (индентура); схожим образом развивался британский остров Маврикий в Индийском океане. Куба, вступившая на путь постэмансипационного развития спустя 80 лет после Гаити, шла другой дорогой. Здесь, в стране особенно ярко выраженной плантационной экономики, сказывались перемены в технологии обработки сахара и прилив белых иммигрантов из Испании. Производство сахара лишь незначительно снизилось в переходный период освобождения от рабства, а через несколько лет превзошло предыдущие показатели[670]. Эти перемены ограничивались аграрным сектором. Даже в южных штатах США после освобождения от рабства индустриализация в крупном масштабе началась лишь некоторое время спустя.

Результаты освобождения от рабства интерпретировались задействованными группами по-разному в зависимости от обстоятельств. У бывших рабов с бывшими рабовладельцами расходились интересы, у колониальных властей и аболиционистов различались ожидания. Освобождение рабов, один из самых амбициозных реформистских проектов XIX века, было связано с необыкновенно сильными и широко распространенными разочарованиями. Иногда эти разочарования были обманчивы. Те же самые европейские режимы, которые жаловались на сложности борьбы с туземным рабством в Африке, не испытывали особых угрызений, создавая новые формы несвободы в виде различных форм подневольного труда (барщину/corvée во французских колониях отменили лишь в 1946 году), налогового гнета или вмешательства в сельское хозяйство. Однако такого рода несвобода редко кристаллизовалась в стабильные структуры радикального порабощения. Европейские колониальные системы были способны к умеренной автокоррекции под влиянием недовольства в колониях и общественной критики в метрополиях. Поэтому после Первой мировой войны крайние формы принудительного труда и эксцессы насилия встречались уже гораздо реже, чем в предыдущую эпоху. Было бы неправильным недооценивать глубокий моральный и политический водораздел, который ознаменовала отмена рабства как признанной правовой формы везде, где она происходила. К 1910 году отмена рабства южнее Сахары за небольшими исключениями стала свершившимся фактом[671].

Расовое общество на Юге США после отмены рабства

Ни в какой другой стране отмена рабства не сопровождалась таким резким расширением пространства действий, как в США. Уже во время Гражданской войны сотни тысяч афроамериканцев взяли собственную судьбу в свои руки: они сражались в качестве «свободных чернокожих» с Севера или бежавших рабов с Юга под знаменами северян, поддерживали войну Севера другими способами или завладевали бесхозными землями на Юге. К моменту объявления «Прокламации об освобождении рабов» уже сложилось широкое движение чернокожих американцев[672]. Меняя рабство на свободу, бывшие рабы брали себе новые имена, переселялись в новые места, собирали воедино свои разрозненные семьи и искали пути к достижению экономической самостоятельности. Тот, кому хозяин раньше запрещал свободно говорить, мог теперь выражать себя беспрепятственно и публично. Ранее нелегальные учреждения общин чернокожих – например, церкви, школы, погребальные союзы – стали легальными. В качестве рабов чернокожие женщины и мужчины были собственностью хозяина и, следовательно, не являлись самостоятельными правовыми субъектами. Теперь они больше не были частью узкого мира господского хозяйства, но могли выступать в суде, заключать взаимные договоры, сидеть на скамье присяжных, отдавать свой голос на выборах и даже выдвигать свою кандидатуру на выборные должности[673].

И именно эта новая масштабная тенденция превратилась в свою противоположность – крайнюю расовую дискриминацию. К концу 1870‑х годов практически все достижения эпохи эмансипации были уничтожены. В 1880‑х межрасовые отношения в бывших рабовладельческих штатах Юга резко ухудшились. После 1890 года афроамериканцы, хоть и не обращенные снова в рабство, должны были подчиниться крайне дискриминационным и ограничивающим расовым порядкам, сопровождавшимся белым террором и судом Линча. Ни о каком соблюдении гражданских прав речь уже не шла. Подобного рода радикальные расовые порядки устанавливались помимо рабства только трижды: на Юге США с 1890‑х по 1920‑е годы, в Южной Африке после 1948‑го и в Германии после 1933‑го, а также во время Второй мировой войны на оккупированных немцами территориях Европы. Оставляя за скобками Германию, в качестве кандидатов для примерного сравнения можно привлечь США и Южную Африку, так как корни южноафриканского апартеида уходят далеко в глубь XIX века[674]. В 1903 году У. Э. Б. Дюбуа, ведущий афроамериканский интеллектуал своего времени, прогнозировал, что проблемой XX века будет разделение по цвету кожи (color line)[675]. Там, где этот прогноз оправдался в особенной степени, рабство было заменено «превосходством белых» (white supremacy), достигнутым путем государственного и внегосударственного насилия утверждением привилегированного положения для групп, отличающихся только по цвету кожи.

Если в рабовладельческих обществах иерархические отношения вполне однозначно определялись тем, что ручной труд выполняли почти исключительно рабы и вольноотпущенные, а возможности для карьерного роста этих двух групп были чрезвычайно ограниченными, то после отмены рабства бывшие рабы на рынке труда непосредственно конкурировали с «бедными белыми». В условиях свободных политических отношений чернокожие самостоятельно представляли свои политические интересы, не деградируя до уровня пассивно следующих за белыми лидерами мнений. На этот двойной вызов часть белого общества отвечала дискриминацией и насильственным отторжением. Расизм служил предпосылкой такого мышления и соответствующих ему структур и, наоборот, сам получал от него подпитку. На место угнетающего расизма, существовавшего в рабовладельческих обществах, пришел расизм, который нес в себе изоляционную функцию режима белого превосходства. В качестве широко распространенной в обществе позиции последний существовал и в северных штатах США, где законы о рабстве отменили уже в эпоху революции. На новом Юге конца XIX века эта позиция была расширена и радикализована. Так подрывалась 14‑я поправка к Конституции США, объявлявшая всех лиц, «родившихся или натурализованных в Соединенных Штатах», их гражданами на основании всеобщего равенства перед законом. Это решение не перешло в законы на уровне штатов, и после того, как последние войска северян покинули Юг, для чернокожего меньшинства исчезла всякая защита, которую могло бы гарантировать менее расистки настроенное центральное правительство. Новый расовый порядок на Юге, который символизировал действовавший с 1869 года Ку-клукс-клан, достиг своей кульминации на рубеже XIX–XX веков; после 1920‑х он постепенно слабел и был уничтожен лишь движением за гражданские права в 1960‑х[676].

Южная Африка – США – Бразилия: где возникли расовые порядки?

Ситуация в Южной Африке настолько специфична, что никакое полное сравнение невозможно; однако пунктиром находятся содержательные перекрестные ссылки. Развитие в странах, между которыми не было многочисленных и сколько-нибудь существенных трансферов, протекало не синхронно. Освобождение рабов в Южной Африке произошло почти тремя десятилетиями раньше, чем в южных штатах США. К 1914 году и там, и тут присутствовали идеологии и инструменты расовой иерархизации и дискриминации. С 1920‑х годов Южная Африка сделала еще один шаг в сравнении с Югом США, поскольку апартеид стал здесь основным принципом общенационального законодательства. Поэтому и отмена расового порядка могла последовать только за сменой власти в центре, как произошло в 1994 году, а не как в США после Второй мировой войны – «поэтапно» путем изменения законодательства и правоприменения на федеральном уровне. И в Южной Африке, и в США важнейшую роль сыграли движения чернокожих за гражданские права, которые поддерживались белыми либералами. И там, и тут расовые порядки начала XX века имели исторические корни, уходившие далеко в прошлое. Идеологии свободного труда (free labour), представленные в одном случае промышленным Севером, а в другом британским присутствием на южной оконечности африканского континента, вступили в конфликт с предпочтениями буров и плантаторской олигархии южан в пользу расового подчинения и политической монополии власти избирательной демократии белых господ. Войны 1861–1865 годов в США и 1899–1902 годов в Южной Африке (обе войны за выход из состава государства) принесли победу силам либерального капитализма: в США с подавляющим превосходством, в Южной Африке менее однозначно. На протяжении полутора десятилетий в США и почти в два раза быстрее в Южной Африке оба лагеря белых шли друг с другом на компромиссы за счет чернокожего населения.

Британская империя предоставила в 1910 году белым поселенцам в Южной Африке автономию. В процессе «национального», но на деле ограниченного белыми воссоединения у чернокожего большинства были отняты права – которые оно уже имело или которые были ему обещаны. В США после окончания Реконструкции в 1877 году Север более не препятствовал Югу лишать чернокожее население гражданских прав и учреждать «цветные барьеры» – и это имело такие же последствия. Правда, на Севере, несмотря на всю фактическую бытовую дискриминацию, чернокожему населению уже никогда в принципе не запрещался доступ к избирательным урнам. Легализованная дискриминация осталась локальной особенностью, не став общенациональной нормой[677]. Гуманизм, который в обеих странах способствовал процессу освобождения от рабства (в Южной Африке вначале скорее косвенно, через колониальный экспорт британских идей), в начале XX века исчез из их политики. Борьба против превосходства белых растянулась на многие десятилетия. Идее независимой от цвета кожи демократии, которая оформилась в середине XIX века, и в Южной Африке, и в южных штатах США был нанесен удар, для преодоления последствий которого понадобились огромные усилия.

В другом случае массового рабства в XIX веке, сравнимого с южными штатами США, превосходство белых не возникло. Есть множество причин, почему в Бразилии рабство продержалось намного дольше, чем где бы то ни было в континентальной Латинской Америке. Не самая малозначимая среди них та, что бразильцы не вели со своей колониальной державой войну за независимость и, следовательно, в отличие от их соседей, которые воевали против испанцев, не набирали чернокожих солдат. Сопротивление рабов имело место постоянно, но отсутствовала фигура вооруженного с благословения белых африканца, который мог потребовать за свои услуги ответных шагов. Таким образом, здесь отсутствовал один из важнейших источников «современной» политизации. Но почему после 1888 года в Бразилии не возник формализованный расовый порядок? После конца рабства, совпавшего с мирным переходом от монархии к республике, начались долгие дебаты о национальной и расовой идентичности страны и о ее шансах на модернизацию. Поскольку в Бразилии освобождение человека из рабства происходило легче, а смешение рас наказывалось менее жестко, чем в США, цвет кожи и социальный статус не совпадали здесь так полно, а общественное сознание в меньшей степени привыкло к резким дихотомичным противопоставлениям. Поэтому у части бразильской белой элиты отпущенные на свободу рабы раньше, чем в США, стали вписываться в представления о модернизации.

Но еще большее значение имела стратегия по замене рабов в динамично развивающихся секторах экономики на новоприбывших эмигрантов из Европы. Эти эмигранты и бывшие рабы, которые по большей части подвергались экономической маргинализации, не встречались друг с другом на одних и тех же рынках труда. Так исчезла ситуация конкуренции, которая повсюду в мире служила типичной питательной средой для расизма. В Бразилии расовый вопрос никогда не становился пунктом противоречия в сфере территориальной политики. Здесь, в отличие от Юга США, не образовалось сепаратистских особых регионов, выделяющих себя за счет расовой идентичности. Напротив, элита старалась пропагандировать демократический инклюзивный национализм и миф об особой человечности существовавшего ранее рабства. Можно было таким образом представить преемственность национальной истории: начиная с колониальной эпохи, через следующую за ней монархию и заканчивая республикой. Материальное положение чернокожего населения в Бразилии после отмены рабства отнюдь не отличалось к лучшему в сравнении с Алабамой или Южной Африкой. Государство просто не брало на себя никакой заботы о них. Отсутствовал эквивалент Реконструкции, но отсутствовал в качестве реакции на нее и официальный апартеид, а бюрократические инстанции не считали себя гарантом, который должен препятствовать смешению рас. Из-за слабости государства большой объем расового насилия оставался безнаказанным, но он не являлся непосредственным проявлением государственных порядков. Аболиционисты были не в состоянии оказать воздействие на постэмансипационный социальный порядок[678]. На Кубе же белые и черные вместе сражались в войне за независимость против испанцев; кроме того, рабочие в сахарном производстве были в большей степени перемешаны по признаку цвета кожи. Так политика на Кубе после отмены рабства оказалась невосприимчивой к цвету кожи – больше, чем в других постэмансипационных обществах, особенно в США. На острове не создалось расового господства белых[679].

Все процессы, которые вели к отмене рабства на Западе, объединяло нечто общее: наряду с христианскими и гуманными мотивами их подстегивали экономические надежды на то, что в условиях свободного рынка труда бывшие рабы будут применять свою рабочую силу по меньшей мере столь же успешно, как до того для производства сельскохозяйственных товаров на экспорт, только теперь – движимые позитивными стимулами. Экономисты и политики видели в освобождении рабов большой эксперимент. Прежние рабы получали шанс доказать свою «рациональность», то есть свою человеческую ценность по меркам просвещенной эпохи, тем, что они поведут себя как прилежные, ориентированные на выгоду и бережливость homo oeconomicus либеральной экономической теории. Предполагалось, что это облегчит организованный переход от рабства к свободе, который часто (как в Британской империи) именовался «обучением» (apprenticeship). В конечном итоге такое развитие «нравственной личности» должно было увенчаться предоставлением ей полных гражданских прав[680]. Но действительность часто выглядела иначе. Освобожденные рабы проявляли непредсказуемые пристрастия. Так, они скорее предпочитали стабильность собственного контроля над небольшими земельными наделами наемному труду на крупных предприятиях; многие выбирали смешанные стратегии. Результатом стало существенное уменьшение рыночности аграрного производства в сравнении с ориентированной преимущественно на экспорт плантационной экономикой. Буржуазные реформаторы испытали разочарование и другого рода: бывшие рабы не обязательно стремились достичь их идеалов буржуазной семейной жизни. Вкупе оба этих факта, казалось, указывали на то, что чернокожие африканцы из‑за антропологических особенностей не соответствуют требованиям рыночной рациональности и «цивилизованным» нормам частного образа жизни. Если это и не послужило причиной расизма, то все же усилило расистские тенденции. Великий эксперимент эмансипации оставил надежды его либеральных зачинателей, иллюзорные и эгоцентричные, по большей части нереализованными[681].

3. Защита от чужих и «борьба рас»

Подъем и упадок заразного расизма

В 1900‑х годах слово «раса» было в обиходе во многих языках по всему миру. Глобальный общественный климат был проникнут расизмом[682]. По крайней мере, на глобальном «Западе», который в эпоху империализма распространился на все континенты, немногие сомневались, что человечество делится на расы, что эти расы имеют по биологическим предпосылкам разные способности и вследствие этого также в различной степени имеют право определять свое существование самостоятельно. Еще в 1800‑х годах такие идеи вращались лишь в некоторых европейских ученых кабинетах, пусть даже практика в колониях и трансатлантическая работорговля не упускала из виду, что люди имеют различный цвет кожи. К 1880‑м годам цвет кожи стал базовым элементом коллективного воображаемого западных обществ. К 1930 году расизм по всему миру стал уже на порядок менее приемлемым, чем за несколько десятилетий до того. На «белом» Западе даже преуспевающие и ведущие буржуазный образ жизни афроамериканцы все еще с трудом могли найти себе комнату в отеле. Но по крайней мере в качестве научной концепции «раса» стала восприниматься более критически. Попытка Японии на Парижской мирной конференции 1919 года включить в устав только что основанной Лиги Наций пункт против расовой дискриминации провалилась – прежде всего из‑за сопротивления британских доминионов и США; но эта инициатива во всяком случае показала, насколько спорными представлялись теперь расистские дискурсы и практики[683]. Расистская риторика и практика национал-социалистов после 1933 года были восприняты мировой общественностью с большим недоумением, чем это было бы на рубеже XIX–XX веков: за рубежами Германии легкомысленно преуменьшали их серьезность, называя немецкими чудачествами. К 2000‑м годам расизм был дискредитирован по всему миру, во многих странах его пропаганда наказуема, всякая претензия на научность не воспринимается всерьез. Расцвет и падение расизма в качестве силы, влияющей на историю, в глобально-исторической перспективе приходятся на короткий промежуток примерно с 1860 по 1945 год. Этот мрачный период связывает XIX век с XX.

В 1900 году «раса» была центральной темой не только в тех странах, где «белые люди», как это теперь именовалось, составляли большинство населения. Господствующие белые меньшинства в колониях были озабочены угрозой своим претензиям на превосходство со стороны подчиненных «низших» рас. В Японии и Китае интеллектуалы успешно осваивали лексикон европейских расовых учений. «Расу» серьезно воспринимали в качестве научного термина. Особенно часто им пользовались биологи и этнологи, но распространен он был и в смежных дисциплинах. Если говорилось о «народе», то в меньшей степени, чем в предыдущие десятилетия, подразумевалось выражающее свою политическую волю сообщество «демоса» и во все большей – основанное на биологическом происхождении сообщество «этноса». Расовый дискурс не прошел и мимо левой части политического спектра: существовала даже социалистическая евгеника, то есть учение о планируемом «наследственном здоровье», которое претендовало на то, чтобы послужить созданию идеального общества равенства. Но в основном расовое мышление сосредоточилось в правой части политического ландшафта. Оно противоречило просветительским идеям – о естественном равенстве человека, его естественных правах, данных ему от рождения, его стремлении к свободе, миру и счастью. Расовое мышление по своим тенденциям было скорее коллективистским, чем индивидуалистским: прежде всего в Германии его важнейшими семантическими носителями стали понятия «народ» (Volk) и «народное/фёлькиш» (Völkisch) – хотя идеи расы и «фёлькише» и не полностью идентичны друг другу. Его частью была также «социал-дарвинистская» идея о борьбе рас за превосходство и о неизбежном поражении «слабейших». Кстати, проигравшими могли стать и белые: уже кое-кто из ранних теоретиков расизма был настроен пессимистично; а в русле настроений «имперской меланхолии» и некоторые колониальные практики предвидели усталость белого человека в изматывающих условиях тропиков[684].

У расового мышления имелись свои объекты антипатии и ненависти: евреи и люди с другим цветом кожи, демократы, социалисты и феминистки. Главы государств, ученые и уличная толпа, которые в остальном не имели друг с другом ничего общего, оказались едины в своих расовых предрассудках. Расовое мышление концентрировалось на теле и телесности. Речь шла о «народном теле», угрозу которому видели во врагах и вредителях. Прежняя физиогномика XVIII века появилась в новом обличье учений о телесном выражении расовой «неполноценности» и криминальной предрасположенности (о наследственном характере которой говорили некоторые криминологи). Расовое мышление вызвало, сделало возможным или облегчило массовые убийства в Свободном государстве Конго, в германской Юго-Западной Африке и в Амазонии, еврейские погромы в Российской империи, нападения на этнически чуждых эмигрантов, садистские линчевания на Юге США. Агрессивность и страх здесь, как правило, тесно соседствовали друг с другом. Однако просто «расовая ненависть» никогда не оставалась единственным и редко была главным источником этих актов насилия. Массы громил и безобидные профессора, которые сами и мухи не обидят, выступали в роли не сговаривающихся друг с другом зачинщиков в одном и том же деле – фабриковании «чистоты» расы и нации. Так в последней трети календарного XIX века начался краткий период радикального расизма. Он подготовил уничтожение немцами европейских евреев – хотя еще и не делал его неизбежным, поскольку после Первой мировой войны добавились новые радикализующие моменты.

Расовые теории, пре- и постреволюционные

Обширный комплекс расового мышления и расово мотивированного поведения следовало бы далее рассмотреть в деталях. Здесь это едва ли возможно. Можно выделить различные виды расизма по применяемым в нем методам:

1) репрессивный, создающий низшие классы;

2) сегрегирующий, образующий «гетто»;

3) исключающий, изолирующий национальные государства по их границам;

4) истребляющий расизм, уничтожающий «расового врага».

Манера и способ задействовать «расу» в аргументации и нарративе могли быть различными. Картину следовало бы также дополнить целым рядом транснациональных связей. Наряду с тем, что на рубеже XIX–XX веков «раса» превратилась в излюбленную категорию западных интеллектуалов, которые выстраивали межгосударственные и межнациональные отношения в макрообразы, национальные и местные виды расизма реагировали друг на друга. В результате расовые теоретики, верившие в возможность «селекции» человека, объединялись в международные группы[685].

Расизм как крайняя форма общераспространенного этноцентризма, видящий главный признак различия между отдельными группами не в изменяемых культурных формах поведения, а в неизменных, биологически наследуемых телесных качествах, возник в раннее Новое время вместе с интенсификацией контактов между различными обществами по всей планете. Однако такой расизм вплоть до исхода XVIII века отнюдь не являлся господствующим взглядом на мир ни среди европейцев вообще, ни среди мореплавателей и колониальных завоевателей. Любую цитату из путевых заметок, которую можно прочесть как пренебрежительный комментарий о неевропейских группах населения, могут компенсировать высказывания, свидетельствующие об уважении и восхищении. Путешественников интересовали скорее обычаи и нравы, чем фенотип других народов. Расистские высказывания – но еще не сформулированные расовые теории – возникли в среде межатлантической работорговли, американских плантаций и выстроенных в своей иерархии по критерию цвета кожи обществ переселенцев западного полушария. Первой подробной, со ссылками на современную ей антропологию апологией рабства была «История Ямайки» (The History of Jamaica, 1774) плантатора Эдварда Лонга. Расизм не был причиной рабства, но с конца XVIII века и особенно в первой половине XIX века все в большей степени служил для его оправдания[686]. Во многих пограничных регионах европейской экспансии различия между поселенцами и аборигенами еще долго на протяжении XIX века интерпретировались скорее в культурном, нежели в биологическом ключе. Связи между рабством и приписыванием расовых признаков в целом отличались гибкостью. Многие рабовладельческие системы в истории основывались прежде всего не на физических телесных различиях. Хорошими примерами могут служить рабство в греко-римской античности или военное рабство в Османской империи, когда невольники поставлялись с Балкан или из Причерноморского региона. Даже в Северной и Южной Америке были рабы с цветом кожи более светлым, чем у некоторых из их европейских хозяев и надсмотрщиков[687].

В последней четверти XVIII века в моду среди европейских интеллектуалов вошли классификация и сравнение в качестве научного метода. Появились предложения поделить человечество на «типы». Сравнительная анатомия и френология, то есть измерение черепов для получения сведений об интеллектуальном потенциале их обладателей, сообщили этим попыткам характер научности, как она понималась в ту эпоху. Некоторые авторы зашли столь далеко, что, сознательно отвергая христианское учение о творении, формулировали тезис о создании разных рас отдельно друг от друга (полигенизм), подвергая, таким образом, сомнению и фундаментальную симпатию между белыми и черными, которую подчеркивали аболиционисты. Расовая классификация вплоть до середины XX века принадлежала к числу любимых занятий отдельных анатомов и антропологов. Колониальные администраторы пытались таким способом внести порядок в сбивавшее с толку многообразие своих подданных. Как и френология, расовая классификация оставалась на протяжении XIX века популярной темой, визуализированной на всемирных выставках и в специальных зоопарках, где вместо животных демонстрировали людей иных рас. Некоторые типологические понятия, образовавшиеся до 1800 года, упорно продолжали существовать: «желтая раса», «негр» или «представитель кавказской расы» (Caucasian, термин, восходящий к естествоиспытателю из Геттингена Иоганну Фридриху Блуменбаху, который в США до сих пор применяется в качестве эвфемизма для «белого»). Классификация рас приводила к путанице, которая так и не была разрешена, особенно потому, что англо-американский термин race применялся и для обозначения наций: «испанская раса» («the Spanish race») и тому подобное. В 1888 году только в литературе США число различных рас варьировалось от 2 до 63[688]. Таксономии позднего Просвещения и первые попытки выстроить иерархию расовых типов или подвидов человеческого рода могли в худшем случае стать основой для репрессивного и эксплуататорского расизма, но не для истребляющего расизма. Они не могли легитимировать столь характерное для расизма на рубеже XIX–XX веков и позже требование раздельного образа жизни в соответствии с «цветными барьерами» (color bars) и на самом деле примерно до середины XIX века играли в колониальной практике роль существенно меньшую, чем впоследствии. Расизм XIX века не был последовательным продолжением процессов XVIII века.

Расовые учения XIX века – постреволюционные. В них была заложена тенденция к снижению обязательности христианской нормы, но прежде всего они предполагали мир, в котором иерархии больше не рассматриваются как часть божественного или естественного порядка. В крупнейшей колониальной державе, Великобритании, они проявились в меньшей степени, чем во Франции и в США. Британское политическое мышление никогда не было подчеркнуто эгалитаристским, так что наблюдавшееся расхождение между теоретическим обещанием равенства и фактическим неравенством никогда не ощущалось так сильно, как в странах «Декларации независимости» и «Декларации прав человека и гражданина». Приблизительно после 1815 года стали возможны расовые теории нового типа. Они предполагали две вещи. Во-первых, отказ от идеи, что окружающая среда может оказывать устойчивое влияние на человеческую природу, включая ее фенотипические варианты[689]. Представление о возможном «улучшении» исчезло на некоторое время из расового мышления – прежде чем в последней трети столетия оно пережило ренессанс в форме биотехнологии евгеники. Расовые концепции отныне стали противоречить идее цивилизаторской миссии. Во-вторых, новые расовые теоретики имели намного более честолюбивые амбиции, чем естествоиспытатели позднего Просвещения. «Раса» стала теперь историко-философской категорией, мнимым универсальным ключом для понимания прошлого и настоящего, вступив, таким образом, в непосредственную конкуренцию с другими ключевыми словами, такими как «класс», «государство», «религия» и «национальный дух».

Ярким проявлением подобного расового мышления – Алексис де Токвиль увидел это одним из первых – была особенная склонность к детерминизму, а следовательно, к маргинализации политики и активного конструирования истории[690]. Лишь после 1815 года и главным образом после обеспокоивших консерваторов революций 1848–1849 годов возникли опирающиеся на идею расы универсальные теории – или, при критическом взгляде на них, замкнутые системы безумия. Речь прежде всего о двух авторах. Шотландский врач Роберт Нокс стремился показать современникам в собрании своих выступлений «Человеческие расы» («The Races of Men», 1850) расовую, по его мнению, подоплеку политических конфликтов в современной Европе[691]. Влияние Нокса, само по себе существенное, превзошло влияние, которое оказал на современников французский граф Артюр де Гобино, автор произведения «Опыт о неравенстве человеческих рас» («Essai sur l’inégalité des races humaines», 1853–1855) с навязчивой идеей об опасности смешения рас. Гобино и Нокс – всего лишь двое из самых ранних и оставивших яркий след авторов европейско-американского расового дискурса, который примерно с середины XIX столетия стал стремительно расти в масштабах. Ученые-естественники никогда не забывали об этой теме, даже при том, что один из величайших среди них, Александр фон Гумбольдт, выступал бескомпромиссным противником всякого расового мышления. Переворот в биологии и антропологии, произошедший благодаря Чарльзу Дарвину и его первым последователям, позднее способствовал обновлению параметров дискуссии[692].

Немецкие ученые и писатели послереволюционной эпохи среди международных поборников расового мышления были представлены довольно слабо. Некоторые из них, исходя не из революционной и контрреволюционной динамики, а скорее из ситуации национального самоутверждения в Европе, изменившейся в результате процессов 1789–1815 годов, и следуя за философом Иоганном Готлибом Фихте («Речи к немецкой нации», 1807–1808), искали «народное» («фёлькише») единство немецкой нации, которую пока не получалось учредить в политических решениях. Вдохновленные новым подходом к историографии, при котором особенный интерес вызывали начала – например, начала римской государственности, – эти ученые занимались гипотезами и фантазиями о «германском» у немцев[693]. Термин «германский» превратился в яркую культурно-биологическую смешанную категорию, которая позднее получила разнонаправленные интерпретации. В устах романтических националистов она служила доказательством превосходства собственного народа над восточными (славянскими), западными и южными соседями, а в конечном итоге и над античными ведущими культурами Эллады и Рима. Даже в Англии, никогда не представлявшей собой в прошлом питательной почвы для радикального расового мышления и не ставшей ею впоследствии, уже перестали удовлетворяться выведением настоящего из средневекового нормандского образования общности и учреждения права (того, что называлось ancient constitution) и занялись поисками национальных корней у англосаксов-язычников. В эпоху постепенно нараставшей индустриализации искать и воображать дохристианские начала собственной «народности» (Volkstum) начали не только в «германских» странах Европы. Так возникли новые «народные эпосы», подобные финской «Калевале» (в окончательной редакции – 1849 года), которую врач и собиратель песен Элиас Лённрот составил из оригинальных источников наподобие стихотворной мозаики.

Практически вся Европа (однако не Финляндия) увлекалась теорией собственных «индогерманских» или «арийских» корней, которая первоначально подразумевала скорее общие языковые корни, а не биологические связи, и успех которой крылся в соблазнительно простом противопоставлении «арийского» и «семитского». Этой антиномической мыслительной конструкцией, которой наука придала солидности, позднее на протяжении столетия воспользовались антисемиты, которые таким образом смогли исключить евреев как «неарийцев» из европейской культурной общности. Но арийский миф таил в себе и противоречия. Так, в Великобритании отнюдь не вызывала восторг перспектива оказаться в родстве с индусами – особенно после восстания сипаев 1857 года, в результате которого Индию предпочитали рассматривать настолько «иной», насколько это возможно[694]. Не все расовое мышление было скомпоновано антиномически (или «двоично кодировано»). Отдельные люди бесконечно ломали голову над оттенками цвета кожи и процентными соотношениями «смешения кровей» либо создавали шкалу градаций между благородными (у британцев – воинственными или «мужественными») и менее благородными «дикарями»[695]. В любом случае расизм как мышление исходил из отличий, как крупных, так и мелких.

Доминантный расизм и его враги

Для эпохи после 1850‑х годов можно вести речь о доминантном расизме. Он распространился по западному миру, включая его колонии, очень неравномерно, но нигде не отсутствовал полностью и являлся одной из самых влиятельных моделей видения мира эпохи. Из предпочтения аутсайдеров и маргиналов он превратился в классификационную схему, которая определяла восприятие не только культурных и политических элит. В определенных обстоятельствах с его помощью можно было привлечь на свою сторону формировавшиеся тогда же массы выборщиков. Взгляд на «низшие расы» сверху вниз, в лучшем случае с доброжелательной снисходительностью стал само собой разумеющимся. Стало возможно безнаказанно выступать с крайне расистскими публичными заявлениями, которые были немыслимы в 1820‑х годах, а в 1960‑х вызвали бы скандал. Основанное на идее расы мировоззрение получило крайнюю форму у зятя Рихарда Вагнера, британского писателя Хьюстона Стюарта Чемберлена; его труд «Основания XIX столетия» («Die Grundlagen des XIX Jahrhunderts», 1899), вскоре после публикации распространившийся во всей Европе, оказал большое влияние на национал-социалистическую расовую идеологию[696]. Витийствовать о расе и крови, опираясь на Гобино, особенно любили в австрийских расистских кружках. Международная политика тоже представала как «борьба рас» – например, для сторонников влиятельного Пангерманского союза речь шла об эпохальном столкновении «германства» и «славянства». Из Азии исходила «желтая угроза»: дешевая рабочая сила из Китая и японские маршевые колонны[697].

Конечно, есть примеры, когда отдельные личности отвергали этот, по выражению Дэвида Бриона Дэвиса, «официальный расизм западной культуры»[698]. Вмешавшись в обсуждения восстания в Морант-Бэй на Ямайке (1865), Джон Стюарт Милль выступил против расистской аргументации своего коллеги по писательскому цеху Томаса Карлейля[699]. Были и те, кто высказывал сомнения в идее происхождения современной цивилизации от германцев или «арийцев». Ведущий афроамериканский интеллектуал У. Э. Б. Дюбуа и уроженец Германии Франц Боас, один из основателей этнологии и культурной антропологии в США, десятилетиями публично выступали против маскирующегося под науку расизма[700]. Рудольф Вирхов использовал свой авторитет известного естествоиспытателя, чтобы опровергать его. А зарождавшаяся в качестве науки социология устами ее основателей Эмиля Дюркгейма, Макса Вебера, Георга Зиммеля и Вильфредо Парето с самого начала выступила против духа эпохи, не признавая никаких биологических или генетических факторов. Некоторые представители этого поколения первопроходцев создали и социологические учения, основанные на расовой идее, как австриец Людвиг Гумплович, но они вели в научный тупик. После Первой мировой войны начала снижаться и научная респектабельность расистских классификаций, по меньшей мере в Великобритании и США[701].

Государство, политика по отношению к иностранцам и расизм

Другим признаком доминантного расизма с 1860‑х годов являлся его официально-государственный статус. Предыдущие версии расизма имели характер частных мнений. Однако начиная с 1860‑х доминантный расизм получил имманентную тенденцию к реализации себя как расового порядка. Для этого ему требовалась помощь государства. Иначе говоря, расисты должны были прийти к власти. Это реализовалось только в южных штатах США, при национал-социализме (в фашистской Италии и Японии с 1931 по 1945 год проявлялись схожие тенденции, но их нельзя характеризовать как полностью сложившиеся расовые государства) и в бывшей переселенческой колонии Южная Африка. Европейские колонии также не были последовательными расовыми государствами, которые провозгласили официальный расизм руководящей идеологией и практикой. В целом действовало такое правило: колониальные подданные, по большей части являющиеся также налогоплательщиками, хоть и менее ценны, чем белые, но требуют подобающего (decently) обращения.

Новым в последней трети XIX века стало то, что правительства национальных государств и, в меньшей степени, империй видели свою задачу в заботе о культурной гомогенности и этнической «чистоте» в своих границах. Эта забота осуществлялась в разных формах и с разной интенсивностью. Степень свободы передвижения через государственные границы в Европе для представителей низших слоев в первые две трети XIX века существенно возросла. Исчезли многие паспортные формальности[702]. Однако к концу века тенденция переломилась. Вводились паспорта и паспортный контроль, вокруг национальных государств воздвигали бумажные стены разной высоты. Великобритания осталась либеральным исключением. До Первой мировой войны граждане Соединенного Королевства не имели удостоверений личности. Они могли покидать свою страну без паспорта или официального разрешения и беспрепятственно обменивать свои деньги на иностранные валюты. И наоборот, иностранцам не препятствовали въезжать в страну, и они могли жить на острове, не регистрируясь в полиции. Для передвижения между колониями империи также практически отсутствовали всякие паспортные формальности. В континентальной Европе к концу столетия разграничение между собственными гражданами и иностранцами постепенно ужесточилось. Въезд, пребывание, гражданство и натурализация стали предметом правового регулирования и административных процедур. Это было не столько выражением нарастающего расизма, сколько результатом общего расширения государственной активности, связанной с усилением миграционных потоков по всей Европе[703]. Внутренняя консолидация национальных государств требовала более энергичной постановки вопроса о принадлежности к национальному «государствообразующему народу». Введение заново протекционистских пошлин на континенте в конце 1870‑х годов показало, как правительства могут регулировать потоки поверх государственных границ. Возник вопрос в отношении людей: кто исключается как «нежелательный», а кого следует подразделять на категории по шкале кандидатов для натурализации.

Во многих частях Европы к концу XIX века на чужаков стали смотреть с недоверием и даже враждебностью. Тем не менее национальные государства отнюдь не закрывали радикально все возможности для миграции, а расово-политические критерии принадлежности не получили приоритета. Так происходило не только в Великобритании, где по-прежнему сохранялось право свободного передвижения. Франция эпохи Третьей республики, в высшей степени проникнутая патриотическими настроениями, не воздвигала особых препятствий на пути иммигрантов. Однако необыкновенно низкий прирост ее коренного населения создавал определенные кризисные настроения в демографии. С середины XIX века стали прибывать волны «гастарбайтеров», постепенно сложившиеся в общины иностранцев с высокой степенью готовности к ассимиляции. Ксенофобским публичным кампаниям ни разу не удалось сколько-нибудь заметно повлиять на государственное законодательство. Франция была уверена в интеграционной функции своего языка, своих школ и своей армии[704]. В Германской империи, где в правой части политического спектра за расовое понимание нации выступали гораздо более мощные силы, подогревая в годы перед Первой мировой войну панику из‑за польской и еврейской иммиграции, национальное государство также не сделалось «расовым» с точки зрения своей иммиграционной политики. В ходе реформы института гражданства в 1913 году в рейхстаге не нашлось большинства для принятия биологистских расовых представлений. Попытки перенести порой расистскую колониальную административную практику – например, препятствование «смешанным бракам» – на имперское право провалились[705].

Защитный расизм

Не в Европе, а в демократических обществах переселенцев Северной Америки и Океании защитный расизм получил шанс завоевать голоса большинства[706]. Он был направлен прежде всего против азиатов. Китайцы появлялись в США различными путями: золотоискатели в Калифорнии, железнодорожные рабочие, кули на гавайских плантациях. Многие из них затем устремились в города, где работали поварами или прачками, проживая компактными сообществами. Если сначала их приветствовали как прилежных трудяг, то позднее все больше белых американцев стали выступать против них, требуя прекращения иммиграции из Китая. В выражениях, которые сильно напоминали атаки на афроамериканцев после отмены рабства, китайцев все чаще стали именовать «полуцивилизованными» людьми, которые неспособны адаптироваться к американскому окружению. Профсоюзные лидеры опасались демпинга зарплат из‑за китайцев. Возмущение китайскими проститутками стало предлогом ограничить въезд китаянок и тем самым увеличение числа жителей китайской национальности в США. Дело дошло, прежде всего в Калифорнии, до схожих с погромами нападений с убитыми и ранеными. В 1882 году сторонники запрета иммиграции наконец одержали верх на федеральном уровне. Конгресс принял Акт об исключении китайцев (Chinese Exclusion Act), практически запрещавший им иммиграцию первоначально на десять лет. Это положило начало длинному ряду подобных мер, который продолжился вплоть до окончания политики исключения в 1943 году[707]. Еще более жесткой атаке подверглись японцы, которые часто попадали в США не как торговцы, а в рамках эмиграционных проектов своего собственного правительства. Они в большей степени, нежели китайцы, были заняты в сферах экономики, в которых конкурировали непосредственно с белыми американцами, и потому их деятельность вызывала особенно сильный отпор.

Подобно американскому Западу, куда преимущественно устремилась азиатская иммиграция, и в Австралии 1880‑х годов она стала предметом профсоюзной активности и предвыборной борьбы. Истерика по поводу «заполонивших страну чужаков» приняла там такие масштабы, что фантазии на тему предстоящего вторжения азиатов превратились на местном книжном рынке в самостоятельный жанр[708]. С азиатами, уже находившимися в стране, обращались лучше, чем с азиатами в США: они пользовались определенной защитой государства и сохраняли большую часть своих гражданских прав. Но официальная поддержка политики «белой Австралии» была еще более масштабной, чем сравнимые тенденции в США. Примерно в течение столетия, с 1860‑х по 1960‑е годы австралийские колонии, а позднее федерация преследовали политику предотвращения массовой иммиграции небелых. Ее рациональное зерно заключалось в предотвращении формирования небелого низшего слоя. Но обоснования ее принимали все более оголтелый расистский тон, и с 1901 года иммиграция была крайне затруднена[709]. В 1910 году к политике «белой Канады» перешло и правительство этой страны. Парагвай уже в 1903 году принял жесткий закон об иммиграции, а колония Наталь в Южной Африке в 1897 году попыталась запретить приток индусов, в этом случае в пользу африканского населения.

Эта тихоокеанская, сконцентрированная в США на Западном побережье политика исключения была – наряду с расовой дискриминацией на Юге США и некоторыми колониальными практиками – наиболее радикальной из тех конкретных форм, какие принимал на рубеже XIX–XX веков расизм в мире. За ним стояли представления о превосходстве белых, чей бесценный потенциал необходимо защитить от наседающих чужаков. В случае США проблема усложнялась тем, что англо-германо-ирландское большинство первых поколений переселенцев начиная с 1880‑х годов столкнулось с новой волной иммиграции с Юга и Востока Европы, которую эти первые граждане США восприняли с подозрением. Это стало поводом для бесконечных дебатов о градациях цвета кожи и культурного уровня[710]. В это время впервые проявилось противоречие в американском самосознании, явное и до сих пор: благодаря своему глобальному превосходству Соединенные Штаты видят себя в роли спасителя народов мира – и в то же время страшно боятся, что эти самые народы заразят их своим пагубным влиянием и разорят[711].

Незападный расизм: Китай

Естественно, согласно воззрениям эпохи, любое суверенное национальное государство имело право определять, кто будет жить внутри его границ. Если в Китае десятки тысяч выходили на улицу, протестуя против строгих иммиграционных законов США, то в том числе и потому, что сам Китай не имел возможности отплатить той же монетой. С 1860 года стране был навязан режим свободного передвижения для иностранцев. Поэтому в Китае имелось достаточно поводов для предрассудков по отношению к чужакам, но не было основы для защитного расизма. Не было и ранее закабаленного этнического меньшинства. Небольшое число евреев столетиями представляло собой основательно интегрированных в китайское общество подданных императора. Китайской юдофобии, из которой мог бы появиться антисемитизм, не существовало. Тем не менее не составляет труда обнаружить расовый дискурс и в Китае[712]. На примере Китая можно убедиться, что расизм в XIX веке не ограничивался Западом. Расовые предрассудки, ныне, в ситуации, которую определяют постколониальные чувства вины, считающиеся особым дефектом сознания белых западных людей, вполне можно видеть и в незападных цивилизациях. В Китае они традиционно были развиты чрезвычайно слабо, тем интереснее кажется его случай в XIX веке.

Императорский Китай знал стереотипы о «варварах» всякого рода и фиксировал в том числе телесные особенности разных чужестранных народов, с которыми сталкивался на границах империи. Но в варваре сплошь и рядом видели существо, отставшее культурно не по его собственной вине, кандидата для доброжелательного приобщения к цивилизации. Прямого пути от культурной до биологической инаковости в мышлении традиционного Китая не существовало. Изменения произошли в конце XIX века вследствие новых контактов с Западом. Бóльшая физическая и культурная инаковость европейцев и североамериканцев в сравнении с соседними азиатскими народами, с которыми Китай привык иметь дело на протяжении тысячелетий, вкупе с их чрезвычайно агрессивным поведением, стали причиной, почему старые представления о «варварах» дополнились не менее древней народно-религиозной демонологией. Так, речь могла идти, например, о «чужестранных дьяволах» (yang guizi) или «рыжих варварах» (hongmaofan). Такая негативная стереотипизация окольными путями перешла и на африканцев, хотя ни один китаец практически не имел возможности встретиться с прибывшим из Африки. И все же казалось утешительным, что среди жертв европейского империализма были и такие, которые, с точки зрения самих колонизаторов, находятся еще ниже, чем китайцы.

То, что в конце XIX века в Китае познакомились с западными расовыми учениями, стало одной из предпосылок китайского расизма; другой стал окончательный распад китаецентричного образа мира после катастрофы военного поражения от Японии в 1895 году. В поисках новой интерпретации места Китая в мире ведущих интеллектуалов привлекла идея борьбы рас (zong). С большим рвением, как это происходило уже на протяжении последних ста лет в Европе, в Китае стали составлять расовые табели о рангах. Африканцы неизменно оказывались в самом низу, и китайцы разделяли все самые худшие «белые» стереотипы о них. Были голоса, ратовавшие за то, чтобы устранить их физические особенности путем миграции, перемены питания, смешения рас или стерилизации. «Желтая раса» (как ее обобщенно называли вплоть до окончания временной гармонии в китайско-японских отношениях примерно в 1915 году) в длительной перспективе отнюдь не уступает белой. Белые и желтые скорее участвуют в борьбе за господство над миром. Такие воззрения, в Европе представленные в правом поле политического спектра, характерны и для реформаторов рубежа XIX–XX веков в Китае. Политическая либерализация и социальная модернизация должны были способствовать задаче закалить Китай для будущей борьбы рас. То, что династия Цин, которую собирались ради этих задач свергнуть, опиралась на этническое меньшинство не ханьских китайцев, а маньчжуров, не играло первостепенной роли, когда ее только начали подвергать критике. Но в оптике расовых учений маньчжуры представали теперь как неполноценная чужая раса, против которой хороши любые средства. Подобные угрозы интеллектуалов вылились во время революции 1911 года в репрессии не только против малочисленных маньчжурских войск, но и против членов их семей – впрочем, не по всей стране и не в качестве составной части стратегии революционеров[713].

Наконец, еще одним расовым мотивом стала новая интерпретация древнего первопредка, Желтого императора. Из мифического культурного героя он стал биологическим предком «китайской расы» – мотив, который в Китае, впрочем, никогда не получил того же значения, которое имела параллельная стилизация генеалогии императоров в Японии, ставшая одной из важнейших опор культа императора начиная с эпохи Мэйдзи. Китайский пример показывает, что возникшее среди европейцев расовое мышление нелегко было навязать другим обществам, которые сами не произвели на свет ничего похожего, и что оно не могло проникнуть в эти общества само по себе. Требовались определенные группы вне Европы, как правило ограниченный круг интеллектуалов, которые знакомились с этим мышлением, брали его на вооружение, переформулировали и применяли для своих целей. Трансграничную мобильность расовый дискурс обрел только тогда, когда он был сформулирован в универсалистских идиомах естествознания, получив тем самым ауру объективной непогрешимости. Подобная мобильность, в свою очередь, предполагала своеобразный климат общественного мнения рубежа XIX–XX веков, когда даже чернокожие американские борцы за гражданские права и (прото)панафриканисты мыслили в категориях «расовых» различий как само собой разумеющихся и основывали свои политические проекты на допущении единства того, что тогда называлось negro race (негритянской расой).

4. Антисемитизм

Еврейская эмансипация

Прототипическими аутсайдерами европейских обществ раннего Нового времени были евреи. Их историю в XIX веке можно рассказывать и интерпретировать в разных ключах, она требует дифференциации в зависимости от места и времени. Один из возможных подходов – это приобщение к цивилизации и изолирование. XIX век был эпохой беспримерных успехов в истории еврейского религиозного сообщества. В период примерно с 1770‑х по 1870‑е годы еврейские общины Западной Европы пережили, как пишет великий историк Яков Кац, более радикальные перемены в своем образе жизни, чем какие-либо иные сравнимые по размерам группы европейского населения: перестройку «сущности всего их общественного бытия», или, иначе говоря, социальную революцию[714]. В эту эпоху просвещенческое реформистское движение внутри иудаизма, начавшееся в 1770‑х годах с Мозеса Мендельсона и нескольких младших его современников, радикально изменило еврейское понимание религии, формы обхождения внутри еврейских общин, культурные отношения с нееврейским окружением и взгляды на социальные перемены в Европе. Эта еврейская самореформа, которую некоторые из ее протагонистов понимали как самоцивилизирование, означала хорошо сбалансированную адаптацию к окружению с одновременным сохранением ядра еврейской идентичности.

Она вела к эмансипации, то есть улучшению правовой ситуации или даже уравнению в правах евреев, поскольку просвещенные и либеральные силы в правительствах западноевропейских стран по собственному почину поддерживали эти усилия. Прежде всего в Германии и Франции в эмансипации евреев видели управляемый государством процесс их «приобщения к цивилизации» и интеграции. В сочетании таких внутренних и внешних импульсов все бóльшая часть населения иудейского вероисповедания получала возможность воспользоваться новыми экономическими шансами в модернизирующейся Европе[715]. Во всей Европе западнее Российской империи пали стены гетто, за которыми до сих пор жили евреи. Открылись карьерные возможности в экономике и «свободных профессиях», тогда как государственная служба еще долго оставалась намного менее достижимой. Активное и успешное меньшинство в возникающих европейских буржуазных слоях составляли иудеи. Еврей Бенджамин Дизраэли стал премьер-министром ведущей мировой державы, приняв титул графа Биконсфилда. Мужчины еврейского происхождения, часть которых крестилась, достигали ведущих позиций в культурной жизни континента: Феликс Мендельсон-Бартольди – композитор и дирижер с европейской известностью; Джакомо Мейербер в эпоху между уходом Россини и восхождением звезды Верди был королем европейских оперных сцен; Жак Оффенбах стал творцом новой художественной формы сатирической оперетты и одновременно создал лучшие ее образцы.

Старая, преимущественно религиозно мотивированная вражда не исчезла одномоментно. Даже выдающиеся деятели искусства сталкивались с отвержением и антипатией. Наиболее уязвимым оказалось положение бедных евреев в сельской местности. По-прежнему случались антиеврейские инциденты. Однако со второй трети XIX века их количество, в Германии например, стало уменьшаться. Никогда до сих пор евреи Западной Европы не чувствовали себя в такой безопасности, как в десятилетия середины XIX века. В отличие от «придворных евреев» раннего Нового времени, их охраняла теперь не личная защита переменчивого в своих настроениях владыки, но право.

Подъем антисемитизма

Ориентировочно с 1870‑х годов почти по всей Европе снова стала нарастать антиеврейская полемика. Противники евреев перешли в наступление[716]. Прежде всего во Франции и Германии образ евреев из традиционного богословия не исчез полностью, но был дополнен теперь светски-рационалистической аргументацией. Обвинения против евреев как протагонистов и выгодоприобретателей сеющей хаос эпохи модерна возросли до теорий заговора. К обвинениям в нравственной неполноценности присоединились националистические обвинения в нелояльности. Под влиянием нового биологизаторского мышления евреи конструировались все в большей степени в качестве самостоятельной «расы». Те, кто это писал и говорил, имели в виду, что еврейская ассимиляция представляла собой лишь обманный маневр, что личное обращение в христианство не играет роли и что евреи никогда не изменятся. Однако до Первой мировой войны среди многочисленных проявлений европейского антисемитизма расистский вариант не доминировал.

Книгами и памфлетами интеллектуалов, к которым также принадлежал Рихард Вагнер со своим сочинением «Еврейство в музыке» (1850, хотя известна лишь версия 1869 года), дело не ограничилось. Появились антисемитские союзы и партии. Прежде всего в сельской местности снова стало расти количество обвинений евреев в ритуальных убийствах, многие десятилетия подряд снижавшееся. Во Франции, Великобритании, Италии и Германии евреи по-прежнему могли не опасаться покушений на жизнь и имущество. Более характерным был бытовой антисемитизм исключения и оскорбления, который, к примеру, можно было встретить на некоторых германских пляжах, объявивших себя «свободными от евреев» (judenfrei). Однако антисемитизм сталкивался и с сопротивлением в общественно-политической сфере. В Великобритании и Италии он был развит очень слабо и в принципе оставался «не принятым в обществе». Во Франции и в Германии он рос отнюдь не непрерывно. В Германии конца 1870‑х годов антисемитские настроения представлялись более резкими, чем десятилетие спустя. Во Франции на рубеже XIX–XX веков антисемитизм потерпел тяжелое поражение в ходе дела Дрейфуса, когда левые и буржуазный центр с успехом противостояли обусловленному антисемитизмом заговору военных[717].

В Австрии и Венгрии рост антисемитской агитации строился по германскому образцу, но преимущественно на основе местных условий. Больше чем где бы то ни было к насилию склонялась агитация в Российской империи, в польской части которой жила основная часть европейских евреев. Здесь сложилась особенно противоречивая ситуация. С одной стороны, большинство восточноевропейского еврейства не затронуло внутриеврейское движение за реформы, и, за исключением австрийской Галиции, оно не получало поддержки от государства, заинтересованного в еврейской эмансипации. Российские императоры практиковали даже граничащую с апартеидом политику дискриминации, а материальное положение большей части «восточных евреев» было катастрофическим. С другой стороны, в Российской империи существовало некоторое количество весьма преуспевавших, отвечавших стереотипу «плутократа» еврейских предпринимателей, а в руководстве возникавших в эту эпоху революционных группировок евреи играли выдающуюся роль. Это превращало Восток Европы в питательную почву для радикального, скорее социального и антимодернистского, чем основанного на расово-биологической идее, антисемитизма. В ходе неоднократных серий погромов – прежде всего в 1881–1884 и 1903–1906 годах – много евреев было убито (более 3000 лишь в особо драматичном 1905 году), ранено и ограблено. Эти бесчинства в основном происходили в городах, «спонтанно»; они преимущественно покрывались властями или по крайней мере никак не карались. Погромы привели к бегству евреев в эмиграцию и к идее создания для (восточно)европейских евреев своего «дома» в Палестине, то есть к сионизму. Манифест сионизма принадлежит австрийскому журналисту-международнику Теодору Герцлю – «Еврейское государство» («Der Judenstaat», 1896); написана эта книга была, впрочем, прежде всего под впечатлением от дела Дрейфуса и антисемитских выступлений во Франции.

В конце XIX века западная часть Российской империи оказалась для евреев самым опасным местом на планете. Антисемитизм здесь не просто представлял собой копию германского или австрийского, но проявлял и идеологическую «самобытность». В 1902–1903 годах появился печально известный документ «Протоколы сионских мудрецов», в котором представлялись планы еврейского завоевания мира. Потом выяснилось, что это фальшивка, однако этот продукт российского, особо параноидального антисемитизма, в особенности после Первой мировой войны, приобрел популярность и распространился по всему миру[718]. Среди восторженных читателей, способствовавших его дальнейшему распространению, были Адольф Гитлер и американский производитель автомобилей Генри Форд – далеко не единственный антисемит в США, где в последней четверти XIX века распространились социальная дискриминация евреев, а также местами акты физического насилия против них[719].

Простых объяснений для синхронного, но территориально отнюдь не равномерного подъема антисемитизма в Европе не существует. Если бы кто-то в 1910 году решился предсказать, где в Европе через тридцать лет будут совершаться массовые преступления против евреев, он поставил бы на Россию, Румынию или даже Францию, а Германия, вероятнее всего, оказалась бы на вторых ролях[720]. Различные антисемитизмы окрашивались в национальный колорит. Юдофобские дискурсы возникали первоначально в рамках национальной публичной сферы, и отклик на них в национальном масштабе чрезвычайно варьировался в зависимости от экономических, социальных и политических условий. Над ней надстраивался уровень транснациональных отношений. Уже прежние расовые представления распространялись в среде, которая играла роль мировой общественности. Восприятие отдельными людьми в заграничных вояжах или в эмиграции расовых отношений проецировалось на иные контексты. Сторонники евгеники и «расовые гигиенисты» также организовались в глобальных масштабах. Однако антисемитизм лишь в ограниченном смысле можно считать «транснациональным» движением. Иногда он даже представлял собой локальный феномен. Так, на рубеже XIX–XX веков он играл большую роль в Вене, которой с 1897 года управлял бургомистр-антисемит Карл Люгер, но не обязательно в других городах Австрии.

Особый случай континентальной Европы

Антисемитизм присутствовал там, где присутствовали евреи. Но еврейское присутствие само по себе не приводило к антисемитской реакции. Так, например, в поздней Османской империи не возникло похожего на европейский феномен антисемитизма среди мусульман. На всем мусульманском Востоке евреи не встречали ничего сравнимого с европейской экзальтацией религиозно мотивированного антииудаизма. До Первой мировой войны евреи пользовались покровительством османского государства, которое, со своей стороны, могло видеть в них опору себе. Опасным для них был христианский антисемитизм, который проявлялся почти всегда, как только в XIX веке османская власть вытеснялась: в Сербии, Греции, Болгарии или Румынии. Антиеврейская и антимусульманская агрессия нарастали здесь в тесной параллели друг к другу. Евреи в новых балканских государствах становились жертвами преследований своих христианских соседей, властей и церквей; прежде всего этим отличалась Греческая православная церковь. Евреи были тесно вовлечены в финансовые и коммерческие сети османской ойкумены. Когда отдельные регионы выпадали из таких переплетений и утверждались заново в качестве отдельных крестьянских государств, экономическому существованию этой части еврейского населения создавалась угроза. Те из многочисленных балканских евреев, кто не эмигрировал во Францию, в Палестину или США, искали прибежища под властью султана[721]. Преследования евреев на постосманских Балканах не остались вне поля зрения международной общественности. На Берлинском конгрессе 1878 года великие державы заставили балканские государства принять положения о защитных мерах нехристианских меньшинств. Поскольку ни одна из великих держав не была готова активно защищать евреев вдали от своих рубежей, это осталось не более чем бумажной угрозой, но по крайней мере возник новый инструмент международного права для защиты меньшинств, который допускал возможность ограничения национального суверенитета во имя прав человека[722].

Антисемитизм в той форме, какую он принял в период с 1870 по 1945 год, был особой формой развития континентальной Европы, где к 1900 году проживало четыре пятых из примерно 10,6 миллиона евреев по всему миру[723]. В Великобритании, где по крайней мере до наплыва беженцев из Восточной Европы в 1880‑х годах евреев было мало (в 1860‑х годах примерно 60 тысяч в сравнении с полумиллионом в германских государствах), приверженцы иудаизма, которые не могли принести христианскую присягу, с 1846 года пользовались полными гражданскими правами – на десятилетие позже Франции, находящейся в авангарде еврейской эмансипации. С 1858 года евреи могли наконец получать парламентский мандат – позже, чем во Франции, но раньше, чем в Германии, где полная правовая эмансипация евреев произошла только в 1871 году, с образованием Германской империи. В Великобритании, однако, никогда не возникало «еврейского вопроса» в континентально-европейском смысле. Английское право раннего Нового времени не знало «еврейских законов», не дискриминировало евреев как инородцев, не заставляло их жить в гетто и налагало на них лишь те ограничения, которые в принципе существовали для всех людей, не принадлежащих к англиканской церкви (католиков, протестантских нонконформистов). К началу XIX века евреи были британскими гражданами, пусть отчасти и обладавшими меньшими правами. Эмансипация не стала здесь поэтому, в отличие от Германии, долгим процессом направляемой государством интеграции специфического меньшинства в гражданское общество; это был конституционный акт на уровне централизованного государства, повторение уравнения в правах католиков[724]. При этих предпосылках на Британских островах, в отличие от Германии и Франции, до 1914 года не возникло четко сформулированного и организованного антисемитизма, и то же самое в принципе можно сказать о британских поселениях колонистов и доминионах за океаном. Определенные общественные антиеврейские настроения не играли роли вследствие того, что антисемитская агрессия публично не проповедовалась и не практиковалась. Поэтому подчеркивание в сравнительной перспективе факта низкой интенсивности антисемитизма в британской части мира не будет выглядеть его обелением.

Оказывал ли антисемитизм также дистанционное воздействие? В Японии, копировавшей и европейскую глупость, появился имитаторский антисемитизм при физическом отсутствии в стране евреев. Переведенные в 1924 году «Протоколы сионских мудрецов» подпитывали наличные страхи перед заговором и питали ксенофобский национализм, которые ограниченные круги в Японии культивировали уже давно. Евреи выступали тут пособниками Запада, который якобы оспаривает право на существование Японии[725]. Реакция в Китае была обратной. Там европейский тип еврея стал широко известен лишь после перевода в 1904 году «Венецианского купца» Шекспира, но к нему относились с симпатией как образу страдающей жертвы, побуждающему к всеобщей солидарности угнетенных. Фантомный антисемитизм японского образца в Китае отсутствовал.

Антисемитизм и расовые порядки

Интерпретировать европейский антисемитизм после 1870 года как прямую реализацию расовых учений было бы слишком прямолинейным. Некоторые ранние теоретики расы уже целили косвенно и в евреев – например, в 1850 году Роберт Нокс, описывавший их как паразитов, бесплодных с культурной точки зрения[726]. Других основателей расового дискурса – например, Гобино – антисемитами назвать нельзя. Базовые идеи биологического расизма гораздо раньше стали применяться по отношению к чернокожим в США, чем к евреям в Германии или Франции[727]. До Первой мировой войны аргументы антисемитизма по преимуществу не были расистскими. А если и были таковыми, то скорее являлись следствием, чем формой расовых учений[728]. Для возникновения социальной базы антисемитизма требовались активизация кризисного потенциала в обществе и политические деформации в ходе демократизации и поисков национальной идентичности[729].

Антисемитизм «долгого» XIX века реализовался не в расовых порядках. Напротив, исчезла домодерная сегрегация евреев в гетто, и на ее месте не возник новый апартеид. Евреи Европы больше не жили под дамокловым мечом выдворения – во всяком случае, вне границ Российской империи. Установленное указом 1791 года и подтвержденное в Положении «Об устройстве евреев» (1804) закрепление еврейских поселений в пределах – правда, гигантской по размерам – «черты оседлости» между Балтикой и Черным морем было в эту эпоху важнейшим ограничением свободы передвижения для евреев[730]. Евреям, как и другим неправославным группам населения, в Российской империи было отказано в равенстве гражданских прав. Некоторые из дискриминационных особых положений остались в силе, другие после 1856 года, в эпоху реформ при Александре II были смягчены или отменены. После убийства царя-реформатора в 1881‑м правовое положение евреев снова ухудшилось. Гражданскую свободу по образцу Франции или Германии евреи в России не обрели вплоть до революции 1917 года. Румыния к 1880‑м годам оставалась наряду с Россией единственной страной в Европе, где евреи – несмотря на международное давление на Берлинском конгрессе 1878 года – по-прежнему жили в условиях унизительных ограничительных законов[731]. Последние крупные еврейские гетто были ликвидированы после середины XIX столетия: в Праге (1852) и в Риме (1870).

Антисемитизм в Европе западнее Польши аналогично агрессии против афроамериканцев на Юге США после Гражданской войны являлся феноменом постэмансипации. Он встраивается в контекст ужесточения границ между «своими» и «чужими», национальным большинством и мобильными или космополитическими меньшинствами. К 1900 году для легитимации всех этих достаточно разных случаев исключения в теории и на практике имелся расистский понятийный аппарат. Такого рода исключение отнюдь не обязательно вело к имперским последствиям. Логика радикального расизма (уже у Роберта Нокса) требовала избегать имперского владычества, которое вело к излишне близкому контакту с этническими чужаками. До войны на уничтожение в Восточной Европе с 1941 года в истории империализма и колониализма не было случаев, когда достижение господства над другими народами преследовалось бы с целью расистски мотивированного притеснения и даже уничтожения. Согласно своей собственной программе, колониализм всегда имел какую-то конструктивную составляющую. Мощным двигателем для колониальной экспансии в XIX веке служила цивилизаторская миссия, а не расизм. Наоборот, именно радикальные расисты предлагали отправить чернокожих американцев обратно в Африку или позднее депортировать европейских евреев на Мадагаскар. Уже в 1848 году аннексия Соединенными Штатами еще более крупных территорий Мексики не состоялась из‑за опасений, что в США станет еще больше этнически чужеродного населения, и до конца 1890‑х годов идеология «превосходства белых» скорее тормозила возможную территориальную экспансию США, чем способствовала ей, поскольку считалось необходимым минимизировать инфицирующий контакт с «низшими расами»[732]. И уникально раннее для колониальной истории обещание независимости, полученное от США филиппинцами, имело не только филантропическую подоплеку. У некоторых сторонников независимости Филиппин за этим стояло также желание как можно быстрее отделить США от «расово чуждой» им колонии[733].

Две эмансипации под угрозой

Вместе с Джорджем М. Фредриксоном можно пойти еще дальше в сравнении двух процессов эмансипации в Северной Америке и Центральной Европе[734]. Отмена рабства и освобождение большинства европейских евреев от угнетенного существования в гетто требовали помощи извне: в первом случае аболиционистов, во втором – просвещенных представителей высшей государственной бюрократии. Их объединяло то, что в реформе они видели и цивилизаторскую миссию: афроамериканцев следовало «поднять» на более высокий уровень, а в случае евреев – «улучшить» их культурный уровень. Таким образом, и тех и других следовало ассимилировать, приблизить к доминирующей культуре большинства, сохраняя при этом подобающую дистанцию. В США реализация этой программы стала возможной лишь после окончания войны Севера и Юга, под эгидой «радикальной Реконструкции». Интеграция еврейского меньшинства в общество протекала при несравнимо более благоприятных условиях. В интервале между затуханием прежней юдофобии и появлением современного антисемитизма идеологические препятствия для евреев были относительно незначительными, даже близко не сравнимыми с расизмом, отягощавшим в США жизнь всем без исключения чернокожим, в том числе «свободным» афроамериканцам на Севере. Интенсивность этого расизма возросла с окончанием Реконструкции в 1877 году – таким образом, почти год в год с двойным сдвигом от дискурсивного антисемитизма в Германии и Франции и от погромного антисемитизма в Российской империи. По обе стороны Атлантики тяжело сказывались мировой экономический кризис после 1873 года и поражение либеральных сил во внутренней политике, во всяком случае в США, Германии (после разрыва Бисмарка с либералами) и России. Евреи и чернокожие лишились в результате важных союзников.

Еврейские меньшинства в национальных государствах Европы находились в более уязвимом положении, чем афроамериканцы. Причем несмотря на то, что многие из евреев достигли достойных и авторитетных позиций в высших сферах экономической и образованной буржуазии. Ибо, с другой стороны, негативные эмоции у большинства населения пробуждали скорее именно эти успехи в продвижении наверх, а не низкое, небуржуазноое положение почти всех афроамериканцев в социальной иерархии. С точки зрения «белых супремасистов», «негров» следовало лишь держать в узде путем лишения гражданских прав и запугивания, но не активно бороться с ними. Установить принадлежность к группе афроамериканцев было тем легче, чем строже табуировались и преследовались межэтнические сексуальные отношения. Подобная неуклонная настойчивость в вопросах соблюдения «чистоты» «белой (арийской) расы» была заимствована европейским антисемитизмом с задержкой лишь в несколько десятилетий. Поскольку евреев нельзя было отличить по их внешности, для этого требовались гораздо более масштабные псевдонаучные размышления «расовой биологии», тогда как в США достаточно было испытанного бытового критерия цвета кожи. Наконец, контакты диаспоры афроамериканцев с колонизированной Африкой, с точки зрения белых, были не настолько угрожающими, чтобы породить опасения в нарушении национальных интересов, тогда как разветвленные международные связи еврейских общин давали повод для фантазий националистов и фёлькише о заговоре еврейского капитала и еврейской мировой революции. И в Германии, и в США большинство населения выражало свою антипатию к тем, кто сопротивлялся видению их национального характера. Если афроамериканцы для помешанного на «модерности» общества были недостаточно «модерны», то евреи при взгляде из центра германского общества были слишком модерны[735]. Когда на рубеже веков увеличился поток бедных и по своему облику ориентальных домодерных «лапсердачников»[736] из Восточной Европы, оба стереотипа удалось свести воедино.

Афроамериканцы на Юге переживали перелом ситуации к худшему уже менее чем через десять лет после их освобождения Авраамом Линкольном, тогда как немецким евреям Германская империя давала в целом физическую безопасность и относительно хорошие шансы для личной реализации. Новая эпоха в истории европейских евреев стала складываться зловеще непосредственно по окончании Первой мировой войны. В ходе Гражданской войны в России и на Украине 1919–1920 годов прежде всего контрреволюционные белые регулярные части и вооруженные формирования совершали массовые преступления в отношении еврейского населения, которому нередко огульно приписывали симпатии к большевикам. Эти преступления не только повторяли существовавший шаблон волнообразно распространявшихся погромов: по числу жертв и садизму они далеко превосходили все, что практиковалось до 1914 года. Разрушение целых еврейских общин бесчинствующими солдатами в XIX веке еще представляло собой редкое исключение[737]. В 1920‑х годах, когда положение афроамериканцев начало постепенно улучшаться, в Германии и отдельных местах Восточной Европы, прежде всего в Румынии, сформировался воинствующий антисемитизм, который ставил своей целью уничтожение евреев, но до той поры оставался лишь редкой риторической угрозой без поддержки государственных средств насилия. Путь, который вел от антисемитизма до 1914 года к политике национал-социалистов по отношению к евреям после 1933 года, не был прямым[738].

XVIII. Религия

Существуют достаточные основания для того, чтобы поместить религиозность и религию в центр всемирной истории XIX века[739]. Понизить религию до уровня одного из подпунктов «культуры» и ограничиться рассмотрением ее организованной формы, то есть церковью, как это нередко делается в учебниках, было бы оправданным разве что для некоторых стран Западной Европы. В XIX веке во всем мире религия оставалась наиважнейшей силой, определявшей бытие, образцом, на который люди ориентировались при выборе личных стратегий, поворотной точкой для образования сообществ и формирования коллективных идентичностей, структурным принципом общественной иерархии, двигателем политической борьбы, полем, на котором происходили развернутые интеллектуальные дискуссии. Бесконечное многообразие форм реализации этих возможностей и огромный объем литературы разных дисциплин от религиозной истории до антропологии или восточной филологии не позволяют сделать даже самый приблизительный общий обзор на эту тему. В XIX веке религия оставалась в обыденной жизни человека важнейшим способом осмысления мира, то есть центром всей духовной культуры. Религия охватывала широкий спектр от универсальной церкви до локального культа с небольшим количеством участников. Религия была единственной формой культуры, которая объединяла грамотную верхушку общества и неграмотные массы, участвующие в религиозной коммуникации через устное слово и образы, и нередко оказывалась важнейшей связующей нитью между первыми и вторыми. На протяжении всего XIX века крайне редко встречались социальные условия, при которых религия становилась тем, что в социологической теории именуется функционально ограниченной подсистемой наряду с другими подобными системами, такими как право, политика или экономика, – то есть четко очерченной сферой, которую можно описать исходя из ее собственной логики, прежде всего ее моделей воспроизводства, обновления и роста.

1. Понятия и условия религиозного

Нечеткость и стремление к однозначности

Феномены религиозного в глобальной перспективе не складываются для наблюдателя в единую общую историю, каковая при всех территориальных и временных различиях все же прослеживается в макропроцессах урбанизации, индустриализации или роста грамотности. Утверждение, что XIX век в целом был внерелигиозной эпохой, не выдерживает критики, а другого большого нарратива, помимо истории секуляризации, не просматривается[740]. Слишком упрощает реалии и еще одна корреляция, кажущаяся вначале верной. Безусловно, завоевательная и колониальная экспансия европейских путешественников и миссионеров, проводившаяся с конца XVI века, улучшила условия для распространения главной европейской религии, но если рассматривать ситуацию, глядя на нее из 1900 или 1914 года, то окажется, что влияние христианства в мире на тот момент было существенно меньше, чем военно-политическое влияние Европы и Запада в целом. Во многих незападных обществах, которые в течение XIX века имели стабильно тесные связи с Европой и где по сей день продолжается вестернизация образа жизни, христианство так и не смогло утвердиться. Христианство глобализировалось, так и не став господствующей в мире религией. Это стало следствием движений сопротивления и религиозного обновления, зародившихся повсеместно в ответ на наступление христианства. Однако религиозные перемены следует рассматривать не только как конфликтный процесс экспансии и обратной реакции на нее, но и, при прочих условиях, как результат перекрестных процессов, общей истории, – либо как «аналогичные трансформации» на Западе и в других частях света, основанные на местных источниках, слабо или вовсе не связанные друг с другом[741]. Такие процессы, как образование национальных государств или массовое распространение печатной продукции, во всем мире принципиально были связаны с изменениями на религиозном поле.

Понятие «религия» чрезвычайно неопределенно, и Макс Вебер, один из пионеров в области сравнительного религиоведения, всегда вполне осознанно избегал его формулирования. Даже на некоторые давние вопросы никогда не имелось четких ответов; это касается, например, вопроса о разграничении между «собственно» религией, с одной стороны, и «суевериями», а также «философскими» пограничными случаями квазирелигий – с другой. Является ли, скажем, китайское конфуцианство, не знающее ни церкви, ни представлений о потустороннем мире и спасении, ни детально разработанных религиозных обязательств, религией в том смысле, в каком конфуцианство часто трактуется в западных учебниках? А как быть с действующим масонством, которое тоже посвящено проблемам жизни в этом мире, а не в загробном? Могут ли считаться религией любой культ и любое религиозное движение или для этого необходимы определенные критерии сложности мировоззрения, организации и ритуальной практики? Какую роль играют самовосприятие ее адептов и внешнее признание ее в качестве религии? При каких обстоятельствах по мере ослабления конвенциональных религиозных убеждений становится оправданным использование таких понятий, как «религия искусства» или «политическая религия»?[742] Совсем не обязательно вслед за некоторыми религиоведами считать, что религиозные феномены в исторической действительности непознаваемы, и интересоваться исключительно дискурсами о религии. Такой радикальный скептицизм в русле «лингвистического поворота» в исторической науке заходит слишком далеко. Осознание сконструированности имен и понятий легко может привести к тому, что их воздействие на то, как человек живет, окажется блокировано. Каково человеку, определяющему свою идентичность как «индус», услышать, что индуизм – это изобретение европейцев? Тот факт, что понятие религии сформировалось в Европе XIX века, еще не дает несомненных оснований для вывода, что религий «не существует» и что это понятие – лишь инструмент гегемониального упорядочивания со стороны высокомерного Запада[743].

Верно, однако, то, что абстрактное и универсальное понятие «религии» – изобретение европейских, прежде всего ориентированных на протестантизм, интеллектуалов XIX века[744]. Это понятие включало в себя ставшую возможной примерно с 1600‑х годов идею плюрализма религий помимо триады христианства, иудаизма и ислама, при этом зачастую подразумевалось, что христианство – наиболее прогрессивная в своем развитии, а следовательно, единственная по-настоящему универсальная религия. Понятие религии обычно включало четыре элемента: 1) наличие центрального священного текста (как Библия или Коран) или четко очерченного канона сакральных сочинений; 2) исключительность, то есть однозначность религиозной лояльности, и самоидентификация с некой одной верой, которую человек «имеет»; 3) отделение от прочих сфер жизни; 4) определенная объективирующая дистанцированность от личной харизмы увлекающих за собой лидеров (хотя это и не обязательно должно привести к выстраиванию иерархической церкви)[745]. Такое понятие религии в конце XIX века перекочевало в другие культурные миры, и дело здесь не только в колонизации. Ведь это понятие отнюдь не такое уж непривлекательное. Существовали определенные аргументы в пользу того, чтобы некие существующие религиозные программы и практики с определенными изменениями интерпретировать как «религию», собрать воедино и систематизировать по образцу христианства и ислама.

Например, в Китае на протяжении столетий речь шла о jiao, что переводится как «доктрины» или «направления учения» (обычно о них говорят во множественном числе). В конце XIX века с Запада в Китай через Японию пришло понятие религии, вошедшее в китайский словарь как zongjiao. Подставленный впереди иероглиф zong переводится как «предок», «клан», а также «образец» или «великий мастер». Таким образом, неологизм сместил акцент с плюрализма учений, которые существуют одновременно, на историческую глубину унаследованной традиции. Здесь – и это делает китайский случай особенно интересным – была достигнута граница возможности усвоения новой концепции: так, китайская элита сопротивлялась попыткам ученых эпохи поздней империи, а затем, в 1907 году, и самой династии Цин превратить престижное конфуцианское мировоззрение (ru) в конфуцианскую религию (kongjiao)[746]. Конфуций в том виде, в каком на рубеже XVII–XVIII веков иезуиты, собрав воедино предания, находившиеся в сложных отношениях между собой, создали эту фигуру в качестве иконы китайской мудрости, был с определенным успехом стилизован Кан Ювэем и его сторонниками в качестве символа «китайскости», а потом и китайской нации[747]. После революционного ниспровержения Марксом и Мао фигура Конфуция пережила в конце XX века удивительный ренессанс и с основанием в Сеуле первого «Института Конфуция» (2004) стала священным покровителем внешней культурной политики КНР. Однако и в империи (до 1911 года), и в республике (1912–1949 годы) все попытки учредить – по аналогии с государственным синтоизмом в Японии, о котором пойдет речь далее, – государственное конфуцианство потерпели крах. Оказалось, что европейское понятие религии не всегда можно перенести на новую почву, и, как ни странно, на рубеже XIX–XX веков духовные лидеры Китая предпочитали, не всегда отдавая себе в этом отчет, более старую концепцию, к которой также приложили руку европейцы: «философского» Конфуция, впервые реабилитированного иезуитами в пику господствовавшему в их время неоконфуцианству.

В других местах импортированное из Европы понятие «религия», напротив, оказывало широкое общественное, а иногда и политическое воздействие. В исламе, буддизме и индуизме предпринимались усилия для того, чтобы придать этим воззрениям характер, более точно отвечающий понятию религии; при этом всегда смешивались традиция и новое воображаемое. В исламе, например, такие усилия привели к акцентированию шариата как обязательного религиозного закона, в индуизме – к преимущественной канонизации ведических текстов в ущерб другим сочинениям классической традиции[748]. В XX веке многие вновь образовавшиеся национальные государства выдвинули также вместо домодерного иерархического многообразия религиозных воззрений идею одной официальной религии. Благодаря этому стало возможно появление религиозных меньшинств нового типа – как меньшинств среди формально равноправных граждан, – а также религиозных конфликтов нового типа, которые лишь с трудом могли быть устранены путем введения раздельных законов для разных религиозных групп. Процессы устранения религиозной неоднозначности и уточнения идентичности происходили, как правило, с оглядкой на другие религии, а часто и в прямом конфликте с ними. Это основанное на взаимовлиянии переоформление глобальной религиозной ситуации в крупных масштабах началось лишь в XIX веке.

«Мировые религии»

Наследием XIX века, которое и до сих пор определяет публичный лексикон, является понятие «мировых религий», которые, подобно горным пикам, возвышаются над религиозным ландшафтом. Огромное множество религиозных представлений в новом дискурсе религиоведения было сведено в макрокатегории, такие как, к примеру, «буддизм» или «индуизм». «Мировые религии», к которым причисляют также христианство, ислам, иудаизм и нередко конфуцианство, позволяли наглядно картографировать религиозную жизнь, причислять ее разновидности к определенным цивилизациям и отражать их на мировых картах великих религий. Трудноопределимые случаи до последнего времени часто обозначались как «примитивные (анимистические) религии». Специалисты принимали базовое разделение на мировые религии как основу для детальных классификаций конфессиональных направлений или социологических религиозных типов. За концепцией «мировых религий» скрывалась фундаментальная посылка, которая до сих пор определяет западный взгляд прежде всего на ислам: согласно ей, все неевропейские народы пребывают в полной власти религии; «восточные» и «примитивные» общества легче всего охарактеризовать и понять через религию; лишь просвещенным европейцам удалось вырваться из религиозных тисков, сковывающих мышление, и даже взглянуть на свою христианскую религию со стороны, лишив ее абсолютного статуса[749]. Этот тезис о примате религиозного в незападном мире имел в XIX веке определенный смысл. Во-первых, эти общества – за исключением Китая c его богатым историографическим наследием – открывались западным филологам преимущественно через тексты религиозного характера («Священные книги Востока», как называлось знаменитое собрание переводов Макса Мюллера 1879–1910 годов). Во-вторых, как казалось европейцам, наибольшее сопротивление колониальным захватам исходило от религиозных лидеров и религиозно мотивированных движений. Однако этот тезис способствовал тому, что материалистические, исторические и политические факторы были надолго исключены из представлений европейцев об этих обществах. Клишированные отождествления («индуистская Индия», «конфуцианский Китай») до сих пор навязывают нам иллюзию, будто религиозная модернизация ограничивается Западом, который – якобы единственный из мировых цивилизаций – объявил религию частной сферой и основал свое самовосприятие на секулярной модерности.

Понятие «мировые религии» не является ложным. Но оно не должно приводить к восприятию отдельных религиозных областей как замкнутых сфер, в каждой из которых происходят автономные процессы, почти не испытывающие влияний извне. Кроме того, это понятие выводит на новый смысловой уровень – уровень религиозно-политической драматизации: картины столкновения культур предполагают именно такое представление о существовании мощных религиозных блоков.

Революция и атеизм

XIX век начался в Европе с генерального наступления на религию. Уже и до того во время революций правящую верхушку лишали власти, а владык казнили. Однако атака французских революционеров на церковь и религию как таковые, подготовленная антирелигиозной критикой и антицерковной полемикой радикальных течений эпохи Просвещения, не имела прецедентов и стала одной из наиболее радикальных аспектов революционных перемен вообще. Уже в конце 1789 года имущество церкви было национализировано. Хотя превращение Генеральных штатов – представительного органа, разделенного на три сословия, – в революционное Национальное собрание в июне 1789 года оказалось возможным именно благодаря депутатам от первого сословия, то есть духовенства, церковь как фактор власти вскоре была упразднена. Католицизм потерял статус государственной религии, клир – большую часть своих традиционных доходов. Все монастыри были ликвидированы – такой же процесс начался еще раньше, при императоре Иосифе II, в Габсбургской империи[750]. Из-за новой регламентации гражданского статуса духовенства в 1790 году дело дошло до разрыва с римским папой, который рассматривался теперь как один из иностранных монархов. Уже и до того приходские священники – или, во всяком случае, их часть – без особого сопротивления принимались на содержание государства. Теперь революционные законодатели сделали следующий шаг. Священники объявлялись государственными служащими и включались в новую административную иерархию. Их избирали светские органы, и они были обязаны принести присягу на верность государству. Это привело к глубокому расколу между присягнувшим и отвергающим присягу духовенством, между Французской (конституционной) и Римской церковью и стало основой для преследований, которым подвергалась часть французского духовенства в последующие годы. Впрочем, на фоне французских религиозных гражданских войн раннего Нового времени эти конфликты выглядели безобидными.

Такое беспрецедентно радикальное наступление на религию как организацию было особым французским случаем, важнейшим долгосрочным последствием которого стала потеря католицизмом своей монополии. Американские революционеры еще до того освободились от верховенства англиканской государственной церкви, однако они не подвергали сомнению христианскую религию столь радикально, как во Франции с ее политикой дехристианизации. Впрочем, по инициативе Робеспьера уже в 1793 году иконоборческий радикализм был умерен: произошло это после учреждения государственного «культа верховного существа». В Северной Америке представители церкви не испытывали физического притеснения. Таким образом, антиклерикализм и тем более поддерживаемый государством атеизм не являлись наследием атлантической революции в целом. Уже первый консул Бонапарт был готов к тактически обусловленному, нейтрализующему опасного противника компромиссу со Святым престолом (конкордат 1801 года) и с этого времени признавал папу фактором влияния в европейской дипломатии. При реставрации монархии после 1815 года церковь в значительной степени отвоевала свое влияние. Еще Наполеон III, имевший наиболее верных сторонников среди католиков на селе, проявлял о них заботу. Лишь во времена Третьей республики лаицизм – последовательное разделение церкви и государства – стал одним из основных принципов французской политики, однако он не имел ничего общего с навязываемым государством атеизмом. Радикальность политики в отношении организованной религии во Франции 1790‑х годов скорее предвосхищала XX век. Такой же радикализм, но с еще большей степенью насилия, мы снова видим в Советском Союзе, в революционной Мексике, а позднее – в тех странах, где по окончании Второй мировой войны установились коммунистические диктатуры. Сравнимой с этим революционной политики, направленной против религии как таковой, ни в одной другой части света в XIX веке не встречалось. Ни одно государство в мире в эту эпоху не провозглашало себя атеистическим.

Веротерпимость

Атлантическая революция оставила наследие, которое вначале не казалось столь заметным, но впоследствии стало играть важную роль: речь о веротерпимости[751]. Сама идея веротерпимости возникла в Европе эпохи религиозных войн, то есть в XVI–XVII веках. Со времен Пьера Бейля и Джона Локка она относилась к базовым принципам Просвещения и уже на ранней стадии касалась не только религиозных противоречий внутри Европы, но и уравнивания в правах религий вне западного мира[752]. В 1791 году одновременно во Франции (Конституция 3 сентября) и в США (Первая поправка к Конституции) в основных государственных законах был закреплен принцип, согласно которому государство не может предписывать гражданам религию, являющуюся их частным делом, и не может благоприятствовать одной религиозной общине в ущерб другим. Таким образом, в США с самого начала предоставлялась свобода вероисповедания, хотя для политической карьеры в более выгодном положении долгое время находились протестанты[753]. В Великобритании лишь спустя несколько десятилетий католики (1829) и иудеи (1846/1858) получили полное гражданское равноправие. На Европейском континенте религиозная свобода наряду со свободой печати входила в программы либералов как одна из важнейших целей. Иудеи в Германии получили ее сначала в Бадене (1862), а в 1869 году в Северогерманском союзе. Последней из крупных европейских держав, принявшей указ о веротерпимости, который обещал «свободу совести», стала в 1905 году Российская империя. Выгоду из этого указа извлекли прежде всего мусульмане, а также сектанты, отколовшиеся от православной церкви, но не иудеи. Правовую защиту ислама обеспечила уже Екатерина II: это была первая ступень на пути к прекращению государственного преследования. Католическую церковь к признанию свободы религии удалось подвигнуть только в 1965 году на Втором Ватиканском соборе.

Веротерпимость впервые была кодифицирована в странах «практического Просвещения», то есть в США и во Франции, и это положило начало процессу, который в 1948 году вылился в «Декларацию прав человека» ООН; впрочем, это не означает, что в других частях света религиозный плюрализм вовсе не существовал. В раннее Новое время Европа со своими ожесточенными дискуссиями о вере и религиозными войнами составляла скорее исключение: в других частях света религии, как правило, мирно сосуществовали. В многонациональных державах с мусульманскими правящими династиями проводить агрессивную исламизацию было бы невозможно. Это противоречило бы традиционным политическим устоям. Уже сам пророк Мухаммед неоднократно заключал договоренности и соглашения с «народами книги», обитавшими на Аравийском полуострове. Османы предоставляли немусульманским группам населения (миллетам – прежде всего христианам, иудеям и парсам), из экономической деятельности которых государство извлекало выгоду, защиту в обмен на уплату дани (исключение составляли крестьяне-христиане на Балканах). В индийском государстве Великих моголов мусульманская династия завоевателей правила разделявшимся на многочисленные религиозные течения немусульманским большинством. Здесь уже государственная мудрость требовала политики терпимости, каковую успешно проводили прежде всего в XVI веке. Когда при падишахе Аурангзебе (правил с 1658 по 1707 год), единственном из Моголов стороннике джихада, династия отступила от этой практики и попыталась насаждать шариат по всей империи, это привело к возникновению тех самых противоречий, из‑за которых империя Моголов в начале XVIII века распалась. Однако ислам исключал принципиальное равенство других религий с единственной истиной, открывшейся в откровении последнему пророку – Мухаммеду. Великодушие в отношении остальных религий лишь подкрепляло примат ислама. Не следует идеализировать религиозный плюрализм в исламских государствах. Немусульман терпели и в основном защищали от преследований, но лишь как подданных второго сорта. Тем не менее это не шло ни в какое сравнение с резким неприятием чужих вероисповеданий в Западной Европе раннего Нового времени. Еще на рубеже XVIII–XIX веков религиозным меньшинствам на мусульманском Востоке жилось лучше, чем на христианском Западе.

В Китае маньчжуры – завоеватели, чьи религиозные убеждения основывались на североазиатском шаманизме, – проводили тщательно выверенную политику равенства и баланса между различными школами мышления и религиозными течениями. Особенно бережно они культивировали буддизм ламаистского толка, который играл среди монголов и тибетцев весомую политическую роль. В то же время существовали серьезные структурные противоречия между Цинским государством и его мусульманскими подданными, положение которых в иерархии меньшинств со времен династии Мин (1368–1644) ухудшилось. Для традиционных африканских обществ было характерно гостеприимство, которое проявлялось во всем и среди прочего – в открытости религиозным влияниям извне; в XIX веке это чрезвычайно облегчало исламское и христианское миссионерство в этих областях[754]. Поскольку идея веротерпимости привязана к модерному конституционному государству, она, строго говоря, ко всем этим случаям не подходит. Но религиозное принуждение в незападных обществах не было нормой уже задолго до того, как до этих мест добралось влияние западного либерализма. В раннее Новое время, начало которого с точки зрения религиозной политики отмечено насильственным крещением или изгнанием иудеев (1492) и мусульман (1502) Кастильской короной, Европа в сравнении с остальным миром обнаруживает скорее недостаточное принятие религиозного многообразия.

2. Секуляризации

Дехристианизация в Европе?

XIX век часто рассматривали как эпоху «секуляризации»[755]. До середины XIX века под этим словом понимали передачу церковных земель в светское владение. Затем оно получило новый смысл и стало обозначать снижение влияния религии на мышление людей, организацию общества и политику государств. В отношении Европы, если упрощать, речь шла о пути, которым следовала дехристианизация, начавшаяся в эпоху Просвещения и Французской революции и продолжающаяся до сих пор. Историки пришли в этой сфере к совершенно разным результатам, зависящим в том числе от того, что в каждом случае понимается под «религией». Используя сравнительные методы, британский историк религии Хью Маклауд выделяет шесть полей секуляризации: 1) личную веру; 2) участие в религиозных практиках; 3) роль религии в общественных институтах; 4) ее значение в публицистической публичной сфере; 5) ее вклад в формирование индивидуальной и коллективной идентичности и, наконец, 6) ее связь с народной верой и массовой культурой. Рассмотрев ситуацию в Западной Европе в период с 1848 по 1914 год, Маклауд приходит к следующим результатам. Наиболее отчетливо секуляризация проявляется во Франции, Германии и Англии применительно к первым двум аспектам. Доля населения, регулярно посещавшего богослужения и причащавшегося, существенно снизилась. Выразить и посчитать это в цифрах сложно, но сумма наблюдений приводит именно к такому выводу. Одновременно, причем не только в узких интеллектуальных кругах, выросла доля тех, кто открыто высказывал свое безразличие, антипатию или вражду к христианской вере. В целом это было характерно для всех трех стран.

Более значительными оказались расхождения в изменении общественного значения религии. Во Франции разделение между государством и церковью было проведено наиболее резко, особенно с 1880‑х годов, в то же время католики успешно смогли выстроить свои альтернативные организационные структуры. Для Англии Викторианской эпохи характерна ползучая секуляризация, не сопровождающаяся особой секуляристской идеологией. Официальная Англия старалась казаться благочестивой и церковной. Выставляемая напоказ набожность одного из главных лиц государства, Уильяма Юарта Гладстона (1809–1898), который время от времени заявлял об откровении свыше при принятии политических решений, резко контрастировала с полным безразличием к религии, которое выказывал представитель предыдущего поколения, премьер-министр лорд Пальмерстон (1784–1865). В Германии, где противоречия между протестантами и католиками имели особое значение, церкви смогли сохранить за собой чрезвычайно важную роль в сферах образования и благотворительности, а их финансовое положение было наиболее благополучным[756]. Повсюду религиозные установки коренились прежде всего в народной культуре. Даже те, кто ходил в церковь нерегулярно и не считал себя верующим, придерживались рудиментов религиозного мировоззрения, признавали и использовали религиозные символы, чтили праздничные дни, а в кризисные моменты жизни искали поддержки в религии. Национализм и социализм также предлагали всеохватывающее мировоззрение, но так и не смогли заменить собой христианство. Во всех трех странах (а в еще большей степени в Нидерландах) заметнее, чем когда-либо, оформились конфессиональные субкультуры, в том числе (кроме Великобритании) конфессиональные политические партии. Большинство населения Западной Европы (включая еврейские общины) придерживалось по меньшей мере определенных внешних религиозных форм[757]. Абсорбирующая сила официального христианства была столь велика, что даже открытый агностик Чарльз Дарвин удостоился христианского погребения в Вестминстерском аббатстве. Епископ Кентерберийский, правда, присутствовать при погребении отказался[758].

Символика и право

Отражала ли такая подспудная секуляризация в Западной Европе общую тенденцию? О том, что происходило с набожностью конкретных людей в разных частях света, мы знаем немного. Там, где религиозное право и неформальный контроль обеспечивали фактически обязательное участие граждан в жизни религиозных общин, равно как и там, где религиозность проявлялась не столько в формальных культовых церемониях, сколько в личных отношениях между наставником и учеником, показатель посещаемости богослужений теряет информативность. Однако существуют, к примеру, оценки численности монашества. В католической Европе от Португалии до Польши к середине XVIII века, на пике роста монашества со времен Реформации, насчитывалось не менее 200 тысяч монахов и 150 тысяч монахинь. Это около 0,3 процента от общего населения Европы к западу от России[759]. Совсем иной порядок цифр наблюдался в буддистских странах – втором крупном ареале монастырской культуры. В Бирме число монахов на протяжении столетия, по-видимому, оставалось постоянным или даже выросло. В 1901 году монахи составляли 2,5 процента от всего мужского населения[760]. Десятки тысяч мужчин в одеждах шафранного цвета, происходившие из всех социальных слоев и отнюдь не отделенные от светской жизни, являлись важным связующим звеном в бирманском обществе. В Тибете на рубеже XVIII–XIX веков численность насельников монастырей составляла, как сообщают, 760 тысяч; это колоссальная цифра – она вдвое больше, чем во всей Европе до Французской революции[761]. И через сто лет, на рубеже XIX–XX веков, расположенная на «крыше мира» страна продолжала оставаться теократией, в которой главную роль играли монастыри и которой предводительствовал в качестве духовного и политического вождя далай-лама; впрочем, страна была отнюдь не мирная, ее постоянно сотрясала борьба между сектами и монастырями. Владычество монахов наблюдалось отнюдь не только на Востоке: в ту же эпоху, почти вплоть до окончания колониального периода, испанские монахи были самой влиятельной политической силой на Филиппинах. Это встречало противодействие среди местных жителей – Филиппинская революция 1896–1898 годов была направлена прежде всего против их господства. Но даже в отношении Тибета можно говорить о своего рода секуляризации: Далай-лама XIII (в Тибете его называют «Великим тринадцатым», правил в 1894–1935 годах) был отнюдь не отвлеченным мечтателем, а настоящим королем-священником с реалистичным образом мыслей; он рано осознал шансы Тибета на национально-государственное развитие и строил планы, согласно которым его страна при британской поддержке (но без прямого колониального подчинения) должна выйти из сферы влияния Китая, что открыло бы путь к независимости и модернизации[762].

Такое проявление секуляризации, как уход религиозной символики из публичного пространства, в равной степени характерно для Европы и Азии. Пока существовали монархии, которые хотя бы на минимальном уровне придерживались религиозной легитимации, исполнялись и государственные религиозные ритуалы. Султан Абдул-Хамид II (который одновременно носил титул халифа) придерживался этой роли с таким же сознательным расчетом, как оба последних царя в России или император Франц-Иосиф в Вене. Там, где революции покончили с монархиями, прекращалась и подобная сакрализация власти. С 1912 года в Китае больше не было императора, который мог исполнять ритуалы в Храме Неба, а с концом османского султаната-халифата место религиозной саморепрезентации ушедшей династии заняли светские символы кемалистской Турецкой республики.

Вопрос секуляризации возникал – и возникает до сих пор – прежде всего там, где не было четкого разделения между светским и религиозным правом. Адептами секуляризации в этом случае, как хорошо показывает пример Египта, выступали те, кто пытался создать поле светских законов по европейскому образцу, в противовес авторитету религиозного права (такого, как шариат). Правовая реформа, проводимая местными интеллектуалами при поддержке державы-протектора, служила отправным пунктом для секуляризации государства в целом. Ее рассматривали как часть всеобъемлющего процесса модернизации, который должен был из домодерного хаоса компетенций и правовых норм привести страну к порядку модерной системы[763]. Секуляризация государства, реально начавшаяся с ряда османских реформ 1826 года, стала одним из главных предметов обсуждения в исламском мире[764]. Постимперские страны, начиная с Турецкой республики при Кемале Ататюрке, в XX веке трансформировались в основном в лаицистские образования – впрочем, обратимость этого процесса ярко обозначила революция Хомейни 1979 года в Иране.

Уровень религиозности в США

Уместны серьезные сомнения в том, что по большинству критериев Маклеода секуляризация за пределами Запада до 1910 года добилась решающих успехов; в то же время ситуация в США показывает, что и Запад шел разными путями. В Западной Европе подспудную секуляризацию второй половины XIX века нельзя считать прямым продолжением упадка религиозной жизни на рубеже XVIII–XIX веков. В эпоху революций великие умы от Канта и Джефферсона до Гёте занимали по отношению к вере в высшие силы равнодушно-отстраненную позицию, а вслед за этим последовало новое открытие религиозного под эгидой романтизма, в чем участвовала бóльшая часть европейской интеллигенции. Пауперизованные массы в центрах ранней индустриализации не вполне безосновательно считались «безбожными», однако частью буржуазного габитуса, во всяком случае в протестантских странах, стала новая культура благочестия и христианской морализации. Одним из ее побочных продуктов стало, как показано в предыдущей главе, успешное движение противников рабства. В Англии – где раньше, чем в других странах, проявлялись новые тенденции, – религиозная динамика сосредоточилась вне англиканской государственной церкви, которая воспринималась как духовно бесплодная и морально деградировавшая; все изменения происходили в группах евангелического обновления, а позднее – в оппозиционном движении в лоне самой англиканской Церкви. В любом из вариантов евангеликализма подчеркивалась вездесущность духовных конфликтов, активное и требующее противодействия вмешательство дьявола в ход вещей, личная греховность индивида, неотвратимость грядущего Страшного суда, возможность спасения через веру в Иисуса Христа и неизменный авторитет текста Библии. Основополагающим для развития личности признавалось переживание духовного пробуждения и обращения в истинное, «живое» христианство; из чего следовала обязанность каждого испытывать свою веру в миру[765].

Это многосоставное движение духовного пробуждения (evangelical revival) стало набирать силу с 1790‑х годов. Через несколько десятилетий оно переплелось с реформаторскими течениями внутри истеблишмента англиканской церкви. Во второй половине столетия этот ревностный пыл остыл и перешел в уже описанные секуляристские тенденции, которые и в Англии имели место, просто были менее заметны, чем в остальных странах Европы. В это же время сходное пробуждение (revival) началось среди протестантов США; движение это можно считать продолжением цепи подобных всплесков религиозной энергии, которые наблюдались в XVIII веке. Новый религиозный подъем в молодой республике совпал по времени с духовной мобилизацией индейцев на тогдашнем северо-западе США во главе с военным вождем племени шауни Текумсе (1768–1813) и его братом-проповедником Тенскватавой. Пробуждение (awakening) начала XIX века, названное так позднейшими историками, приняло гигантские масштабы и в итоге вылилось в процесс самохристианизации североамериканцев, который, в отличие от Европы, никогда не находился под контролем официальной церкви, но сохранял свою динамику в условиях размытого духовного ландшафта с множеством церквей и сект. С 1780 по 1860 год, в то время как население США выросло в восемь раз, численность христианских общин выросла с 2500 до 52 тысяч, то есть в 21 раз[766]. Это перманентное движение возрождения, по сути продолжающееся до сих пор, сделало из США страну интенсивного христианства; американская нация ощущала себя цивилизованной как в материальном, так и в нравственном смысле – что, впрочем, не мешало господству в стране максимально широкого религиозного плюрализма[767]. Иммигранты со всего мира стремились сохранить свою идентичность с помощью религии; миграция вообще не только распространяет религиозные формы, но и нередко их модифицирует, а также углубляет связанные с ними практики. Ирландцы несли с собой свое католичество по всему миру, а ирландская церковь посылала вместе с ними священников. Благодаря иммигрантам из Ирландии и Южной Европы доля католиков в населении США выросла с 5 процентов в 1850 году до 17 процентов в 1906‑м[768]. Секуляристская тенденция, несомненно присутствовавшая в протестантской Европе к концу XIX столетия, в США не проявилась – ни в протестантской, ни в католической среде. Случай США показывает также, что оживление религии – «мечтательности», как называли ее критики эпохи Просвещения, – не обязательно ведет к возвращению в прошлое, к теократии, фанатичному социальному контролю и иррационализму в остальных сферах жизни. Когда разделение между приватным и публичным пространствами уже прочно закрепилось в обществе, бурные религиозные переживания не составляют проблемы: их последствия удается ограничивать.

Религия, государство, нация

Западная Европа в XIX веке пошла особым путем в том смысле, что только здесь влияние церкви на внутреннюю политику национальных государств превратилось в центральный конфликт эпохи. При этом базовый секулярный характер модерного государства под вопрос не ставился. Он был гарантирован после долгой борьбы во время завершающей фазы революционной эпохи. После присоединения в 1870 году церковного папского государства к Итальянской республике в Европе исчезла последняя теократия. Лишь в России православная церковь и самодержавная монархия еще находились в симбиозе, который отчуждал от церкви нарождающуюся либеральную общественность, а стать опорой императорской власти в конечном итоге не смог. Революция 1917 года разрушила и монархию, и церковь. Конфликты в континентальной Европе (Великобритания была затронута нетипичным образом лишь проблемой гомруля – home rule – в католической Ирландии) определяла меняющаяся комбинация трех факторов: 1) принципиальное неприятие либерализмом в том виде, в котором в середине XIX века он достиг своего расцвета, католической церкви; 2) новое усиление папства, прежде всего при папе Пие IX (понтификат с 1846 по 1878 год), который открыто выступил против национальных и либеральных тенденций эпохи и одновременно ввел в более жесткие догматические рамки отношения с национальными церквами; 3) интегрирующие тенденции при образовании национальных государств, которые даже в глазах нелиберальных политиков делали неприемлемым «ультрамонтанское» внешнее управление частью населения из Рима. В результате католики США, например, попали в ситуацию затяжного трансатлантического конфликта лояльностей. Как граждане демократического государства, особенно если они были итальянского происхождения, многие из них не могли скрыть радость по поводу основания либерального итальянского национального государства; но как члены Римской церкви они должны были примкнуть к борьбе папства именно с этим национальным государством и его принципами[769].

В центре внимания в Европе постоянно находились три вопроса: право на назначение епископов, признание гражданского брака и влияние на школьное образование. Эта конфликтная ситуация вылилась в 1860–1870‑х годах в борьбу между церковью и государством едва ли не в общеевропейских масштабах. В таких странах, как Бельгия и Нидерланды, темой, десятилетиями занимавшей главное место во внутриполитической повестке дня, оставалась школа[770]. Сегодня очевидно, что это были арьергардные бои. Эпоха с 1850 по 1859 год стала, по выражению выдающегося историка церкви Оуэна Чедвика, «последними годами католической власти в Европе»[771]. Политическая власть папы пресеклась с распадом в 1859 году союза между его странами-гарантами Австрией и Францией (при отнюдь не набожном Наполеоне III). В отдельных национальных государствах со временем были достигнуты компромиссы. К 1880‑м годам все эти церковные войны и «культуркампфы» затихли. Однако католическая церковь и после строптивого Пия IX («Pio Nono») продолжала испытывать проблемы с адаптацией к модерному миру: неудивительно для института, который по-прежнему позволял себе содержать такой почтенный орган, как инквизиция, и до 1929 года сохранял пост «великого инквизитора».

Борьба с реальной или мнимой «транснациональной» нелояльностью католической церкви нашла свое отражение в разного рода сближениях между религией и национализмом. Там, где существовал консенсус относительно своего национального будущего, было недалеко и до религиозной легитимации подобных проектов. Там же, где подобный консенсус отсутствовал, конкурирующие национальные проекты облекались в конфессиональные формы. Такое развитие событий, впрочем, было специфическим для Европы, нечто похожее вне ее обнаружить трудно. В некоторых местах зарождавшиеся национальные движения относились к религии нейтрально – из соображений эффективности своей поддержки. Так, в 1880‑х годах начал формироваться общеиндийский национализм, основную и неизменно шаткую предпосылку которого составляло единство крупных религиозных общин, прежде всего индуистов и мусульман, поверх религиозных различий. Китайский национализм также – с самых своих истоков на рубеже XIX–XX веков и до сих пор – не несет в себе религиозных смыслов. В США, пусть и чрезвычайно христианской стране, церковь и государство были жестко отделены друг от друга. Здесь никогда не существовало церквей с традиционными привилегиями и крупной земельной собственностью, а государство не дотировало религию. Многообразие протестантских сект и деноминаций, к которым добавлялись католицизм и иудаизм, препятствовало тому, чтобы нация ассоциировалась с какой-то одной верой. Американский национализм имел отчетливо христианский, но в то же время надконфессиональный характер. Его ядром стало смутное ощущение избранности и спасительной миссии белой Америки. Поэтому национализм США не мог быть настолько же однозначно привязан к конфессии, как это случилось с протестантизмом в Германской империи, в том числе по окончании «культуркампфа» против католицизма, после 1879 года. В США необходимо было равным образом учитывать методистов и мормонов, баптистов и католиков.

Ни один национализм в XIX веке не был так тесно связан с религией, как японский. В эпоху Мэйдзи японская элита продолжала относиться к христианству с глубоким недоверием. Христианство, казалось, полностью исчезло из Японии с тех пор, как в XVII веке его буквально искоренили. Тем большим было удивление, когда в 1865 году неожиданно обнаружились религиозные общины криптохристиан общей численностью до 60 тысяч человек, которые более чем два столетия втайне сохраняли свою веру в местности около Нагасаки. Но это было скорее курьезом, чем началом новой христианизации Японии. После снятия запрета христианства в 1873 году усилия католических, протестантских и православных миссионеров оставались безуспешными. В результате усиления национализма, начавшегося в 1890‑х годах, христианство, которое заклеймили как «неяпонское», еще более потеряло свой вес в обществе. Для создания одновременно религиозной и националистической легитимации вновь основанного императорского государства японская элита мобилизовала собственные религиозные ресурсы. С этой целью в центр религиозной жизни нации поместили синтоизм, местную религиозную традицию Японии. До 1868 года синтоистские и буддистские храмы сосуществовали друг с другом на более или менее равных правах. Десятки тысяч местных синтоистских святилищ, разбросанных по всей стране, служили в обыденной жизни для почитания божественных существ ками – так они были включены в повседневную жизнь многих людей. Новая олигархия Мэйдзи решила упорядочить хаос, создав национальную иерархию, и эту новую конструкцию государственного синтоизма сделать основой новосозданного культа императора. На верхушке пирамиды располагался храм Исэ, посвященный богине Аматэрасу, мифической прародительнице императорской семьи и одновременно патронессы всей нации. Императорские и национальные святилища щедро финансировались центральным правительством. Их священники получили статус государственных служащих, каждое хозяйство административно приписали к определенному святилищу. Были заложены новые святилища – прежде всего Храм Ясукуни в Токио, в котором впоследствии стали поминать погибших на войне. До той поры локально фрагментированный и далекий от политики религиозный ландшафт Японии стал более жестко регламентироваться и формироваться в национальном масштабе. К буддизму стали относиться с пренебрежением и притеснять его – своего рода «культуркампф», в проигрыше от которого оказались прежде всего буддийские храмы и монастыри. За короткий срок закрылась пятая часть буддийских храмов; десятки тысяч монахов и монахинь вынужденно приняли гражданский статус; многочисленные буддийские предметы культа и произведения искусства были потеряны. Наличие в Бостонском музее изящных искусств ныне самого крупного собрания японского буддийского искусства за пределами Азии объясняется тем, что американские коллекционеры воспользовались моментом и спасли многие художественные объекты от уничтожения, скупив их. Новым харизматическим религиям, возникшим в начале XIX века, также пришлось подчиниться государственному синтоизму.

Ни в одной другой крупной стране мира в XIX веке государство не вторгалось в религиозную жизнь так глубоко, как в Японии. Государственный синтоизм унифицировал религиозную практику с помощью нового ритуального календаря и единой службы. Служители синто стали важной опорой нового политического порядка. При посредничестве государства в Японии были изобретены новые религиозные традиции, а уровень сакрализации власти оказался куда выше того, что мыслилось как союз трона и алтаря даже в самых консервативных странах Европы. Тем самым закладывались основы агрессивного национализма, приверженцы которого в 1931–1945 годах видели в завоевательной войне исполнение божественного мандата, выданного свыше избранному народу господ[772]. Государственный синтоизм не был результатом внешнего трансфера. Молодые лидеры Революции Мэйдзи понимали, что их цель национальной интеграции недостижима без идеологической централизации под контролем государства. Идея национального государства была им знакома в основных чертах по современной Европе. Однако в своих идеологических планах они не руководствовались европейскими националистическими рецептами, а скорее обращались к собственной японской концепции «кокутай» (kokutai), которую в 1820‑х годах возродил ученый Аидзава Сэйсисай; согласно этой концепции, Японию начиная с золотых дней древности отличало гармоничное слияние государственного организма и религии[773]. Концепция «кокутай» получила религиозную интерпретацию как миф о национальной сущности и была увязана с высоким статусом императорской власти: теперь уже ничто не препятствовало истолкованию концепции единства в националистически-расовом духе. Нельзя сказать, что создание интегрального национализма помогло Японии наверстать сделанное прежде на Западе. Япония не догоняла – она обогнала свое время.

Синтоизм как проект национальной интеграции эры Мэйдзи находился в парадоксальных отношениях с другими тенденциями эпохи. Это был предписанный культ, в котором не содержалось высоких требований к вере и благочестию своих адептов, то есть это скорее ортопраксия, чем теологически проработанная ортодоксия. В этом смысле он хорошо вписывается в процесс охлаждения религиозного чувства, его можно считать противоположностью религиозного обновления. С другой стороны, государственный синто, поскольку ему был предначертан статус не одной (даже «мировой») религии в ряду прочих, а единственной национальной религии Японии, противоречил модерной тенденции плюралистического толкования понятия религии. Полностью подчиненный государственным целям, он представлял собой и противоположность той приватной религиозности, которая видит в религии одну из сфер социального наряду с другими. Таким образом, контраст между Японией и Китаем, где государство поздней империи и республики (1912–1949) практически не обращало на религию внимания, был огромным, если только не рассматривать национальный государственный марксизм (или «маоизм») 1949–1976/1978 годов как функциональный эквивалент государственного синтоизма.

3. Религия и империя

Религиозный плюрализм

Вследствие завоеваний в империях появляются подданные, принадлежащие не к той религии, которую исповедуют имперские власти. Так было с иудеями в Римской империи, коптскими христианами в Египте с VII века под властью арабов, православными христианами с XVI века на Балканах под властью мусульман, ацтекскими политеистами при католической власти и католиками в Ирландии при господстве протестантов. В XIX веке создание мультирелигиозных империй достигло своей последней кульминации. Помимо Османской империи, которая в течение XIX века из‑за территориальных уступок потеряла бóльшую часть подданных-христиан и уже по демографическим причинам все более исламизировалась, других мусульманских империй больше не существовало. Однако мусульмане составляли крупные и отличавшиеся сильным самосознанием группы населения в таких империях, как Великобритания, Россия, Франция, Нидерланды и Китай. После присоединения Египта и обширных территорий мусульманской Африки южнее Сахары ни один монарх на планете не правил большим числом мусульман, чем королева Виктория, которая одновременно была и императрицей самого большого числа индуистов. Англичане на Цейлоне и в Бирме, французы в Камбодже и Лаосе имели дело с буддистским большинством населения. В Африке, в разных частях Юго-Восточной Азии и на островах Океании европейцы оказались перед лицом непривычного для них многообразия форм религиозной жизни, которые лишь постепенно были открыты и описаны. Вначале европейцам показалось, что эти народы вообще не имеют религии, а следовательно, – в зависимости от угла зрения – они либо идеальные объекты для христианского миссионерства, либо невосприимчивы к каким бы то ни было попыткам их «цивилизовать»[774]. С 1860‑х годов под влиянием одного из основателей этнологии Эдварда Барнетта Тэйлора утвердилось общее обозначение «анимизм». Это более нейтральное понятие пришло на смену таким терминам раннего Нового времени, как «поклонение [туземным] божкам» и «идолопоклонство», которые выражали ужас и отвращение всех монотеистических религий по отношению к их противоположности – многобожию[775].

Под упорядоченной поверхностью организованных «мировых религий» везде, в том числе и в христианской Европе, сохранялись местные народные верования разного рода, с которыми ревнители разных ортодоксий обычно так или иначе уживались, несмотря на то что и секуляризованные просветители, и религиозные миссионеры в принципе не одобряли компромиссы с «суевериями». В колониях часто складывались сложные религиозные иерархии, которые отнюдь не упорядочивались жесткими правилами, основанными на власти и подчинении. Чем больше европейцы были привычны к прозрачным церковным иерархиям с их вертикальной системой подчинения, тем сложнее им было найти в хаосе орденов и братств, храмов и святилищ те инстанции, на которые они могли бы опереться в своей религиозной политике. Важной целью любого имперского религиозного контроля не могло не стать создание надежных отношений субординации. В этом особенно преуспело Османское государство раннего Нового времени. Султан-халиф контактировал со своими немусульманскими подданными только через их религиозных лидеров, которые, со своей стороны, пользовались существенной автономией в нишах, гарантированных им и закрепленных договорами в рамках имперской системы. Это, в свою очередь, способствовало «оцерковлению» религиозных меньшинств[776]. Религиозных лидеров могли и сурово призвать к ответу. Когда в Стамбул дошли известия о греческом восстании 1821 года, османские власти недолго думая казнили не участвовавшего в восстании патриарха Григория V.

Что начало происходить, когда под властью христиан оказалось больше нехристиан, чем во все предыдущие века? Хотя самопровозглашенная миссия распространения цивилизации – важнейшая идеологема имперской легитимации – легко могла быть переформулирована в миссию религиозную, колониальные державы практически никогда не проводили активной политики обращения своих подданных в христианство. Обращалось внимание на духовное окормление колонизующих европейцев, а ритуальный фасад колониального господства непременно содержал христианскую символику. Но в остальном логика господства чужаков над населением, которое нередко распадалось на разные религиозные группы, требовала сохранять мир в стране, избегая религиозных провокаций. Поэтому еще в конце XIX века империи в силу самой их структуры оставались более религиозно нейтральными, чем национальные государства. После восстания сипаев 1857 года манифест королевы Виктории, обращенный к владыкам и народам Индии, в ноябре 1858‑го подтвердил принцип невмешательства властей в дела индийских религиозных общин[777]. В договоры, заключенные после 1870 года с султанами Малайи, также включался пункт о невмешательстве. Такие обещания не всегда выполнялись, но и британцы, и нидерландцы действовали с большой осторожностью, особенно в отношении ислама. В то же время путем иерархизации и бюрократизации неконтролируемую религиозную жизнь собирались в перспективе поставить под более надежный контроль[778]. Такая практика в империях широко распространилась: после первого раздела Польши в 1772 году Мария Терезия учредила в Галиции пост верховного раввина на государственном содержании, который должен был держать своих братьев по вере под контролем[779]. В протекторате Тибет цинское правительство в XVIII веке переформатировало ламаистскую иерархию заново и попыталось превратить ее в управляемый инструмент контроля. Среди многих других методов, с помощью которых пытались манипулировать соотношением религиозных сил в XVIII веке, не лишая их полностью власти, использовалось вмешательство в распределение высших религиозных должностей – точно так же, как светские правительства в Европе настаивали на участии в поставлении католических епископов. Мусульмане были особенно неудобными подданными, в частности, потому, что многие торговцы и паломники среди них поддерживали контакты, выходящие за границы колонии. Из-за этого колониальные власти часто считали необходимым изолировать «своих» мусульман от остальной общины верующих, ограничив, например, возможности для паломничества в Мекку[780].

Стараясь сохранять хорошие отношения с «надежными» религиозными лидерами, имперские власти попадали в парадоксальные ситуации. Так, в исламских странах к мистическим суфийским орденам относились скорее с подозрением. Колониальные функционеры предпочитали иметь дело с оседлыми и хотя бы мало-мальски рационально мыслящими местными духовными авторитетами. Однако в Сенегале накануне 1914 года французы поневоле пришли к выводу, что в интересах внутреннего порядка имеет смысл сотрудничать не с племенными вождями, а с пусть и неуступчивыми и трудно управляемыми духовными лидерами суфийских братств – марабутами. Они были менее продажными, чем вожди, пользовались бóльшим авторитетом у населения, а значит, обладали бóльшими возможностями для продвижения интересов[781]. В любой империи, будь то Британская, Российская или Французская, религиозная политика относилась к обязательным долгосрочным задачам колониального государства. Если в этой сфере, с имперской точки зрения, допускались ошибки, это могло вызвать восстания, справляться с которыми особенно сложно. Вся имперская история XIX века, в том числе сино-маньчжурская, проникнута страхом перед мятежами мусульман. «Восстание ислама» (1818; такое запоминающееся название носила эпическая поэма Перси Биши Шелли, речь в которой, впрочем, шла скорее о Французской революции) началось, с западной точки зрения, не с триумфа аятоллы Хомейни в 1979 году и не с 11 сентября 2001 года, а с воинственных мусульманских движений рубежа XVIII–XIX веков. Империи так или иначе всегда вмешивались в религиозную жизнь и религиозные иерархии колоний, но никогда не изменяли их фундаментально. Случались насильственные обращения в христианство или в другие веры, но в целом такие вещи не одобрялись и даже пресекались. Однако если речь шла не о собственных колониях, а о чужих, религиозный вопрос служил для империй одним из источников намеренно провоцируемых беспорядков: это случалось, когда европейская великая держава объявляла себя защитницей христианских меньшинств в какой-либо восточной империи. Например, Россия вступалась за греков в Османской империи, Франция – за христиан в Ливанских горах (а султан Абдул-Хамид II, наоборот, объявил себя покровителем всех мусульман, живших под владычеством христиан). И то и другое привело к международным конфликтам и войне. Наконец, во время Первой мировой войны подстрекательство религиозных, этнических или формирующихся национальных меньшинств в составе враждебных империй к мятежу было частью немецкой стратегии в отношении Британской империи и Британской – в отношении Османской империи («Лоуренс Аравийский»)[782]. Такую же стратегию опробовали уже в ходе англо-русской «большой игры» в XIX веке.

Миссионеры: мотивы и движущие силы

К главным линиям развития глобальной истории религий в XIX веке относятся подъем и упадок христианского миссионерства[783]. Миссионерские усилия европейцев раннего Нового времени, несмотря на их колоссальные культурные последствия – достаточно упомянуть посредническую миссию иезуитов между Европой и Китаем в XVII–XVIII веках, – в количественном отношении привели к скромным результатам. Массовые обращения в Азии не одобрялись и не допускались ни европейскими колониальными державами, ни туземными владыками, а Африка находилась еще вне поля деятельности миссионеров. Примерно из миллиона человек, попавших в XVII и XVIII веках в Азию в результате деятельности Голландской Ост-Индской компании, лишь около тысячи составляли духовные лица, главная задача которых состояла в противодействии конкурирующему католицизму[784]. XIX век, напротив, стал великой эпохой освоения миссионерами новых регионов для христианизации больших масс населения и даже целых народов. Новое миссионерство было протестантским феноменом, впрочем, у него имелись предшественники на рубеже XVII–XVIII веков (миссия пиетистов из Галле в датском Транкебаре, Юго-Восточная Индия). Возникло это протестантское миссионерство в Великобритании и некоторое время спустя в США как результат избыточного воодушевления «евангелического обновления». Если в раннее Новое время пытались обратить в христианскую веру чужеземных владык, то теперь речь шла о массовом миссионерстве среди язычников. Если искать дату начала этого движения, следует обратить внимание даже не на основание отдельных миссионерских обществ (например, Баптистского миссионерского общества в 1792‑м, вначале надконфессионального Лондонского миссионерского общества в 1795‑м или англиканского Церковного миссионерского общества в 1799 году), а на открытие Британской Индии для миссионеров, согласно новой хартии Британской Ост-Индской компании в 1813 году. Начиная с этого времени в Индию хлынули купцы и миссионеры, и этот поток постоянно увеличивался. Отныне освоение рынков и ловля душ происходили одновременно. Второй крупный регион миссионерства в Азии, Китайская империя, был «открыт» благодаря ряду неравноправных договоров 1858–1860 годов, тогда как до этого миссионеры начиная с 1807 года действовали в более стесненных и опасных условиях с территории фактории в Кантоне и португальского анклава Макао[785]. К 1900 году в Китае насчитывалось около двух тысяч миссионеров.

В Африке присутствие миссионеров оформлялось медленнее и еще менее централизованно, начиная с юга и запада континента на рубеже XVIII–XIX веков. Это, естественно, объяснялось отсутствием здесь центрального правительства, которое могло бы урегулировать доступ миссионеров. К середине XIX века в Африке был представлен уже полный набор протестантских направлений и церквей. В 1870‑х годах, накануне масштабного европейского вторжения, миссионерская активность еще более возросла, попав позднее в фарватер военного завоевания, которое принесло миссионерам выгоды, но одновременно создало для них и новые проблемы[786]. Католическая миссия, которая, как и Римско-католическая церковь в целом, лишь постепенно оправлялась от потрясений революционной эпохи, начала наверстывать отставание лишь спустя несколько десятилетий, опираясь прежде всего на глобальные и колониальные политические амбиции Наполеона III. К 1870 году она уже распространилась по всему миру и воспринималась протестантскими миссионерами, все еще гораздо более многочисленными, как опасная соперница.

Многое в протестантском миссионерстве XIX века было новым и основывалось на идее спасения от вечного проклятия тысяч, а в Китае, как неустанно провозглашала миссионерская пропаганда, даже миллионов «язычников». Это движение мобилизовало десятки тысяч женщин и мужчин, подготовленных гораздо хуже, чем нынешние сотрудники гуманитарных организаций в развивающихся странах, и отправлявшихся служить за малое вознаграждение в отдаленных и опасных тропических местностях. Возможность принять мученическую смерть за веру по-прежнему существовала: так, во время антихристианского Боксерского восстания в Китае погибло более 200 миссионеров и членов их семей. Миссионерство было колоссальным по масштабу предприятием организации особого рода гражданского общества и волонтерской инициативы. Большинство протестантских миссионерских обществ подчеркивали свою независимость от государства и официальной церкви и существовали на пожертвования. Неслучайно именно они стали первыми организациями, превратившими сбор пожертвований в высокое искусство. Платежеспособных спонсоров на родине необходимо было постоянно держать в тонусе, заново мотивировать и убеждать в том, что их усилия принесли духовные плоды. Миссионерство оказалось, помимо прочего, комбинацией бизнеса и логистического планирования.

История миссионерства на сегодня представляет собой огромную область исследований, которая перетекает в историю неевропейского христианства. Отношения между миссионерами и туземным населением все чаще рассматриваются как симметричное взаимодействие и освещаются с разных сторон[787]. Любые обобщения легко подвергаются критике, если привлекать примеры отдельных миссионерских обществ и материал из разных частей света. Наиболее спорным остается вопрос, в какой степени миссионеры были «сообщниками» имперской экспансии и колониального господства. Однозначного ответа на этот вопрос, который бы устраивал всех, дать невозможно. Разумеется, феноменальное распространение миссионерства было бы немыслимым вне общей атмосферы эпохи европейского завоевания мира. Существует много примеров, когда за проникновением миссионеров в определенные местности следовал политический их захват. Миссионеры нередко извлекали непосредственные выгоды из имперской протекции. Они принадлежали в колониях к белому обществу, хотя – по крайней мере в британских колониях – и к самым низшим его слоям, поскольку их типичный мелкобуржуазный облик и образ жизни не особенно подходил для «хорошего общества». С другой стороны, миссионеры преследовали собственные цели, не всегда совпадающие с целями колониальных государственных аппаратов, к которым миссионеры не принадлежали; кроме того, зачастую задачи миссионеров противоречили интересам частных колонистов. С точки зрения колониального государства миссионеров следовало поощрять в том случае, если они строили школы и по возможности еще и брали на себя их финансирование. Но намного меньше энтузиазма губернаторы или – в неколониальных странах, таких как Китай, – консулы проявляли в том случае, если миссионеры, как обычно утверждалось, «безответственным образом» провоцировали среди туземного населения беспорядки, а затем ожидали от представителей европейских правительств, что их станут вызволять из опасных ситуаций. Там, где появлялись националистические настроения (впервые это произошло в Индии), отдельные миссионеры то и дело навлекали на себя подозрения в их поддержке.

Многочисленные миссионерские общества различались по своим теологическим убеждениям, целям, методам и готовности к риску. Одни – как активисты фундаменталистской «Внутрикитайской миссии» («China Inland Mission») – одевались по-китайски и пытались проповедовать слово Божие в деревнях самых отдаленных провинций; другие жили в городах, носили европейскую одежду как символический маркер их принадлежности к европейской культуре и концентрировали свои усилия на высшем образовании и медицинском обеспечении. Миссионеры XIX века отличались не меньшим космополитизмом, чем их далекие предшественники иезуитского ордена раннего Нового времени. Англоязычный евангеликализм с самого начала был трансатлантическим проектом, а миссионерская работа в отдаленных странах нередко помогала преодолеть разногласия в вопросах веры и укрепляла экуменическую общность. В континентальной Европе существовали собственные миссионерские общества, но нередко миссионеры с континента оказывались в англосаксонских организациях. Миссионерские общества по своему составу редко были мононациональными, и, по меньшей мере до последней четверти XIX века, собственная национальная идентичность не играла для миссионеров решающей роли. У многих из них не было повода и поддерживать имперские амбиции чужих правительств. Церковное миссионерское общество (Church Missionary Society) в начале своей деятельности включало больше немцев и швейцарцев, чем британцев[788]. Даже в 1914 году, когда национальные тенденции усилились, более 1/10 из 5400 подвизавшихся в Индии миссионеров происходили с европейского континента[789].

Путь миссионера, нередко полный превратностей и опасностей, мог пересекать границы нескольких культур. Пусть и неординарной, но все же вполне реальной предстает удивительная жизнь Самуила Исаака Иосифа Шерешевского. В начале XIX века англикане развернули миссионерскую деятельность среди евреев в прусской, российской и австрийской частях Польши, то есть их деятельность уже сама по себе выходила за пределы одного государства. Одним из новокрещеных был Самуил Шерешевский, уроженец Литвы, учившийся на раввина и испытавший сильное влияние еврейского Просвещения (Хаскала). Он некоторое время изучал христианскую теологию в Бреслау (ныне Вроцлав), а затем попал в США и только тогда принял крещение у баптистов. После дополнительного богословского обучения в семинарии Шерешевский стал кандидатом в епископальной (англиканской) церкви для миссионерской деятельности в Китае. В 1859 году он приехал в Шанхай, 1862–1874 годы провел в Пекине, а в 1877‑го стал первым англиканским епископом в Шанхае. Шерешевский – один из самых выдающихся синологов своей эпохи. Он сыграл важнейшую роль в подготовке первого и до сих пор используемого перевода Ветхого Завета с древнееврейского на китайский. Шерешевский всегда дистанцировался от имперской политики и не разделял того пылкого желания обратить всех в христианство, которое характерно для его современника Джеймса Хадсона Тейлора – основателя Внутрикитайской миссии (1865), отличавшегося замашками библейского пророка. Миссионерство давало пристанище совершенно разным характерам[790].

Миссионеры: итог

Подвести общий итог успехов деятельности христианской миссии едва ли возможно. К статистике крещений следует подходить с осторожностью. Утопическая цель ввести в состав мировой христианской паствы целые народы достигалась лишь в исключительных случаях. Обращения могли быть и не окончательными: после того как в 1796 году британцы на Цейлоне ослабили законодательное давление, многие местные протестанты вернулись к буддизму или индуизму[791]. Успешной миссионерская деятельность оказывалась прежде всего там, где ее связь с колониальным государством была наиболее слабой. Это можно наглядно продемонстрировать на примере Индии[792]. Особенно легко на контакт шли маргинальные и непривилегированные группы местного общества, в том числе зачастую женщины. После нескольких столетий напряженной миссионерской деятельности в христианство обратилось лишь два процента индийцев. В Китае диспропорция между огромными усилиями и скромными результатами, пожалуй, еще больше бросается в глаза. (Пока не установлено, восходит ли нынешний ренессанс христианства в Китае к заложенным еще в докоммунистические времена корням.) Самые большие успехи были достигнуты в западной и южной Африке. Здесь – как в ту же эпоху среди маори в Новой Зеландии – возникли туземные церкви, которые – зачастую при миссионерской поддержке – спустя время начинали жить самостоятельной общинной и богословской жизнью. Несомненно, вклад миссионерства в глобализацию христианства был решающим. Из миссионерских инициатив нередко вырастали самостоятельные церкви, которые уже не находились в зависимости от европейских церквей-метрополий, даже если таковые существовали. Например, современное глобальное англиканство – это побочный продукт имперской экспансии, но уже давно оставивший позади свое имперское прошлое[793].

Если же смотреть с точки зрения объектов миссионерского пыла, ситуация выглядела немного иначе. Правительства и особенно местные власти азиатских стран мало чего боялись так, как прибытия миссионеров. Миссионеры мыслили не так, как дипломаты или солдаты, с которыми обычно имели дело правители и чиновники неевропейских государств. Они руководствовались не известной во всех культурах логикой политики силы, а программой перестройки всех существующих отношений. Миссионеры часто казались пришельцами из иных миров. Они бросали вызов авторитету местных властей предержащих и, закрепившись на местах, создавали центры альтернативной силы, особенно когда знали, что за их спиной стоит имперское средство давления – канонерка. Даже если миссионеры не стремились к этому намеренно, они всегда сеяли сомнения в существующих социальных иерархиях. Они освобождали рабов, собирали вокруг себя маргинальные элементы местного общества, повышали социальный статус женщин и, как за одиннадцать веков до них это делал святой Бонифаций, подрывали авторитет жрецов, знахарей и шаманов. Миссионеры были гостями, которые приходили без приглашения, а не мудрецами, которых позвали, как это произошло с буддийскими монахами в ранние годы империи Тан в Китае. Если вначале к ним относились довольно радушно, как того требовали законы гостеприимства, то вскоре миссионеры сами стали нарушать все правила: они не уезжали, а оставались и начинали менять правила игры в местном обществе.

Обычно считается, что миссионеры действовали в колониальных условиях или вдали от государственной машины, как в Африке или Океании. Но и относительно институционализированные государства, такие как Османская империя, ощущали вызов со стороны этих крестоносцев нового типа, которые не упускали ни единой возможности, чтобы представить себя посланниками высшей цивилизации. Подобного рода идеологическая милитаризация прежде всего протестантского миссионерства из США достигла кульминации на рубеже XIX–XX веков, когда за границей одновременно находились 15 тысяч миссионеров – женщин и мужчин, принадлежащих различным американским церквам и миссионерским обществам. Османская империя находилась еще в сравнительно благоприятном положении, поскольку ей по Берлинскому трактату 1878 года разрешалось противодействовать обращению мусульман в другую веру, тогда как Китай после 1860 года подобными возможностями не обладал. Тем не менее и в Османской империи рекомендовалось обращаться с миссионерами деликатно. Занимаясь активной публицистической деятельностью и имея связи в западной прессе, они могли нанести зарубежному имиджу Османской империи серьезный урон. Если католические миссионеры, с османской точки зрения, были еще чем-то более или менее привычным – посланниками папы римского, в котором турки видели своего рода коллегу султана в его роли халифа, – то протестанты, особенно американские, с их напористостью и независимостью, вызывали большое замешательство. Они не только были соперниками по религии, но и ставили перед собой вполне светскую цель, диаметрально противоположную цели позднеосманского государства: создание образованного среднего слоя[794].

Воздействие миссионеров было иного рода, нежели влияние представителей международного капитализма, которые могли за несколько лет изменить экономическую структуру целых стран, интегрировав их в глобальную экономику с ее разделением труда. Миссионеры же работали в конкретных местных условиях. Тут они строили церковь, там – школу, и уже этим меняли физический облик жизненного пространства. Они вмешивались в биографии людей напрямую, а не косвенно через абстрактные силы вроде «мирового рынка» или «колониального государства». У кого-то появлялись новые шансы в жизни, вплоть до получения образования в метрополии, у кого-то – новая цель: борьба с нашествием миссионеров. В этом смысле эффект от миссионерства выходил далеко за рамки круга прозелитов и сочувствующих. Местные общества, в которых появлялись миссионеры, не становились в результате их деятельности автоматически модерными. Миссионеры – особенно фундаменталисты, ориентировавшиеся на Библию, так называемые «миссионеры веры» (faith missions) – привозили в своем духовном багаже иной Запад – не тот, где царили такие ценности, как либерализм, реформы и овладение природой с помощью техники. Однако в любом случае они бросали вызов представлениям, которые в местных обществах считались само собой разумеющимися; характер и масштабы этих вызовов отличались от всего, с чем те сталкивались ранее.

Важнейшим историческим вкладом христианских миссионеров в некоторых странах стало содействие в освоении западных наук, включая медицину. Прежде всего в Китае начиная с середины XIX столетия протестантские миссионеры внесли колоссальный вклад в научный трансфер. Сочинения христианского характера составляли лишь малую часть переведенных ими книг; большинство же касалось науки, техники и практических вопросов общественной жизни. Примерно с 1920‑х годов науки в Китае достигли такого уровня, что уже могли развиваться сами, им больше не требовалась такая подпитка, которую они получили от миссионеров на первом этапе. Похожую роль миссионерство сыграло в Латинской Америке (прежде всего в Бразилии) и в Корее, где протестантская миссия появилась только с 1880‑х годов. Миссия в Корее (преимущественно из США) была особенно успешной – успешнее, чем в Китае и тем более в Японии, – потому, что предлагала умеренно оппозиционную альтернативу официальному конфуцианству и лежащей тяжелым грузом культурной гегемонии Китая, но при этом не была отягощена пособничеством западному империализму (Корею в 1910 году аннексировала Япония). Ее популярности способствовало и то, что миссия продвигала английский язык наряду с презираемым традиционной элитой корейским, открывая таким образом культурное пространство для нарождавшегося национализма. В 1884 году начался этот непростой процесс, в результате которого сегодня Южная Корея с ее третью христианского населения представляет собой одну из тех стран Азии, где христианская религиозная жизнь наиболее интенсивна.

4. Реформа и обновление

Харизма и образование государства

Девятнадцатый век в еще большей степени, чем век восемнадцатый, был эпохой религиозного обновления и реформ. Причины проведения многих, хоть и не всех, реформ можно объяснить с помощью расхожего выражения о «вызовах эпохи модерна». Многие из них, но не все явились ответом на мировую гегемонию европейцев. Если основные мотивы пиетизма, понятого здесь в широком, выходящем за пределы Германии смысле[795], трансформировались в различные евангелические движения XIX века, то схожим образом в исламском мире XVIII век стал временем, когда вне устоявшихся клерикальных иерархий (слово «церковь» тут неприменимо) появились обновленческие движения, которые, подобно пиетизму, искали настоящие истоки набожности[796]. Эти движения, «разжигающие» религиозность, распространялись не столько из центров исламской учености, сколько с периферии – из Юго-Восточной, Средней Азии или из арабской пустыни, которая в XVIII веке была фронтиром Османской империи и в то же время – самым старым мусульманским регионом. Самое известное из этих движений – ваххабизм, названное по имени ярого проповедника Абд аль-Ваххаба (1703–1791), который отверг почти все распространенные версии ислама как ереси и требовал радикальной очистки мусульманской религии. То, что в 1803–1813 годах ваххабиты в своем религиозном рвении серьезно повредили даже священные места в Мекке и Медине, вызвало негодование в большой части мусульманского мира.

Значение этого движения состоит не столько в его (относительной) богословской новизне, сколько в его успехе как государствообразующей силы. Основатель движения объединился с местным властителем. Так возникло воинствующее государство исламского обновления. В 1818 году египетский паша Мухаммед Али с разрешения османского султана завоевал это расположенное в пустыне первое ваххабитское государство и на время прервал эксперимент. Однако в 1902 году вновь начался подъем ваххабитского правящего дома Саудов, и это стало началом непосредственной предыстории основанного в несколько этапов в начале 1920‑х годов королевства Саудовская Аравия. В 1925 году главные священные места ислама снова попали под контроль ваххабитов[797]. В отличие от более поздних форм воинствующего ислама в Индии, Северной и Восточной Африке или на Кавказе ваххабизм изначально не был движением сопротивления Западу, который в конце XVIII века не обладал в Аравии ровно никаким влиянием. То, что отколовшееся еретическое движение привело к основанию государства, – скорее исключение, чем правило. Религиозная энергия в исламском мире XIX века возникала именно из‑за трений между государственными структурами: колониальными, как в Индии, Индонезии и Алжире, или местными, как в Иране и Османской империи, – с одной стороны, и мобильными, институционально менее оформленными религиозными орденами и братствами – с другой[798].

Другие примеры попыток основания государства на основе религиозной харизмы – движение тайпинов в Китае и мормонство в США. Тайпины, появившиеся в 1850 году под предводительством их пророка Хуна Сюцюаня, представляли собой социально-революционное движение, создавшее комплексное мировоззрение на основе протестантской миссионерской пропаганды и китайской традиции сект[799]. Если попытка тайпинов создать государство потерпела крах, то мормоны смогли утвердиться политически. Церковь Иисуса Христа Святых последних дней, как она называла и называет себя, основал в 1830 году американский религиозный лидер Джозеф Смит. Как в иных обстоятельствах семь лет спустя у основоположника тайпинского движения Хуна Сюцюаня, у Смита в молодости были видения, воспринятые им как поручение ему пророческой миссии. После убийства Смита враждебной толпой в 1844 году его преемник Бригам Янг в 1847–1848 годах возглавил полный перипетий «исход» нескольких тысяч своих последователей в безлюдный регион у Большого Соленого озера. К ним присоединились другие новообращенные из Великобритании и Скандинавии, и к 1860 году в штате Юта проживало уже 40 тысяч мормонов. Им не разрешили, правда, основать собственное теократическое государство. Юта была создана как территория под прямым президентским контролем, а в 1857–1861 годах (точно в то время, когда война династии Цин против тайпинов достигла кульминации) территорию мормонов даже заняла федеральная армия. Учение тайпинов можно назвать христианством, перетолкованным на местный лад и довольно далеко ушедшим от своих библейских источников; то же и с мормонизмом, которому его основатель даровал свою собственную священную книгу – и это тоже была адаптированная к местным условиям версия христианского учения[800]. Вопрос, можно ли назвать ее христианской, по-прежнему вызывает споры. Многим, заставшим его основание, мормонизм казался, в том числе из‑за характерной для него полигамии, чем-то чужим, своего рода «американским исламом». Правда, мормонизм давал ответ на вопрос, почему в Библии не упоминается Америка. Мормоны посредством смелых умозрительных построений описывали эмиграцию в Америку в эпоху Ветхого Завета и тем самым вписали американский ландшафт в библейский План Спасения. На этом основании мормонизм можно считать самой американской из религий США.

Движения пророков, часть которых ожидали пришествия Мессии и скорого конца времен, появлялись и в других частях света. Например, движение Махди в Судане (1881–1898); движение Пляски Духа у индейцев в северной части Среднего Запада США (1889–1890); движение Сейида Али Мухаммада Ширази, известного как Баб, возникшее в Иране в 1843 году; наконец, движение, вызвавшее в 1905–1907 годах восстание Маджи-Маджи против колониальной власти в Германской Восточной Африке. Сопротивление вторжениям империй или борьба с ужесточением колониального господства нередко возглавлялись пророками и вдохновлялись милленаристскими ожиданиями[801]. Все эти движения обещали радикальные перемены в положении вещей. Их цель – не адаптация к модерному миру, а его ниспровержение и восстановление порядков, которые представлялись им установленными по собственному усмотрению. Но мессианизм не обязательно служил предпосылкой для радикальной политики. На давление извне могли реагировать сопротивлением компактно организованные по религиозному принципу общины любого рода. Так, в части Юго-Восточной Азии хорошо организованное буддийское монашество, которому мессианизм был чужд, оказывало действенное сопротивление колониальным властям[802].

Дихотомическое разделение в религиозной сфере на революцию и реформу крайне проблематично; не менее сложно провести границу между мессианскими движениями, чье идеальное будущее нередко лежало в мифологизированном золотом прошлом, и рациональной, осторожной адаптацией религиозных доктрин и практик к смене эпох. Однако такое разделение представляется более убедительным, когда на конкретных примерах можно проследить, как одно и то же движение перемещается от первого полюса ко второму. Так произошло с бабизмом, шиитской ересью из Ирана. Сам Сейид Али Мухаммад Ширази традиционно проповедовал и боролся за осуществление нового царства избранных Богом представителей на Земле. После его казни в 1850 году как вероотступника и мятежника движение не распалось, а, сохранив изначальный харизматический импульс, было поэтапно реформировано. Соратник Баба, мирза Хусейн-али-и-Нури, известный как Бахаулла, взял на себя эту задачу во время продолжавшейся несколько десятилетий эмиграции в Османскую империю. Иногда он именовал себя универсальным Мессией, возвратившимся на Землю Христом, Махди и Зороастром в одном лице, но в остальном прилагал усилия, чтобы переформулировать учение в космополитическом и адаптированном к модерной эпохе духе. К моменту его смерти в 1892 году шиитский мессианизм основателя превратился в модерную религию Бахаи, которая после 1910 года распространилась и в Европе, и в Америке и существует поныне с духовным и организационным центром в Хайфе (Израиль). Наряду с мормонизмом и индийской религией сикхов это одна из немногих сохраняющихся до сих пор новых религиозных движений XIX века. Бахаулла наряду с Каном Ювэем – тоже изгнанником, создателем утопии «Великого Единения» – один из великих неординарных мыслителей конца XIX века, преодолевших границы культур. Модерными элементами в бахаизме были позитивное отношение к конституционному государству и парламентской демократии, выступление за расширение прав женщин, неприятие религиозного национализма, отказ от доктрины «священной войны», стремление к всеобщему миру на Земле и открытость по отношению к науке[803].

Модерность и модернизм

Вопрос об отношении религии к науке был и остается – особенно на фоне дебатов начала XXI века между дарвинистами и их противниками креационистами, сохраняющими верность Библии, – возможно, важнейшим критерием религиозной модерности в целом. Не все грани научного знания в равной степени были известны и доступны непосвященным. Религиозная модернизация, согласно этому критерию, заключалась в том, чтобы не отвергать современную науку как источник истины в принципе. Естественные науки стали для верующих всех конфессий и религий масштабным вызовом; произошло это благодаря развитию астрономии, доказавшей существование множества миров, а также открытиям в области геологии и палеонтологии, удлинившим чуть ли не до бесконечности хронологию земной истории, но прежде всего – благодаря эволюционной теории Чарльза Дарвина, которая затем радикализовалась и стала тем предметом, который в яростной полемике отстаивали последователи Дарвина, такие как Томас Гексли в Англии или Эрнст Геккель в Германии[804]. Отношения между верой и знанием стали центральной темой философских теорий, во всяком случае в Европе, при этом та гармония между религией и наукой, на которую уповали эпоха Бидермайера в Германии и раннего викторианства в Англии, постоянно оставалась под угрозой. Откровенно рационалистические и посттеистические квазирелигии не смогли перекинуть надежный мост через пропасть, разделившую науку и религию. Это касалось и возведения науки в статус веры («научная религия»), и нередко базировавшихся на масонстве различных тайных учений XIX века, и разработанной французским ранним социалистом Клодом Анри де Сен-Симоном в 1820‑х годах, а после его смерти на протяжении нескольких десятилетий практиковавшейся на манер секты «социальной религии», согласно которой ученые и художники должны были заложить нравственную основу для новой индустриальной эпохи и тем самым обеспечить ей полное продуктивное развитие. Прежде всего – хотя и по различным причинам – в Мексике, Бразилии и Бенгалии «позитивизм» Огюста Конта, который уже сам его автор в поздних трудах возводил в ранг «религии гуманизма», поняли как секуляризованное учение о спасении, благую весть о научно упорядоченном прогрессе, в котором политический либерализм и экономический принцип государственного невмешательства (laissez-faire) отступали на задний план, а на первый план выходило технократическое регулирование. Конт рассчитывал на триумфальное шествие своего учения по Западной Европе, а кроме того, стремился – безрезультатно – привлечь на свою сторону египетского пашу Египта Мухаммеда Али. В Египте сенсимонисты создали коммуну, в которой некоторое время пытались реализовать свои утопические идеи. Однако популярность позитивизм приобрел не там, а в других странах, где его поняли как всеохватывающее мировоззрение догоняющей модернизации[805].

Проблемы, схожие с естественнонаучной коррекцией библейской истории сотворения мира, обнаружились и в гуманитарных науках в результате историзации. Искусства, философия и науки изучались теперь как сложившиеся исторически, на основе определенных предпосылок и воспринимались как развитие смыслов во времени. Наряду с литературной критикой возникла история постепенного развития «национальных литератур». Если Кант лишь в общих чертах описывал развитие философской мысли до него, то уже через несколько лет после его смерти Гегель читал об этих материях пространные лекции. Религия также не избежала историзации. Конфликт между религиозными представлениями и новым пониманием исторического развития превратился в проблему для многих общин и церквей. В иудаизме, для которого традиционно чужда сама мысль о реформе, раздражение было еще большим, нежели в христианских конфессиях. Выработка отношения к истории и временнóму измерению стала основой модернизации иудаизма[806]. В христианстве более обширное, но не обязательно более драматичное воздействие имела критическая научная библеистика. В той степени, в какой она касалась исследования христианскими историками и богословами источников и сохранившихся текстов Ветхого Завета, она напрямую касалась и иудейской идентичности. Историзации христианства среди широкой образованной общественности способствовали не столько радикальные полемические выпады в жанре книги Давида Фридриха Штрауса «Жизнь Иисуса Христа» (1835), сколько терпеливый труд солидного научного филологического изучения текстов. Используя научные методы, удавалось, с одной стороны, достичь все более точного знания исторических фактов, а с другой – выработать очень разные интерпретации, которые в любом случае позволяли посмотреть на библейские тексты с релятивирующей дистанции. Либеральное протестантское богословие и церковная история XIX века предпочитали видеть в Иисусе Христе учителя нравственности, который провозглашал трансцендентные ценности. С появлением интереса к истории религий, который помещал христианство в контекст других религий, возник противоположный взгляд на Иисуса Христа – как на восточного пророка, который пытался подвигнуть мир к преображению перед лицом грядущей катастрофы[807]. То, что европейские ученые подвергали подобной историзирующей критике или критической историзации и другие религиозные истории творения – например, исламскую или буддистскую, – воспринималось их адептами как вызов и десакрализующие нападки; это стало одним из корней сегодняшних обвинений в «ориентализме».

Было бы неверно выстраивать простую антиномию между Западом, где религия якобы стремилась в спокойное русло буржуазной рациональности, и не-христианским остальным миром, в котором религиозная энергия выливалась в воинствующие прожекты, харизматические культы вождей и священные войны. Упорно сопротивлявшиеся новому традиции, их харизматические вызовы и их реформаторское переосмысление – все это в XIX веке присуще и Западу, и Востоку. Католическая церковь при Пие IX открыто выступала против наследия Просвещения, и Пий в действительности был почти таким реакционером, каким изображали его в полемике европейские либералы. Своему преемнику Льву XIII (понтификат 1878–1903) он передал в наследство менталитет осажденной крепости. Лев, не меньший консерватор, все же рискнул приоткрыться внешнему миру, обращаясь к социальным вопросам эпохи и пытаясь нащупать промежуточную позицию между капиталистическим принципом laissez-faire и социализмом. В целом же церковь осталась инерционным институтом.

Как раз в период этих двух долгих понтификатов большое значение в исламе приобрело модернистское обновление. Процесс этот начался в 1840‑х годах. Состоявшее из множества течений реформаторское движение затронуло весь исламский мир от Северной Африки и Средней Азии до Малайи и Индонезии и представляло собой важный этап в истории идей XIX века. Новые идеи разделяли исламские правоведы и богословы, а иногда и политические лидеры с самым разным жизненным опытом: всех их объединяла озабоченность тем, что в эпоху европейской мировой гегемонии ислам по собственной вине будет сдавать свои идейные позиции и это усугубит его политическую слабость. Наибольшей интернациональной известностью среди реформаторов пользовались харизматичный Сейид Джамаль ад-Дин аль-Афгани (1838–1897); то и дело переезжавший из одной мусульманской страны в другую высокопоставленный духовный сановник, политик и, в отличие от аль-Афгани, системный теоретик Мухаммад Абдо из Египта; философ и педагог сэр Саид Ахмад-хан из Северной Индии; а также крымскотатарский интеллектуал Исмаил Гаспринский. Все они искали компромиссы между исламскими традициями (которые повсюду имели своих ортодоксальных защитников) и вызовами, равно как и возможностями, которые им предоставлял модерный мир. Они боролись за пространство свободы для критики, которая сделала бы возможной новую интерпретацию исламских источников. В их дебатах, которые благодаря пришедшей в 1870‑х годах в мусульманский мир прессе получили невиданный прежде общественный резонанс, затрагивались темы необходимости и возможности модернизации общества, конституционного правления, сближения с современной наукой, содержания и методов образования и прав женщин[808]. Среди десятков мыслителей, которые выступали публично (в том числе нескольких женщин), практически не встречались вольнодумцы, которые в принципе подвергли бы ислам сомнению. Одна из задач состояла в том, чтобы доказать несправедливость распространенного среди европейцев взгляда на ислам как на застывшую тираническую догму. Необходимо было, чтобы появилась возможность на языке ислама говорить о новом.

Исламские модернисты не остановились на теории. Многие из них активно проявили себя прежде всего в области воспитания и образования; например, универсальный ученый (изначально он был судьей) Саид Ахмад-хан в основанном им в 1875 году Магометанском англо-восточном колледже (ныне Алигархский мусульманский университет в штате Уттар-Прадеш) стремился достичь синтеза между формированием мусульманской идентичности и ролевой моделью английского джентльмена; с этой целью он и создал своего рода индийский Кембридж, главной задачей которого было воспитание будущих высокопоставленных чиновников для колониального государства. Еще успешнее с точки зрения рекрутирования и роста оказалась сеть проникнутых реформистским духом теологических высших школ, которые ставили себе целью прежде всего обучение улемов – преподавателей религии, которые должны были работать на уровне исламских общин. Начало относится к 1867 году, когда в Деобанде (Северная Индия) открыли школу изучения Корана (медресе), после чего это движение стали называть Деобандским. В последующем филиалы Деобандского учебного центра широко распространились по субконтиненту. В результате обычная пестрота традиционных религиозных институтов в мусульманской Индии оказалась подчинена определенной стандартизации и бюрократизации – впрочем, они оставались независимыми от колониального государства, в котором они не испытывали необходимости как в источнике финансирования и которое с определенным недоверием рассматривало подобные инициативы гражданского общества среди своих мусульманских подданных[809]. В 1900 году можно было с уверенностью предсказать большое будущее модернистским тенденциям в исламе, которые сильно различались между собой. Упадок этих тенденций в эпоху секулярного (например, кемалистского) национализма, фашизма и большевистского социализма относится к другой эпохе и к истории нереализованных возможностей.

В многообразии религиозных миров немусульманской Индии XIX века также появились реформаторские движения, которые нередко стремились не только к очищению религии, но и к широкому культурному обновлению[810]. Некоторые деятели стали известны далеко за пределами Индии, среди них Рам Мохан Рой, Рамакришна Парамахамса и его ученик Свами Вивекананда, который в начале 1890‑х годов приобрел всемирную популярность благодаря монистской концепции Абсолюта, превращавшей индуизм в универсальное учение[811]. Консолидированная претензия на превосходство, которую христиане разных конфессий все активнее предъявляли азиатским образованным элитам, вынудила и противоположную сторону укреплять религиозную идентичность и тем самым привела к формированию «индуизма» (само понятие появилось только в начале XIX века) как единой доктрины и социального института. Реформистские движения, всегда исходившие из собственного культурного опыта, по-разному реагировали на новые импульсы: на европейское востоковедение (нередко эти исследования велись в самой Индии), на миссионерскую пропаганду христианства, а кроме того, друг на друга, поскольку, как и в христианстве, в исламе модернистские силы вызывали неоортодоксальную реакцию. В исключительных случаях импульс мог поступать извне, как это случилось в 1880‑х годах на Цейлоне, где американские теософы вместе со своими цейлонскими учениками заново изобрели буддизм: создали катехизис, восстановили религиозные монументы, популяризировали буддистские символы[812]. При любых вызовах времени выбирать всюду приходилось между воинственной враждебностью ко всему чужому и новому и, напротив, полной адаптацией к тому, что считалось господствующими веяниями современности. Но больший интерес представляют как раз не крайности, а разнообразные промежуточные решения со всеми их нюансами, которые не укладываются в простое противопоставление «традиции» и «модерности».

Религиозная коммуникация

Наряду с наукой религия создает самые пространные коммуникационные сети. Называть их транснациональными было бы банальностью. Многие из них, существующие и по сей день, более протяженны, чем модерные национальные государства, и почти все – старше, чем последние. Эти сети не обязательно привязаны к государственным структурам. Они выходят за существующие границы и создают другие. Они продолжают существовать отнюдь не только в форме официальной церковной организации. Мистические ордена в исламе в течение многих столетий образовали и утвердили гигантские сети – от Китая и Средней Азии до Средиземного моря[813].

Если исключить фронтиры обращения в христианскую или исламскую веру и такое единственное в своем роде событие, как Всемирный парламент религий, прошедший в 1893 году в составе Всемирной («Колумбовой») выставки в Чикаго, обычно под религиозной коммуникацией в XIX веке подразумевалась коммуникация в рамках одной религиозной сферы[814]. Некоторые из этих сфер были достаточно крупными и лучше чем когда-либо освоенными новыми, присущими эпохе средствами сообщения. Так, мусульмане из различных частей Азии и Африки совершали паломничества на пароходах к священным местам в Аравии или путешествовали в центры исламской учености: в Каир, Дамаск или Стамбул. В Малайе именно увеличение числа поездок в Мекку положило начало туристической отрасли[815]. Паломничества к исламским святыням в Российской империи или к святым местам в католической Европе (с 1858 года явления Девы Марии положили начало превращению городка Лурд во Французских Пиренеях в паломнический центр) стали достаточно дешевыми благодаря железной дороге. Лишь после появления нового вида транспорта в Рим хлынуло множество благочестивых посетителей, а сам Рим при этом утвердился в амплуа «Вечного города»[816]. Пий IX, который практически никогда не покидал Рим и противодействовал новым веяниям, превратился парадоксальным образом в создателя глобальной папской церкви. Больше пастырь, чем бюрократ, он искал контактов с верующими и стал первым понтификом, вызывавшим в Рим епископов со всего света. В 1862 году, за десять лет до Первого Ватиканского собора (1869–1870) в Рим прибыло рекордное число (255) епископов. Повод сам по себе был, что называется, «вселенским»: речь шла о канонизации 26 членов монашеского ордена, которые более чем за 250 лет до этого приняли мученическую кончину в Японии[817]. Кстати, эта канонизация последовала через год после того, как в ходе последних больших азиатских гонений на христиан в «старом стиле», то есть до их подавления атеистическими государственными аппаратами в XX веке, во Вьетнаме среди новообращенных христиан и миссионеров появились новые многочисленные мученики.

Новые масс-медиа XIX века сделали остальное для ускорения внутрирелигиозных связей. Рим превратился в мировую столицу католицизма еще и потому, что иностранные газеты стали размещать там своих корреспондентов. Папство признало важность новостей. Вождь мормонов Бригам Янг – теократический правитель, глава секты и предприниматель в одном лице – сразу почувствовал дух времени и уже на раннем этапе распорядился протянуть в Юте телеграфные линии. Железнодорожное сообщение с Солт-Лейк-Сити затрудняло борьбу с греховными соблазнами и облегчало доступ в Юту для федеральной армии, но в то же время с необходимостью привело к отказу мормонов от их крайней замкнутости на собственную общину, а это соответствовало тому, к чему стремились наиболее просвещенные из их лидеров[818]. Удешевление и техническое упрощение книгопечатания впервые дали во второй половине XIX века возможность напечатать Священное Писание миллионными тиражами и осчастливить Библиями на разных языках экзотические народы. Переводы Библии, которые необходимо было для этого сделать, в совокупности принадлежат к наиболее выдающимся достижениям межкультурного трансфера в XIX веке. В менее ориентированных на Библию католических общинах теперь в огромных количествах распространялись дешевые трактаты, памфлеты и альманахи, и это способствовало развитию народной религиозности на периферии официальной церкви. Народные верования расцветали там, где ослабевала контрольная функция той или иной ортодоксии. Предпосылками для этого в XIX веке послужили сокращение неграмотности и возможность снабжать появлявшуюся массовую аудиторию религиозной печатной продукцией. Во всей Европе, как и в традиционных миссионерских регионах, начали привлекать к Библии новых читателей – это стало важной задачей в сфере образования, прежде всего в протестантских кругах. А там, где люди ощущали необходимость сопротивляться распространению христианства с его лавиной слов, печатный пресс представлялся орудием этого сопротивления. В том числе поэтому в последней трети XIX века исламское духовенство (улемы) отказалось от скептицизма в отношении к книгопечатанию, который оно испытывало на протяжении столетий, и с энтузиазмом заимствовало эту технологию, использовав ее для собственных целей[819].

Заключение: XIX век в истории

«Универсальная всемирная история необходима, но невозможна при том уровне науки, какой существует сейчас. […] Не следует из‑за этого отчаиваться; отдельное исследование всегда поучительно в том, насколько оно ведет к результату, – и нигде это не является более справедливым, нежели в истории, где исследование всегда сталкивается с глубинным живым элементом, имеющим универсальное значение»[820]. Это высказывание Леопольда фон Ранке 1869 года справедливо и по сей день. Настоящая книга – попытка создания фрагмента «невозможной» всемирной, хотя и не «универсальной» истории. В ее конце и читатель, и автор должны снова вернуться к «отдельным исследованиям», не воспаряя далее к еще более амбициозным обобщениям. Обзор с вершины представляет собой захватывающее зрелище. Но, спрашивает Арно Борст, сколько историк может продержаться на вершине?[821] Нижеследующие замечания не предлагают квинтэссенции целой эпохи и не спекулируют относительно духа времени. Они задуманы как заключительный, но не подводящий итоги комментарий.

Самодиагностика

Во вводной главе XIX век был представлен как эпоха возросшей саморефлексии. От Адама Смита в 1770‑х годах и до Макса Вебера в первые десятилетия XX века предпринимались грандиозные попытки понять собственную современность во всей ее целостности и встроить ее в более длительные исторические процессы. Диагнозы времени ставили не только в Европе. Они обнаруживаются везде, где в обществе появлялся тип ученого или интеллектуала, где идеи записывались и обсуждались, где наблюдения и критика давали импульс для обширных размышлений о своем мире и его общих пространственных и временных рамках. Оглядываясь из сегодняшнего дня, подобные размышления не всегда можно принять за диагноз своего времени или «теорию современной эпохи»[822]. Они примеряли на себя самые разные жанры: это и история современности, как у египтянина Абдуррахмана аль-Джабарти, который стал свидетелем и подробным хроникером наполеоновской оккупации своей страны[823], или у знаменитого историка древности Бартольда Георга Нибура, который читал лекции и о своей собственной «эпохе революций»; это и заявленная позиция на политические темы дня, как у Георга Вильгельма Фридриха Гегеля в его сочинении 1831 года об Англии («Об английском Билле о реформах») или в увлекательной полемике Карла Маркса против Луи-Наполеона и его превращения из избранного президента в диктатора («Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта», 1852); это и краеведение с философией и культурной критикой, как у мадам де Сталь («О Германии», 1813), Алексиса де Токвиля («Демократия в Америке», 1835–1840) или у египетского реформатора педагогики и переводчика Рифаа ат-Тахтави (заметки о его пребывании в Париже 1826–1831 годов, опубликованные в 1834‑м)[824]; это и дневник, как у братьев Эдмона и Жюля де Гонкур (с записями за 1851–1896 годы) или у японского военного врача и поэта Мори Огая (записи во время его поездки в Европу, 1884–1888)[825]; это и автобиография, как у чернокожего бывшего раба, интеллектуала и борца за права человека Фредерика Дугласа (главное из его трех мемуарных сочинений – «Мое рабство, моя свобода», 1855) или у американского историка Генри Адамса («Воспитание Генри Адамса», издано для частного пользования в 1907‑м, опубликовано в 1918‑м); это, наконец, многочисленные публицистические тексты, как у Джона Стюарта Милля, у которого характеристика эпохи содержится скорее в небольших сочинениях по частным вопросам, нежели в его обширных основных трудах, или у Ляна Цичао, который на протяжении трех десятилетий комментировал формирование культуры и политики в Китае и сам участвовал в нем.

Социология, возникшая в 1830‑х годах на более старом фундаменте, была областью интерпретации современности. Вначале, еще на пару с политической экономией и одновременно возникшей этнологией, социология разрабатывала базовые модели для понимания эпохи, которые обсуждаются и до сих пор, – например, переход в принципах организации общества от статуса к контракту (историк права сэр Генри Мэн, «Древнее право», 1861) или похожее противопоставление общности и общества в одноименной книге Фердинанда Тённиса (1887). Карл Маркс анализировал капитализм как исторически сложившуюся общественную формацию – а Фридрих Энгельс до старости дополнял эту концепцию множеством точно подмеченных деталей и комментариев. Джон Стюарт Милль еще до этого свел политическую экономию в масштабный компендиум «Основы политической экономии» (1848). Герберт Спенсер объяснял эволюционное развитие миролюбивого индустриализма из милитаристского варварства – состояния, в которое он мог также вернуться обратно («Принципы социологии», т. 1, 1876). Фукудзава Юкити встроил Японию в общее развитие мировой цивилизации («Краткий очерк истории цивилизации», 1875)[826]; иранский армянин Мальком-хан интерпретировал европейский модерн в свете исламских ценностей («Книга реформ», 1858)[827]. Философы и критики – такие, как Фридрих Шлегель и Генрих Гейне (прежде всего «К истории религии и философии в Германии», 1835), Ральф Уолдо Эмерсон и Мэтью Арнольд, Фридрих Ницше и, в конце нашего периода, Карл Краус и Рабиндранат Тагор, – фиксировали культурные особенности и противоречия своего времени[828]. Богатая самодиагностика XIX столетия должна стать отправной точкой любой попытки понять фирменный почерк эпохи.

Модерность

Дополнительно учитываются интерпретации, которые предлагает нынешняя социология. Они построены вокруг понятия «модерности»[829]. Как правило, помимо современности они касаются и прошлого, в этой связи эксплицитно или между строк говорят и о XIX веке; нередко высказывают обобщающие суждения, касающиеся всего европейского периода Нового времени: такая категория, как «индивидуализация», не может быть четко зафиксирована на временной шкале. Практически весь модерный дискурс социологии ограничивается по традиции и по привычке ссылками на (Западную) Европу и США. Важный шаг вперед связан с появлением теоретической программы «множественных модерностей» (multiple modernities), которую с 2000 года пропагандировал великий социолог Шмуэль Ной Эйзенштадт. Согласно Эйзенштадту, дифференциация модерности происходит в основном в XX веке. В XIX веке он наблюдает преимущественно разницу между путями, которыми шли к модерности Европа и США и которые, с его точки зрения, отнюдь не составляют гомогенного «Запада», тогда как в незападном мире он констатирует характерное развитие модерности только в Японии[830]. Действительно, для эпохи с 1800 по 1900 год сложно обнаружить самостоятельные и отличимые друг от друга индийский, китайский, ближневосточно-исламский или африканский пути к модерности, которые бы противопоставляли что-то свое господствующей западноевропейской модели. Подобные различения стали заметны лишь после рубежа XIX–XX веков, и вначале скорее на уровне идей, чем структур.

Если нынешние историки хотят осмысленно употреблять категорию «модерности», они стоят перед амбициозной задачей: они должны ориентироваться на теории модерности максимально высокого уровня – из тех, что может предложить социология, – при этом держа в уме самоинтерпретации XIX века и добиваясь большей пространственно-временной точности, чем та, которая наблюдается в имеющихся концепциях. Обобщенные представления о «гражданском субъекте», о «функциональном разделении» внутри обществ или о «гражданском обществе» становятся пригодными для использования в научном исследовании лишь тогда, когда можно указать, к чему конкретно они могут быть отнесены в исторической действительности. Спорны любые попытки утверждать о спонтанном появлении модерности только начиная с XIX века или тем более с его конца. Интеллектуальные основы модерности были заложены в Европе уже в раннее Новое время – самое ранее в эпоху Монтеня, самое позднее в Просвещении.

Что следует в первую очередь понимать под «модерностью»? Начало долгосрочного роста дохода на душу населения; рациональный, просчитываемый образ жизни; переход от сословного к классовому обществу; расширение политического участия; переход на правовую основу отношений господства и подчинения и общественного обхождения; развитие средств уничтожения в качественно новом масштабе; переориентация искусства от следования традиции к креативному разрушению эстетических норм? Не существует концепции модерности, которая охватывала бы все эти (и прочие) аспекты в нейтральном балансе, а простой список признаков не будет удовлетворительным. Концепции модерности всегда выдвигают приоритеты и выстраивают в ряд, даже если он не монотематичный, разные аспекты модерности. Как правило, они также учитывают и то, что лишь в немногих случаях в истории разные аспекты сосуществуют друг с другом в гармонии. Достаточно присмотреться к такому, например, первопроходцу модерности, как Франция, чтобы увидеть примеры расхождений и запаздываний. Французские философы Просвещения в своем столетии были самой модерной группой мыслителей в мире, а Французская революция, по крайней мере на ее ранней стадии до казни короля и начала террора, до сего дня представляется многим историкам и теоретикам особо значимым источником политической модерности. С другой стороны, Франция была страной, в которой вне Парижа и немногих других крупных городов еще долго даже в течение XIX века сохранялись архаические общественные формы, в это же время уже гораздо реже наблюдавшиеся в Англии, Нидерландах или Юго-Западной Германии[831]. Должно было пройти целых девяносто лет после начала Великой Французской революции, прежде чем Франция в политическом отношении наконец пришла к буржуазно-демократическим порядкам. Рождение модерности как идеи происходило посредством долгих процессов изменений в институтах и ментальностях, прежде чем достигло того, что соответствует определениям модерности в социальных теориях. Опыт XIX и особенно XX веков показал также, что экономическая модерность может соседствовать с авторитарной политикой; это до сих пор составляет основы интерпретации Германской империи. Эстетические инновации при крайне репрессивных условиях маловероятны (пример Дмитрия Шостаковича и Анны Ахматовой при сталинизме подтверждает это правило в качестве исключения), но и наоборот, они не обязательно расцветают прежде всего там, где установились самые модерные политические условия. Так, на рубеже XIX–XX веков столица старомодной и дышавшей на ладан Габсбургской монархии была более важным культурным центром, чем Лондон или Нью-Йорк, центры демократии и либерального капитализма.

Есть у концепции модерности и еще одна проблема. Что нас интересует в первую очередь – рождение модерности, которое случилось однократно при определенных пространственно-временных условиях? Достаточно ли того, что принципы модерности где-то и как-то появились в мире? Или мы скорее задаемся вопросом о распространении и влиянии, о том, с какого времени можно рассматривать в качестве модерных и полностью модернизированных целые общества? Каким образом установить в сравнении подобные градации степени модерности? В своем полном развитии («высокая модерность») она уже не ограничивается изолированными полями и меньшинствами, а становится доминирующей формой бытия. В отличие от начальной фазы после своего рождения, она уже не бросает вызов нормам и не революционна, но стала обыденной реальностью и вызывает, в свою очередь, анти- и постмодерные оппозиционные течения. Поскольку в конце XX века понятие «модернизация» уступило свои позиции понятию «модерность», подобные вопросы об охвате воздействия или системном характере модерности стали ставиться редко. Немногие страны мира к 1910 году можно охарактеризовать как в основном модерные: Великобритания, Нидерланды, Бельгия, Дания, Швеция, Франция, Швейцария, США, британские доминионы Канада, Австралия и Новая Зеландия, с определенными оговорками – Япония и Германия. Уже относительно Европы восточнее Эльбы, Испании и Италии правомерно усомниться в степени зрелости их модерности. Но что мы выиграем, давая подобные оценки?

Еще раз: начало и конец столетия

В наши дни историческая наука не обязана, поддаваясь потребностям в политической еврориторике, выступать с эссенциализирующими высказываниями о «сущности» Европы. Сегодня она, к счастью для нее, может оставить позади прежние политико-идеологические сражения за образ Европы: теперь уже редко противопоставляются друг другу католический и протестантский, романский и германский (или славянский), социалистический и либерально-капиталистический образы Европы. Историческая литература по большей части едина в том, каковы были основные признаки и тенденции Европы в течение «долгого» XIX века. Ныне это уже вошло в учебники[832]. Однако в какой степени эти признаки и процессы обосновывают особую историческую роль Европы, такая литература, как правило, объяснить не в состоянии, поскольку она по-прежнему крайне редко использует возможности сравнения с не-Европой. Постоянно и с успехом это делал Хартмут Кельбле, выбирая для сравнения прежде всего США, – однако до сих пор его примеру следовали немногие. Приходится констатировать вслед за Йостом Дюльффером: «Европу нельзя ни описать, ни понять, исходя лишь из нее самой»[833]. Особый профиль Европы проступает лишь в сравнении – с Японией или Китаем, Австралией или Египтом. Особенно плодотворным это сравнение становится, если его предпринимают не-европейцы. Они замечают то, что европейцам кажется в культуре само собой разумеющимся и не рефлексируется[834]. Но если мы хотим писать всемирную историю, то приходится обходиться без возможности такого взгляда со стороны или из других центров. Для мира в целом контрастного фона не существует.

Какой же иной образ XIX века возникает, если поле зрения не ограничено Европой? Во-первых, надо подчеркнуть, что привычная концепция «долгого» XIX века – с 1780‑х годов до Первой мировой войны, – хоть и остается полезным допущением и подпоркой, не должна восприниматься при этом как естественная и универсальная для всего мира форма прошлого. Даже если не настаивать педантично на европейских рамочных датах 1789‑й и 1914‑й, все равно в эту схему не вписываются целые национальные и региональные истории. Если же эти рамки и сохраняют действенность вне Европы, то часто по причинам, имеющим с самой Европой мало общего[835]. То, что Австралия начинает свою документированную историю от кораблей с заключенными, прибывших туда в 1788 году, никак не связано с Французской революцией 1789 года. А определенное единство эпохи между отречением императора Цяньлуна в 1796 году и революцией 1911 года в Китае имеет под собой внутренние династические основания и не связано с действиями европейцев в Восточной Азии. Случаев, когда следует предпочесть иные периодизации, больше. В Японии законченный исторический цикл составляет период с открытия страны для иностранцев в 1853 году до краха империи в 1945‑м. XIX век Латинской Америки продолжается с революций независимости 1820‑х годов (истоки которых лежат в 1760‑х) и до кануна мирового экономического кризиса 1929 года. В США Гражданская война Севера и Юга завершает первый период, начавшийся трансатлантическим кризисом 1760‑х годов. Новая эпоха американской и политической, и социальной истории определенно окончилась не в 1914 или 1917–1918 годах, а в 1941 или 1945 году, а с точки зрения важных для социальной истории межрасовых отношений – вообще лишь в 1960‑х. Для всей Африки – за исключением Египта и Южной Африки – и календарный, и «долгий» XIX века нерелевантны. Здесь колониальное вторжение 1880‑х годов открыло собой эпоху, которая продолжалась, пройдя обе мировые войны, до зенита деколонизации в 1960‑х. Из этого следует: периодизация всемирной истории не может работать со строгими конечными датами отдельной национальной истории или даже истории Европы. Начало и конец XIX века следует оставить открытыми.

Из различных нарративных линий этой книги следует, впрочем, следующее прагматическое решение (подобно тому, как из записанных фрагментов стихов Фридриха Гёльдерлина создают читабельные версии): новая эпоха постепенно началась в 1760‑х годах с многостороннего политического кризиса во всем атлантическом пространстве, с колониального утверждения Великобритании в Индии и развития новых технологий производства. Она закончилась в течение 1920‑х годов с проявлением многообразных последствий Первой мировой войны (в том числе позитивных для Восточной Азии и Латинской Америки) и формированием во всем колониальном или по-иному притесняемом Западом мире – за исключением тропической Африки – движений за национальную автономию. Трансформация ориентированной на мировую революцию советской власти в неоимперский Советский Союз также была процессом, имевшим крупные исторические последствия. На огромном пространстве важнейшее диссидентское течение XIX века, социализм, кристаллизовалось в собственное государство, которое реализовало и создало не имевшую прецедентов модель общественного строя и новые полярности в мировой политике – а вначале и нового рода нестабильность перспективы мировой революции. Первая мировая война расколдовала Запад и поставила под сомнение его претензию на то, чтобы господствовать над остальным человечеством или по крайней мере выступать по отношению к нему с позиции старшего и цивилизовать его. Некоторые глобальные связи довоенной эпохи ослабли[836]. Новый политический порядок, созданный мирными конференциями 1919 года, не был полностью провальным, но он не исполнил многих ожиданий; вечный мир Вильсону создать не удалось. По крайней мере в Европе регенерирующие силы капитализма, как представлялось, не работали эффективно. Либерализм во всех четырех своих измерениях – морали и индивидуальной этики, внутриполитический конституционный, международный и экономический – испытывал серьезный кризис легитимации и потерял свое влияние по всему миру[837]. 1920‑е годы стали решающим этапом в переходе из XIX века в новое время.

Пять признаков

Как можно охарактеризовать такой долгий, но c открытым началом и концом XIX век со всемирно-исторической точки зрения, которая представляет собой лишь одну из многих возможных точек зрения? Я не буду пытаться здесь в нескольких предложениях передать содержание этой книги; не послужит обогащению знания и повторение изначальных базовых понятий, с помощью которых даются общие корректные описания главных тенденций эпохи: индустриализация, урбанизация, образование национальных государств, колониализм, глобализация и некоторые другие. Вместо этого предлагаю пять менее распространенных перспектив.

Первое. XIX век был эпохой асимметричного роста эффективности. Рост эффективности характерен прежде всего для трех областей. Во-первых, производительность человеческого труда возросла настолько, что это явно выходило за рамки процессов роста предыдущих эпох. Пусть статистика в данном случае бессильна перед проблемами квантификации, но и без того трудно отрицать, что масса произведенных на душу населения материальных ценностей к 1900‑м годам была значительно большей, чем за век до того. Доход на душу населения вырос, человечество стало материально богаче, впервые в истории была реализована возможность долгосрочного, пусть и колеблющегося в зависимости от конъюнктуры, но стабильного по своей общей тенденции роста. У этого процесса имелось два источника. Первый – внедрение и распространение промышленного способа производства, которое отличалось усовершенствованным разделением труда, фабричной организацией и применением машин, приводимых в движение углем. Региональные модели индустриализации различались. Она крайне неравномерно распространялась по континентам, и даже там, где она возникла и была более всего развита, в северо-западной Европе и северных штатах США, она концентрировалась в нескольких индустриальных зонах. Промышленную технологию эпохи первопроходцев отличала гениальная простота. Она основывалась преимущественно на естественнонаучных принципах, которые были известны уже давно. Со временем в некоторых странах Европы и в США сформировались рутинные механизмы инновации, а также рыночные механизмы и правовые отношения, в которых такая инновация могла найти выгодное применение. На протяжении столетия отсюда развились самовоспроизводящиеся системы производства знания и формирования «человеческого капитала»: прикладные исследования в государственных и частных высших учебных заведениях и самостоятельные разработки в промышленности. Величайшим изобретением XIX века, по точному определению философа Альфреда Норта Уайтхеда, было «изобретение метода изобретения»[838].

Помимо промышленности, другим, нередко упускаемым из виду источником умножения богатства было освоение новых земельных резервов на фронтирах всех континентов: на Среднем Западе США и в Аргентине, в Казахстане и в Бирме. Оно также связано с особыми проекциями модерности: не всякая модерность мыслилась промышленной. Произошла своего рода аграрная революция, которая, прежде всего в Англии, предшествовала промышленной революции. Позднее, одновременно с неспешно распространявшейся индустриализацией, шла гораздо более масштабная экстенсификация землепользования, которая на некоторых фронтирах была связана с повышением эффективности отдельных производителей. Продукты этих фронтиров предназначались характерным образом не для местного потребления, они вливались в межконтинентальную торговлю, которая включала в себя уже не только предметы роскоши. То, что промышленная технология в виде паровых судов и железных дорог перекинулась на транспортный сектор, способствуя там быстрому снижению затрат, стало фактором расширения этой торговли классическими продуктами фронтира: пшеницей, рисом, хлопком или кофе. Освоение аграрных фронтиров совпадало с индустриализацией в той мере, в какой возрастал спрос на сырье, а промышленных рабочих, оторванных от земли, необходимо было прокормить. Об индустриализации же самого сельскохозяйственного производства можно говорить только уже применительно к XX веку.

Второй сферой, в которой явно проявилось повышение эффективности, была военная. Убойная сила отдельного бойца выросла. Это не стало непосредственным следствием индустриализации, процесс развивался параллельно и в связи с ней. Наряду с оружейно-техническими инновациями прирост военного организационного знания и стратегического искусства представлял собой самостоятельную причину роста эффективности в военной сфере. Наконец, сюда присоединялась политическая воля, заставлявшая сконцентрировать государственные ресурсы в военной области. Различия военной эффективности сказывались в объединительных войнах Германии, в многочисленных колониальных войнах эпохи и в Русско-японской войне. В 1914 году уже почти не поддававшиеся контролю политических властей военные машины столкнулись друг с другом. Если сформулировать иначе, подобные аппараты с их реальной или воображаемой внутренней логикой – знаменитым примером ее может служить военный план начальника германского Генерального штаба Альфреда фон Шлиффена – повышали опасность некомпетентной и безответственной внешней политики. Сама Первая мировая война, в свою очередь, способствовала дальнейшему повышению эффективности во многих областях, например в организации военной промышленности Германии, Великобритании или США. К концу столетия военная мощь в мире распределялась чрезвычайно неравномерно. Она – что к середине XIX столетия еще отнюдь не стало очевидным – совпадала с промышленной мощью. Неиндустриальных великих держав больше не существовало. Несмотря на временные военные успехи афганцев, эфиопов или южноафриканских буров, никто кроме Японии не мог вне Европы противостоять военным державам Запада. Эта особая военная форма «великого расхождения» (great divergence) постепенно снова стала сглаживаться лишь с начала 1950‑х годов, с войны в Корее, в которой Китай выстоял против США, и с победой вьетнамцев над французами при Дьенбьенфý (1954).

Третьей сферой повышения эффективности был усиливающийся контроль государственных аппаратов над населением собственных обществ. Возрастала плотность административного регулирования; местные администрации присваивали компетенции себе; бюрократические инстанции регистрировали и классифицировали население, его недвижимую собственность и его налоговый потенциал; налоги стали более систематическими, справедливыми и взимались с возрастающего числа источников; полицейские системы развивались вширь и вглубь. При этом не существовало однозначной корреляции между формой политической системы и степенью бюрократической активности в регулировании жизни людей. Демократия и поныне может характеризоваться интенсивным администрированием, тогда как деспотия на низовом уровне общества может быть представлена лишь слабо. В XIX веке появились новые технологии местного управления (governance) как необходимые предпосылки для всеобщей воинской повинности, школьного и социального государства. Государство начало превращаться в нового Левиафана, который, однако, не обязательно был чудовищем. Эффективность государственной деятельности повышалась также крайне неравномерно. В Японии государство проникало во всю толщу жизни страны несравнимо более интенсивно, чем в Китае, а в Германии – больше, чем в Испании. Колониальное государство почти везде стремилось к тому, чтобы произвести учет и регламентацию своих подданных, но ему нередко недоставало для этого финансовых и кадровых ресурсов. Развивающаяся в Европе XIX века идея национального государства, в котором в идеале должны совпадать форма государства, территория и культура (язык), находилась в отношениях взаимного обусловливания с вмешивавшимся государством. Члены одной нации хотели быть свободными и испытывающими равное обращение гражданами гомогенного коллектива, а отнюдь не подданными. Они стремились к тому, чтобы их страну признавали и уважали в мире. Но, с другой стороны, во имя национального единства, национального интереса или национальной чести люди готовы были вынести раж административного регулирования, которому ранее они бы скорее сопротивлялись.

Частичное повышение эффективности происходило во многих регионах мира. Индустриализация отнюдь не являлась независимой переменной и базовой причиной, запускавшей в движение все остальные формы динамики. Аграрные фронтиры были более распространены, чем индустриальные центры. Вашингтон и Суворов, Наполеон и Веллингтон вели войны доиндустриальной эпохи. Три сферы усиления эффективности – экономика, военное дело и государство – не находились друг с другом в жестких отношениях взаимного обусловливания. В Османской империи модерная государственная бюрократия начала появляться в отсутствие сколько-нибудь значительного индустриального фона. США в годы после войны Севера и Юга представляли собой экономического гиганта, но военного карлика. Россия индустриализировалась и содержала огромную армию, но неясно, сколь глубоко на самом деле государство до 1917 года проникало в жизнь общества, особенно в деревне. В принципе образцовым примером всесторонне сформировавшихся модерных государств остаются только Германия, Япония и Франция. Великобритания со своими скромными масштабами сухопутных вооруженных сил и относительно мало бюрократизированной местной администрацией (local government) – это отдельный случай в той же степени, что и США. И тем не менее подъем Европы, США и Японии в сравнении с прочим миром – подъем, который в XIX веке явился неоспоримым фактом в большей степени, чем когда-либо до и после того, – обязан целому ряду факторов. По крайней мере до Первой мировой войны это была самоподдерживающаяся история успеха. Ведущие державы пользовались выгодами либерального мирового экономического порядка, который они сами и создали. Этот порядок, в свою очередь, поддерживал экономический рост, который можно было обложить прибыльными налогами и тем самым обеспечить финансирование силовых позиций на международной арене. Империализм также мог служить хорошей инвестицией. Даже если колониальная экспансия в каждом конкретном случае в макроэкономическом смысле не приносила непосредственной крупной монетизируемой выгоды, то в условиях военного превосходства по эффективности можно было завоевать и администрировать колонии относительно малыми средствами. Империализм был всегда выгоден политически, пока он обходился государственной казне бесплатно или в минимальные средства, а экономически он создавал себе круг заинтересованных лиц, которые поддерживали его политически.

Второе. О характерном для рассматриваемой эпохи росте мобильности можно говорить не так подробно, поскольку этот рост непосредственно виден из предшествующих глав. Вся документированная история полна движения: путешествия, переселения народов, военные походы, дальняя торговля, распространение религий, языков и художественных стилей. Новых явлений в этой сфере было в XIX веке три. Во-первых, рост мобильности людей, который носил взрывной характер. История прежних эпох не знает примеров мобильности, сравнимых по масштабу с эмиграцией в Северную и Южную Америку, Сибирь или Маньчжурию. Интенсивность миграций, происходивших приблизительно с 1870 по 1930 год, не повторилась и впоследствии. Она представляет собой особенно заметную глобальную характеристику этого времени. Нового уровня достигло и обращение товаров, когда предметы роскоши торговцев раннего Нового времени – мыло, пряности, чай, сахар и табак – оказались вытеснены масштабными массовыми перевозками основных продуктов питания и промышленного сырья. Это доказывают даже самые общие цифры по расширению мировой торговли, которое далеко превосходило рост производства. Вообще лишь в это время произошла мобилизация капитала в значительном объеме. До середины XIX столетия отдельные богатые люди одалживали деньги тем, кто в них нуждался, – например, правителям. Индийские компании (chartered companies) раннего Нового времени также требовали сложных по масштабам их эпохи финансовых мер подстраховки. Но что-то похожее на мировой финансовый рынок появилось лишь с начала 1860‑х годов. Стимулировавшийся скорее мировым железнодорожным строительством, чем промышленной фабричной экономикой, капитал впервые «потек» по всему земному шару – причем теперь не только в физическом смысле, в виде драгоценного металла в корабельных трюмах. Началась эпоха ликвидности. Пароход и железная дорога облегчали мобильность людей и товаров, а телеграф и позднее телефон – передачу информации.

Технические новшества способствовали также – и это второй пункт, касающийся мобильности, – ускорению всех форм циркуляции. Это касалось и многих городов, где движение стало теперь быстрее: город пешеходов превращался в город трамваев. Видеть в ускорении знак эпохи граничит с тривиальностью. Но сложно переоценить цезуру в истории человеческого жизненного опыта, ибо теперь стало можно двигаться быстрее и надежнее, чем лошадь, а на воде не зависеть от воли ветра. Железная дорога к 1910‑м годам распространялась на все континенты – даже там, где практически отсутствовала промышленность. Шанс индийца работать на железной дороге или проехаться по ней был существенно выше, чем вероятность увидеть изнутри фабрику. В-третьих, мобильность лишь теперь получила инфраструктурную основу. Конечно, не стоит недооценивать сложность технологий передачи информации в империи инков, в монгольской мировой империи XIII века или в хорошо организованной сети почтовых карет эпохи Бидермайера, но все-таки создание железнодорожных систем, действующих по всему земному шару судовых компаний и глобальной кабельной сети означало новое качество технической конкретизации и организационной стабилизации. Мобильность перестала быть лишь образом жизни кочевых популяций, вынужденным состоянием беженцев и изгнанников или условием заработка для моряков. Она превратилась в одно из измерений организованной жизни общества, темп которого отличался от темпа повседневной жизни в рамках небольших пространств. XX век непосредственно продолжил эти тенденции. Понятие «глобализации» здесь уместно, поскольку под ним можно понимать – не исчерпывая этим реального употребления и возможностей термина – ускоренную мобилизацию ресурсов поверх границ государств и цивилизаций.

Третье. Еще одну яркую особенность XIX века можно описать несколько громоздкой формулой: асимметричный рост плотности референций. Более доходчивая, но менее точная формулировка того же содержания – «рост межкультурных восприятий и трансферов». Подразумевается следующее: более мобильными в XIX веке стали также идеи и вообще культурные продукты, то есть нечто большее, нежели обрывки информации, которые можно передавать по телеграфу. Конечно, их мобильность в предшествующие эпохи тоже не стоит недооценивать. Например, распространение буддизма из Индии во многие регионы Центральной, Восточной и Южной Азии было гигантским по масштабу и многосоставным процессом культурной миграции, нередко осуществлявшимся в буквальном смысле ногами странствующих монахов. Новым в XIX веке стало расширение медийных возможностей, благодаря которым люди, несмотря на большие расстояния и культурные границы, могли узнавать друг о друге. Это подразумевало также, что теперь переводилось больше, чем в любую более раннюю эпоху, и не только внутри Европы, где уже XVIII век был великой эпохой переводов, но и в рамках более проблематичного в лингвистическом отношении обмена между Европой и другими, отдаленными от нее по языку литературами. К началу ХX века крупные западные библиотеки предоставляли своим читателям доступ к основополагающим текстам азиатской традиции в переводах. С другой стороны, в японских, китайских, турецких переводах появились европейские учебники по многим отраслям знания, а также широкий выбор трудов по философии государства, праву, экономической теории. Собственные знания языков, прежде всего английского и французского, обеспечивали образованным элитам Востока и прямой доступ к западным идеям.

Но «рост плотности референций» означает больше обоюдного расширения горизонтов. Американский социолог Рейнхард Бендикс обратил внимание, насколько влиятельной силой в истории обладает «демонстрационный эффект», отсылка к «референтным обществам», которые служат моделями как для подражания, так и для подчеркивания собственных отличий[839]. В XVIII веке такой точкой отсчета для многих областей Европы была Франция с ее напряженностью между королевским двором и салоном. Уже задолго до того Вьетнам, Корея или Япония ориентировались на Китай. В XIX веке произошли два изменения. С одной стороны, возросло количественное значение подобной внешней ориентации. Тогда как бóльшая часть населения в мире по-прежнему вообще ничего не знала о существовании чужих стран или связывала с ними самые туманные представления, образованные элиты стали приглядываться к внешнему миру внимательнее, чем раньше. С другой стороны, ориентация на референтные общества стала монополярной. Место множества культурных центров, фигурировавших ранее в качестве моделей, занял теперь «Запад» как глобальная культурная референтная величина. Однако «Запад» отнюдь не подразумевал Европу в целом; США также получили значение самостоятельной цивилизационной модели лишь к концу столетия. «Запад» в Китае, Японии, Мексике или Египте в 1870–1880‑х годах означал в первую очередь Великобританию, во вторую – Францию. Там, где, как в Японии эпохи Мэйдзи, элиты оказывались под впечатлением военной и научной мощи государства Бисмарка, в качестве модели дополнительно выступала Германия.

Периферии Запада – культуры, как бы не становившиеся в полной мере западными, – встречались и внутри географических границ Европы. Россия, имевшая давний опыт существования в качестве форпоста христианского мира, и в XIX веке рассматривала себя по отношению к французскому, британскому и германскому Западу как периферию. Споры, которые велись тут между «западниками» и «славянофилами», в основных своих чертах походили на дискуссии в Османской империи, Японии или Китае. Спектр позиций, которые могли быть в них представлены, простирался от искреннего преклонения перед западной цивилизацией, неизменно связанного с критическим и даже иконоборческим отношением к собственной традиции, до презрительного отвержения западного материализма, поверхностности и высокомерия. Бóльшая часть идей «периферийных» интеллектуалов и государственных деятелей располагалась посередине между этими краями спектра и была амбивалентной. Бесконечно шли дебаты о том, можно ли и как именно перенимать технические, военные и экономические достижения Запада, не капитулируя перед ним в культурном отношении. В Китае это вылилось в характерную формулу «ти-юн» (ti-yong): западное знание для прикладной практики (юн), китайское знание – как культурная субстанция (ти). Из осмысления того, что западная цивилизационная модель со всеми ее внутренними различиями, не оставшимися незамеченными для наблюдателей, требует реакции на нее, возникали различные стратегии оборонительной модернизации: от реформ эпохи Танзимата в Османской империи до власти технократов в Мексике эпохи «Порфириата»[840]. Мотивированные, как правило, осознанием того, что у Запада можно и нужно перенимать полезное, они характеризовались обычно и стремлением предупредить своевременным усилением своей мощи военную оккупацию и колонизацию. Иногда это удавалось, в остальных многочисленных случаях оканчивалось крахом.

В особенно сложном положении находились либеральные патриоты, которые, пусть и в виде небольших кружков, были все же широко представлены и во внеевропейском мире. Как либералы, они с воодушевлением читали Жан-Жака Руссо и Франсуа Гизо, Джона Стюарта Милля и Иоганна Каспара Блюнчли, требовали свободы печати и собраний, веротерпимости, конституции и представительских государственных органов. Но как патриоты или националисты, они должны были давать отпор тому же Западу, из которого проистекали все эти идеи. Как на практике отделить «хороший» Запад от Запада «плохого»? Как добиться контролируемого культурного или тем более финансового импорта без империализма? Это составляло огромную дилемму политики периферий в XIX веке. Но если империализм переходил к агрессии, все на время отодвигалось на задний план. Пространство для маневра радикально ограничивалось, спектр опций стремительно уменьшался.

Уплотнение референтной ткани не было ни таким безобидным, как простое приращение образования, ни настолько непротиворечивым, чтобы его получилось свести к грубому понятию «культурный империализм». Речь обычно шла о политике, но исход далеко не всегда был однозначным. Практически никогда европейские колониальные правители не обладали такой властью, чтобы заставить сопротивляющихся колониальных подданных принять важнейшую статью западного культурного экспорта – христианскую религию. Асимметричным уплотнение референтности было не только во всегда неравных колониальных отношениях. Оно было таковым и по двум другим причинам. Во-первых, политика европейских великих держав бросала ориентированных на Запад реформаторов Востока и Юга на произвол судьбы каждый раз, когда этого требовали, по их разумению, собственные национальные и имперские интересы. К рубежу XIX–XX веков никто в Африке и Азии уже не питал иллюзий относительно того, что Запад искренне заинтересован в настоящей модернизации колоний и самостоятельных стран на периферии, которые сами себя считали avant la lettre развивающимися странами на пороге модерности. Утопия западно-восточного модернизационного партнерства, достигшая кульминации в 1860‑х, 1870‑х и 1880‑х годах – в эпоху поздних реформ Танзимата, хедива Исмаил-паши и так называемого периода Рокумейкан[841] в Японии, – сменилась глубоким недоверием в отношении Европы. Во-вторых, хотя на Западе, благодаря усилившемуся изучению восточных языков и литератур, развитию религиоведения и этнологии накапливались знания о неевропейском мире, это не привело к каким-либо практическим последствиям. Если на Востоке заимствовали с Запада все, что возможно, – от правовых систем до архитектуры, – то в Европе и США никому в голову не пришло бы взять на практике пример с Азии и Африки. Японские цветные гравюры на дереве или западноафриканские бронзовые статуэтки находили своих почитателей среди западных эстетов, но никто не предлагал, как в XVIII веке, ориентировать, к примеру, организацию западноевропейских государств по образцу Китая. Относительно обоюдный в теории, на практике культурный трансфер был улицей с односторонним движением.

Четвертое. Следующий отличительный признак столетия – напряженность между равенством и иерархией. Йорг Фиш справедливо обозначил в качестве одного из центральных процессов в Европе второй половины XIX века «поэтапную реализацию правового равенства путем устранения отдельных видов дискриминации и эмансипации дискриминируемых групп»[842]. Тенденция к равенству прав была связана при этом с переходом к таким принципам социальной стратификации, которые уменьшали принципиальные – связанные с происхождением – препятствия на пути социального подъема. Согласно этим принципам, положение отдельной личности и семьи на социальной лестнице в большей степени, чем раньше, определял рынок. С отменой рабства во время войны Севера и Юга трансатлантическая часть Запада, уже до того отмеченная слабым развитием сословных порядков, присоединилась к тенденции всеобщего равенства.

Европейцы были вполне убеждены в совершенстве и универсальном характере своих представлений о социальном порядке. По мере того как элиты в неевропейских цивилизациях знакомились с европейским правовым мышлением, они осознавали, что это мышление носит одновременно специфически европейский и поддающийся универсализации характер. В зависимости от ситуации и собственных политических убеждений они могли видеть в нем отчасти угрозу, отчасти новые шансы. В особой степени это касалось постулата равенства. Когда европейцы критиковали приниженное положение женщин, рабство или угнетение религиозных меньшинств в неевропейских обществах, эта критика представляла собой вызов колоссального, потенциально взрывоопасного характера. Следствием должны были стать радикальные перемены в социальных властных отношениях: ограничение патриархата, демонтаж классов рабовладельцев или отмена религиозной и церковной монополии. Представления о социальном равенстве не являлись особенностью только Европы: они распространены в «сегментарных» обществах и во многих других регионах – в утопиях о лишении власти, нивелировании и братании. Однако в ее нововременной европейской форме, будь она обоснована доводами христианского гуманизма, естественного права, утилитаризма или социализма, идея равенства стала не имевшим аналогов действенным оружием внутренней политики. Консервативные защитные реакции были неизбежны, культуркампф между модернистами и традиционалистами – в порядке вещей.

Однако приверженность Запада собственной идее равенства оказалась не безграничной. Принципу равенства противостояли новые иерархизации. Их можно обнаружить, к примеру, в регулировании международных отношений. Благодаря Вестфальскому миру 1648 года в Европе во множество тонко дифференцированных отношений подчинения и особых привилегий была введена упрощающая всё иерархия – хотя в то же время видеть в этом спонтанное создание Вестфальской системы суверенных великих держав, якобы просуществовавшей до 1914 или даже до 1945 года, было бы огрублением[843]. Лишь в XIX веке, особенно после геополитических перемен 1860‑х годов, мы можем видеть исчезновение – как оказалось после 1950 года, временное – из европейской политики мелких и средних государств. Теперь осталась лишь знаменитая пентархия «великих держав». Кто не мог выдержать гонку вооружений, того сбрасывали со счетов в мировой политике. Такие государства, как Нидерланды, Бельгия или Португалия, оказались низведены до положения колониальных держав второго ранга. Как мало значили теперь слабые в Европе, продемонстрировало в 1914 году бесцеремонное нарушение Германской империей бельгийского нейтралитета.

Для неевропейских государств – разумеется, за исключением США – были зарезервированы места лишь на самом нижнем уровне этой иерархии. Там оказалась, например, и супердержава XVI века – Османская империя. Лишь Японии благодаря беспрецедентному напряжению сил нации, мудрой внешней политике и отчасти удаче удалось войти в эксклюзивный круг великих держав – впрочем, за счет Китая и Кореи, после одной из самых кровавых войн эпохи и не без символических унижений со стороны «белых» акторов первого плана в мировой политике. Лишь на конференции в Вашингтоне 1921–1922 годов была наконец формально признана позиция Японии как военно-морской державы первого ранга на Тихом океане и тем самым – ее статус великой державы. В качестве еще одного фактора, оттеняющего постулат равенства, можно рассматривать «вторичные» иерархизации последней трети XIX века. Вслед за гражданским уравнением в правах западноевропейских евреев началась их социальная дискриминация. Отмена рабства в США вскоре перешла в новые практики сегрегации. Новые различия в иерархии сначала формулировались на языке «цивилизации» или «цивилизованного мира» versus «варварство», а позднее – в идиомах отнюдь не подвергавшегося на Западе сомнениям расизма. Расистское отрицание принципа равенства определяло климат международных отношений на протяжении целого столетия, начиная с 1860‑х годов и до эпохи деколонизации. Лишь незаметная революция в представлении о нормах в сторону прав человека, антирасизма, генерализации принципа суверенитета и укрепления права наций на самоопределение с 1960‑х годов подводила здесь к прощанию с XIX веком.

Пятое. Наконец, XIX век был веком эмансипации. Это вряд ли станет откровением. То и дело можно прочесть о «веке революций», охватывающем либо эпоху с 1789 по 1848 год, либо целое столетие до русских революций 1905 и 1917 годов, а также об «эмансипации и политическом участии» как главных тенденциях эпохи[844]. Всегда при этом имеется в виду Европа. Менее тривиально видеть подчеркнуто европейское, происходящее из римского права понятие «эмансипации» в применении ко всему миру. Об «эмансипации» мы говорим, когда «социальные группы освобождают или они сами освобождаются от интеллектуального, правового, социального или политического внешнего руководства, ущемленного положения или из-под власти, воспринимаемой как несправедливая»[845]. Часто понятие применяют также в отношении национального освобождения от господства соседнего государства или империи. Итак, идеалистическое видение, скажем, Бенедетто Кроче, который писал в 1932 году о стремлении к свободе как решающей движущей силе европейского XIX века, следует спроецировать на весь мир?[846] Да, отчасти так.

Некоторые процессы эмансипации были успешными. Они вели к большей степени свободы и равноправия и реже – к действительному равенству. Рабство как легальная институция исчезло из стран и колоний Запада. Европейские евреи, жившие к западу от Российской империи, достигли наилучшего правового и социального положения, которое они имели когда-либо до того. Крестьяне в Европе были освобождены от феодальных повинностей. Рабочие завоевали себе право на свободу союзов, а во многих странах Европы – и избирательное право. Сложнее подвести итоги эмансипации женщин, которая стала публично обсуждаемой темой только c XIX века. Что касается политических прав и шансов женщин, передовые позиции занимали британские доминионы и США. Определить же, изменилось ли к лучшему в целом положение женщин в браке и семье, не представляется возможным даже для Европы. Буржуазная семья несла с собой новые формы принуждения.

Если принять, что и целью революций этой эпохи являлась эмансипация, то успехи выступают ярче, чем неудачи: возможно, это оптическая иллюзия, ибо история охотнее вспоминает о победителях. Известны противоречивые случаи, как Французская революция с 1789 года, чьи представительско-демократические цели раннего периода осуществились лишь после нескольких смен системы, при Третьей республике, – тогда как модель прямой демократии в виде якобинской диктатуры потерпела поражение и пережила краткий ренессанс лишь в Парижской коммуне 1871 года. Неоднозначны по своему эффекту и революции 1848–1849 годов. Безусловно, нельзя сказать, что они потерпели полное поражение, если сравнивать их со случаями абсолютного и безусловного провала, как, скажем, восстание Тупака Амару в Перу или революция тайпинов в Китае. В сочетании революций, с одной стороны, и их профилактики реформаторами с постреволюционным подхватыванием революционных импульсов – с другой, в Европе, во всяком случае к западу от Российской империи, удавалось достичь постепенного расширения закрепленного в конституции политического участия. То, что представительские институты имели здесь корни более глубокие, чем где-либо в остальном мире, облегчало процесс. И тем не менее демократии в понимании конца XX века накануне Первой мировой войны в мире было мало. Не всякое государство, которое установило для себя республиканскую форму правления, – как большинство стран Латинской Америки, а с 1912 года и Китай, – уже гарантировало этим и демократическую сущность своей политики. Географически громадная колониальная сфера распадалась на британские доминионы с высокой степенью демократии, по сути бывшие независимыми национальными государствами, и исключительно авторитарно управлявшиеся колонии в том, что называлось тогда «цветным миром».

В целом даже для Европы картина предстает многозначной и противоречивой. К 1913 году, оглядываясь на тенденции предыдущих десятилетий, можно было говорить о расширении демократии, но никак не о ее неудержимом триумфальном шествии, а звездный час политического либерализма уже остался позади. И все же это был век эмансипации или – если воспользоваться менее пышной формулировкой – сопротивления отношениям принуждения и внешнего управления. Традиционные отношения господства воспроизводились не с тем же автоматизмом, как в предыдущие эпохи. Развитие североамериканской федерации доказало, что вопреки всем теоретическим прогнозам крупное государство, построенное на принципе политического участия, жизнеспособно. Монархический абсолютизм испытывал кризис далеко не только в Европе – внешне менее всего это сказывалось в Российской империи, однако тем более драматичным стал финал 1917–1918 годов. Там, где продолжала существовать матрица легитимации Божьей милостью (как в России), требовались особые пропагандистские усилия, чтобы сделать ее привлекательной для населения. Сильные монархии, как японская, не были непосредственным продолжением старого, а сознательно придерживались неотрадиционализма. Европейская идея конституции нашла постоянных и горячих сторонников во многих частях неколониальной Азии и Африки. Сама крупнейшая мировая империя, британская, практиковала в доминионах правовую и конституционную форму господства, а незадолго до Первой мировой войны продемонстрировала и в Индии свою готовность к начальным конституционным уступкам. Побуждение к эмансипации исходило все чаще «снизу», от «народа», который благодаря великим революциям в начале эпохи превратился в реального исторического актора и популярный миф. Сопротивление, оказываемое рабами, было повседневным, постепенно накапливающимся вкладом в собственное освобождение. Еврейское население Западной Европы не ожидало милостей от просвещенной власти, а самостоятельно начало осуществлять большой проект внутреннего реформирования. Общественные интересы организовывались на постоянной основе; никогда до того не существовало ничего подобного профсоюзам и социалистическим массовым партиям.

И в зените колониализма и империализма понятие эмансипации не кажется вовсе неуместным. Даже при том, что после завоевательных войн во многих колониях ситуация сначала стала спокойнее и что кое-где с приходом чужеземного господства установился мир, легитимирующие основания колониальной власти все же оставались весьма шаткими. Причины этого совершенно прагматические. Самую популярную легитимационную модель – цивилизирующую миссию – легко можно было проверить по результатам. Колонизированные могли принять самоуверенную риторику колонизаторов, только если вмешательство последних действительно принесло обещанные блага: мир и безопасность, относительное повышение благосостояния, немного лучшие условия здравоохранения, новые образовательные шансы, которыми можно было воспользоваться и без полного отчуждения от своей культуры. Чужеземное господство – старый исторический факт. В этом смысле европейский колониализм в глазах колонизуемых не был сам по себе хуже, чем чужеземное господство иного рода: моголов в Индии, османов в Аравии, маньчжуров в Китае и так далее. Но если обещанного прогресса долго не происходило или ситуация колонизуемых, наоборот, еще и ухудшалась, то колониальные резервы легитимации быстро истощались. Таким положение представало во многих местах уже перед Первой мировой войной. Освободительные движения будущего Третьего мира, вне зависимости от того, называть ли их уже в начале XX века «националистическими» или нет, возникли как ответ на такой дефицит доверия. Критическим интеллектуалам в колониях и в эмиграции не составляло труда вскрыть противоречия между заявленными как универсальные принципами Запада и нередко плачевной колониальной практикой. Таким образом, колониализм после эпохи революций стал идеологически нестабильным (и подвергался публичной критике в том числе в самих колониальных державах)[847], а стремление освободиться от него уже до разных национальных программ стало составной частью колониального порядка, построенного на неравенстве, несправедливости и лицемерии или, как писал в 1898 году Альфред Рассел Уоллес в своем критическом обзоре эпохи, на «бесстыдном эгоизме главных цивилизованных наций»[848].

Девятнадцатое столетие не закончилось внезапно в августе 1914 года, под Верденом в 1916‑м или с приездом Ленина на Финляндский вокзал в Петрограде в апреле 1917‑го. История – не театр, в котором вдруг падает занавес. Но осенью 1918 года многие заметили, что «вчерашнему миру», по названию мемуаров Стефана Цвейга (посмертному, 1944 года), пришел конец. В Европе одни испытывали ностальгию, другие видели шанс начать новую жизнь за пределами разоблаченной «прекрасной эпохи». Американский президент Вудро Вильсон и его сторонники по всему миру надеялись на бесповоротное преодоление дискредитированного прошлого. Двадцатые годы стали по всему миру десятилетием поиска новых ориентиров, шарниром между столетиями – во всяком случае, в политическом смысле. Экономически, как выяснилось, это была увертюра к Великой депрессии – кризису еще более глобальному по масштабам, чем мировая война. В культурном отношении двадцатые продолжали в Европе художественный авангардизм предвоенной эпохи, тогда как в других местах – в Китае или Японии, например, – они стали временем эстетического новаторства. Оставим за скобками, добавит ли что-то для исторического познания, если мы обозначим период с 1914‑го по 1945‑й как «Вторую Тридцатилетнюю войну». В любом случае такая аналогия может быть применима только для Европы. Попробуем иначе: с 1918 по 1954 год по всему миру было найдено удивительно мало конструктивных и долгосрочных решений. Мировая война обнажила некоторые проблемы XIX века; на те из них, которые продолжали существовать, межвоенное время не дало удовлетворительных ответов. Множество вопросов, поднятых еще в XIX веке, сохранили свою остроту и после 1945 года. В долгосрочной перспективе тенденции с конца XIX продолжились до конца XX века. Вторая послевоенная эпоха начала с чистого листа – не всегда удачно, но во всяком случае удачнее, чем первая. Старейшие из тех, кто после 1945 года снова искал новых путей, частично родились и были социализированы еще в XIX веке. Некоторые из них уже в 1919‑м и в последующие годы занимали влиятельные политические позиции или по крайней мере могли получить опыт политической деятельности – например, Уинстон Черчилль, Конрад Аденауэр, Джон Фостер Даллес, Иосиф Сталин, Ёсида Сигеру и Мао Цзедун, или занимались консультациями, как Джон Мейнард Кейнс и Жан Монне. Продолжали работать великие художники, ставшие символами своей эпохи уже до 1914 года. XIX век проторил дорогу катастрофам 1914‑го и последующих годов; Ханна Арендт и другие возложили на XIX век ответственность за них[849]. Но в нем существовали также традиции – либерализм, пацифизм, идея профсоюзов или демократический социализм, – которые и после 1945 года не были полностью дискредитированы и не угасли. Из 1950 года год 1910, когда, по выражению Вирджинии Вулф, изменился человеческий характер, казался бесконечно далеким. В некоторых отношениях, однако, он был ближе, чем ужасы только что минувшей военной поры.

Приложения

Послесловие

Со времени пробуждения в конце XX века нового интереса к всемирной истории теория, по крайней мере в Германии, опережала практику. Велись дебаты о возможностях и принципах написания всемирной истории, в которых стороны заручались поддержкой той или иной историографической традиции. В то же время аналитических исследований по всемирной истории все еще немного. Прежде всего не хватает обобщающих описаний эпох, которые можно было бы назвать «синтезом», не порождая при этом ложного впечатления, будто речь идет о противоположности анализу, то есть о простом дистилляте хрестоматийных сведений. Единственная новая обзорная работа глобального охвата, которая вышла из-под пера немецкоязычного историка и которая удовлетворяет высшим критериям, – это опубликованная в 2005 году «Всемирная история» с XV по XIX век Ханса-Генриха Нольте. Несколько раз выступив со статьями в рамках этой программной дискуссии, я и сам ощущал потребность, если не обязанность испробовать собственные рецепты: после поваренной книги пора было отправляться на кухню.

Настоящая книга создавалась старомодным образом: как одиночное предприятие без привлечения стороннего финансирования и коллективных гуманитарных исследований. У меня не было приглашения от издателя книжной серии, я не подавал заявку на проект, поэтому мне не требовались экспертные заключения и я был избавлен от написания отчетов. Тем не менее книга обязана своим существованием самой что ни на есть великодушной поддержке. По образованию я – историк Новейшего времени, а любимой моей эпохой был век Просвещения, поэтому до тех пор я занимался XIX столетием в меньшей степени, чем соседними с ним. Лишь приглашение Хенка Л. Весселинга – тогда ректора Нидерландского института передовых исследований (Netherlands Institute for Advanced Study, NIAS) в Вассенааре – провести академический 2001/2002 год вместе с моей семьей в этом замечательном институте дало мне решимость и свободное время начать рискованное предприятие и вступить на стезю чтения новой литературы по XIX веку. Летом 2002 года я уехал из NIAS с ворохом заметок и наброском гипотетической книги. Однако добраться вслед за тем до написания самой книги из‑за текущей университетской работы не удавалось. Лишь очередной свободный от преподавания семестр в 2005 году, а также дополнительный полугодовой отпуск, финансирование которого на паритетных началах обеспечили ректор Констанцского университета и особая исследовательская группа «Норма и символ», дали работе над книгой новый импульс. Помимо этого, ректор еще на год снизил мою преподавательскую нагрузку на четыре академических часа в неделю. И все же вопрос о том, будет ли книга когда-нибудь закончена, все еще оставался в подвешенном состоянии. Спасло ее гостеприимство Фонда Карла Фридриха фон Сименса, который пригласил меня в качестве стипендиата на 2007/2008 учебный год в Мюнхен. Там я смог наконец без спешки закончить и актуализировать рукопись. Приношу мою сердечную благодарность правлению Фонда и в особенности его директору Генриху Мейеру. Он и Хенк Весселинг – два главных акушера, помогавших появлению этой книги на свет.

В период создания книги мои замыслы лишь в небольших объемах выносились на суд публики. Шанс изложить некоторые из моих идей мне предоставили Лекции года (Annual lectures) в Германских исторических институтах в Вашингтоне и Лондоне, а также доклад в Коллегиуме имени Макса Вебера в Эрфурте. Я благодарю за такую возможность (тогдашних) руководителей этих институтов Кристофа Мауха, Хагена Шульце и Ханса Йоаса. При возникавших сомнениях в столь масштабном проекте современной всемирной истории меня неизменно подбадривали Свен Бекерт, Себастиан Конрад, Андреас Эккерт и Пеер Фрис, все четверо – образцовые практики и теоретики этого искусства. После того как появилась черновая рукопись, я получил ценные рекомендации от членов замечательной рабочей группы по глобальной и международной истории Констанцского университета, прежде всего Бориса Барта, Бернда-Штефана Греве, Валески Хубер и Нильса П. Петерсона. Во время финального редактирования всей рукописи Давид Брудер исправил ряд ошибок и недоразумений. На нем же лежал наибольший груз по составлению указателей. Илона Томич со всей тщательностью, надежностью и терпением подготовила рукопись к печати.

Предприятие подобного рода было бы невозможно без хороших библиотек. В университетских библиотеках в Констанце и там, где я живу, во Фрайбурге, находилось все нужное мне, недостающее они по большей части смогли для меня заказать. В начале и в конце работы над книгой большую помощь мне оказали Королевская библиотека в Гааге, библиотеки Лейденского университета и Баварская государственная библиотека. Эта книга – пятая, которую я издаю в издательстве C. H. Beck. Моя благодарность издателю Вольфгангу Беку, Эрнсту-Петеру Викенбергу, благодаря которому в 1988 году я стал автором издательства, Детлефу Фелькену и прежде всего Раймунду Бецольду, который выступил редактором и этой книги, подразумевает наше замечательное сотрудничество в течение двух десятков лет. Дружеская благодарность Йенсу Мальту Фишеру за разъяснения и беседы во время моего пребывания в Мюнхене, аудитория E 2, среда с 16 до 18. Окончания работы (не)терпеливо ожидала моя семья. Создающаяся книга сопровождала Филиппа его первые шесть лет в школе. С самого начала он настоял на том, что это будет его книга. И никому я не обязан больше, чем Сабине Дабрингхаус.

Мюнхен, сентябрь 2008 года

Список сокращений

AES – Archives européennes de sociologie

AER – American Economic Review

AHR – American Historical Review

AJS – American Journal of Sociology

AKG – Archiv für Kulturgeschichte

CSSH – Comparative Studies in Society and History

EcHR – Economic History Review

EHR – English Historical Review

EREcH – European Review of Economic History

GG – Geschichte und Gesellschaft

GWU – Geschichte in Wissenschaft und Unterricht

HAHR – Hispanic American Historical Review

HEI – History of European Ideas

HJ – Historical Journal

HJAS – Harvard Journal of Asiatic Studies

HZ – Historische Zeitschrift

IHR – International History Review

IJMES – International Journal of Middle Eastern Studies

IRSH – International Review of Social History

JAfH – Journal of African History

JAH – Journal of American History

JAS – Journal of Asian Studies

JbLA – Jahrbuch für Geschichte Lateinamerikas

JBS – Journal of British Studies

JEEcH – Journal of European Economic History

JEH – Journal of Economic History

JESHO – Journal of the Economic and Social History of the Orient

JGH – Journal of Global History

JGO – Jahrbücher für Geschichte Osteuropas

JICH – Journal of Imperial and Commonwealth History

JInterdH – Journal of Interdisciplinary History

JLAS – Journal of Latin American Studies

JMEH – Journal of Modern European History

JMH – Journal of Modern History

JPH – Journal of Pacific History

JPS – Journal of Peasant Studies

JSEAS – Journal of Southeast Asian Studies

JTS – Journal of Turkish Studies

JWH – Journal of World History

LARR – Latin American Research Review

LIC – Late Imperial China

MAS – Modern Asian Studies

NPL – Neue Politische Literatur

P&P – Past & Present

PHR – Pacific Historical Review

VSWG – Vierteljahresschrift für Sozial-und Wirtschaftsgeschichte

WP – World Politics

ZHF – Zeitschrift für historische Forschung

Список использованной литературы[850]

Abelshauser, Werner: Umbruch und Persistenz. Das deutsche Produktionsregime in historischer Perspektive // GG 27 (2001). S. 503–23.

Abernethy, David B.: The Dynamics of Global Dominance. European Overseas Empires, 1415–1980, New Haven, CT 2000.

Abeyasekere, Susan: Jakarta. A History, Singapur 1989^2.

Abrahamian, Ervand: Iran. Between Two Revolutions, Princeton, NJ 1982.

Abu-Lughod, Janet L.: Cairo. 1001 Years of the City Victorious, Princeton, NJ 1971.

Abu-Lughod, Janet L.: New York, Chicago, Los Angeles. America’s Global Cities, Minneapolis, MN 1999.

Abu-Lughod, Janet L.: Rabat: Urban Apartheid in Marocco, Princeton, NJ 1981.

Abun-Nasr, Jamil M.: A History of the Maghrib in the Islamic Period, Cambridge 1987.

Abun-Nasr, Jamil M.: Muslim Communities of Grace. The Sufi Brotherhoods in Islamic Religious Life, London 2007.

Acham, Karl / Winfried Schulze: Einleitung // Idem. (Hg.): Theorie der Geschichte, Bd. 6: Teil und Ganzes, München 1990. S. 9–29.

Acham, Karl: Einleitung // Idem. (Hg.): Geschichte der österreichischen Humanwissenschaften, Bd. 4, Wien 2002. S. 5–64.

Achilles, Walter: Deutsche Agrargeschichte im Zeitalter der Reformen und der Industrialisierung, Stuttgart 1993.

Ackroyd, Peter: London. The Biography, London 2000.

Adams, Willi Paul: Die USA vor 1900, München 1999.

Adamson, Bob: China’s English. A History of English in Chinese Education, Hong Kong 2004.

Adas, Michael (Ed.): Islamic and European Expansion. The Forging of a Global Order, Philadelphia 1993.

Adas, Michael: Contested Hegemony. The Great War and the Afro-Asian Assault on the Civilizing Mission Ideology // JWH 15 (2004). P. 31–63.

Adas, Michael: Machines as the Measure of Men. Science, Technology, and Ideologies of Western Dominance, Ithaca, NY 1989.

Adas, Michael: The Burma Delta. Economic Development and Social Change on an Asian Rice Frontier, Madison, WI 1974.

Adelman, Jeremy / Stephen Aron: From Borderlands to Borders. Empires, Nation-States, and the Peoples In Between in North American History // AHR 104 (1999). P. 814–41.

Adelman, Jeremy: Frontier Development. Land, Labour, and Capital on the Wheatlands of Argentina and Canada, 1890–1914, Oxford 1994.

Adelman, Jeremy: Republic of Capital. Buenos Aires and the Legal Transformation of the Atlantic World, Stanford, CA 1999.

Adelman, Jeremy: Sovereignty and Revolution in the Iberian Atlantic, Princeton, NJ 2006.

Adler, Jeffrey S.: Yankee Merchants and the Making of the Urban West. The Rise and Fall of Antebellum St. Louis, Cambridge 1991.

Afary, Janet: The Iranian Constitutional Revolution, 1906–1911. Grassroots Democracy, Social Democracy, and the Origins of Feminism, New York 1996.

Ageron, Charles-Robert: Histoire de l’Algérie contemporaine, Vol. 2: De l’insurrection de 1871 au déclenchement de la guerre de libération (1954), Paris 1979.

Agoston, Gabor: Guns for the Sultan. Military Power and the Weapons Industry in the Ottoman Empire, Cambridge 2005.

Ahrweiler, Hélène / Maurice Aymard (Ed.): Les Européens, Paris 2000.

Ajayi, J. F. Ade (Ed.): General History of Africa, Vol. 6: Africa in the Nineteenth Century until the 1880s, Paris 1989.

Albertini, Rudolf von: Europäische Kolonialherrschaft 1880–1940, Zürich 1987^3.

Aldcroft, Derek H. / Anthony Sutcliffe (Ed.): Europe in the International Economy 1500–2000, Cheltenham 1999.

Aldcroft, Derek H. / Simon P. Ville (Ed.): The European Economy, 1750–1914. A Thematic Approach, Manchester 1994.

Aldrich, Robert: Greater France. A History of French Overseas Expansion, Basingstoke 1996.

Alexander, Manfred: Kleine Geschichte Polens, Stuttgart 2003.

Alexander, Paul, et al. (Ed.): In the Shadow of Agriculture. Non-Farm Activities in the Javanese Economy, Past and Present, Amsterdam 1991.

Ali, Imran: The Punjab under Imperialism, 1885–1947, Princeton, NJ 1988.

Alleaume, Ghislaine: An Industrial Revolution in Agriculture? Some Observations on the Evolution of Rural Egypt in the Nineteenth Century // Proceedings of the British Academy 96 (1999). P. 331–345.

Allen, Larry: The Global Financial System 1750–2000, London 2001.

Amado, Janaina, et al.: Frontier in Comparative Perspective. The United States and Brazil, Washington, DC 1990.

Amanat, Abbas: Pivot of the Universe. Nasir al-Din Shah Qajar and the Iranian Monarchy, 1831–1896, Berkeley, CA 1997.

Amaral, Samuel: The Rise of Capitalism on the Pampas. The Estancias of Buenos Aires,1785–1870, Cambridge 1998.

Ambrose, Stephen E.: Nothing Like It in the World. The Men Who Built the Transcontinental Railroad, 1863–1869, New York 2000.

Amelung, Iwo, et al. (Hg.): Selbstbehauptungsdiskurse in Asien. China – Japan – Korea, München 2003.

Amelung, Iwo: Der Gelbe Fluß in Shandong (1851–1911). Überschwemmungskatastrophen und ihre Bewältigung im China der späten Qing-Zeit, Wiesbaden 2000.

Amin, Camron Michael, et al. (Ed.): The Modern Middle East. A Sourcebook for History, Oxford 2006.

Amino, Yoshihiko: Les Japonais et la mer // Annales HSS 50 (1995). S. 235–258.

Amitai, Reuven / Michal Biran (Ed.): Mongols, Turks, and Others. Eurasian No-mads and the Sedentary World, Leiden 2005.

Amsden, Alice H.: The Rise of «the Rest». Challenges to the West from LateIndustrializing Economies, Oxford 2001.

Anastassiadou, Meropi: Salonique 1830–1912. Une ville ottomane à l’âge des réformes, Leiden 1997.

Andaya, Barbara Watson / Leonard Y. Andaya: A History of Malaysia, London 1982.

Anderson, Bonnie S.: Joyous Greetings. The First International Women’s Movement, 1830–1860, New York 2000.

Anderson, Clare: Convicts in the Indian Ocean. Transportation from South Asia to Mauritius, 1815–53, Basingstoke 2000.

Anderson, Eugene N. / Pauline R. Anderson: Political Institutions and Social Change in Continental Europe in the Nineteenth Century, Berkeley, CA 1967.

Anderson, Eugene N.: The Food of China, New Haven, CT 1990.

Anderson, Fred: Crucible of War: The Seven Years’ War and the Fate of Empire in British North America, 1754–1766, New York 2000.

Anderson, Matthew S.: The Eastern Question 1774–1923, Basingstoke 1966.

Anderson, Matthew. S.: The Rise of Modern Diplomacy 1450–1919, London 1993.

Anderson, Perry: Lineages of the Absolutist State, London 1974.

Anderson, Robert D.: European Universities from the Enlightenment to 1914, Oxford 2004.

Appleby, Joyce: Inheriting the Revolution. The First Generation of Americans, Cambridge, MA 2000.

Applegate, Celia: A Europe of Regions. Reflections on the Historiography of Subnational Places in Modern Times // AHR 104 (1999). P. 1157–1182.

Aravamudan, Srinivas: Guru English. South Asian Religion in a Cosmopolitan Language, Princeton, NJ 2006.

Arendt, Hannah: Elemente und Ursprünge totaler Herrschaft, Frankfurt a. M. 1955.

Arendt, Hannah: Über die Revolution, München 1968.

Ariès, Philippe / Georges Duby (Hg.): Geschichte des privaten Lebens, 5 Bde., Frankfurt a. M. 1989–1993.

Arjomand, Saïd Amir: Constitutions and the Struggle for Political Order. A Study in the Modernization of Political Traditions // AES 33 (1992). P. 39–82.

Armitage, David / Michael J. Braddick (Ed.): The British Atlantic World, 1500–1800, Basingstoke 2002.

Arnold, David: Colonizing the Body. State Medicine and Epidemic Disease in Nineteenth-Century India, Berkeley, CA 1993.

Arnold, David: Police Power and Colonial Rule. Madras 1859–1947, Delhi 1986.

Arnold, David: Science, Technology and Medicine in Colonial India, Cambridge 2000.

Arrighi, Giovanni, et al. (Ed.): The Resurgence of East Asia. 500, 150 and 50 Year Perspectives, London 2003.

Arrighi, Giovanni: The Long Twentieth Century. Money, Power, and the Origins of Our Times, London 1994.

Arrington, Leonard J.: Brigham Young. American Moses, New York 1985.

Asad, Talal: Formations of the Secular. Christianity, Islam, Modernity, Stanford, CA 2003.

Asbach, Olaf: Die Erfindung des modernen Europa in der französischen Aufklärung // Francia 31 / 2 (2005). S. 55–94.

Asch, Ronald G. (Hg.): Der europäische Adel im Ancien Régime. Von der Krise der ständischen Monarchien bis zur Revolution (ca. 1600–1789), Köln 2001.

Asch, Ronald G.: Europäischer Adel in der Frühen Neuzeit. Eine Einführung, Köln 2008.

Ascher, Abraham: P. A. Stolypin: The Search for Stability in Late Imperial Russia, Stanford, CA 2001.

Ascher, Abraham: The Revolution of 1905. A Short History, Stanford, CA 2004.

Atiyeh, George N. (Ed.): The Book in the Arab World. The Written Word and Communication in the Middle East, Albany, NY 1995.

Atkins, Keletso E.: The Moon is Dead! Give Us Our Money! The Cultural Origins of an African Work Ethic, Natal, South Africa, 1843–1900, Portsmouth, NH 1993.

Atwill, David G.: The Chinese Sultanate. Islam, Ethnicity, and the Panthay Rebellion in Southwest China, 1856–1873, Stanford, CA 2005.

Aubin Hermann / Wolfgang Zorn (Hg.): Handbuch der deutschen Wirtschaftsund Sozialgeschichte, Bd. 1, Stuttgart 1971.

Augstein, Hannah Franziska: Race. The Origins of an Idea; 1760–1850, Bristol 1996.

Aung-Thwin, Michael: Spirals in Early Southeast Asian und Burmese History // JInterdH 21 (1991). P. 575–602.

Auslin, Michael: Negotiating with Imperialism. The Unequal Treaties and the Culture of Japanese Diplomacy, Cambridge 2004.

Austen, Ralph A.: African Economic History. Internal Development and External Dependency, London 1987.

Austin, Alvyn J.: China’s Millions. The China Inland Mission and Late Qing Society, 1832–1905, Grand Rapids, MI 2007.

Austin, Gareth / Kaoru Sugihara (Ed.): Local Suppliers of Credit in the Third World, 1750–1960, Basingstoke 1993.

Axelrod, A.: Chronicle of the Indian Wars: From Colonial Times to Wounded Knee, Prentice Hall 1993.

Ayalon, Ami: Political Journalism and Its Audience in Egypt, 1875–1914 // Culture & History 16 (1997). P. 100–121.

Ayalon, Ami: The Press in the Arab Middle East. A History, New York 1995.

Aydin, Cemil: The Politics of Anti-Westernism in Asia. Visions of World Order in Pan-Islamic and Pan-Asian Thought, New York 2007.

Baczko, Bronislaw: Ending the Terror. The French Revolution after Robespierre, Cambridge 1994.

Bade, Klaus J., et al. (Hg.): Enzyklopädie Migration in Europa. Vom 17. Jahrhundert bis zur Gegenwart, Paderborn 2007.

Bade, Klaus J.: Europa in Bewegung. Migration vom späten 18. Jahrhundert bis zur Gegenwart, München 2000.

Badran, Margot: Feminists, Islam and Nation. Gender and the Making of Modern Egypt, Princeton, NJ 1995.

Bagehot, Walter: The English Constitution [1867], Ed. R. H. S. Crossman, London 1964.

Baguley, David: Napoleon III and His Regime. An Extravaganza, Baton Rouge, LA 2000.

Bagwell, Philip S.: The Transport Revolution from 1770, London 1974.

Bähr, Jürgen: Bevölkerungsgeographie, Stuttgart 2004^4.

Bailey, Harold (Ed.): The Cambridge History of Iran, Vol. 1–7, Cambridge 1968–1991.

Bailey, Paul: Reform the People. Changing Attitudes towards Popular Education in Twentieth-Century China, Edinburgh 1990.

Bailyn, Bernard: Atlantic History. Concept and Contours, Cambridge, MA 2005.

Baines, Dudley: Migration in a Mature Economy. Emigration and Internal Migration in England and Wales, 1861–1900, Cambridge 1985.

Bairoch, Paul: De Jéricho à Mexico. Villes et économie dans l’histoire, Paris 1985^2.

Bairoch, Paul: Les trois révolutions agricoles du monde développé. Rendements et productivité de 1800 à 1985 // Annales ESC 44 (1989). P. 317–353.

Bairoch, Paul: Révolution industrielle et sous-développement, Paris 1963. Bairoch, Paul: Victoires et déboires, Vol. 1–3, Paris 1997.

Baker, Alan R. H.: Geography and History. Bridging the Divide, Cambridge 2003.

Baker, Christopher J. / Pasuk Phongpaichit: A History of Thailand, Cambridge 2005.

Baker, Lee D.: From Savage to Negro. Anthropology and the Construction of Race, 1896–1954, Berkeley, CA 1998.

Bakhash, Shaul: Iran. Monarchy, Bureaucracy and Reform under the Qajars, 1858–1896, London 1978.

Baldasty, Gerald J.: The Commercialization of News in the Nineteenth Century, Madison, WI 1992.

Baldwin, Peter: Contagion and the State in Europe, 1830–1930, Cambridge 1999.

Balfour, Sebastian: The End of the Spanish Empire, 1898–1923, Oxford 1997.

Ball, Michael / David Sunderland: An Economic History of London 1800–1914, London 2001.

Ballantyne, Tony: Orientalism and Race. Aryanism in the British Empire, Basingstoke 2002.

Banga, Indu (Ed.): The City in Indian History. Urban Demography, Society, and Politics, New Delhi 1991.

Bank, Jan / Maarten van Buuren: 1900 – The Age of Bourgeois Culture, Assen 2004.

Banner, Stuart: How the Indians Lost Their Land. Law and Power on the Frontier, Cambridge, MA 2005.

Banti, Alberto M. / Paul Ginsborg (Ed.): Il Risorgimento, Turin 2007.

Banti, Alberto M.: Il Risorgimento italiano, Roma 2004.

Banton, Michael: Racial Theories, Cambridge 1987.

Barclay, Harold B.: The Role of the Horse in Man’s Culture, London 1980.

Bardet, Jean-Pierre / Jacques Dupâquier (Ed.): Histoire des populations de l’Europe, Bd. 2: La révolution démographique 1750–1914, Paris 1998.

Barfield, Thomas J.: The Nomadic Alternative, Engelwood Cliffs, NJ 1993.

Barkan, Elazar: The Retreat of Scientific Racism. Changing Concepts of Race in Britain and the United States between the World Wars, Cambridge 1991.

Barker, Hannah / Simon Burrows (Ed.): Press, Politics and the Public Sphere in Europe and North America, 1760–1820, Cambridge 2002.

Barker, Theo / Anthony Sutcliffe (Ed.): Megalopolis. The Giant City in History, Basingstoke 1993.

Barkey, K., M. Hagen von: After Empire: Multiethnic Societies And Nation-building: The Soviet Union And The Russian, Ottoman, And Habsburg Empires, Boulder 1997.

Barlow, Tani E. (Ed.): Formations of Colonial Modernity in East Asia, Durham, NC 1997.

Barman, Roderick J.: Citizen Emperor. Pedro II and the Making of Brazil, 1825–1891, Stanford, CA 1999.

Barnes, David S.: The Making of a Social Disease. Tuberculosis in Nineteenth-Century France, Berkeley, CA 1995.

Barnes, Linda L.: Needles, Herbs, Gods, and Ghosts. China, Healing, and the West to 1848. Cambridge, MA, 2007.

Barney, William L. (Ed.): A Companion to Nineteenth-Century America, Malden, MA 2001.

Barney, William L.: Battleground for the Union: The Era of the Civil War and Reconstruction, 1848–1877, Englewood Cliffs, NJ 1990.

Barrett, Thomas M.: At the Edge of Empire. The Terek Cossacks and the North Caucasus Frontier, 1700–1860, Boulder, CO 1999.

Barrow, Ian J.: Making History, Drawing Territory. British Mapping in India, c. 1756–1905, New Delhi 2003.

Barry, John M.: The Great Influenza. The Epic Story of the Deadliest Plague in History, New York 2004.

Barshay, Andrew E.: The Social Sciences in Modern Japan. The Marxian and Modernist Traditions, Berkeley, CA 2004.

Bartal, Israel: The Jews of Eastern Europe, 1772–1881, Philadelphia 2005.

Barth, Boris / Jürgen Osterhammel (Hg.): Zivilisierungsmissionen. Imperiale Weltverbesserung seit dem 18. Jahrhundert, Konstanz 2005.

Barth, Boris: Die deutsche Hochfinanz und die Imperialismen. Banken und Außenpolitik vor 1914, Stuttgart 1995.

Barth, Volker: Mensch versus Welt. Die Pariser Weltausstellung von 1867, Darmstadt 2007.

Bärthel, Hilmar: Wasser für Berlin, Berlin 1997.

Bartholomew, James R.: The Formation of Science in Japan. Building a Research Tradition, New Haven, CT 1989.

Bartky, Ian R.: Selling the True Time. Nineteenth-Century Timekeeping in America, Stanford, CA, 2000.

Bartlett, Richard A.: The New Country. A Social History of the American Frontier 1776–1890, New York 1976.

Barton, David: Literacy. An Introduction to the Ecology of Written Language, Malden, MA 2007^2.

Bary, William T. de, et al. (Ed.): Sources of Chinese Tradition, Vol. 1–2, New York 1960.

Bassin, Mark: Imperial Visions. Nationalist Imagination and Geographical Expansion in the Russian Far East, 1840–1865, Cambridge 1999.

Baud, Michiel / Willem van Schendel: Toward a Comparative History of Borderlands // JWH 8 (1997). P. 211–242.

Bauer, Arnold J.: Goods, Power, History. Latin America’s Material Culture, Cambridge 2001.

Bauer, Franz J.: Das «lange» 19. Jahrhundert. Profil einer Epoche, Stuttgart 2004.

Bauman, Zygmunt: Society under Siege, Cambridge 2002.

Baumgart, Winfried: Europäisches Konzert und nationale Bewegung. Internationale Beziehungen 1830–1878, Paderborn 1999.

Bawden, C. R.: The Modern History of Mongolia, revised ed., New York 1989.

Baxter, James C.: The Meiji Unification through the Lens of Ishikawa Prefecture, Cambridge, MA 1994.

Baycroft, Timothy / Mark Hewitson (Ed.): What is a Nation? Europe 1789–1914, Oxford 2006.

Bayly, C. A.: Die Geburt der modernen Welt. Eine Globalgeschichte, 1780–1914, Frankfurt a. M. 2006.

Bayly, C. A.: Empire and Information. Intelligence Gathering and Social Communication in India, 1780–1870, Cambridge 1996.

Bayly, C. A.: Imperial Meridian. The British Empire and the World 1780–1830, London 1989.

Bayly, C. A.: Indian Society and the Making of the British Empire, Cambridge 1988.

Bayly, C. A.: Rulers, Townsmen and Bazaars. North Indian Society in the Age of British Expansion, 1770–1870, Cambridge 1983.

Bayly, C. A.: The First Age of Global Imperialism, c. 1760–1830 // JICH 26 (1998). P. 28–47.

Beachey, R. W.: A History of East Africa, 1592–1902, London 1996.

Beales, Derek / Edward Dawson: Prosperity and Plunder. European Catholic Monasteries in the Age of Revolution, 1650–1815, Cambridge 2003.

Beales, Derek / Eugenio F. Biagini: The Risorgimento and the Unification of Italy, London 2002^2.

Beasley, William G. (Ed.): Select Documents on Japanese Foreign Policy 1853–1868, London 1955.

Beasley, William G.: Japan Encounters the Barbarian. Japanese Travellers in America and Europe, New Haven, CT 1995.

Beasley, William G.: Japanese Imperialism 1894–1945, Oxford 1989.

Beasley, William G.: The Meiji Restoration, Stanford, CA 1973.

Beck, Hanno: Alexander von Humboldt, 2 Bde., Wiesbaden 1959–1961.

Becker, Ernst Wolfgang: Zeit der Revolution! Revolution der Zeit? Zeiterfahrungen in Deutschland in der Ära der Revolutionen 1789–1848/49, Göttingen 1999.

Becker, Frank (Hg.): Rassenmischehen – Mischlinge – Rassentrennung. Zur Politik der Rasse im deutschen Kolonialreich, Stuttgart 2004.

Beckert, Sven: Emancipation and Empire. Reconstructing the Worldwide Web of Cotton Production in the Age of the American Civil War // AHR 109 (2004). P. 1405–1438.

Beckert, Sven: The Monied Metropolis. New York City and the Consolidation of the American Bourgeoisie, 1850–1896, Cambridge 2001.

Beckett, J. V.: The Aristocracy in England, 1660–1914, Oxford 1986.

Beinart, William / Lotte Hughes: Environment and Empire, Oxford 2007.

Beinart, William / Peter Coates: Environment and History. The Taming of Nature in the USA and South Africa, London 1995.

Beinin, Joel / Zachary Lockman: Workers on the Nile. Nationalism, Communism, Islam and the Egyptian Working Class, 1882–1954, Princeton, NJ 1987.

Belich, James: Making Peoples. A History of the New Zealanders from Polynesian Settlement to the End of the Nineteenth Century, Honolulu 1996.

Belich, James: The New Zealand Wars and the Victorian Interpretation of Racial Conflict, Montreal 1986.

Bell, David A.: The First Total War. Napoleon’s Europe and the Birth of Modern Warfare, London 2007.

Beller, Steven: Franz Joseph. Eine Biographie, Wien 1997.

Bellman, Jonathan (Ed.): The Exotic in Western Music, Boston 1998.

Bello, David Anthony: Opium and the Limits of Empire. Drug Prohibition in the Chinese Interior, 1729–1850, Cambridge, MA 2005.

Bender, Thomas (Ed.): Rethinking American History in a Global Age, Berkeley, CA 2002.

Bender, Thomas: A Nation among Nations. America’s Place in World History, New York 2006.

Bendix, Reinhard: Könige oder Volk. Machtausübung und Herrschaftsmandat, 2 Bde., Frankfurt a. M. 1980.

Benedict, Carol: Bubonic Plague in Nineteenth-Century China, Stanford, CA 1996.

Bengtsson, Tommy / Osamu Saito (Ed.): Population and Economy. From Hunger to Modern Economic Growth, Oxford 2000.

Bengtsson, Tommy, et al.: Life under Pressure: Mortality and Living Standards in Europe and Asia, 1700-1900 (Eurasian Population and Family History), Cambridge, MS 2004.

Benjamin, Walter: Das Passagenwerk // Idem., Gesammelte Schriften, hg. v. Rolf Tiedemann, Bd. 5 / 1, 5 / 2, Frankfurt a. M. 1982.

Bensel, Richard Franklin: The Political Economy of American Industrialization, 1877–1900, Cambridge 2000.

Bensel, Richard Franklin: Yankee Leviathan. The Origins of Central State Authority in America, 1859–1877, Cambridge 1990.

Bentley, Michael (Ed.): Companion to Historiography, London 1997.

Benton, Lauren: Law and Colonial Cultures. Legal Regimes in World History, 1400–1900, Cambridge 2002.

Benton, Lauren: The Legal Regime of the South Atlantic World, 1400–1750. Jurisdictional Complexity as Institutional Order // JWH 11 (2000). P. 27–56.

Berelowitch, Wladimir / Olga Medvedkova: Histoire de Saint-Pétersbourg, Paris 1996.

Berend, Iván T.: History Derailed. Central and Eastern Europe in the Long Nineteenth Century, Berkeley, CA 2003.

Bérenger, Jean: Geschichte des Habsburgerreiches 1273 bis 1918, Wien 1995.

Bereson, Ruth: The Operatic State. Cultural Policy and the Opera House, London 2002.

Berg, Christa, et al. (Hg.): Handbuch der deutschen Bildungsgeschichte, Bd. 3 (1987), Bd. 4 (1991), München.

Berg, Maxine / Kristine Bruland (Ed.): Technological Revolutions in Europe. Historical Perspectives, Cheltenham 1998.

Berg, Maxine: The Age of Manufactures 1700–1820, London 1985.

Berger, Klaus: Japonismus in der westlichen Malerei 1860–1920, München 1980.

Berger, Peter L.: The Capitalist Revolution. Fifty Propositions about Prosperity, Equality, and Liberty, New York 1986.

Berger, Stefan (Ed.): A Companion to Nineteenth-Century Europe, 1789–1914, Malden, MA 2006.

Bergère, Marie-Claire: Histoire de Shanghai, Paris 2002.

Bergère, Marie-Claire: L’ Âge d’or de la bourgeoisie chinoise 1911–1937, Paris 1986.

Bergère, Marie-Claire: Sun Yat-sen, Paris 1994.

Bergmann, Werner: Geschichte des Antisemitismus, München 2002.

Berkes, Niyazi: The Development of Secularism in Turkey, New York 1998^2.

Berlin, Ira: Generations of Captivity. A History of African-American Slaves, Cambridge, MA 2003.

Berlin, Ira: Many Thousands Gone. The First Two Centuries of Slavery in North America, Cambridge, MA 1998.

Berlioz, Hector: Memoiren, hg. v. Frank Heidlberger, Kassel 2007.

Berman, Marshall: All That is Solid Melts into Air. The Experience of Modernity, New York 1982.

Bermeo, Nancy / Philip Nord (Ed.): Civil Society Before Democracy. Lessons from Nineteenth-Century Europe, Lanham, MD 2000.

Bernand, Carmen: Histoire de Buenos Aires, Paris 1997.

Bernecker, Walther L., et al. (Hg.): Handbuch der Geschichte Lateinamerikas, 3 Bde., Stuttgart 1992–1996.

Bernecker, Walther L., et al. (Hg.): Lateinamerika 1870–2000. Geschichte und Gesellschaft, Wien 2007.

Bernecker, Walther L., et al.: Eine kleine Geschichte Mexikos, Frankfurt a. M. 2004.

Bernecker, Walther L., et al.: Kleine Geschichte Brasiliens, Frankfurt a. M. 2000.

Bernecker, Walther L.: Kleine Geschichte Haitis, Frankfurt a. M. 1996.

Bernecker, Walther L.: Sozialgeschichte Spaniens im 19. und 20. Jahrhundert. Vom Ancien Régime zur parlamentarischen Monarchie, Frankfurt a. M. 1990.

Bernhardt, Christoph (Ed.): Environmental Problems in European Cities in the 19th and 20th Century, Münster 2001.

Bernier, Olivier: The World in 1800, New York 2000.

Bessière, Bernard: Histoire de Madrid, Paris 1996.

Best, Geoffrey: War and Society in Revolutionary Europe, 1770–1870, London 1982.

Bethell, Leslie (Ed.): The Cambridge History of Latin America, 11 Bde., Cambridge 1984–95.

Betts, Raymond F.: Assimilation and Association in French Colonial Theory, 1890–1914, New York 1970.

Beyer, Peter: Religions in Global Society, London 2006.

Beyrau, Dietrich / Manfred Hildermeier: Von der Leibeigenschaft zur frühindustriellen Gesellschaft (1856 bis 1890) // Gottfried Schramm (Hg.): Handbuch der Geschichte Russlands, Bd. 3 / 1: 1856–1945, Stuttgart 1983. S. 5–201.

Beyrau, Dietrich, et al. (Hg.): Reformen im Rußland des 19. und 20. Jahrhunderts. Westliche Modelle und russische Erfahrungen, Frankfurt a. M. 1996.

Beyrer, Klaus / Michael Andritzky (Hg.): Das Netz. Sinn und Sinnlichkeit vernetzter Systeme, Heidelberg 2002.

Beyrer, Klaus: Die Postkutschenreise, Tübingen 1985.

Bhagavan, Manu: Sovereign Spheres. Princes, Education, and Empire in Colonial India, New Delhi 2003.

Bhatia, Bal Mokand: Famines in India, Delhi 1991^3.

Bhatt, Chetan: Hindu Nationalism. Origins, Ideologies and Modern Myths, Oxford 2001.

Bickers, Robert: Britain in China. Community, Culture and Colonialism 1900–1949, Manchester 1999.

Bickford-Smith, Vivian, et al.: Cape Town in the Twentieth Century, Claremont 1999.

Biernacki, Richard: The Fabrication of Labor. Germany and Britain, 1640–1914, Berkeley, CA 1995.

Billingsley, Philip: Bakunin in Yokohama. The Dawning of the Pacific Era // IHR 10 (1998). S. 532–570.

Billington, Ray Allen: Westward Expansion. A History of the American Frontier, New York 1949.

Bilson, Geoffrey: A Darkened House. Cholera in Nineteenth-Century Canada, Toronto 1980.

Bird, James: The Major Seaports of the United Kingdom. London 1963.

Birmingham, David: A Concise History of Portugal, Cambridge 1993.

Bitsch, Marie-Thérèse: Histoire de la Belgique. De l’Antiquité à nos jours, Brüssel 2004.

Black, Antony: The History of Islamic Political Thought: From the Prophet to the Present, Edinburgh 2001.

Black, Jeremy: War and the World. Military Power and the Fate of Continents 1450–2000, New Haven, CT 1998.

Blackbourn, David: History of Germany 1780–1918. The Long Nineteenth Century, Malden, MA 2003^2.

Blackbourn, David: The Conquest of Nature. Water, Landscape and the Making of Modern Germany, London 2006.

Blackburn, Robin: The Overthrow of Colonial Slavery, 1776–1848, London 1988.

Blacker, Carmen: The Japanese Enlightenment. A Study of the Writings of Fukuzawa Yukichi, Cambridge 1964.

Blackford, Mansel G.: The Rise of Modern Business in Great Britain, the United States, and Japan, Chapel Hill, NC 1998^2.

Blaise, Clark: Die Zähmung der Zeit. Sir Sandford Fleming und die Erfindung der Weltzeit, Frankfurt a. M. 2001.

Blake; Robert: Disraeli, London 1966.

Blanning, Timothy C. W. (Ed.): The Eighteenth Century. Europe 1688–1815, Oxford 2000a.

Blanning, Timothy C. W. (Ed.): The Nineteenth Century. Europe 1789–1914, Oxford 2000b.

Blanning, Timothy C. W. (Ed.): The Oxford Illustrated History of Modern Europe, Oxford 1996b.

Blanning, Timothy C. W.: The French Revolutionary Wars 1787–1802, London 1996a.

Bled, Jean-Paul: Wien. Residenz, Metropole, Hauptstadt, Wien 2002.

Blickle, Peter: Von der Leibeigenschaft zu den Menschenrechten. Eine Geschichte der Freiheit in Deutschland, München 2003.

Blight, David W.: Race and Reunion. The Civil War in American Memory, Cambridge, MA 2001.

Blom, J. C. H. / E. Lamberts (Ed.): History of the Low Countries, New York 1999.

Blum, Jerome: In the Beginning. The Advent of the Modern Age. Europe in the 1840s, New York 1994.

Blum, Jerome: The End of the Old Order in Rural Europe, Princeton, NJ 1978.

Blum, Jerome: The Internal Structure and Polity of the European Village Community from the Fifteenth to the Nineteenth Century // JMH 43 (1971). P. 541–576.

Blumin, Stuart M.: The Emergence of the Middle Class. Social Experience in the American City, 1760–1900, Cambridge 1989.

Blussé, Leonard / Femme Gaastra (Ed.): On the Eighteenth Century as a Category of Asian History, Aldershot 1998.

Boahen, A. Adu (Ed.): General History of Africa. Vol. 7: Africa under Colonial Domination 1880–1935, Paris 1985.

Bock, Gisela: Frauen in der europäischen Geschichte. Vom Mittelalter bis zur Gegenwart, München 2005.

Böckler, Stefan: Grenze. Allerweltswort oder Grundbegriff der Moderne? // Archiv für Begriffsgeschichte 45 (2003). S. 167–220.

Bockstoce, John R.: Whales, Ice, and Men. The History of Whaling in the Western Arctic, Seattle 1986.

Bodnar, John: The Transplanted. A History of Immigrants in Urban America, Bloomington, IN 1985.

Boeckh, Katrin: Von den Balkankriegen zum Ersten Weltkrieg. Kleinstaatenpolitik und ethnische Selbstbestimmung auf dem Balkan, München 1996.

Boemeke, Manfred F., et al. (Ed.): Anticipating Total War. The German and American Experiences, 1871–1914, Cambridge 1999.

Boer, Pim den: Europa: De geschiedenis van een idee, Amsterdam 1999.

Bohr, Paul Richard: Famine in China and the Missionary. Timothy Richard as Relief Administrator and Advocate of National Reform, 1876–1884, Cambridge, MA 1972.

Boles, John B. (Ed.): A Companion to the American South. Malden, MA, 2002.

Boles, John B.: The South through Time. A History of an American Region, Englewood Cliffs, NJ 1995.

Boli, John / George M. Thomas (Ed.): Constructing World Culture. International Nongovernmental Organizations since 1875, Stanford, CA 1999.

Bolton, Kingsley: Chinese Englishes. A Sociolinguistic History, Cambridge 2003.

Bonnett, Alastair: The Idea of the West. Culture, Politics and History, Basingstoke 2004.

Boomgaard, Peter: Children of the Colonial State. Population Growth and Economic Development in Java, 1795–1880, Amsterdam 1989.

Boomgaard, Peter: Forest Management and Exploitation in Colonial Java, 1677–1897 // Forest and Conservation History 36 (1992). P. 4–21.

Boomgaard, Peter: Frontiers of Fear. Tigers and People in the Malay World, 1600–1950, New Haven, CT 2001.

Booth, Anne: The Indonesian Economy in the Nineteenth and Twentieth Centuries. A History of Missed Opportunities, London 1998.

Bordo, Michael D. / Roberto Cortés-Conde (Ed.): Transferring Wealth and Power from the Old to the New World. Monetary and Fiscal Institutions in the Seventeenth through the Nineteenth Centuries, Cambridge 2001.

Bordo, Michael D., et al. (Ed.): Globalization in Historical Perspective, Chicago 2003.

Borruey, René: Le port moderne de Marseille. Du dock au conteneur 1844–1974, Marseille 1994.

Borscheid, Peter: Das Tempo-Virus. Eine Kulturgeschichte der Beschleunigung, Frankfurt a. M. 2004.

Borst, Arno: Barbaren, Ketzer und Artisten. Welten des Mittelalters, München 1990^2.

Bosbach, Franz / John R. Davis (Hg.): Die Weltausstellung von 1851 und ihre Folgen, München 2002.

Bose, Sugata / Ayesha Jalal: Modern South Asia. History, Culture, Political Economy, New York 2004^2.

Bose, Sugata: A Hundred Horizons. The Indian Ocean in the Age of Global Empire, Cambridge, MA 2006.

Bossenbroek, Martin: The Living Tools of Empire. The Recruitment of European Soldiers for the Dutch Colonial Army, 1814–1909 // JICH 23 (1995). P. 26–53.

Bouche, Denise: Histoire de la colonisation française, Bd. 2: Flux et reflux (1815–1962), Paris 1991.

Bouchet, Ghislaine: Le cheval à Paris de 1850 à 1914, Genf 1993.

Boudon, Jacques-Olivier, et al.: Religion et culture en Europe au 19e siècle (1800–1914), Paris 2001.

Boudon, Jacques-Olivier: Histoire du consulat et de l’Empire 1799–1815, Paris 2000.

Bourdé, Guy: Urbanisation et immigration en Amérique Latine. Buenos Aires (XIXe et XXe siècles), Paris 1974.

Bourdelais, Patrice / Jean-Yves Raulot: Une peur bleue. Histoire du choléra en France, 1832–1854, Paris 1987.

Bourguet, Marie-Noëlle: Déchiffrer la France. La statistique départementale à l’époque napoléonienne, Paris 1988.

Bourguignon, François / Christian Morrison: Inequality among World Citizens, 1820–1992 // AER 92 (2002). P. 727–744.

Bowen, H. V.: British Conceptions of Global Empire, 1756–1783 // JICH 26 (1998). P. 1–27.

Bowen, H. V.: The Business of Empire. The East India Company and Imperial Britain, 1756–1833, Cambridge 2006.

Bowen, John R.: Religions in Practice. An Approach to the Anthropology of Religion, Boston 2006^3.

Bowen, Roger W.: Rebellion and Democracy in Meiji Japan. A Study of Commoners in the Popular Rights Movement, Berkeley, CA 1980.

Bowler, Peter J. / Iwan Rhys Morus: Making Modern Science. A Historical Survey, Chicago 2005.

Boyce, Gordon / Simon P. Ville: The Development of Modern Business, Basingstoke 2002.

Boyce, Robert W. D.: Imperial Dreams and National Realities. Britain, Canada and the Struggle for a Pacific Telegraph Cable, 1879–1902 // EHR 115 (2000). P. 39–70.

Boyer, Richard E. / Keith A. Davis: Urbanization in Nineteenth-Century Latin America, Los Angeles 1973.

Brading, D. A.: The First America. The Spanish Monarchy, Creole Patriots and the Liberal State 1492–1867, Cambridge 1991.

Bradley, Joseph: Muzhik and Muscovite. Urbanization in Late Imperial Russia, Berkeley, CA 1985.

Brancaforte, Charlotte L. (Ed.): The German Forty-Eighters in the United States, New York 1989.

Brandt, Hartwig: Europa 1815–1850. Reaktion, Konstitution, Revolution, Stuttgart 2002.

Brandt, Peter, et al. (Hg.): Handbuch der europäischen Verfassungsgeschichte im 19. Jahrhundert. Institutionen und Rechtspraxis im gesellschaftlichen Wandel, Bd. 1: Um 1800, Bonn 2006.

Brantlinger, Patrick: Dark Vanishings. Discourse on the Extinction of Primitive Races, 1800–1930, Ithaca, NY 2003.

Braudel, Fernand: Grammaire des civilisations [1963], Paris 1993.

Braudel, Fernand: Schriften zur Geschichte, 2 Bde., Stuttgart 1992–1993.

Braudel, Fernand: Sozialgeschichte des 15. bis 18. Jahrhunderts, 3 Bde., München 1985.

Braunthal, Julius: Geschichte der Internationale, Bd. 1–3, Hannover 1961–71.

Bray, Francesca: The Rice Economies, Oxford 1986.

Breen, T. H.: The Marketplace of Revolution. How Consumer Politics Shaped American Independence, Oxford 2004.

Breman, Jan: Taming the Coolie Beast. Plantation Society and the Colonial Order in Southeast Asia, Delhi 1989.

Brenner, Michael, et al. (Ed.): Two Nations. British and German Jews in Comparative Perspective, Tübingen 1999.

Brenner, Michael: Geschichte des Zionismus, München 2002.

Breuer, Stefan: Der Staat. Entstehung, Typen, Organisationsstadien, Reinbek 1998.

Breuilly, John: Nationalism and the State, new ed., Manchester 1993.

Brewer, John / Roy Porter (Ed.): Consumption and the World of Goods, London 1993.

Breyfogle, Nicholas B.: Heretics and Colonizers. Forging Russia’s Empire in the South Caucasus, Ithaca, NY 2005.

Bridge, Francis R. / Roger Bullen: The Great Powers and the European States System, 1815–1914, Harlow 1980.

Bridge, Francis R.: The Habsburg Monarchy among the Great Powers, 1815–1918, New York 1990.

Briese, Olaf: Angst in den Zeiten der Cholera. Seuchen-Cordon, 4 Bde., Berlin 2003.

Briggs, Asa / Peter Burke: A Social History of the Media. From Gutenberg to the Internet, Cambridge 2002.

Briggs, Asa: Victorian Cities, Harmondsworth 1968.

Brim, Sadek: Universitäten und Studentenbewegung in Russland im Zeitalter der großen Reformen 1855–1881, Frankfurt a. M. 1985.

Broadberry, S., K. O’Rourke: Cambridge Economic History of Modern Europe. Vol. 1–2, Cambridge 2010.

Brocheux, Pierre / Daniel Hémery: Indochine. La colonisation ambiguë (1858–1954), Paris 1995.

Brody, Hugh: The Other Side of Eden. Hunter-Gatherers, Farmers and the Shaping of the World, London 2001.

Broers, Michael: Europe under Napoleon 1799–1815, London 1996.

Broers, Michael: The Napoleonic Empire in Italy, 1796–1814. Cultural Imperialism in a European Context? Basingstoke 2005.

Broeze, Frank: Brides of the Sea. Port Cities of Asia from the 16th-20th Centuries, Honolulu 1989.

Broeze, Frank: Gateways of Asia. Port Cities of Asia in the 13th-20th Centuries, London 1997.

Broeze, Frank: Underdevelopment and Dependency. Maritime India during the Raj // MAS 18 (1984). P. 429–457.

Bronger, Dirk: Metropolen, Megastädte, Global Cities. Die Metropolisierung der Erde, Darmstadt 2004.

Brook, Timothy / Bob Tadashi Wakabayashi (Ed.): Opium Regimes. China, Britain, and Japan, 1839–1952, Berkeley, CA 2000.

Brook, Timothy: The Confusions of Pleasure. Commerce and Culture in Ming China, Berkeley, CA 1999.

Brooks, Jeffrey: When Russia Learned to Read. Literacy and Popular Literature, 1861–1917, Princeton, NJ 1985.

Broome, Richard: Aboriginal Victorians. A History Since 1800, Crows Nest (New South Wales) 2005.

Brötel, Dieter: Frankreich im Fernen Osten. Imperialistische Expansion und Aspiration in Siam und Malaya, Laos und China, 1880–1904, Stuttgart 1996.

Brötel, Dieter: Frankreichs indochinesisches Empire in der neuen Forschung // Jahrbuch für Europäische Überseegeschichte 1 (2001). S. 87–129.

Brower, Daniel R. / Edward J. Lazzerini (Ed.): Russia’s Orient. Imperial Borderlands and Peoples, 1700–1917, Bloomington, IN 1997.

Brower, Daniel R.: The Russian City between Tradition and Modernity, 1850–1900, Berkeley, CA 1990.

Brower, Daniel R.: Turkestan and the Fate of the Russian Empire, London 2003.

Brown, Christopher Leslie: Moral Capital. Foundations of British Abolitionism, Chapel Hill, NC 2006.

Brown, Howard G.: War, Revolution and the Bureaucratic State. Politics and Army Administration in France, 1791–1799, Oxford 1995.

Brown, L. Carl (Ed.): Imperial Legacy. The Ottoman Imprint on the Balkans and the Middle East, New York 1996.

Brown, Lucy: Victorian News and Newspapers, Oxford 1985.

Brown, Richard D.: The Strength of a People. The Idea of an Informed Citizenry in America, Chapel Hill, NC 1996.

Brown, Richard Maxwell: No Duty to Retreat. Violence and Values in American History and Society, New York 1991.

Browne, Janet E.: Charles Darwin. A Biography, Vol. 1–2, New York 1995–2002.

Brownlee, John S.: Japanese Historians and the National Myths, 1600–1945, Vancouver 1997.

Bruford, Walter H.: The German Tradition of Self-Cultivation. «Bildung» from Humboldt to Thomas Mann, London 1975.

Bruhns, Hinnerk / Wilfried Nippel (Hg.): Max Weber und die Stadt im Kulturvergleich, Göttingen 2000.

Brunn, Gerhard / Jürgen Reulecke (Hg.): Metropolis Berlin. Berlin als deutsche Hauptstadt im Vergleich europäischer Hauptstädte 1870–1939, Bonn 1992.

Brunner, Otto, et al. (Hg.): Geschichtliche Grundbegriffe. Historisches Lexikon zur politisch-sozialen Sprache in Deutschland, 8 Bde., Stuttgart 1972–97.

Brustein, William I.: Roots of Hate. Anti-Semitism in Europe Before the Holocaust. Cambridge 2003.

Bryant, G. J.: Indigenous Mercenaries in the Service of European Imperialists. The Cause of the Sepoys in the Early British Indian Army, 1750–1800 // War in History 7 (2000). P. 2–28.

Buchanan, Francis: A Journey from Madras through the Countries of Mysore, Canara, and Malabar, 3 Bde., London 1807.

Buchheim, Christoph: Industrielle Revolutionen. Langfristige Wirtschaftsentwicklung in Großbritannien, Europa und in Übersee, München 1994.

Buettner, Elizabeth: Empire Families. Britons and Late Imperial India, Oxford 2004.

Bull, Hedley / Adam Watson (Ed.): The Expansion of International Society, Oxford 1984.

Bull, Hedley: The Anarchical Society. A Study of Order in World Politics, London 1977.

Bullard, Alice: Exile to Paradise. Savagery and Civilization in Paris and the South Pacific, 1790–1900, Stanford, CA 2000.

Bulliet, Richard W.: The Camel and the Wheel, New York 1975.

Bulliet, Richard W.: The Case for Islamo-Christian Civilization, New York 2004.

Bulmer-Thomas, V., et al.: The Cambridge economic history of Latin America. Vol. 1–2. Cambridge, 2006.

Bulmer-Thomas, Victor: The Economic History of Latin America since Independence, Cambridge 1994.

Bumsted, J. M.: A History of Canada, Toronto 1992a.

Bumsted, J. M.: A History of Canadian Peoples, Toronto 1998.

Bumsted, J. M.: The Peoples of Canada. A Post-Confederation History, Toronto 1992b.

Burbank, Jane / David L. Ransel (Ed.): Imperial Russia. New Histories for the Empire, Bloomington, IN 1998.

Burckhardt, Jacob: Werke. Kritische Gesamtausgabe, München 2000 ff.

Burke, Peter (Ed.): The Cambridge Modern History, Vol. 13: Companion Volume, Cambridge 1979.

Burke, Peter: Papier und Marktgeschrei. Die Geburt der Wissensgesellschaft, Berlin 2001.

Burnett, D. Graham: Masters of All They Surveyed. Exploration, Geography, and a British El Dorado, Chicago 2000.

Burns, E. Bradford: A History of Brazil, New York 1980^2.

Burri, Monika, et al. (Hg.): Die Internationalität der Eisenbahn 1850–1970, Zürich 2003.

Burrow, John W.: The Crisis of Reason. European Thought, 1848–1914, New Haven, CT 2000.

Burrows, Edwin G. / Mike Wallace: Gotham. A History of New York City to 1898, Oxford 1999.

Burton, Antoinette (Ed.): After the Imperial Turn. Thinking with and through the Nation, Durham, NC 2003.

Burton, Antoinette: Burdens of History. British Feminists, Indian Women, and Imperial Culture, 1865–1915, Chapel Hill, NC 1994.

Bush, Michael L. (Ed.): Serfdom and Slavery. Studies in Legal Bondage, London 1996.

Bush, Michael L.: Servitude in Modern Times, Cambridge 2000.

Bushman, Richard L.: The Refinement of America. Persons, Houses, Cities, New York 1992.

Bushnell, David / Neill Macaulay: The Emergence of Latin America in the Nineteenth Century, New York 1994^2.

Butcher, John G.: The British in Malaya 1880–1941. The Social History of a European Community in Colonial South-East Asia, Kuala Lumpur 1979.

Butler, Jon: Awash in a Sea of Faith. Christianizing the American People, Cambridge, MA 1990.

Buzan, Barry / Richard Little: International Systems in World History. Remaking the Study of International Relations, Oxford 2000.

Byres, Terence J.: Capitalism from Above and Capitalism from Below. An Essay in Comparative Political Economy, Basingstoke 1996.

Byres, Terence J.: Historical Perspectives on Sharecropping // JPS 10 (1983). P. 7–40.

Cahan, David (Ed.): From Natural Philosophy to the Sciences. Writing the History of Nineteenth-Century Science, Chicago 2003.

Cain, Peter J. / A. G. Hopkins: British Imperialism, Vol. 1–2, London 2001^2.

Cain, Peter J.: Hobson and Imperialism. Radicalism, New Liberalism, and Finance 1887–1938, Oxford 2002.

Calhoun, Craig: Nationalism, Minneapolis, MN 1997.

Cameron, Rondo: A Concise Economic History of the World. From Paleolithic Times to the Present, New York 1997^3.

Cameron, Rondo: New View of European Industrialization // The Economic History Review, New Series, V. 38, No. 1 (Feb., 1985). P. 1–23.

Campbell, Gwyn: An Economic History of Imperial Madagascar, 1750–1895, Cambridge 2005.

Campbell, Judy: Smallpox in Aboriginal Australia, 1829–1831 // Australian Historical Studies 20 (1983). P. 536–556.

Campbell, Peter R. (Ed.): The Origins of the French Revolution, Basingstoke 2006.

Cannadine, David: Ornamentalism. How the British Saw Their Empire, London 2001.

Cannadine, David: The Decline and Fall of the British Aristocracy, New Haven, CT 1990.

Cannadine, David: The Rise and Fall of Class in Britain, New York 1999.

Canny, Nicholas (Ed.): Europeans on the Move. Studies on European Migration, 1500–1800, Oxford 1994.

Cao Shuji, Zhongguo yimin shi [История мигрантов в Китае], Vol. 6: Qing-Minguo shiqi [Эпоха Цин и Республика], Fuzhou 1997.

Caplan, Jane / John Torpey (Ed.): Documenting Individual Identity. The Development of State Practices in the Modern World, Princeton, NJ 2001.

Caramani, Daniele: Elections in Western Europe since 1815. Electoral Results by Constituencies, London 2004.

Cárdenas, Enrique, et al. (Ed.): An Economic History of Twentieth-Century Latin America, Bd. 1, Basingstoke 2000.

Careless, James M. S.: Frontier and Metropolis. Regions, Cities, and Identities in Canada before 1914, Toronto 1989.

Carey, Brycchan: British Abolitionism and the Rhetoric of Sensibility. Writing, Sentiment, and Slavery, 1760–1807, Basingstoke 2005.

Caron, François: Histoire des chemins de fer en France, Vol. 1–2, Paris 1997–2005.

Caron, Jean-Claude / Michel Vernus: L’ Europe au XIXe siècle. Des nations aux nationalismes 1815–1914, Paris 1996.

Caron, Jean-Claude: Générations romantiques. Les étudiants de Paris et le Quartier Latin (1814–1851), Paris 1991.

Carosso, Vincent P.: The Morgans. Private International Bankers, 1854–1913, Cambridge, MA 1987.

Carr, Raymond: Spain 1808–1975, Oxford 1982.

Carter, Paul: The Road to Botany Bay. An Essay in Spatial History, London 1987.

Casanova, José: Public Religions in the Modern World. Chicago 1994.

Cassels, Alan: Ideology and International Relations in the Modern World, London 1996.

Cassirer, Ernst: Die Philosophie der Aufklärung [1932], Hamburg 1998.

Cassis, Youssef: Capitals of Capital. A History of International Financial Centres, 1780–2005, Cambridge 2005.

Castel, Robert: Die Metamorphosen der sozialen Frage. Eine Chronik der Lohnarbeit, Konstanz 2000.

Cattaruzza, Marina: Arbeiter und Unternehmer auf den Werften des Kaiserreichs, Wiesbaden 1988.

Cayton, M. K., P. W. Williams (Ed.): Encyclopedia of American Social History. V. 1–2, New York 1993.

Ceadel, Martin: The Origins of War Prevention. The British Peace Movement and International Relations, 1730–1854, Oxford 1996.

Ceaser, James W.: Reconstructing America. The Symbol of America in Modern Thought, New Haven, CT 1997.

Cecco, Marcello de: Money and Empire. The International Gold Standard, 1890–1914, Oxford 1974.

Çelik, Zeynep: The Remaking of Istanbul. Portrait of an Ottoman City in the Nineteenth Century, Seattle 1986.

Ch’oe, Yŏng-ho, et al. (Ed.): Sources of Korean Tradition, Bd. 2: From the Sixteenth to the Twentieth Centuries, New York 2000.

Chadwick, Owen: A History of the Popes 1830–1914, Oxford 1998.

Chakrabarti, Malabika: The Famine of 1896–1897 in Bengal. Availability or Entitlement Crisis? New Delhi 2004.

Chandavarkar, Rajnarayan: Imperial Power and Popular Politics. Class, Resistance and the State in India, c. 1850–1950, Cambridge 1998.

Chandler, Alfred D. jr., et al. (Ed.): Big Business and the Wealth of Nations, Cambridge 1997.

Chandler, Alfred D. jr.: Scale and Scope. The Dynamics of Industrial Capitalism, Cambridge, MA 1990.

Chandler, Alfred D. jr.: The Visible Hand. The Managerial Revolution in American Business, Cambridge, MA 1977.

Chandler, Tertius / Gerald Fox: 3000 Years of Urban Growth, New York 1974.

Chang Chung-li: The Chinese Gentry. Studies on Their Role in Nineteenth-Century Chinese Society, Seattle 1955.

Chang Hao: Liang Ch’i-ch’ao and Intellectual Transition in China, 1890–1907, Cambridge, MA 1971.

Chang Hsin-pao: Commissioner Lin and the Opium War, Cambridge, MA 1964.

Chang Kwang-chih (Ed.): Food in Chinese Culture. Anthropological and Historical Perspectives, New Haven, CT 1977.

Chanock, Martin: A Peculiar Sharpness. An Essay on Property in the History of Customary Law in Colonial Africa // JAfH 32 (1991). P. 65–88.

Chanock, Martin: Law, Custom and Social Order. The Colonial Experience in Malawi and Zambia, Cambridge 1985.

Charbonneau, Hubert / André Larose (Ed.): The Great Mortalities. Methodological Studies of Demographic Crises in the Past, Lüttich 1979.

Charle, Christophe, et al. (Ed.): Transnational Intellectual Networks. Forms of Academic Knowledge and the Search for Cultural Identities, Frankfurt a. M. 2004.

Charle, Christophe: Histoire sociale de la France au XIXe siècle, Paris 1991.

Charle, Christophe: Le siècle de la presse (1830–1939), Paris 2004.

Chartier, Roger, et al.: La ville des temps modernes. De la Renaissance aux révolutions, Paris (= Histoire de la France urbaine, 3) 1980.

Chaudhuri, Binay Bhushan (Ed.): Economic History of India from Eighteenth to Twentieth Century, New Delhi 2005.

Chaudhuri, K. N.: Asia before Europe. Economy and Civilization of the Indian Ocean from the Rise of Islam to 1750, Cambridge 1990.

Chaudhuri, K. N.: Trade and Civilisation in the Indian Ocean. An Economic History from the Rise of Islam to 1750, Cambridge 1985.

Chen Feng: Die Entdeckung des Westens. Chinas erste Botschafter in Europa 1866–1894, Frankfurt a. M. 2001.

Cheong, Weng Eang: The Hong Merchants of Canton. Chinese Merchants in Sino-Western trade, Richmond 1997.

Chew, Sing C.: Ecological Degradation: Accumulation, Urbanization, and Deforestation, 3000 B. C.–A. D. 2000, Walnut Creek, CA 2001.

Chi Zihua: Hongshizi yu jindai Zhongguo [Красный Крест и Китай эпохи модерна], Hefei 2004.

Chidester, David: Savage Systems. Colonialism and Comparative Religion in Southern Africa, Charlottesville, VA 1996.

Chiu, T. N.: The Port of Hong Kong. A Survey of Its Development, Hongkong 1973.

Christian, David: Maps of Time. An Introduction to Big History, Berkeley, CA 2004.

Chudacoff, Howard P.: The Evolution of American Urban Society, Englewood Cliffs, NJ 1981^2.

Church, Roy A. / E. A. Wrigley (Ed.): The Industrial Revolutions, Vol. 1–11, Oxford 1994.

Çikar, Jutta R. M.: Fortschritt durch Wissen. Osmanisch-türkische Enzyklopädien der Jahre 1870–1936, Wiesbaden 2004.

Çizaka, Murat: A Comparative Evolution of Business Partnerships. The Islamic World and Europe, Leiden 1996.

Clancy-Smith, Julia A. / Frances Gouda (Ed.): Domesticating the Empire. Race, Gender, and Family Life in French and Dutch Colonialism, Charlottesville, VA 1998.

Clancy-Smith, Julia A.: Rebel and Saint. Muslim Notables, Populist Protest, Colonial Encounters (Algeria and Tunisia, 1800–1904), Berkeley, CA 1994.

Clarc, P.: European Cities and Towns. 400–2000, Oxford 2009.

Clarence-Smith, William Gervase: Islam and the Abolition of Slavery, London 2006.

Clarence-Smith, William Gervase: The Third Portuguese Empire, 1825–1975. A Study in Economic Imperialism, Manchester 1985.

Clark, Christopher M. / Wolfram Kaiser (Ed.): Culture Wars. Secular-Catholic Conflict in Nineteenth-Century Europe, Cambridge 2003.

Clark, Christopher M.: Kaiser Wilhelm II, Harlow 2000.

Clark, Christopher M.: Preußen. Aufstieg und Niedergang 1600–1947, München 2007.

Clark, Gregory: A Farewell to Alms. A Brief Economic History of the World, Princeton, NJ 2007.

Clark, Ian: International Legitimacy and World Society, Oxford 2007.

Clark, Ian: The Hierarchy of States. Reform and Resistance in the International Order, Cambridge 1989.

Clark, Peter (Ed.): The Cambridge Urban History of Britain, Vol. 1–3, Cambridge 2000–2001.

Clark, Peter: British Clubs and Societies 1580–1800. The Origins of an Associational World, Oxford 2000.

Clark, William: Academic Charisma and the Origins of the Research University, Chicago 2006.

Clarke, Prescott / J. S. Gregory: Western Reports on the Taiping. A Selection of Documents, London 1982.

Clarkson, L. A. / E. Margaret Crawford: Feast and Famine. Food and Nutrition in Ireland, 1500–1920, Oxford 2001.

Clive, John: Macaulay. The Shaping of the Historian, New York 1973.

Clodfelter, Michael: The Dakota War. The United States Army versus the Sioux, 1862–1865, Jefferson, NC 1998.

Clogg, Richard: A Concise History of Greece, Cambridge 1992.

Coates, Peter: Nature. Western Attitudes since Ancient Times, Berkeley, CA 1998.

Cochran, Sherman G.: Encountering Chinese Networks. Western, Japanese, and Chinese Corporations in China, 1880–1937, Berkeley, CA 2000.

Cohen, Patricia Cline: A Calculating People. The Spread of Numeracy in Early America, Chicago 1982.

Cohen, Paul A.: History in Three Keys. The Boxers as Event, Experience, and Myth, New York 1997.

Cohen, Paul A: Between Tradition and Modernity. Wang T’ao and Reform in Late Ch’ing China, Cambridge, MA 1974.

Cohen, Robin (Ed.): The Cambridge Survey of World Migration, Cambridge 1995.

Cohen, Robin / Paul Kennedy: Global Sociology, Basingstoke 2007^2.

Cohen, Robin: Global Diasporas. An Introduction, London 1997.

Cohn, Bernard S.: An Anthropologist among the Historians and Other Essays, Delhi 1987.

Cohn, Bernard S.: Colonialism and Its Form of Knowledge. The British in India, Princeton, NJ 1996.

Cole, Joshua: The Power of Large Numbers. Population, Politics, and Gender in Nineteenth-Century France, Ithaca, NY 2000.

Cole, Juan R.: Colonialism and Revolution in the Middle East. Social and Cultural Origins of Egypt’s Urabi Movement, Princeton, NJ 1993.

Cole, Juan R.: Modernity and the Millenium. The Genesis of the Baha’i Faith in the Nineteenth-Century Middle East, New York 1998.

Colley, Linda: Britons: Forging the Nation 1707–1837, New Haven, CT 1992.

Collier, Simon / William F. Sater: A History of Chile, 1808–1994, Cambridge 1996.

Comaroff, Jean / John L. Comaroff: Of Revelation and Revolution, Vol. 1–2, Chicago 1991–1997.

Comaroff, John L. / Jean Comaroff: Ethnography and the Historical Imagination, Boulder, CO 1992.

Connelly, Owen: The Wars of the French Revolution and Napoleon, 1792–1815, London 2006.

Conner, Patrick: Oriental Architecture in the West, London 1979.

Connor, Walker: Ethnonationalism. The Quest for Understanding, Princeton, NJ 1994.

Conrad, Peter: Modern Times, Modern Places, London 1998.

Conrad, Sebastian / Dominic Sachsenmaier (Ed.): Competing Visions of World Order. Global Moments and Movements, 1880s-1930s, New York 2007.

Conrad, Sebastian / Shalini Randeria (Hg.): Jenseits des Eurozentrismus, Frankfurt a. M. 2002.

Conrad, Sebastian, et al. (Hg.): Globalgeschichte. Theorien, Ansätze, Themen, Frankfurt a. M. 2007.

Conrad, Sebastian: Globalisierung und Nation im Deutschen Kaiserreich, München 2006.

Conway, Stephen: The British Isles and the War of American Independence, Oxford 2000.

Conze, Werner, et al. (Hg.): Bildungsbürgertum im neunzehnten Jahrhundert, 4 Bde., Stuttgart 1985–1992.

Cook, David: Understanding Jihad, Berkeley, CA 2005.

Coombes, Annie E.: Reinventing Africa. Museums, Material Culture and Popular Imagination in Late Victorian and Edwardian England, London 1994.

Cooper, Frederick, et al.: Beyond Slavery. Explorations of Race, Labor, and Citizenship in Postemancipation Societies, Chapel Hill, NC 2000.

Cooper, Sandi E.: Patriotic Pacifism. Waging War on War in Europe, 1815–1914, New York 1991.

Cooper, William J. / Thomas E. Terrill: The American South. A History, Vol. 1–2, New York 1996^2.

Cope, R. L.: Written in Characters of Blood? The Reign of King Cetshwayo Ka Mpande 1872–1979 // JAfH 36 (1995). P. 247–269.

Coquery-Vidrovitch, Catherine: Africa. Endurance and Change South of the Sahara, Berkeley, CA 1988.

Coquery-Vidrovitch, Catherine: Histoire des villes d’Afrique noire, Paris 1993.

Coquery-Vidrovitch, Catherine: L’ Afrique et les Africains au XIXe siècle. Mutations, révolutions, crises, Paris 1999.

Corbin, Alain (Hg.): L’ Invention du XIXe siècle. Le XIXe siècle par lui-même (littérature, histoire, société), Paris 1999.

Corbin, Alain: Meereslust. Das Abendland und die Entdeckung der Küste, Berlin 1990.

Corfield, Penelope J.: Time and the Shape of History, New Haven, CT 2007.

Corvol, Andrée: L’ Homme aux bois. Histoire des relations de l’homme et de la forêt (XVIIe–XXe siècle), Paris 1987.

Cosgrove, Denis: Apollo’s Eye. A Cartographic Genealogy of the Earth in the Western Imagination, Baltimore, MD 2001.

Costa, Pietro: Civitas. Storia della cittadinanza in Europa, Vol. 1–4, Roma 1999–2001.

Coulmas, Florian: Japanische Zeiten. Eine Ethnographie der Vergänglichkeit, Reinbek 2000.

Countryman, Edward: The American Revolution, New York 2003^2.

Craib, Raymond B.: Cartographic Mexico. A History of State Fixations and Fugitive Landscapes, Durham, NC 2004.

Craig, Lee A. / Douglas Fisher: The European Macroeconomy. Growth, Integration and Cycles, 1500–1913, Cheltenham 2000.

Cranfield, Geoffrey A.: The Press and Society. From Caxton to Northcliffe, London 1978.

Crary, Jonathan: Techniques of the Observer. On Vision and Modernity in the Nineteenth Century, Cambridge, MA 1990.

Croce, Benedetto: Geschichte Europas im neunzehnten Jahrhundert [1932], Frankfurt a. M. 1979.

Cronon, William: Changes in the Land. Indians, Colonists, and the Ecology of New England, New York 1983.

Cronon, William: Nature’s Metropolis. Chicago and the Great West, New York 1991.

Crook, David P.: Darwinism, War and History. The Debate over the Biology of War from the «Origin of Species» to the First World War, Cambridge 1994.

Crook, J. Mordaunt: The Rise of the Nouveaux Riches. Style and Status in Victorian and Edwardian Architecture, London 1999.

Crosby, Alfred W.: Ecological Imperialism. The Biological Expansion of Europe, Cambridge 1986.

Crossick, Geoffrey / Serge Jaumain (Ed.): Cathedrals of Consumption. The European Department Store, 1850–1939, Aldershot 1999.

Crossley, Pamela Kyle: A Translucent Mirror. History and Identity in Qing Imperial Ideology, Berkeley, CA 1999.

Crossley, Pamela Kyle: Orphan Warriors. Three Manchu Generations and the End of the Qing World, Princeton, NJ 1990.

Crouzet, François: A History of the European Economy, 1000–2000, Charlottesville, VA 2001.

Crystal, David: English as a Global Language, Cambridge 1997.

Cullen, Michael J.: The Statistical Movement in Early Victorian Britain. The Foundations of Empirical Social Research, New York 1975.

Cunningham, Hugh: Die Geschichte des Kindes in der Neuzeit. Düsseldorf 2006.

Curtin, Philip D.: Cross-cultural Trade in World History, Cambridge 1984.

Curtin, Philip D.: Death by Migration. Europe’s Encounter with the Tropical World in the Nineteenth Century, Cambridge 1989.

Curtin, Philip D.: Disease and Empire. The Health of European Troops in the Conquest of Africa, Cambridge 1998.

Curtin, Philip D.: Location in History. Argentina and South Africa in the Nineteenth Century // JWH 10 (1999). P. 41–92.

Curtin, Philip D.: The Atlantic Slave Trade. A Census, Madison, WI 1969.

Curtin, Philip D.: The World and the West, Cambridge 2000.

Curwen, Charles A.: Taiping Rebel. The Deposition of Li Hsiu-ch’eng, Cambridge 1977.

Cushman, Jennifer Wayne: Fields from the Sea. Chinese Junk Trade with Siam during the Late Eighteenth and Early Nineteenth Centuries, Ithaca, NY 1993.

Cvetkovski, Roland: Modernisierung durch Beschleunigung. Raum und Mobilität im Zarenreich, Frankfurt a. M. 2006.

D’Agostino, Peter R.: Rome in America. Transnational Catholic Ideology from the Risorgimento to Fascism, Chapel Hill, NC 2004.

Dabringhaus, Sabine: Geschichte Chinas 1279–1949, München 2006a.

Dabringhaus, Sabine: Territorialer Nationalismus. Historisch-geographisches Denken in China 1900–1949, Köln 2006b.

Dahlhaus, Carl: Die Musik des 19. Jahrhunderts // Idem., Gesammelte Schriften in zehn Bänden, Bd. 5, Laaber 2003. S. 11–390.

Dahrendorf, Ralf: LSE. A History of the London School of Economics and Political Science, 1895–1995, Oxford 1995.

Dalrymple, William: The Last Mughal. The Fall of a Dynasty, Delhi, 1857, London 2006.

Dalrymple, William: White Mughals. Love and Betrayal in Eighteenth-Century India, London 2002.

Daly, Jonathan W.: Autocracy under Siege. Security Police and Opposition in Russia, 1866–1905, DeKalb, IL 1998.

Daly, Martin / Carl Petry (Ed.): The Cambridge History of Egypt, Vol. 1–2, Cambridge 1998.

Daly, Mary E.: The Famine in Ireland, Dundalk 1986.

Danbom, David B.: Born in the Country. A History of Rural America, Baltimore, MD 1995.

Daniel, Ute (Hg.): Augenzeugen. Kriegsberichterstattung vom 18. zum 21. Jahrhundert, Göttingen 2006.

Daniel, Ute: Hoftheater. Zur Geschichte des Theaters und der Höfe im 18. und 19. Jahrhundert, Stuttgart 1995.

Dann, Otto: Nation und Nationalismus in Deutschland 1770–1990, München 1994^2.

Dann, Otto: Zur Theorie des Nationalstaates // Deutsch-Norwegisches Stipendienprogramm für Geschichtswissenschaften, Bericht über das 8. deutsch-norwegische Historikertreffen in München, Mai 1995, Oslo 1996. S. 59–70.

Danziger, Raphael: Abd al-Qadir and the Algerians. Resistance to the French and Internal Consolidation, New York 1977.

Darwin, John: After Tamerlane. The Global History of Empire Since 1405, London 2007.

Darwin, John: Imperialism and the Victorians. The Dynamics of Territorial Expansion // EHR 112 (1997). P. 614–642.

Das, Sisir Kumar: A History of Indian Literature, Vol. 8: 1800–1910. Western Impact – Indian Response, New Delhi 1991.

Dasgupta, Partha: An Inquiry into Well-Being and Destitution, Oxford 1993.

Daumard, Adeline: Les bourgeois et la bourgeoisie en France depuis 1815, Paris 1991.

Daunton, Martin J. / Rick Halpern (Ed.): Empire and Others. British Encounters with Indigenous Peoples, 1600–1850, Philadephia 1999.

Daunton, Martin J.: Progress and Poverty. An Economic and Social History of Britain 1700–1850, Oxford 1995.

Daunton, Martin J.: Trusting Leviathan. The Politics of Taxation in Britain, 1799–1914, Cambridge 2001.

Daunton, Martin J.: Wealth and Welfare. An Economic and Social History of Britain 1851–1951, Oxford 2007.

David, Saul: The Indian Mutiny 1857, London 2002.

Davies, Norman: God’s Playground. A History of Poland. Vol. 2: 1795 to the Present, Oxford 1981.

Davies, Sam, et al. (Ed.): Dock Workers. International Explorations in Comparative Labour History, 1790–1970, Aldershot 2000.

Davis, Clarence B. / Kenneth E. Wilburn, jr. (Ed.): Railway Imperialism, New York 1991.

Davis, D. B.: The Problem of Slavery in Western Culture. Oxford 1966.

Davis, David Brion / Steven Mintz (Ed.): The Boisterous Sea of Liberty. A Documentary History of America from Discovery through the Civil War, Oxford 1998.

Davis, David Brion: Inhuman Bondage. The Rise and Fall of Slavery in the New World, Oxford 2006.

Davis, David Brion: Slavery and Human Progress, New York 1984.

Davis, John A. (Ed.): Italy in the Nineteenth Century 1796–1900, Oxford 2000.

Davis, Lance E. / Robert A. Huttenback: Mammon and the Pursuit of Empire. The Economics of British Imperialism, Cambridge 1986.

Davis, Mike: Late Victorian Holocausts: El Ninõ Famines and the Making of the Third World, New York 2001.

Davison, Graeme: The Rise and Fall of Marvellous Melbourne, Melbourne 1979.

Davison, Roderic H. / Clement Dodd: Turkey. A Short History, Huntingdon, TX 1998^3.

Davison, Roderic H.: Reform in the Ottoman Empire, 1856–1876, Princeton, NJ 1963.

Day, Jared N.: Urban Castles. Tenement Housing and Landlord Acitivism in New York City, 1890–1943, New York 1999.

Deák, István: The Lawful Revolution. Louis Kossuth and the Hungarians 1848–1849, New York 1979.

Dean, Warren: With Broadax and Firebrand. The Destruction of the Brazilian Atlantic Forest, Berkeley, CA 1995.

Debeir, Jean-Claude, et al.: Prometheus auf der Titanic. Geschichte der Energiesysteme, Frankfurt a. M. 1989.

Dehio, Ludwig: Gleichgewicht oder Hegemonie. Betrachtungen über ein Grundproblem der neueren Geschichte [1948], Darmstadt 1996.

Dehs, Volker: Jules Verne. Eine kritische Biographie, Düsseldorf 2005.

DeJong Boers, Bernice: Tambora 1815. De geschiedenis van een vulkaanuitbarsting in Indonesië // Tijdschrift voor Geschiedenis 107 (1994). S. 371–392.

Delaporte, François: Disease and Civilization. The Cholera in Paris, 1832, Cambridge, MA 1986.

Deloria, Philip J. / Neal Salisbury (Ed.): A Companion to American Indian History, Malden, MA 2004.

Delort, Robert / François Walter: Histoire de l’environnement européen, Paris 2001.

Demel, Walter: Der europäische Adel. Vom Mittelalter bis zur Gegenwart, München 2005.

Deng Gang: Maritime Sector, Institutions, and Sea Power of Premodern China, Westport, CT 1999.

Dennis, Richard: English Industrial Cities of the Nineteenth Century. A Social Geography, Cambridge 1984.

Denoon, Donald (Ed.): The Cambridge History of the Pacific Islanders, Cambridge 1997.

Denoon, Donald / Philippa Mein-Smith: A History of Australia, New Zealand and the Pacific, Oxford 2000.

Denoon, Donald: Settler Capitalism, Oxford 1983.

Deringil, Selim: The Well-Protected Domains. Ideology and the Legitimation of Power in the Ottoman Empire, London 1999.

Desnoyers, Charles: A Journey to the East, Ann Arbor, MI 2004.

Dettke, Barbara: Die asiatische Hydra. Die Cholera von 1830/31 in Berlin und den preußischen Provinzen Posen, Preußen und Schlesien, Berlin 1995.

Devine, T. M.: The Great Highland Famine. Hunger, Emigration and the Scottish Highlands in the Nineteenth Century, Edinburgh 1988.

Devine, T. M.: The Scottish Nation 1700–2000, New York 1999.

Dickens, Charles: American Notes for General Circulation [1842], ed. Patricia Ingham, London 2000.

Diesbach, Gislain de: Ferdinand de Lesseps, Paris 1998.

Dikötter, Frank: Crime, Punishment and the Prison in Modern China, New York 2002.

Dikötter, Frank: Exotic Commodities. Modern Objects and Everyday Life in China, London 2006.

Dikötter, Frank: The Discourse of Race in Modern China, London 1992.

Dingsdale, Alan: Mapping Modernities. Geographies of Central and Eastern Europe, 1920–2000, London 2002.

Dinnerstein, Leon: Antisemitism in America, New York 1994.

Dipper, Christof: Übergangsgesellschaft. Die ländliche Sozialordnung in Mitteleuropa um 1800 // ZHF 23 (1996). S. 57–87.

Dobbin, Christine: Asian Entrepreneurial Minorities. Conjoint Communities in the Making of the World Economy 1570–1940, Richmond 1996.

Dodds, Klaus / Stephen A. Royle: Rethinking Islands // Journal of Historical Geography 29 (2003). S. 487–498.

Dodgshon, Robert A.: Society in Time and Space. A Geographical Perspective on Change, Cambridge 1998.

Doel, H. W. van den: Het Rijk van Insulinde. Opkomst en ondergang van een Nederlandse kolonie, Amsterdam 1996.

Doeppers, Daniel F.: The Development of Philippine Cities before 1900 // JAS 31 (1972). P. 769–792.

Doering-Manteuffel, Anselm: Die deutsche Frage und das europäische Staatensystem 1815–1871, München 1993.

Doering-Manteuffel, Anselm: Internationale Geschichte als Systemgeschichte. Strukturen und Handlungsmuster im europäischen Staatensystem des 19. und 20. Jahrhunderts // Wilfried Loth / Jürgen Osterhammel (Hg.): Internationale Geschichte, München 2000. S. 93–115.

Dohrn-van Rossum, Gerhard: Die Geschichte der Stunde. Uhren und moderne Zeitrechnung, München 1992.

Dominguez, Jorge I.: Insurrection or Loyalty: The Breakdown of the Spanish American Empire, Cambridge, MA 1980.

Donald, David Herbert: Lincoln, New York 1995.

Dong, Madeleine Yue: Republican Beijing. The City and Its Histories, Berkeley, CA 2004.

Dormandy, Thomas: The White Death. A History of Tuberculosis, London 1999. Dossal, Mariam: Imperial Designs and Indian Realities. The Planning of Bombay City, 1845–1875, Bombay 1996.

Doumani, Beshara: Rediscovering Palestine. Merchants and Peasants in Jabal Nablus, 1700–1900, Berkeley, CA 1995.

Dowd, Gregory Evans: A Spirited Resistance. The North American Indian Struggle for Unity, 1745–1815. Baltimore, MD 1992.

Dowe, Dieter, et al. (Hg.): Europa 1848. Revolution und Reform, Bonn 1998.

Doyle, Michael W.: Empires, Ithaca, NY 1986.

Doyle, Shane: Population Decline and Delayed Recovery in Bunyoro, 1860–1960 // JAfH 41 (2000). S. 429–458.

Doyle, William: The Oxford History of the French Revolution, Oxford 2002^2.

Drake, Fred W.: China Charts the World. Hsu Chi-yü and His Geography of 1848, Cambridge, MA 1975.

Drescher, Seymour / Stanley L. Engerman (Ed.): A Historical Guide to World Slavery, New York 1998.

Drescher, Seymour: From Slavery to Freedom. Comparative Studies in the Rise and Fall of Atlantic Slavery, Basingstoke 1999.

Drescher, Seymour: The Mighty Experiment. Free Labor versus Slavery in British Emancipation, Oxford 2002.

Driver, Felix / David Gilbert (Ed.): Imperial Cities. Landscape, Display and Identity, Manchester 1999.

Driver, Felix: Geography Militant. Cultures of Exploration and Empire, Oxford 2001.

Druett, Joan: Rough Medicine. Surgeons at Sea in the Age of Sail, New York 2000.

Dublin, Thomas: Transforming Women’s Work. New England Lives in the Industrial Revolution, Ithaca, NY 1994.

Dubois, Laurent: Avengers of the New World. The Story of the Haitian Revolution, Cambridge, MA 2004a.

Dubois, Laurent: A Colony of Citizens. Revolution and Slave Emancipation in the French Caribbean, 1787–1804, Chapel Hill, NC 2004b.

Duchhardt, Heinz: Balance of Power und Pentarchie. Internationale Beziehungen 1700–1785, Paderborn 1997.

Duchhardt, Heinz: Europa am Vorabend der Moderne 1650–1800, Stuttgart 2003.

Dudden, Alexis: Japan’s Colonization of Korea. Discourse and Power, Honolulu 2005.

Duggan, Christopher: The Force of Destiny. A History of Italy since 1796, London 2007.

Dülffer, Jost, et al.: Vermiedene Kriege. Deeskalation von Konflikten der Großmächte zwischen Krimkrieg und Erstem Weltkrieg, München 1997.

Dülffer, Jost: Im Zeichen der Gewalt. Frieden und Krieg im 19. und 20. Jahrhundert, Köln 2003.

Dülffer, Jost: Regeln gegen den Krieg. Die Haager Friedenskonferenzen 1899 und 1907 in der internationalen Politik, Frankfurt a. M. 1981.

Dülmen, Richard van / Sina Rauschenbach (Hg.): Macht des Wissens. Die Entstehung der modernen Wissensgesellschaft, Köln 2004.

Dumoulin, Michel, et al.: Nouvelle histoire de Belgique, Vol. 1–2. Brüssel 2006.

Dunlap, Thomas R.: Nature and the English Diaspora. Environment and History in the United States, Canada, Australia and New Zealand, Cambridge 1999.

Dunlavy, Colleen A.: Politics and Industrialization. Early Railroads in the United States and Prussia, Princeton, NJ 1994.

Dunn, John: Africa Invades the New World. Egypt’s Mexican Adventure, 1863–1867 // War in History 4 (1997). P. 27–34.

Dupâquier, Jacques / Michel Dupâquier: Histoire de la démographie. La statistique de la population des origines à 1914, Paris 1985.

Dupâquier, Jacques: Histoire de la population française, Vol. 3: De 1789 à 1914, Paris 1988.

Duroselle, Jean-Baptiste: Tout empire périra. Une vision théorique des relations internationales, Paris 1992.

Dutton, George: The Tây Son Uprising. Society and Rebellion in Eighteenth-century Vietnam, Honolulu 2006.

Duus, Peter (Ed.): The Japanese Discovery of America. A Brief History with Documents, Boston 1997.

Duus, Peter: The Abacus and the Sword. The Japanese Penetration of Korea, 1895–1910, Berkeley, CA 1995.

Duverger, Maurice (Ed.): Le concept d’empire, Paris 1980.

Dyos, H. J. / D. H. Aldcroft: British Transport. An Economic Survey from the Seventeenth Century to the Twentieth, Leicester 1969.

Dyos, H. J. / Michael Wolff (Ed.): The Victorian City. Images and Realities, Vol. 1–2, London 1973.

Earle, Peter: The Pirate Wars, London 2003.

Easterlin, Richard A.: Growth Triumphant. The Twenty-First Century in Historical Perspective, Ann Arbor, MI 1997.

Easterlin, Richard A.: How Beneficent is the Market? A Look at the Modern History of Mortality // EREcH 3 (1999). P. 257–294.

Easterlin, Richard A.: The Worldwide Standard of Living since 1800 // Journal of Economic Perspectives 14 (2000). P. 7–26.

Eastman, Lloyd E.: Family, Fields, and Ancestors. Constancy and Change in China’s Social and Economic History, 1550–1949, New York 1988.

Eber, Irene: The Jewish Bishop and the Chinese Bible. S. I. J. Schereschewsky (1831–1906), Leiden 1999.

Eberhard-Bréard, Andea: Robert Hart and China’s Statistical Revolution // MAS 40 (2006). P. 605–629.

Eckermann, Johann Peter: Gespräche mit Goethe in den letzten Jahren seines Lebens [1836–48], hg. v. Ernst Beutler, München 1976.

Eckhardt, William: Civilizations, Empires and Wars. A Quantitative History of War, Jefferson, NC 1992.

Edelmayer, Friedrich, et al. (Hg.): Globalgeschichte 1450–1620, Wien 2002.

Edney, Matthew H.: Mapping an Empire. The Geographical Construction of British India, 1765–1843, Chicago 1997.

Edsall, Nicholas C.: Richard Cobden. Independent Radical. Cambridge, MA 1986.

Eggebrecht, Arne, et al.: Geschichte der Arbeit. Vom alten Ägypten bis zur Gegenwart, Köln 1980.

Eggert, Marion / Jörg Plassen: Kleine Geschichte Koreas, München 2005.

Eggert, Marion: Vom Sinn des Reisens. Chinesische Reiseschriften vom 16. bis zum frühen 19. Jahrhundert, Wiesbaden 2004.

Eichengreen, Barry / Ian W McLean: The Supply of Gold under the Pre-1914 Gold Standard // EcHR 47 (1994). P. 288–309.

Eichengreen, Barry: Vom Goldstandard zum Euro. Die Geschichte des internationalen Währungssystems, Berlin 2000.

Eichenhofer, Eberhard: Geschichte des Sozialstaats in Europa. Von der «sozialen Frage» bis zur Globalisierung, München 2007.

Eichhorn, Jaana: Geschichtswissenschaft zwischen Tradition und Innovation, Göttingen 2006.

Eickelman, Dale F. (Ed.): Muslim Travellers. Pilgrimage, Migration, and the Religious Imagination. Berkeley, CA 1990.

Eickelman, Dale F.: Time in a Complex Society. The Maroccan Example // Ethnology 16 (1974). P. 39–55.

Eisenstadt, Shmuel N.: Die Vielfalt der Moderne, Weilerswist 2000.

Eklof, Ben, et al. (Ed.): Russia’s Great Reforms, 1855–1881, Bloomington, IN 1994.

Eldem, Edhem, et al.: The Ottoman City between East and West. Aleppo, Izmir, and Istanbul, Cambridge 1999.

Elleman, Bruce A.: Modern Chinese Warfare, 1795–1989, London 2001.

Ellerbrock, Karl-Peter: Geschichte der deutschen Nahrungs- und Genußmittelindustrie 1750–1914, Stuttgart 1993.

Elliott, John H.: Empires of the Atlantic World. Britain and Spain in America 1492–1830, New Haven, CT 2006.

Ellis, Richard: Mensch und Wal. Die Geschichte eines ungleichen Kampfes, Gütersloh 1993.

Elman, Benjamin A. / Alexander B. Woodside (Ed.): Education and Society in Late Imperial China, 1600–1900, Berkeley, CA 1994.

Elman, Benjamin A.: A Cultural History of Civil Examinations in Late Imperial China, Berkeley, CA 2000.

Elman, Benjamin A.: A Cultural History of Modern Science in China, Cambridge, MA 2006.

Elman, Benjamin A.: From Philosophy to Philology. Intellectual and Social Aspects of Change in Late Imperial China, Cambridge, MA 1984.

Elman, Benjamin A.: On Their Own Terms. Science in China, 1550–1900, Cambridge, MA 2005.

Elson, Robert E.: The End of the Peasantry in Southeast Asia. A Social and Economic History of Peasant Livelihood, 1800–1990s, Basingstoke 1997.

Eltis, David: The Rise of African Slavery in the Americas, Cambridge 2000.

Eltis, David: The Volume and Structure of the Transatlantic Slave Trade. A Reassessment // William and Mary Quarterly 58 (2001). P. 17–46.

Elvert, Jürgen: Geschichte Irlands, München 1999^3.

Elvin, Mark / Liu Ts’ui-jung (Ed.): Sediments of Time. Environment and Society in Chinese History, Cambridge 1998.

Elvin, Mark: Another History. Essays on China from a European Perspective, Broadway (New South Wales) 1996.

Elvin, Mark: The Retreat of the Elephants. An Environmental History of China, New Haven, CT 2004.

Elwin, Verrier: Myths of the North-East Frontier of India, Itanagar 1993.

Emery, Edwin: The Press and America. An Interpretative History of Journalism, Englewood Cliffs, NJ 1954^2.

Emmer, Pieter C. (Ed.): Colonialism and Migration. Indentured Labour before and after Slavery, Dordrecht 1986.

Emmer, Pieter C.: De Nederlandse slavenhandel, 1500–1850. Amsterdam 2003^2.

Emsley, Clive: Gendarmes and the State in Nineteenth-Century Europe, Oxford 1999.

Ener, Mine: Managing Egypt’s Poor and Politics of Benevolence, 1800–1952, Princeton, NJ 2003.

Engelhardt, Ulrich: «Bildungsbürgertum». Begriffs- und Dogmengeschichte eines Etiketts, Stuttgart 1986.

Engelsing, Rolf: Analphabetentum und Lektüre. Zur Sozialgeschichte des Lesens in Deutschland zwischen feudaler und industrieller Gesellschaft, Stuttgart 1973.

Engerman, Stanely L. (Ed.): The Terms of Labor. Slavery, Serfdom, and Free Labor, Stanford, CA 1999.

Engerman, Stanley L. / João César das Neves: The Bricks of an Empire 1415–1999. 585 Years of Portuguese Emigration // JEEcH 26 (1997). P. 471–509.

Engerman, Stanley L. / Robert E. Gallman (Ed.): The Cambridge Economic History of the United States, Bd. 2: The Long Nineteenth Century, Cambridge 2000.

Epkenhans, Michael / Gerhard P. Groß (Hg.): Das Militär und der Aufbruch in die Moderne 1860 bis 1890, München 2003.

Erbe, Michael: Revolutionäre Erschütterung und erneuertes Gleichgewicht. Internationale Beziehungen 1785–1830, Paderborn 2004.

Erdem, Y. Hakan: Slavery in the Ottoman Empire and Its Demise 1800–1909, Basingstoke 1996.

Ertman, Thomas: Birth of the Leviathan. Building States and Regimes in Medieval and Early Modern Europe, Cambridge 1997.

Escher, Anton / Eugen Wirth: Die Medina von Fes, Erlangen 1992.

Esdaile, Charles J.: Fighting Napoleon. Guerrillas, Bandits, and Adventurers in Spain, 1808–1814, New Haven, CT 2004.

Esenbel, Selçuk: The Anguish of Civilized Behavior. The Use of Western Cultural Forms in the Everyday Lives of the Meiji Japanese and the Ottoman Turks During the Nineteenth Century // Japan Review 5 (1994). P. 145–185.

Esherick, Joseph W. (Ed.): Remaking the Chinese City. Modernity and National Identity, 1900–1950, Honolulu 1999.

Esherick, Joseph W. / Mary Backus Rankin (Ed.): Chinese Local Elites and Patterns of Dominance, Berkeley, CA 1990.

Esherick, Joseph W. / Ye Wa: Chinese Archives. An Introductory Guide, Berkeley, CA 1996.

Esherick, Joseph W.: The Origins of the Boxer Uprising, Berkeley, CA 1987.

Esping-Andersen, Gøsta: The Three Worlds of Welfare Capitalism, Cambridge 1990.

Esposito, John L. (Ed.): The Oxford History of Islam, Oxford 1999.

Etemad, Bouda: La possession du monde. Poids et mesures de la colonisation (XVIIIe–XXe siècles), Brüssel 2000.

Etherington, Norman (Ed.): Missions and Empire, Oxford 2005.

Etherington, Norman: The Great Treks. The Transformation of Southern Africa, 1815–1854, Harlow 2001.

Europe and Asia, 1700–1900, Cambridge, MA 2004.

Evans, David C. / Mark R. Peattie: Kaigun. Strategy, Tactics, and Technology in the Imperial Japanese Navy, 1887–1941, Annapolis, MD 1997.

Evans, Eric J.: The Forging of the Modern State. Early Industrial Britain 1783–1870, London 1996^2.

Evans, Richard J.: Death in Hamburg. Society and Politics in the Cholera Years, 1830–1910, Oxford 1987.

Evans, Richard J: Rituale der Vergeltung. Die Todesstrafe in der deutschen Geschichte 1532–1987, Berlin 2001.

Everdell, William R.: The First Moderns. Profiles in the Origins of TwentiethCentury Thought, Chicago 1997.

Ewald, Janet J.: Crossers of the Sea. Slaves, Freedmen, and Other Migrants in the Northwestern Indian Ocean, c. 1750–1914 // AHR 105 (2000). P. 69–91.

Ewald, Janet J.: Soldiers, Traders, and Slaves. State Formation and Economic Transformation of the Greater Nile Valley, 1700–1885, Madison, WI 1990.

Ewans, Martin: European Atrocity, African Catastrophe. Leopold II, the Congo Free State and Its Aftermath, London 2002.

Fabian, Johannes: Im Tropenfieber. Wissenschaft und Wahn in der Erforschung Zentralafrikas, München 2001.

Fabian, Johannes: Time and the Other. How Anthropology Makes Its Objects, New York 1983.

Fage, J. D. / Roland Oliver (Ed.): The Cambridge History of Africa, Vol. 1–8, Cambridge 1975–1986.

Fahmi, Halid: All the Pasha’s Men. Mehmed Ali, His Army and the Making of Modern Egypt, Cambridge 1997.

Fahmy, Khaled: An Olfactory Tale of Two Cities. Cairo in the Nineteenth Century // Jill Edwards (Ed.), Historians in Cairo. Essays in Honor of George Scanlon, Kairo 2002. P. 155–187.

Fahmy, Ute: Die kasernierte Nation. Militärdienst und Zivilgesellschaft in Deutschland, München 2001.

Fairbank, John K. / Denis Twitchett (Ed.): The Cambridge History of China, Cambridge 1978 ff.

Faragher, John Mack: Sugar Creek. Life on the Illinois Prairie, New Haven, CT 1986.

Farah, Caesar E. (Ed.): Decision Making and Change in the Ottoman Empire, Kirksville, MO 1993.

Farah, Caesar E.: The Politics of Interventionism in Ottoman Lebanon, 1830–1861, Oxford 2000.

Farnie, Douglas A. / David J. Jeremy (Ed.): The Fibre that Changed the World. The Cotton Industry in International Perspective, 1600–1990s, Oxford 2004.

Farnie, Douglas A.: East und West of Suez. The Suez Canal in History, 1854–1956, Oxford 1969.

Farnie, Douglas A.: The English Cotton Industry and the World Market 1815–1896, Oxford 1979.

Faroqhi, Suraiya (Ed.): The Cambridge History of Turkey. Vol. 3: The Later Ottoman Empire, 1603–1839, Cambridge 2006.

Faroqhi, Suraiya: Approaching Ottoman History. An Introduction to the Sources, Cambridge 1999.

Faroqhi, Suraiya: Herrscher über Mekka. Die Geschichte der Pilgerfahrt, München 1990.

Faroqhi, Suraiya: Kultur und Alltag im Osmanischen Reich. Vom Mittelalter bis zum Anfang des 20. Jahrhunderts, München 1995.

Faroqhi, Suraiya: The Ottoman Empire and the World Around It, London 2004.

Farr, James R.: Artisans in Europe, 1300–1914, Cambridge 2000.

Federico, Giovanni: Feeding the World. An Economic History of Agriculture, 1800–2000, Princeton, NJ 2005.

Federspiel, Howard M.: Sultans, Shamans, and Saints. Islam and Muslims in Southeast Asia, Honolulu 2007.

Fehrenbacher, Don E.: Slavery, Law, and Politics. The Dred Scott Case in Historial Perspective, abridged ed., Oxford 1981.

Fehrenbacher, Don E.: The Slaveholding Republic. An Account of the United States Government’s Relations to Slavery, New York 2001.

Feierman, S., J. M. Janzen (Ed.): The Social Basis of Health and Healing in Africa. Berkeley-Los Angeles, 1992.

Feinstein, Charles H.: An Economic History of South Africa. Conquest, Discrimination and Development, Cambridge 2005.

Feldbauer, Peter, et al. (Hg.): Die vormoderne Stadt. Asien und Europa im Vergleich, München 2002.

Feldenkirchen, Wilfried: Siemens. Von der Werkstatt zum Weltunternehmen, München 2003^2.

Fenske, Hans: Der moderne Verfassungsstaat. Eine vergleichende Geschichte von der Entstehung bis zum 20. Jahrhundert, Paderborn 2001.

Ferguson, Niall: Die Geschichte der Rothschilds. Propheten des Geldes, 2 Bde., Stuttgart 2002.

Fernández-Armesto, Felipe: Civilizations, London 2000.

Ferro, Marc (Ed.): Le livre noir du colonialisme, XVIe–XXIe siècle, Paris 2003.

Fetscher, Iring / Herfried Münkler (Hg.): Pipers Handbuch der politischen Ideen, 5 Bde., München 1986–93.

Findlay, Ronald / Kevin H. O’Rourke: Power and Plenty. Trade, War, and the World Economy in the Second Millenium, Princeton, NJ 2007.

Findley, Carter V.: Ottoman Civil Officaldom. A Social History, Princeton, NJ 1989.

Findley, Carter V.: The Turks in World History, Oxford 2005.

Finer, Samuel E.: The History of Government from the Earliest Times, Vol. 1–3, Oxford 1997.

Fink, Carole: Defending the Rights of Others. The Great Powers, the Jews, and International Minority Protection, 1878–1938, Cambridge 2004.

Finke, Roger / Rodney Stark: The Churching of America, 1776–1990. Winners and Losers in Our Religious Economy, New Brunswick, NJ 2002^5.

Finnane, Antonia: Changing Clothes in China. Fashion, History, Nation, New York 2008.

Finscher, Ludwig: Streicherkammermusik, Kassel 2001.

Finzsch, Norbert, Ursula Lehmkuhl: Atlantic Communications: The Media in American and German History from the Seventeenth to the Twentieth Century. Oxford- New York 2004.

Finzsch, Norbert: Die Goldgräber Kaliforniens. Arbeitsbedingungen, Lebensstandard und politisches System um die Mitte des 19. Jahrhunderts, Göttingen 1982.

Finzsch, Norbert: Konsolidierung und Dissens. Nordamerika von 1800 bis 1865, Münster 2005.

Fisch, Jörg: Die europäische Expansion und das Völkerrecht. Die Auseinandersetzungen um den Status der überseeischen Gebiete vom 15. Jahrhundert bis zur Gegenwart, Stuttgart 1984.

Fisch, Jörg: Europa zwischen Wachstum und Gleichheit 1850–1914, Stuttgart 2002.

Fisch, Jörg: Geschichte Südafrikas, München 1990.

Fisch, Jörg: Tödliche Rituale. Die indische Witwenverbrennung und andere Formen der Totenfolge, Frankfurt a. M. 1998.

Fisch, Stefan: Stadtplanung im 19. Jahrhundert. Das Beispiel München bis zur Ära Theodor Fischer, München 1988.

Fischer, Wolfram (Hg.): Handbuch der europäischen Wirtschafts- und Sozialgeschichte, 5 Bde., Stuttgart 1980–93.

Fischer, Wolfram, et al. (Ed.): The Emergence of a World Economy, Vol. 2: 1850–1914, Wiesbaden 1986.

Fischer, Wolfram: Expansion, Integration, Globalisierung. Studien zur Geschichte der Weltwirtschaft, Göttingen 1998.

Fischer-Tiné, Harald / Michael Mann (Ed.): Colonialism as Civilizing Mission. Cultural Ideology in British India, London 2004.

Fisher, Michael H.: Counterflows to Colonialism. Indian Travellers and Settlers in Britain 1600–1857, Delhi 2004.

Fisher, Michael H.: Indirect Rule in India. Residents and the Residency System, 1764–1858, Delhi 1991.

Flandrin, Jean-Louis / Massimo Montanari (Ed.): Food. A Culinary History from Antiquity to the Present, New York 1999.

Fleming, Peter: Die Belagerung zu Peking. Die Geschichte des Boxeraufstandes, Stuttgart 1961.

Fletcher, Joseph: Integrative History. Parallels and Interconnections in the Early Modern Period, 1500–1800 // JTS 9 (1985). P. 37–57.

Flores, Dan: Bison Ecology and Bison Diplomacy. The Southern Plains from 1800–1850 // JAH 78 (1991). P. 465–85.

Floud, Roderick / Paul Johnson (Ed.): The Cambridge Economic History of Britain, 3 Bde., Cambridge 2004.

Floud, Roderick, et al.: Height, Health and History. Nutritional Status in the United Kingdom, 1750–1980, Cambridge 1990.

Fluck, Winfried: Das kulturelle Imaginäre. Eine Funktionsgeschichte des amerikanischen Romans 1790–1900, Frankfurt a. M. 1997.

Fluehr-Lobban, Carolyn: Race and Racism. An Introduction, Lanham, MD 2006.

Flynn, Dennis O. / Arturo Giráldez: Cycles of Silver. Global Economic Unity through the Mid-Eighteenth Century // JWH 13 (2002). P. 391–427.

Flynn, Dennis O., et al. (Ed.): Global Connections and Monetary History, 1470–1800, Aldershot 2003.

Flynn, Dennis O., et al. (Ed.): Pacific Centuries. Pacific and Pacific Rim History since the Sixteenth Century, London 1999.

Foerster, Roland G. (Hg.): Die Wehrpflicht. Entstehung, Erscheinungsformen und politisch-militärische Wirkung, München 1994.

Fogel, Joshua A.(Ed.): Sagacious Monks and Bloodthirsty Warriors. Chinese Views of Japan in the Ming-Qing Period, Norwalk, CT 2002.

Fogel, Robert W. / Stanley L. Engerman: Time on the Cross. The Economics of American Negro Slavery, Boston 1974.

Fogel, Robert W.: The Escape from Hunger and Premature Death, 1700–2100. Europe, America, and the Third World, Cambridge 2004.

Fogel, Robert W.: Without Consent or Contract. The Rise and Fall of American Slavery, New York 1989.

Fogel, Robert W: The Slavery Debates, 1952–1990. A Retrospective, Baton Rouge, LA 2003.

Fogelson, Robert M.: The Fragmented Metropolis. Los Angeles, 1850–1930, Cambridge, MA 1967.

Fohlen, Claude / François Bédarida: Histoire générale du travail, Vol. 3: L’ Ère des révolutions (1765–1914), Paris 1960.

Fohrmann, Jürgen, et al.: Gelehrte Kommunikation. Wissenschaft und Medium zwischen dem 16. und 20. Jahrhundert, Wien 2005.

Foner, Eric (Ed.): The New American History, rev. ed., Philadelphia 1997.

Foner, Eric / John A. Garraty (Ed.): The Reader’s Companion to American History, Boston 1991.

Foner, Eric: Reconstruction. America’s Unfinished Revolution, 1863–1877, New York 1988.

Foner, Eric: The Story of American Freedom, New York 1998.

Forbes, Geraldine Hancock: Positivism in Bengal. A Case Study in the Transmission and Assimilation of an Ideology, Kalkutta 1975.

Foreman-Peck, James: A History of the World Economy. International Economic Relations since 1850, Brighton 1983.

Förster, Stig / Jörg Nagler (Ed.): On the Road to Total War. The American Civil War and the German Wars of Unification, 1861–1871, Cambridge 1997.

Förster, Stig, et al. (Ed.): Bismarck, Europe and Africa. The Berlin Africa Conference 1884–1885 and the Onset of Partition, Oxford 1988.

Förster, Stig: Der Weltkrieg 1792–1815. Bewaffnete Konflikte und Revolutionen in der Weltgesellschaft // Jost Dülffer (Hg.), Kriegsbereitschaft und Friedensordnung in Deutschland 1800–1914, Münster 1995. S. 17–38.

Förster, Stig: Die mächtigen Diener der East India Company. Ursachen und Hintergründe der britischen Expansionspolitik in Südasien, 1793–1819, Stuttgart 1992.

Forsyth, James: A History of the Peoples of Siberia. Russia’s North Asian Colony, 1581–1990, Cambridge 1992.

Fortes, Meyer / E. E. Evans-Pritchard (Ed.): African Political Systems, London 1967.

Fortna, Benjamin C.: Imperial Classroom. Islam, the State and Education in the Late Ottoman Empire, Oxford 2003.

Foster, Roy F.: Modern Ireland, 1600–1972, London 1988.

Foucault, Michel: Die Ordnung der Dinge. Eine Archäologie der Humanwissenschaften, Frankfurt a. M. 1971.

Foucher, Michel: Fronts et frontières. Un tour du monde géopolitique, Paris 1991.

Fox-Genovese, Elizabeth / Eugen D. Genovese: The Mind of the Master Class. History and Faith in the Southern Slaveholders’ Worldview, Cambridge 2005.

Fragner, Bert G.: Die «Persophonie». Regionalität, Identität und Sprachkontakt in der Geschichte Asiens, Berlin 1999.

Frangakis-Syrett, Elena: The Greek Merchant Community of Izmir in the First Half of the Nineteenth Century // Daniel Panzac (Ed.), Les villes dans l’Empire ottoman, Vol. 1. Marseille 1991. P. 391–416.

Frank, André Gunder: ReOrient. Global Economy in the Asian Age, Berkeley, CA 1998.

Fraser, Derek: The Evolution of the British Welfare State. A History of Social Policy since the Industrial Revolution, Basingstoke 2003^3.

Fraser, J. T. (Ed.): The Voices of Time, Amherst, MA 1981^2.

Fraser, W. Hamish / Irene Maver (Ed.): Glasgow, Vol. 2: 1830 to 1912, Manchester 1996.

Frédéric, Louis: La vie quotidienne au Japon au début de l’ère moderne (1868–1912), Paris 1984.

Fredrickson, George M.: Racism. A Short History, Princeton, NJ 2002.

Fredrickson, George M.: White Supremacy. A Comparative Study in American and South African History, New York 1981.

Freehling, William W.: The Road to Disunion, Vol. 1–2, Oxford 1990–2007.

Freeman, Christopher / Francisco Louçã: As Time Goes By. From the Industrial Revolutions to the Information Revolution, Oxford 2001.

Freeman, Michael J.: Railways and the Victorian Imagination, New Haven, CT 1999.

Freitag, Ulrike: Arabische Buddenbrooks in Singapur // Historische Anthropologie 11 (2003a). S. 208–223.

Freitag, Ulrike: Indian Ocean Migrants and State Formation in Hadhramaut. Reforming the Homeland, Leiden 2003b.

Freund, Bill: The African City. A History, Cambridge 2007.

Frevert, Ute (Hg.): Militär und Gesellschaft im 19. und 20. Jahrhundert, Stuttgart 1997.

Frevert, Ute / Heinz-Gerhard Haupt (Hg.): Der Mensch des 19. Jahrhunderts, Frankfurt a. M. 1999.

Frey, Linda / Marsha Frey: The History of Diplomatic Immunity, Columbus, OH 1999.

Freyre, Gilberto: Das Land in der Stadt. Die Entwicklung der urbanen Gesellschaft Brasiliens, Stuttgart 1982.

Fried, Michael: Menzels Realismus. Kunst und Verkörperung im Berlin des 19. Jahrhunderts, München 2008.

Friedberg, Aaron L.: The Weary Titan. Britain and the Experience of Relative Decline, 1895–1905, Princeton, NJ 1988.

Frieden, Jeffry A.: Global Capitalism. Its Fall and Rise in the Twentieth Century, New York 2006.

Friedgut, Theodore H.: Iuzovka and Revolution, Vol. 1–2, Princeton, NJ 1989–94.

Friedrichs, Christopher R.: The Early Modern City 1450–1750, London 1995.

Friel, Ian: Maritime History of Britain and Ireland, c. 400–2001, London 2003.

Frost, Lionel: The New Urban Frontier. Urbanisation and City-Building in Australasia and the American West, Kensington (New South Wales) 1991.

Fry, Michael: The Scottish Empire, Phantassie 2001.

Fueter, Eduard: Die Schweiz seit 1848. Geschichte – Politik – Wirtschaft, Zürich 1928.

Fujitani Takashi: Splendid Monarchy. Power and Pageantry in Modern Japan, Berkeley, CA 1996.

Fukutake Tadashi: Asian Rural Society. China, India, Japan, Seattle 1967.

Fukuzawa Yukichi: Eine autobiographische Lebensschilderung, Tokyo 1971.

Fung, Edmund S. K.: The Military Dimension of the Chinese Revolution. The New Army and Its Role in the Revolution of 1911, Vancouver 1980.

Funkenstein, Amos: Jüdische Geschichte und ihre Deutungen, Frankfurt a. M. 1995.

Gado, Boureima Alpha: Une histoire des famines au Sahel. Étude des grandes crises alimentaires (XIXe–XXe siècles), Paris 1993.

Galison, Peter: Einsteins Uhren, Poincarés Karten. Die Arbeit an der Ordnung der Zeit, Frankfurt a. M. 2002.

Gall, Lothar (Hg.): Stadt und Bürgertum im Übergang von der traditionalen zur modernen Gesellschaft, München 1993.

Gall, Lothar: Bismarck. Der weiße Revolutionär, Berlin 1980.

Gall, Lothar: Bürgertum in Deutschland, Berlin 1989.

Gall, Lothar: Bürgertum, liberale Bewegung und Nation. Ausgewählte Aufsätze, München 1996.

Gall, Lothar: Europa auf dem Weg in die Moderne 1850–1890, München 1997^3.

Gall, Lothar: Krupp. Der Aufstieg eines Industrieimperiums, Berlin 2000.

Gallarotti, Giulio M.: The Anatomy of an International Monetary Regime. The Classical Gold Standard, 1880–1914, New York 1995.

Galloway, J. H.: The Sugar Cane Industry. An Historical Geography from the Origins to 1914, Cambridge 1989.

Gammer, Moshe: Muslim Resistance to the Tsar. Shamil and the Conquest of Chechnia and Daghestan, London 1994.

Garavaglia, Juan Carlos: Les hommes de la pampa. Une histoire agraire de la campagne de Buenos Aires (1700–1830), Paris 2000.

Gardet, Louis, et al.: Cultures and Time, Paris 1976.

Gardiner, John: The Victorians. An Age in Retrospect, London 2002.

Garrioch, David: The Formation of the Parisian Bourgeoisie, 1690–1830, Cambridge, MA 1996.

Gasster, Michael: Chinese Intellectuals and the Revolution of 1911. The Birth of Modern Chinese Radicalism, Seattle 1969.

Gaubatz, Piper Rae: Beyond the Great Wall. Urban Form and Transformation on the Chinese Frontiers, Stanford, CA 1996.

Gay, Hannah: Clock Synchrony, Time Distribution and Electrical Timekeeping in Britain 1880–1925 // P&P 181 (2003). P. 107–140.

Geertz, Clifford: Agricultural Involution. The Processes of Ecological Change in Indonesia, Berkeley, CA 1963.

Geertz, Clifford: Local Knowledge. Further Essays in Interpretive Anthropology, New York 1983.

Geertz, Clifford: Negara. The Theatre State in Nineteenth-Century Bali, Princeton, NJ 1980.

Geggus, David: Slavery, War and Revolution. The British Occupation of Saint-Domingue, 1793–1798, Oxford 1982.

Geisthövel, Alexa / Habbo Knoch (Hg.): Orte der Moderne. Erfahrungswelten des 19. und 20. Jahrhunderts, Frankfurt a. M. 2005.

Gelder, Roelof van: Het Oost-Indisch avontuur. Duitsers in dienst van de VOC (1600–1800), Nijmegen 1997.

Gelvin, James L.: The Modern Middle East. A History, New York 2005.

Genovese, Eugene D.: Roll, Jordan, Roll. The World the Slaves Made, New York 1974.

Georgeon, François: Abdulhamid II. Le Sultan Calife, Paris 2003.

Geppert, Alexander C. T.: Welttheater. Die Geschichte des europäischen Ausstellungswesens im 19. und 20. Jahrhundert. Ein Forschungsbericht // NPL (2002). S. 10–61.

Geraci, Robert P. / Michael Khodarkovsky (Ed.): Of Religion and Empire. Missions, Conversion, and Tolerance in Tsarist Russia, Ithaca, NY 2001.

Gerhard, Dietrich: Das Abendland 800–1800. Ursprung und Gegenbild unserer Zeit, Freiburg i. Br. 1985.

Gernsheim, Helmut: Geschichte der Photographie. Die ersten 100 Jahre, Frankfurt a. M. 1983.

Gerschenkron, Alexander: Economic Backwardness in Historical Perspective, Cambridge, MA 1962.

Gestrich, Andreas, et al.: Geschichte der Familie, Stuttgart 2003.

Gestwa, Klaus: Proto-Industrialisierung in Rußland. Wirtschaft, Herrschaft und Kultur in Ivanovo und Pavlovo, 1741–1932, Göttingen 1999.

Geulen, Christian: Geschichte des Rassismus, München 2007.

Geulen, Christian: Wahlverwandte. Rassendiskurs und Nationalismus im späten 19. Jahrhundert, Hamburg 2004.

Geyer, Dietrich: Der russische Imperialismus. Studien über den Zusammenhang zwischen innerer und auswärtiger Politik 1860–1914, Göttingen 1977.

Geyer, Martin H. / Johannes Paulmann (Ed.): The Mechanics of Internationalism. Culture, Society, and Politics from the 1840s to the First World War, Oxford 2001.

Geyer, Michael / Charles Bright: Global Violence and Nationalizing Wars in Eurasia and America. The Geopolitics of War in the Mid-Nineteenth Century // CSSH 38 (1996). P. 619–657.

Geyer, Michael / Charles Bright: World History in a Global Age // AHR 100 (1995). P. 1034–1060.

Ghosh, Suresh Chandra: The History of Education in Modern India, 1757–1998, Hyderabad 2000^2.

Giedion, Siegfried: Die Herrschaft der Mechanisierung. Ein Beitrag zur anonymen Geschichte, Frankfurt a. M. 1982.

Giesecke, Michael: Die Entdeckung der kommunikativen Welt. Studien zur kulturvergleichenden Mediengeschichte. Frankfurt a. M. 2007.

Gildea, Robert: Barricades and Borders. Europe 1800–1914, Oxford 1996.

Giliomee, Hermann: The Africaners. Biography of a People, London 2003.

Gillard, David: The Struggle for Asia, 1828–1914. A Study in British and Russian Imperialism, London 1977.

Gilley, Sheridan / Brian Stanley (Ed.): The Cambridge History of Christianity, Bd. 8: World Christianities, c. 1815–c. 1914, Cambridge 2006.

Gilmour, David: Curzon, London 1995.

Gilmour, David: The Ruling Caste. Imperial Lives in the Victorian Raj, London 2005.

Ginsborg, Paul: Daniele Manin and the Venetian Revolution of 1848–49, Cambridge 1979.

Girault, René: Diplomatie européenne et impérialismes. Histoire des relations internationales contemporaines, Vol. 1: 1871–1914, Paris 1979.

Girouard, Mark: Die Stadt. Menschen, Häuser, Plätze. Eine Kulturgeschichte, Frankfurt a. M. 1987.

Girouard, Mark: The English Town, New Haven, CT 1990.

Glazier, Ira A. / Luigi de Rosa (Ed.): Migration across Time and Nations. Population Mobility in Historical Contexts, New York 1986.

Gluck, Carol: Japan’s Modern Myths. Ideology in the Late Meiji Period, Princeton, NJ 1985.

Gluck, Carol: The Past in the Present // Andrew Gordon (Ed.), Postwar Japan as History, Berkeley, CA 1993. P. 64–95.

Goblot, Edmond: Klasse und Differenz. Soziologische Studie zur modernen französischen Bourgeoisie [1925], Konstanz 1994.

Göçek, Fatma Müge: Rise of the Bourgeoisie, Demise of Empire. Ottoman Westernization and Social Change, New York 1996.

Godechot, Jacques: France and the Atlantic Revolution of the Eighteenth Century, 1770–1799, New York 1965.

Godlewska, Anne / Neil Smith (Ed.): Geography and Empire, Oxford 1994.

Godlewska, Anne: Geography Unbound. French Geographic Science from Cassini to Humboldt, Chicago 1999.

Goehrke, Carsten: Russischer Alltag. Bd. 2: Auf dem Weg in die Moderne, Zürich 2003.

Goldblatt, David: The Ball is Round. A Global History of Football, London 2006.

Goldstein, Melvyn C.: A History of Modern Tibet, 1913–1951. The Demise of the Lamaist State, Berkeley, CA 1989.

Goldstein, Robert Justin (Ed.): The War for the Public Mind. Political Censorship in Nineteenth-Century Europe, Westport, CT 2000.

Goldstein, Robert Justin: Political Censorship of the Arts and the Press in Nineteenth-Century Europe, Basingstoke 1989.

Goldstone, Jack A.: Revolution and Rebellion in the Early Modern World, Berkeley, CA 1991.

Goldstone, Jack A.: The Problem of the «Early Modern» World // JESHO 41 (1998). P. 249–84.

Gollwitzer, Heinz: Die gelbe Gefahr. Geschichte eines Schlagworts. Studien zum imperialistischen Denken, Göttingen 1962.

Gollwitzer, Heinz: Geschichte des weltpolitischen Denkens. 2 Bde., Göttingen 1972–82.

Gong, Gerrit W.: The Standard of «Civilization» in International Society, Oxford 1984.

Goodman, Bryna: Native Place, City, and Nation. Regional Networks and Identities in Shanghai, 1853–1937, Berkeley, CA 1995.

Goodman, David G. / Masanori Miyazawa: Jews in the Japanese Mind. The History and Uses of a Cultural Stereotype, Lanham, MD 2000.

Goody, Jack: Food and Love. A Cultural History of East and West, London 1998.

Goody, Jack: The East in the West, Cambridge 1996.

Goody, Jack: The Theft of History, Cambridge 2006.

Goonatilake, Susantha: Toward a Global Science. Mining Civilizational Knowledge, Bloomington, IN 1998.

Goor, Jurrien van: De Nederlandse koloniën. Geschiedenis van de Nederlandse expansie 1600–1975, Den Haag 1994.

Gosewinkel, Dieter / Johannes Masing (Hg.): Die Verfassungen in Europa 1789–1949, München 2006.

Gosewinkel, Dieter: Einbürgern und Ausschließen. Die Nationalisierung der Staatsangehörigkeit vom Deutschen Bund bis zur Bundesrepublik Deutschland, Göttingen 2001.

Gott, Richard: Cuba. A New History, New Haven, CT 2004.

Gottschang, Thomas / Diana Lary: Swallows and Settlers. The Great Migration from North China to Manchina, Ann Arbor, MI 2000.

Gouda, Frances: Dutch Culture Overseas. Colonial Practice in the Netherlands Indies, 1900–1942, Amsterdam 1995.

Gould, Eliga H. / Peter S. Onuf (Ed.): Empire and Nation. The American Revolution in the Atlantic World, Baltimore, MD 2005.

Gould, Eliga H.: A World Transformed? Mapping the Legal Geography of the English-Speaking Atlantic, 1660–1825 // Wiener Zeitschrift zur Geschichte der Neuzeit 3 (2003). P. 24–37.

Gould, Eliga H.: The Persistence of Empire. British Political Culture in the Age of the American Revolution, Chapel Hill, NC 2000.

Grab, Walter (Hg.): Die Französische Revolution. Eine Dokumentation, München 1973.

Grabbe, Hans-Jürgen: Vor der großen Flut. Die europäische Migration in die Vereinigten Staaten von Amerika 1783–1820, Stuttgart 2001.

Gradenwitz, Peter: Musik zwischen Orient und Okzident. Eine Kulturgeschichte der Wechselbeziehungen, Wilhelmshaven 1977.

Gradmann, Christoph: Krankheit im Labor. Robert Koch und die medizinische Bakteriologie, Göttingen 2005.

Graf, Friedrich Wilhelm: Die Wiederkehr der Götter. Religion in der modernen Kultur, München 2004.

Graff, Harvey J.: The Legacies of Literacy. Continuities and Contradictions in Western Culture and Society, Bloomington, IN 1987.

Graham, Richard: Independence in Latin America. A Comparative Approach, New York 1994^2.

Gran-Aymerich, Ève: Naissance de l’archéologie moderne, 1798–1945, Paris 1998.

Grandner, Margarete / Andrea Komlosy (Hg.): Vom Weltgeist beseelt. Globalgeschichte 1700–1815, Wien 2004.

Gransow, Bettina: Geschichte der chinesischen Soziologie, Frankfurt a. M. 1992.

Grant, Jonathan A.: Rulers, Guns, and Money. The Global Arms Trade in the Age of Imperialism, Cambridge, MA 2007.

Grant, Susan-Mary: The War for a Nation. The American Civil War, New York 2006.

Grassby, Richard: The Idea of Capitalism before the Industrial Revolution, Lanham, MD 1999.

Graves, Joseph L.: The Emperor’s New Clothes. Biological Theories of Race at the Millennium. New Brunswick, NJ 2001.

Grebing, Helga (Hg.): Geschichte der sozialen Ideen in Deutschland, Essen 2000.

Green, William A.: British Slave Emancipation. The Sugar Colonies and the Great Experiment, 1830–1865, Oxford 1976.

Green, William A.: Periodization in European and World History // JWH 3 (1992). P. 13–53.

Greene, Jack P. / Jack R. Pole (Ed.): A Companion to the American Revolution, Malden, MA 2000.

Greenhalgh, Paul: Ephemeral Vistas. The «Expositions universelles», Great Exhibitions and World’s Fairs, 1851–1939, Manchester 1988.

Gregor-Dellin, Martin: Richard Wagner. Sein Leben, sein Werk, sein Jahrhundert, München 1983.

Gregory, Cedric E.: A Concise History of Mining, Lisse 2001.

Gregory, Desmond: Brute New World. The Rediscovery of Latin America in the Early Nineteenth Century, London 1992.

Gregory, Paul R.: Before Command. An Economic History of Russia from Emancipation to the First Five-Year Plan, Princeton, NJ 1994.

Grell, Ole Peter, et al. (Ed.): Health Care and Poor Relief in 18th and 19th Century Northern Europe, Aldershot 2002.

Grewal, J. S.: The Sikhs of the Punjab, Cambridge 1990.

Grewe, Wilhelm G. (Hg.): Fontes historiae iuris gentium, 3 Bde. (in 5 Teilbdn.), Berlin 1988–1995.

Grewe, Wilhelm G.: Epochen der Völkerrechtsgeschichte, Baden-Baden 1988^2.

Grigg, David: The Agricultural Systems of the World. An Evolutionary Approach, Cambridge 1974.

Grigg, David: The Transformation of Agriculture in the West, Oxford 1992.

Grossi, Verdiana: Le pacifisme européen 1889–1914, Brüssel 1994.

Grove, Eric: The Royal Navy since 1815. A New Short History, Basingstoke 2005.

Grove, Richard H.: Ecology, Climate and Empire. Colonialism and Global Environmental History, 1400–1940, Cambridge 1995а.

Grove, Richard H.: Green Imperialism. Colonial Scientists, Ecological Crises and the History of Environmental Concern, 1600–1800, Cambridge 1995b.

Grübler, Arnulf: Technology and Global Change, Cambridge 1998.

Grübler, Arnulf: The Rise and Fall of Infrastructures. Dynamics of Evolution and Technological Change in Transport, Heidelberg 1990.

Gründer, Horst / Peter Johanek (Hg.): Kolonialstädte. Europäische Enklaven oder Schmelztiegel der Kulturen? Münster 2002.

Gründer, Horst: Geschichte der deutschen Kolonien, Paderborn 2004^5.

Gründer, Horst: Welteroberung und Christentum. Ein Handbuch zur Geschichte der Neuzeit, Gütersloh 1992.

Grüttner, Michael: Arbeitswelt an der Wasserkante. Sozialgeschichte der Hamburger Hafenarbeiter 1886–1914, Göttingen 1984.

Gruzinski, Serge: Histoire de Mexico, Paris 1996.

Gugerli, David (Hg.): Vermessene Landschaften. Kulturgeschichte und technische Praxis im 19. und 20. Jahrhundert, Zürich 1999.

Gugerli, David / Daniel Speich: Topografien der Nation. Politik, kartografische Ordnung und Landschaft im 19. Jahrhundert, Zürich 2002.

Guha, Sumit: Environment and Ethnicity in India, 1200–1991, Cambridge 1999.

Guha, Sumit: Health and Population in South Asia. From Earliest Times to the Present, London 2001.

Guibernau, Montserrat: Nationalisms. The Nation-State and Nationalism in the Twentieth Century, Cambridge 1996.

Gullick, J. M.: Malay Society in the Late Nineteenth Century. The Beginnings of Change, Kuala Lumpur 1987.

Gump, James O.: The Dust Rose Like Smoke. The Subjugation of the Zulu and the Sioux, Lincoln, NE 1994.

Gupta, Narayani: Delhi between Two Empires 1803–1931. Society, Government and Urban Growth, Delhi 1981.

Gupta, Partha Sarathi / Anirudh Deshpande (Ed.): The British Raj and Its Indian Armed Forces, 1857–1939, Delhi 2002.

Gutiérrez, David G.: Walls and Mirrors. Mexican Americans, Mexican Immigrants and the Politics of Ethnicity, Berkeley, CA 1995.

Guy, Donna J. / Thomas E. Sheridan (Ed.): Contested Ground. Comparative Frontiers on the Northern and Southern Edges of the Spanish Empire, Tucson, AZ 1998.

Gyory, Andrew: Closing the Gate. Race, Politics, and the Chinese Exclusion Act, Chapel Hill, NC 1998.

Haarmann, Harald: Weltgeschichte der Sprachen. Von der Frühzeit des Menschen bis zur Gegenwart, München 2006.

Haber, Stephen (Ed.): How Latin America Fell Behind. Essays on the Economic Histories of Brazil and Mexico, 1800–1914, Stanford, CA 1997.

Habermas, Jürgen: Strukturwandel der Öffentlichkeit. Untersuchungen zu einer Kategorie der bürgerlichen Gesellschaft, Neuwied 1962.

Habib. S. Irfan / Dhruv Raina (Ed.): Social History of Science in Colonial India, Oxford 2007.

Hachtmann, Rüdiger: Epochenschwelle zur Moderne. Einführung in die Revolution von 1848 / 49, Tübingen 2002.

Häfner, Lutz: Gesellschaft als lokale Veranstaltung. Die Wolgastädte Kazan’ und Saratov (1870–1914), Köln 2004.

Hagen, Mark von: Empires, Borderlands, and Diasporas. Eurasia as Anti-Paradigm for the Post-Soviet Era // AHR 109 (2004). P. 445–468.

Haines, Michael R. / Steckel, Richard H. (Ed.): A Population History of North America, Cambridge 2000.

Haines, Robin F.: Emigration and the Labouring Poor. Australian Recruitment in Britain and Ireland (1831–60), London 1997.

Haj, Samira: Land, Power and Commercialization in Lower Iraq, 1850–1958. A Case of «Blocked Transition» // JPS 2 (1994). P. 126–163.

Halecki, Oskar: Europa. Grenzen und Gliederung seiner Geschichte, Darmstadt 1957.

Hall, Catherine: Civilising Subjects. Metropole and Colony in the English Imagination, 1830–1867, Cambridge 2002.

Hall, D. G. E.: A History of South-East Asia, Basingstoke 1981^4.

Hall, John Whitney, et al. (Ed.): The Cambridge History of Japan, Vol. 1–6, Cambridge 1989–1999.

Hall, Peter: Cities in Civilization. Culture, Innovation, and Urban Order, London 1998.

Halliday, Stephen: The Great Stink of London. Sir Joseph Bazalgette and the Cleansing of the Victorian Capital, Stroud (Gloucestershire) 1999.

Halperin-Donghi, Tulio: The Aftermath of Revolution in Latin America, New York 1973.

Haltern, Utz: Die Londoner Weltausstellung von 1851. Ein Beitrag zur Geschichte der bürgerlich-industriellen Gesellschaft im 19. Jahrhundert, Münster 1971.

Hämäläinen, P.: Comanche Empire (The Lamar Series in Western History). New Haven 2009.

Hamilton, C. I.: Anglo-French Naval Rivalry, 1840–1870, Oxford 1993.

Hamilton, Carolyn: Terrific Majesty. The Powers of Shaka Zulu and the Limits of Historical Invention, Cambridge, MA 1998.

Hamilton, Gary G.: Commerce and Capitalism in Chinese Societies, London 2006.

Hamlin, Ch.: Cholera. The Biography, Oxford 2009.

Hamm, Michael F. (Ed.): The City in Late Imperial Russia, Bloomington, IN 1986.

Hammitzsch, Horst (Hg.): Japan-Handbuch, Stuttgart 1984^2.

Hamnett, Brian: Juárez, Harlow 1994.

Hampsher-Monk, Iain (Hg): The Impact of the French Revolution. Texts from Britain in the 1790s, Cambridge 2005.

Hancock, David: Citizens of the World. London Merchants and the Integration of the British Atlantic Community, 1735–1785, Cambridge 1995.

Haneda Masashi / Miura Toru (Ed.): Islamic Urban Studies. Historical Review and Perspectives, London 1994.

Hanes, Jeffrey E.: The City as Subject. Seki Hajime and the Reinvention of Modern Osaka, Berkeley, CA 2002.

Hanioğlu, M. Sükrü: A Brief History of the Late Ottoman Empire, Princeton, NJ 2008.

Hanioğlu, M. Sükrü: Preparation for a Revolution. The Young Turks, 1902–1908, Oxford 2001.

Hanioğlu, M. Sükrü: The Young Turks in Opposition, New York 1995.

Hanley, Susan B. / Yamamura Kozo: Economic and Demographic Change in Preindustrial Japan, 1600–1868, Princeton, NJ 1977.

Hanley, Susan B.: Everyday Things in Premodern Japan. The Hidden Legacy of Material Culture, Berkeley, CA 1997.

Hannaford, Ivan: Race. The History of an Idea in the West, Washington, DC 1996.

Hansen, Mogens Herman (Ed.): A Comparative Study of Thirty City-State Cultures, Kopenhagen 2000.

Hanssen, Jens, et al. (Ed.): The Empire in the City. Arab Provincial Capitals in the Late Ottoman Empire, Würzburg 2002.

Hanssen, Jens: Fin-de-siècle Beirut. The Making of an Ottoman Provincial Capital, Oxford 2006.

Hao Yen-p’ing; The Commercial Revolution in Nineteenth-Century China. The Rise of Sino-Western Mercantile Capitalism, Berkeley, CA 1986.

Hardach-Pinke, Irene: Die Gouvernante. Geschichte eines Frauenberufs, Frankfurt a. M. 1993.

Hardacre, Helen / Adam L. Kern (Ed.): New Directions in the Study of Meiji Japan, Leiden 1997.

Hardacre, Helen: Shinto and the State. 1868–1988, Princeton, NJ 1989.

Hardacre, Mary Ellen: Black Prisoners and Their World. Alabama, 1865–1900, Charlottesville, VA 2000.

Hardiman, David: Feeding the Baniya. Peasants and Usurers in Western India, Delhi 1996.

Hardiman, David: Usury, Dearth and Famine in Western India // P&P 152 (1996). P. 113–156.

Harding, Colin / Simon Popple: In the Kingdom of Shadows. A Companion to Early Cinema, London 1996.

Hardtwig, Wolfgang / Klaus Tenfelde (Hg.): Soziale Räume in der Urbanisierung. Studien zur Geschichte der Stadt München im Vergleich 1850 bis 1933, München 1990.

Hardtwig, Wolfgang: Genossenschaft, Sekte, Verein in Deutschland, Bd. 1, München 1997.

Harlow, Barbara / Mia Carter (Ed.): Archives of Empire, Vol. 1–2, Durham, NC 2003.

Harrison, Mark: Climates and Constitutions. Health, Race, Environment and British Imperialism in India, 1600–1850, New Delhi 1999.

Harrison, Mark: Public Health in British India. Anglo-Indian Preventive Medicine 1859–1914, Cambridge 1994.

Hartley, Janet M.: A Social History of the Russian Empire 1650–1825, London 1999.

Harvey, David: The Condition of Postmodernity. An Enquiry into the Origins of Cultural Change, Oxford 1989.

Hastings, Adrian (Ed.): A World History of Christianity, London 1999.

Haumann, Heiko: Geschichte der Ostjuden, München 1999^5.

Hauner, Milan: What Is Asia to Us? Russia’s Asian Heartland Yesterday and Today, Boston 1990.

Haupt, Heinz-Gerhard / Geoffrey Crossick: Die Kleinbürger. Eine europäische Sozialgeschichte des 19. Jahrhunderts, München 1998.

Haupt, Heinz-Gerhard: Sozialgeschichte Frankreichs seit 1789, Frankfurt a. M. 1989.

Hausberger, Bernd / Gerhard Pfeisinger (Hg.): Die Karibik. Geschichte und Gesellschaft 1492–2000, Wien 2005.

Haußig, Hans-Michael: Der Religionsbegriff in den Religionen. Studien zum Selbstund Religionsverständis in Hinduismus, Buddhismus, Judentum und Islam, Bodenheim 1999.

Hawes, C. J.: Poor Relations. The Making of a Eurasian Community in British India 1773–1833, Richmond 1996.

Hay, Stephen N.: Asian Ideas of East and West. Tagore and his Critics in Japan, China, and India. Cambridge, MA 1970.

Hayami Akira, et al. (Ed.): Economic History of Japan, 1600–1990, Bd. 1: Emergence of Economic Society in Japan, 1600–1859, Oxford 2004.

Hayami Akira: The Historical Demography of Pre-modern Japan, Tokyo 1997.

Hayhoe, Ruth: China’s Universities, 1895–1995. A Century of Conflict, New York 1996.

Hays, Jo N.: The Burdens of Disease. Epidemics and Human Response in Western History, New Brunswick, NJ 1998.

Headrick, Daniel R.: The Invisible Weapon. Telecommunications and International Politics, 1851–1945, New York 1991.

Headrick, Daniel R.: The Tentacles of Progress. Technology Transfer in the Age of Imperialism, 1850–1940, New York 1988.

Headrick, Daniel R.: The Tools of Empire. Technology and European Imperialism in the Nineteenth Century, New York 1981.

Headrick, Daniel R.: When Information Came of Age. Technologies of Knowledge in the Age of Reason and Revolution, Oxford 2000.

Heathcote, T. A.: The Military in British India. The Development of British Land Forces in South Asia, 1600–1947, Manchester 1995.

Heerma van Voss, Lex / Marcel van der Linden (Ed.): Class and Other Identities. Gender, Religion and Ethnicity in the Writing of European Labour History, New York 2002.

Heffer, Jean: The United States and the Pacific. History of a Frontier, Notre Dame, IN 2002.

Heideking, Jürgen: Geschichte der USA, Tübingen 2003^3.

Heilbroner, Robert L.: The Nature and Logic of Capitalism, New York 1985.

Helmstadter, Richard J. (Ed.): Freedom and Religion in the Nineteenth Century, Stanford, CA 1997.

Hemming, John: Amazon Frontier. The Defeat of the Brazilian Indians, London 1987.

Henare, Amiria J. M.: Museums, Anthropology and Imperial Exchange, Cambridge 2005.

Henkin, David M.: The Postal Age. The Emergence of Modern Communications in Nineteenth-Century America, Chicago 2006.

Hennessy, Alistair: The Frontier in Latin American History, London 1978.

Henning, Joseph M.: Outposts of Civilization. Race, Religion, and the Formative Years of American-Japanese Relations, New York 2000.

Hennock, Ernest P.: The Origin of the Welfare State in England and Germany, 1850–1914. Social Policies Compared, Cambridge 2007.

Henze, Dietmar: Enzyklopädie der Entdecker und Erforscher der Erde, 5 Bde., Graz 1978–2004.

Henze, Paul B.: Layers of Time. A History of Ethiopia, New York 2000.

Herbert, Christopher: War of No Pity. The Indian Mutiny and Victorian Trauma, Princeton, NJ 2008.

Herlihy, Patricia: Odessa. A History, 1794–1914, Cambridge, MA 1991.

Herr, Richard (Ed.): Themes in Rural History of the Western World, Ames, IA. 1993.

Herren, Madeleine: Hintertüren zur Macht. Internationalismus und modernisierungsorientierte Außenpolitik in Belgien, der Schweiz und den USA 1865–1914, München 2000.

Herrigel, Gary: Industrial Constructions. The Sources of German Industrial Power, Cambridge 1996.

Herrmann, David G.: The Arming of Europe and the Making of the First World War, Princeton, NJ 1996.

Herzfeld, Michael: Anthropology. Theoretical Practice in Culture and Society, Malden, MA 2001.

Hevia, James L.: Cherishing Men from Afar. Qing Guest Ritual and the Macartney Embassy of 1793, Durham, NC 1995.

Hevia, James L.: English Lessons. The Pedagogy of Imperialism in Nineteenth-Century China, Durham, NC 2003.

Heyden, Ulrich van der / Joachim Zeller: Kolonialmetropole Berlin. Eine Spurensuche, Berlin 2000.

Hibbert, Christopher: Queen Victoria in Her Letters and Journals, London 1984.

Hight, Eleanor M. / Gary D. Sampson (Ed.): Colonialist Photography. Imag(in)ing Race and Place, London 2002.

Higman, B. W.: Slave Populations of the British Caribbean, 1807–1834, Baltimore, MD 1984.

Higonnet, Patrice: Paris. Capital of the World, Cambridge, MA 2002.

Hildebrand, Klaus: Das vergangene Reich. Deutsche Außenpolitik von Bismarck bis Hitler, Stuttgart 1995.

Hildebrand, Klaus: No Intervention – die Pax Britannica und Preußen 1865/66–1869/70. Eine Untersuchung zur englischen Weltpolitik im 19. Jahrhundert, München 1997.

Hildermeier, Manfred: Bürgertum und Stadt in Rußland 1760–1870. Rechtliche Lage und soziale Struktur, Köln 1986.

Hilton, Boyd: A Mad, Bad, and Dangerous People? England 1783–1846, Oxford 2006.

Hinde, Andrew: England’s Population. A History since the Domesday Survey, London 2003.

Hine, Robert V. / John Mack Faragher: The American West. A New History, New Haven, CT 2000.

Hinsley, F. Harry: Power and the Pursuit of Peace. Theory and Practice in the History of Relations between States, Cambridge 1963.

Hirschhausen, Ulrike von / Jörn Leonhard (Hg.): Nationalismen in Europa. West- und Osteuropa im Vergleich, Göttingen 2001.

Hiskett, Mervyn: The Course of Islam in Africa, Edinburgh 1994.

Ho Ping-ti: Studies on the Population of China, 1368–1953, Cambridge, MA 1959.

Hoare, James E.: Japan’s Treaty Ports and Foreign Settlements. The Uninvited Guests, 1858–99, London 1994.

Hobsbawm, Eric J.: Das imperiale Zeitalter 1875–1914, Frankfurt a. M. 1989.

Hobsbawm, Eric J.: Europäische Revolutionen, Zürich 1962a.

Hobsbawm, Eric J.: Die Blütezeit des Kapitals. Ein Kulturgeschichte der Jahre 1848 bis 1875, München 1977.

Hobsbawm, Eric J.: Industrie und Empire. Britische Wirtschaftsgeschichte seit 1750, 2 Bde., Frankfurt a. M. 1969.

Hobsbawm, Eric J.: Sozialrebellen, Neuwied 1962b.

Hobson, John A.: Imperialism. A Study [1902], London 1988^3.

Hobson, John M.: The Eastern Origins of Western Civilisation, Cambridge 2004.

Hobson, Rolf: Maritimer Imperialismus. Seemachtideologie, seestrategisches Denken und der Tirpitzplan 1875 bis 1914, München 2004.

Hochreiter, Walter: Vom Musentempel zum Lernort. Zur Sozialgeschichte deutscher Museen 1800–1914, Darmstadt 1994.

Hochschild, Adam: Bury the Chains. The British Struggle to Abolish Slavery, London 2005.

Hochstadt, Steve: Mobility and Modernity. Migration in Germany, 1820–1989, Ann Arbor, MI 1999.

Hodgson, Marshall G. S.: The Venture of Islam. Conscience and History in a World Civilization, Vol. 1–3, Chicago 1974.

Hoensch, Jörg K.: Geschichte Ungarns 1867–1983, Stuttgart 1984.

Hoerder, Dirk / Leslie Page Moch (Ed.): European Migrants. Global and Local Perspectives, Boston 1996.

Hoerder, Dirk: Cultures in Contact. World Migration in the Second Millenium, Durham, NC 2002.

Hoffenberg, Peter H.: An Empire on Display. English, Indian, and Australian Exhibitions from the Chrystal Palace to the Great War, Berkeley, CA 2001.

Hoffman, Philip T., et al.: Real Inequality in Europe since 1500 // JEH 62 (2002). P. 322–355.

Hofmeister, Burkhard: Australia and Its Urban Centres, Berlin 1988.

Hofmeister, Burkhard: Die Stadtstruktur. Ihre Ausprägung in den verschiedenen Kulturräumen der Erde, Darmstadt 1996^3.

Hohenberg, Paul M. / Lynn Hollen Lees: The Making of Urban Europe, 1000–1950, Cambridge, MA 1985.

Holden, Robert H.: Armies Without Nations. Public Violence and State Formation in Central America, 1821–1960, Oxford 2004.

Hölscher, Lucian: Die Entdeckung der Zukunft, Frankfurt a. M. 1999.

Holt, Thomas C.: The Problem of Freedom. Race, Labor, and Politics in Jamaica and Britain, 1832–1938, Baltimore, MD 1992.

Homans, Margaret: Royal Representations. Queen Victoria and British Culture, 1837–1876, Chicago 1998.

Homberger, Eric: Mrs. Astor’s New York. Money and Social Power in a Gilded Age, New Haven, CT 2002.

Hopkins, A. G. (Ed.): Global History. Interactions Between the Universal and the Local, Basingstoke 2006.

Hopkins, A. G. (Ed.): Globalization in World History, London 2002.

Hopkins, Donald R.: Princes and Peasants. Smallpox in History, Chicago 1983.

Hoppen, K. Theodore: The Mid-Victorian Generation 1846–1886, Oxford 1998.

Horden, Peregrine / Nicholas Purcell: The Corrupting Sea. A Study of Mediterranean History, Oxford 2000.

Horel, Catherine: Histoire de Budapest, Paris 1999.

Hörisch, Jochen: Der Sinn und die Sinne. Eine Geschichte der Medien, Frankfurt a. M. 2001.

Horn, Eva, et al. (Hg.): Grenzverletzer. Von Schmugglern, Spionen und anderen subversiven Gestalten, Berlin 2002.

Horowitz, Roger, et al.: Meat for the Multitudes. Market Culture in Paris, New York City, and Mexico over the Long Nineteenth Century // AHR 109 (2004). P. 1055–1083.

Horton, Mark / John Middleton: The Swahili. The Social Landscape of a Mercantile Society, Oxford 2000.

Hösch, Edgar: Geschichte der Balkanländer. Von der Frühzeit bis zur Gegenwart, München 1988.

Hounshell, David A.: From the American System to Mass Production, 1800–1932. The Development of Manufacturing Technology on the United States, Baltimore, MD 1984.

Hourani, Albert, et al. (Ed.): The Modern Middle East. A Reader, London 1993.

Hourani, Albert: Arabic Thought in the Liberal Age 1798–1939, London 1962.

Hourani, Albert: Die Geschichte der arabischen Völker, Frankfurt a. M. 1992.

Howard, Michael: War in European History, London 1976.

Howe, Anthony: Free Trade and Liberal England, Oxford 1997.

Howe, Christopher: The Origins of Japanese Trade Supremacy. Development and Technology in Asia from 1540 to the Pacific War, London 1996.

Howe, Stephen: Empire. A Very Short Introduction, Oxford 2002.

Howe, Stephen: Ireland and Empire. Colonial Legacies in Irish History and Culture, Oxford 2000.

Howland, Douglas, R.: Translating the West. Language and Political Reason in Nineteenth-Century Japan, Honolulu 2002.

Hoxie, Frederick E.: A Final Promise: The Campaign to Assimilate the Indians, 1880–1920, Lincoln, NE 1984.

Hroch, Miroslav: Das Europa der Nationen. Die moderne Nationsbildung im europäischen Vergleich, Göttingen 2005.

Hsiao Kung-chuan: A Modern China and a New World. K’ang Yu-wei, Reformer and Utopian, 1858–1927, Seattle 1975.

Hsiao Kung-chuan: Rural China. Imperial Control in the Nineteenth Century, Seattle 1960.

Hsü, Immanuel C. Y.: The Rise of Modern China, New York 2000^6.

Huang, Philip C. C.: The Peasant Economy and Social Change in North China, Stanford, CA 1985.

Huang, Philip C. C.: The Peasant Family and Rural Development in the Yangzi Delta, 1350–1988, Stanford, CA 1990.

Huber, Valeska: The Unification of the Globe by Disease? The International Sanitary Conferences on Cholera, 1851–1894 // HJ 49 (2006). P. 453–476.

Hucker, Charles O.: A Dictionary of Official Titles in Imperial China, Stanford, CA 1985.

Huenemann, Ralph William: The Dragon and the Iron Horse. The Economics of Railroads in China, 1876–1937, Cambridge, MA 1984.

Huerkamp, Claudia: Der Aufstieg der Ärzte im 19. Jahrhundert. Vom gelehrten Stand zum professionellen Experten. Das Beispiel Preußens, Göttingen 1985.

Huff, Toby: The Rise of Early Modern Science. Islam, China, and the West, Cambridge 2003^2.

Huffman, James L.: Creating a Public. People and Press in Meiji Japan, Honolulu 1997.

Hughes, Thomas P.: Human-Built World. How to Think about Technology and Culture, Chicago 2004.

Hughes, Thomas P.: Networks of Power. Electrification in Western Society, 1880–1930, Baltimore, MD 1983.

Hugill, Peter J.: World Trade since 1431. Geography, Technology, and Capitalism, Baltimore, MD 1993.

Hugill, Peter J.: Global Communications since 1844. Geopolitics and Technology, Baltimore, MD 1999.

Humboldt, Alexander von: Essai politique sur le Royaume de la Nouvelle-Espagne [1808]., Vol. 1–3, Paris 1825–1827^2.

Humboldt, Alexander von: Reise durchs Baltikum nach Russland und Sibirien 1829, hg. v. Hanno Beck, Stuttgart 1984^2.

Humboldt, Alexander von: Relation historique du voyage aux régions équinoxiales du Nouveau Continent, Vol. 1–3, Paris 1814–1825.

Humboldt, Alexander von: Studienausgabe, hg. v. Hanno Beck, 7 Bde., Darmstadt 1989–93.

Humboldt, Wilhelm von: Werke, hg. v. Andreas Flitner, 5 Bde., Darmstadt 1960–81.

Hunt, Michael H.: The Making of a Special Relationship. The United States and China to 1914, New York 1983.

Hunter, Louis C.: A History of Industrial Power in the United States, 1780–1930, Vol. 1: Waterpower in the Century of the Steam Engine, Charlottesville, VA 1979.

Hurewitz, Jacob C. (Ed.): Diplomacy in the Near and Middle East. A Documentary Record, 1535–1956, Vol. 1–2, New York 1956.

Hurt, R. D.: Indian Agriculture in America. Prehistory to the Present. Lawrence, KS 1987.

Hurtado, Albert L.: Indian Survival on the California Frontier, New Haven, CT 1988.

Huston, James L.: Securing the Fruits of Labor. The American Concept of Wealth Distribution, 1765–1900, Baton Rouge, LA 1998.

Hwang, Kyung Moon: Beyond Birth. Social Status in the Emergence of Modern Korea, Cambridge, MA 2005.

Hyam, Ronald: Britain’s Imperial Century 1815–1914. A Study of Empire and Expansion, Basingstoke 1993^2.

Iggers, Georg G. / Q. Edward Wang: A Global History of Modern Historiography, Harlow 2008.

Igler, David: Diseased Goods. Global Exchanges in the Eastern Pacific Basin, 1770–1850 // AHR 109 (2004). P. 693–719.

İsanoğlu, Ekmeleddin: Science, Technology and Learning in the Ottoman Empire. Western Influence, Local Institutions, and the Transfer of Knowledge, Aldershot 2004.

Ikegami, Eiko: Citizenship and National Identity in Early Meiji Japan, 1868–1889. A Comparative Assessment // IRSH 40, Supplement 3 (1995a). P. 185–221.

Ikegami, Eiko: The Taming of the Samurai. Honorific Individualism and the Making of Modern Japan, Cambridge, MA 1995b.

Iliffe, John: Africans. The History of a Continent, Cambridge 1995.

Iliffe, John: East African Doctors. A History of the Modern Profession, Cambridge 1998.

Iliffe, John: Famine in Zimbabwe 1890–1960, Gweru (Simbabwe) 1990.

Iliffe, John: A Modern History of Tanganyika, Cambridge 1979.

Iliffe, John: The African Poor. A History, Cambridge 1987.

Imhof, Arthur E.: Die Lebenszeit. Vom aufgeschobenen Tod und von der Kunst des Lebens. München 1988.

Inalcik, Halil / Donald Quataert (Ed.): Economic and Social History of the Ottoman Empire, Vol. 1–2, Cambridge 1994.

Ingrao, Charles W.: The Habsburg Monarchy 1618–1815, Cambridge 2000^2.

Inikori, Joseph E.: Africans and the Industrial Revolution in England. A Study in International Trade and Economic Development, Cambridge 2002.

Inkster, Ian: Science and Technology in History. An Approach to Industrial Development, Basingstoke 1991.

Inwood, Stephen: A History of London, London 1998.

Irick, Robert L.: Ch’ing Policy toward the Coolie Trade, 1847–1878, San Francisco 1982.

Irokawa Daikichi: The Culture of the Meiji Period, Princeton, NJ 1985.

Irschick, Eugene F.: Dialogue and History. Constructing South India; 1795–1895, Berkeley, CA 1994.

Irving, Robert G.: Indian Summer. Lutyens, Baker, and Imperial Delhi, New Haven, CT 1981.

Isenberg, Andrew C.: The Destruction of the Bison. An Environmental History, 1750–1920, Cambridge 2000.

Isichei, Elizabeth: A History of African Societies to 1870, Cambridge 1997.

Jackson, Carl T.: Oriental Religions and American Thought. Nineteenth-Century Explorations, Westport, CT 1981.

Jackson, James Harvey: Migration and Urbanization in the Ruhr Valley, 1821–1914, Atlantic Highlands, NJ 1997.

Jackson, Kenneth T.: Crabgrass Frontier. The Suburbanization of the United States, New York 1985.

Jackson, R. V.: The Population History of Australia, Fitzroy (Victoria) 1988.

Jacob, M. S.: Scientific Culture and the Making of the Industrial West. New York 1997.

Jacobs, Wilbur R.: On Turner’s Trail. 100 Years of Writing Western History, Lawrence, KS 1994.

Jacobson, Matthew Frye: Barbarian Virtues. The United States Encounters Foreign Peoples at Home and Abroad, 1876–1917, New York 2000.

Jacobson, Matthew Frye: Whiteness of a Different Color. European Immigrants and the Alchemy of Race, Cambridge, MA 1998.

Jacoby, Karl: Crimes against Nature. Squatters, Poachers, Thieves, and the Hidden History of American Conservation, Berkeley, CA 2001.

Jäger, Jens: Photographie. Bilder der Neuzeit. Einführung in die Historische Bildforschung, Tübingen 2000.

James, John A. / Mark Thomas (Ed.): Capitalism in Context, Chicago 1994.

Janich, Nina / Albrecht Greule (Hg.): Sprachkulturen in Europa. Ein internationales Handbuch, Tübingen 2002.

Janku, Andrea: Nur leere Reden. Politischer Diskurs und die Shanghaier Presse im China des späten 19. Jahrhunderts, Wiesbaden 2003.

Jannetta, Ann Bowman: The Vaccinators. Smallpox, Medical Knowledge, and the «Opening» of Japan, Stanford, CA 2007.

Jansen, Harry S.: Wrestling with the Angel. Problems of Definition in Urban Historiography // Urban History 23 (1996). P. 277–299.

Jansen, Marius B.: China in the Tokugawa World, Cambridge, MA 1998.

Jansen, Marius B.: The Making of Modern Japan, Cambridge, MA 2000.

Janssen, Helmut: Die Übertragung von Rechtsvorstellungen auf fremde Kulturen am Beispiel des englischen Kolonialrechts. Ein Beitrag zur Rechtsvergleichung, Tübingen 2000.

Jardin, André: Alexis de Tocqueville. Leben und Werk, Frankfurt a. M. 1991.

Jasanoff, Maya: Edge of Empire. Conquest and Collecting in the East, 1750–1850, New York 2005.

Jayawardena, Kumari: Nobodies to Somebodies. The Rise of the Colonial Bourgeoisie in Sri Lanka, New York 2002.

Jelavich, Barbara: History of the Balkans, Vol. 1–2, Cambridge 1983.

Jelavich, Barbara: Russia’s Balkan Entanglements 1806–1914, Cambridge 1991.

Jelavich, Charles / Barbara Jelavich: The Establishment of the Balkan National States, 1804–1920, Seattle 1977.

Jen Yu-wen: The Taiping Revolutionary Movement, New Haven, CT 1973.

Jennings, Francis: Founders of America, New York 1993.

Jensen, Lionel M.: Manufacturing Confucianism. Chinese Traditions and Universal Civilization, Durham, NC 1997.

Jeremy, David J. (Ed.): International Technology Transfer. Europe, Japan and the USA, 1700–1914, Aldershot 1991.

Jeremy, David J.: Transatlantic Industrial Revolution. The Diffusion of Textile Technologies between Britain and America, 1790–1830, Oxford 1981.

Jersild, Austin: Orientalism and Empire. North Caucasus Mountain Peoples and the Georgian Frontier, 1845–1917, Montreal 2002.

Jessenne, Jean-Pierre: Révolution et Empire 1783–1815, Paris 2002.

Jeurgens, Charles: De Haarlemmermeer. Een studie in planning en beleid 1836–1858, Amsterdam 1991.

Johnson, James H.: Listening in Paris. A Cultural History, Berkeley, CA 1995.

Johnson, Linda Cooke: Shanghai. From Market Town to Treaty Port, 1074–1858, Stanford, CA 1995.

Johnson, Lonnie R.: Central Europe. Enemies, Neighbors, Friends, New York 1996.

Johnson, Paul: The Birth of the Modern. World Society 1815–1830, New York 1991.

Johnson, Robert Eugene: Peasant and Proletarian. The Working Class of Moscow in the Late Nineteenth Century, Leicester 1979.

Johnston, William: The Modern Epidemic. A History of Tuberculosis in Japan, Cambridge, MA 1995.

Joll, James: Die Ursprünge des Ersten Weltkriegs, München 1988.

Joll, James: The Second International 1889–1914, London 1974.

Jones, Charles A.: International Business in the Nineteenth Century. The Rise and Fall of a Cosmopolitan Bourgeoisie, Brighton 1987.

Jones, Emrys: Metropolis. The World’s Great Cities, Oxford 1990.

Jones, Eric L., et al.: Coming Full Circle. An Economic History of the Pacific Rim, Boulder, CO 1993.

Jones, Eric L.: Growth Recurring. Economic Change in World History, Oxford 1988.

Jones, Eric L.: The European Miracle. Environments, Economies and Geopolitics in the History of Europe and Asia, Cambridge 1981.

Jones, Geoffrey: Multinationals and Global Capitalism. From the Nineteenth to the Twenty-First Century, Oxford 2005.

Jones, Howard: Union in Peril. The Crisis over British Intervention in the Civil War, Chapel Hill, NC 1992.

Jones, Jacqueline: The Dispossessed. America’s Underclasses from the Civil War to the Present, New York 1992.

Jones, Kenneth W.: Socio-Religious Reform Movements in British India, Cambridge 1990.

Jones, William C.: The Great Qing Code, Oxford 1994.

Jordan, David P.: Die Neuerschaffung von Paris. Baron Haussmann und seine Stadt, Frankfurt a. M. 1996.

Jordan, Teresa: Cowgirls. Women of the American West, Lincoln, NE 1982. Jordan, Winthrop D.: White over Black. American Attitudes toward the Negro, 1550–1812, New York 1968.

Jourdan, Annie: L’ Empire de Napoléon, Paris 2000.

Jourdan, Annie: La révolution, une exception française? Paris 2004.

Judge, Joan: Print and Politics. «Shibao» and the Culture of Reform in Late Qing China, Stanford, CA 1996.

Juergens, George: Joseph Pulitzer and the New York World, Princeton, NJ 1966.

Jungnickel, Christa / Russell McCormmach: Intellectual Mastery of Nature. Theoretical Physics from Ohm to Einstein, Vol. 1–2, Chicago 1986.

K’ang Yu-wei: Ta T’ung Shu. Das Buch von der Großen Gemeinschaft, Düsseldorf 1974.

Kaczyńska, Elżbieta: Das größte Gefängnis der Welt. Sibirien als Strafkolonie zur Zarenzeit, Frankfurt a. M. 1994.

Kaderas, Christoph: Die Leishu der imperialen Bibliothek des Kaisers Qianlong (reg. 1736–1796), Wiesbaden 1998.

Kaelble, Hartmut (Ed.): The European Way. European Societies during the Nineteenth and Twentieth Centuries, New York 2004.

Kaelble, Hartmut: Der Wandel der Erwerbsstruktur in Europa im 19. und 20. Jahrhundert // Historical Social Research 22 (1997). S. 5–28.

Kaelble, Hartmut: Industrialisierung und soziale Ungleichheit. Europa im 19. Jahrhundert. Eine Bilanz, Göttingen 1983.

Kaiwar, Vasant: Nature, Property and Polity in Colonial Bombay // JPS 27 (2000). P. 1–49.

Kale, Madhavi: Fragments of Empire. Capital, Slavery, and Indian Indentured Labor Migration in the British Caribbean, Philadelphia 1998.

Kalland, Arne / Brian Moeran: Japanese Whaling. End of an Era? London 1992.

Kanwar, Pamela: Imperial Simla. The Political Culture of the Raj, Delhi 1990.

Kapitza. Peter (Hg.): Japan in Europa. Texte und Bilddokumente zur europäischen Japankenntnis von Marco Polo bis Wilhelm von Humboldt, 2 Bde., München 1990.

Kappeler, Andreas: Rußland als Vielvölkerreich. Entstehung, Geschichte, Zerfall, München 1992.

Karabell, Zachary: Parting the Desert. The Creation of the Suez Canal, London 2003.

Karady, Victor: The Jews of Europe in the Modern Era. A Socio-Historical Outline, Budapest 2004.

Karateke, Hakan T. / Maurus Reinkowski (Ed.): Legitimizing the Order. The Ottoman Rhetoric of State Power, Leiden 2005.

Karl, Rebecca E.: Staging the World. Chinese Nationalism at the Turn of the Twentieth Century, Durham, NC 2002.

Karpat, Kemal H.: Ottoman Population, 1830–1914. Demographic and Social Characteristics, Madison, WI 1985.

Karpat, Kemal H.: The Politicization of Islam. Reconstructing Identity, State, Faith, and Community in the Late Ottoman State, Oxford 2001.

Kasaba, Resat (Ed.): The Cambridge History of Turkey, Vol. 4: Turkey in the Modern World, Cambridge 2008.

Kaschuba, Wolfgang: Die Überwindung der Distanz. Zeit und Raum in der europäischen Moderne, Frankfurt a. M. 2004.

Kashani-Sabet, Firoozeh: Frontier Fictions. Shaping the Iranian Nation, 1804–1946, Princeton, NJ 1999.

Kassir, Samir: Histoire de Beyrouth, Paris 2003.

Kato Shuichi: Geschichte der japanischen Literatur, Darmstadt 1990.

Katsu Kokichi: Musui’s Story. The Autobiography of a Tokugawa Samurai, Tucson, AZ 1993.

Katz, Jacob: Out of the Ghetto. The Social Background of Jewish Emancipation, 1770–1870, Cambridge, MA 1973.

Katz, Jacob: Vom Vorurteil bis zur Vernichtung. Der Antisemitismus 1700–1933, München 1980.

Kaufmann, Stefan (Hg.): Ordnungen der Landschaft. Natur und Raum technisch und symbolisch entwerfen, Würzburg 2002.

Kaufmann, Stefan: Kommunikationstechnik und Kriegführung 1815–1945. Stufen telemedialer Rüstung, München 1996.

Kaur, Amarjit: Economic Change in East Malaysia. Sabah and Sarawak since 1850, Basingstoke 1998.

Kavanagh, Thomas W.: Comanche Political History. An Ethnohistorical Perspective, 1706–1875, Lincoln, NE 1996.

Kazemi, Farhad / John Waterbury (Ed.): Peasants and Politics in the Modern Middle East, Miami, FL 1991.

Keddie, Nikki R.: Iran and the Muslim World. Resistance and Revolution, Basingstoke 1995.

Keddie, Nikki R.: Modern Iran. Roots and Results of Revolution, New Haven, CT 2006.

Keddie, Nikki R.: Qajar Iran and the Rise of Reza Khan, 1796–1925, Costa Mesa, CA 1999.

Keegan, Timothy: Colonial South Africa and the Origins of the Racial Order, Charlottesville, VA 1996.

Keene, Donald: Emperor of Japan. Meiji and His World, 1852–1912, New York 2002.

Keene, Donald: The Japanese Discovery of Europe, 1720–1830, rev. ed., Stanford, CA 1969.

Keirstead, Thomas: Inventing Medieval Japan. The History and Politics of National Identity // Medieval History Journal 1 (1998). P. 47–71.

Keith, Arthur Berriedale (Ed.): Selected Speeches and Documents on British Colonial Policy, 1763–1917, Vol. 1–2, Oxford 1961.

Keith, Arthur Berriedale (Ed.): Speeches and Documents on Indian Policy, 1750–1921, Vol. 1, London 1922.

Kellett, John R.: The Impact of Railways on Victorian Cities, London 1969.

Kelly, David / Anthony Reid (Ed.): Asian Freedoms. The Idea of Freedom in East and Southeast Asia, Cambridge 1998.

Kennedy, Dane: Islands of White. Settler Society and Culture in Kenya and Southern Rhodesia, Durham, NC 1987.

Kennedy, Dane: The Magic Mountains. Hill Stations and the British Raj, Berkeley, CA 1996.

Kennedy, Paul M.: Aufstieg und Fall der großen Mächte. Ökonomischer Wandel und militärischer Konflikt von 1500 bis 2000, Frankfurt a. M. 1989a.

Kennedy, Paul M.: The Costs and Benefits of British Imperialism, 1846–1914 // P&P 125 (1989b). P. 186–199.

Kennedy, Paul M.: The Rise and Fall of British Naval Mastery, London 1983.

Kennedy, Roger G.: Orders from France. The Americans and the French in a Revolutionary World, 1780–1820, New York 1989.

Kent, Neil: The Soul of the North. A Social, Architectural and Cultural History of the Nordic Countries, 1700–1940, London 2000.

Kenwood, A. G. / A. L. Lougheed: The Growth of the International Economy 1820–1990, London 1999^4.

Kern, Stephen: The Culture of Time and Space, 1880–1918, Cambridge, MA 1983.

Kerr, Ian J.: Building the Railways of the Raj, 1850–1900, Delhi 1997.

Kershaw, Roger: Monarchy in South-East Asia. The Faces of Tradition in Transition, London 2001.

Keyssar, Alexander: The Right to Vote. The Contested History of Democracy in the United States, New York 2000.

Khater, Akram Fouad: Inventing Home. Emigration, Gender, and the Middle Class in Lebanon, 1870–1920, Berkeley, CA 2001.

Khazanov, Anatoly M.: Nomads and the Outside World, Madison, WI 1994^2.

Khodarkovsky, Michael: Russia’s Steppe Frontier. The Making of a Colonial Empire, 1500–1800, Bloomington, IN 2002.

Khoury, Philip S. / Joseph Kostiner (Ed.): Tribes and State Formation in the Middle East, London 1991.

Kiernan, Victor G.: The Lords of Human Kind. European Attitudes to the Outside World in the Imperial Age, Harmondsworth 1972.

Kieser, Hans-Lukas: Der verpasste Friede. Mission, Ethnie und Staat in den Ostprovinzen der Türkei, 1839–1938, Zürich 2000.

Kim Key-hiuk: The Last Phase of the East Asian World Order. Korea, Japan, and the Chinese Empire,1860–1882, Berkeley, CA 1980.

Kim Key-Hiuk: The Last Phase of the East Asian World Order: Korea, Japan, and the Chinese Empire, 1860–1882. Berkeley – Los Angeles 1980.

Kimmel, Michael S.: Revolution. A Sociological Interpretation, Cambridge 1990.

Kindleberger, Charles P.: A Financial History of Western Europe, London 1984.

Kindleberger, Charles P.: The Rise of Free Trade in Western Europe // JEH 35 (1975). P. 20–55.

Kinealy, Christine: A Death-Dealing Famine. The Great Hunger in Ireland, London 1997.

Kinealy, Christine: The Great Irish Famine. Impact, Ideology and Rebellion, Basingstoke 2002.

King, Anthony D.: Colonial Urban Development. Culture, Social Power and Environment, London 1976.

King, Anthony D.: Global Cities. Post-Imperialism and the Internationalisation of London, London 1990.

King, Charles: The Black Sea. A History, Oxford 2004.

King, Michael: The Penguin History of New Zealand, Auckland 2003.

Kingston, Beverley: The Oxford History of Australia, Vol. 3: 1860–1900. Glad, Confident Morning, Melbourne 1988.

Kingston-Mann, Esther: In Search of the True West. Culture, Economics, and Problems of Russian Development, Princeton, NJ 1999.

Kiple, Kenneth F. (Ed.): The Cambridge World History of Food, Cambridge 2000.

Kiple, Kenneth F. (Ed.): The Cambridge World History of Human Disease, Cambridge 1993.

Kiple, Kenneth F.: A Movable Feast. Ten Millennia of Food Globalization, Cambridge 2007.

Kiple, Kenneth F.: The Caribbean Slave. A Biological History, Cambridge 1984.

Kirby, David: A Concise History of Finland, Cambridge 2006.

Kirby, David: The Baltic World 1772–1993. Europe’s Northern Periphery in an Age of Change, London 1995.

Kirch, Patrick V.: On the Road of the Winds. An Archaeological History of the Pacific Islands before European Contact, Berkeley, CA 2000.

Kirimli, Hakan: National Movements and National Identity among the Crimean Tatars (1905–1916), Leiden 1996.

Kirsch, Martin, Schiera, Pierangelo (Hg.): Verfassungswandel um 1848 im europäischen Vergleich. Berlin 2001.

Kirsch, Martin: Monarch und Parlament im 19. Jahrhundert. Der monarchische Konstitutionalismus als europäischer Verfassungstyp. Frankreich im Vergleich, Göttingen 1999.

Klaits, Joseph / Michael H. Haltzel (Ed.): The Global Ramifications of the French Revolution, Cambridge 1994.

Klein, Bernhard / Gesa Mackenthun (Hg.): Das Meer als kulturelle Kontaktzone. Räume, Reisende, Repräsentationen, Konstanz 2003.

Klein, Herbert S.: A Concise History of Bolivia, Cambridge 2003.

Klein, Herbert S.: A Population History of the United States, Cambridge 2004.

Klein, Herbert S.: African Slavery in Latin America and the Caribbean, New York 1986.

Klein, Herbert S.: The Atlantic Slave Trade, Cambridge 1999.

Klein, Kerwin Lee: Frontiers of Historical Imagination. Narrating the European Conquest of Native America, 1890–1990, Berkeley, CA 1997.

Klein, Martin A.: Slavery and Colonial Rule in French West Africa, Cambridge 1998.

Klein, Milton M. (Ed.): The Empire State. A History of New York, Ithaca, NY 2001.

Klein, Thoralf / Frank Schumacher (Hg.): Kolonialkriege. Militärische Gewalt im Zeichen des Imperialismus, Hamburg 2006.

Kleinschmidt, Harald: Geschichte der internationalen Beziehungen. Ein systemgeschichtlicher Abriß, Stuttgart 1998.

Klier, John D. / Shlomo Lambroza (Ed.): Pogroms. Anti-Jewish Violence in Modern Russian History, Cambridge 1992.

Klier, John D.: Imperial Russia’s Jewish Question, 1855–1881, Cambridge 1995.

Knight, Alan: The Mexican Revolution, Vol. 1–2, Lincoln, NE 1986.

Knight, Alan: The Peculiarities of Mexican History. Mexico Compared to Latin America, 1821–1992 // JLAS, Supplement 24 (1992). P. 99–144.

Knight, Franklin W. (Ed.): The Slave Societies of the Caribbean, London 1997.

Knight, Franklin W. / Peggy K. Liss (Ed.): Atlantic Port Cities. Economy, Culture, and Society in the Atlantic World, 1650–1850, Knoxville, TN 1991.

Knight, Franklin W.: The Haitian Revolution // AHR 105 (2000). P. 103–115.

Knöbl, Wolfgang: Polizei und Herrschaft im Modernisierungsprozeß. Staatsbildung und innere Sicherheit in Preußen, England und Amerika 1700–1914, Frankfurt a. M. 1998.

Knox, Paul L. / Peter J. Taylor (Ed.): World Cities in a World-System, Cambridge 1995.

Koch, Hannsjoachim: Der Sozialdarwinismus. Seine Genese und sein Einfluß auf das imperialistische Denken, München 1973.

Kocka, Jürgen / Claus Offe (Hg.): Geschichte und Zukunft der Arbeit, Frankfurt a. M. 2000.

Kocka, Jürgen / Ute Frevert (Hg.): Bürgertum im 19. Jahrhundert. Deutschland im europäischen Vergleich, 3 Bde., München 1988.

Kocka, Jürgen: Arbeitsverhältnisse und Arbeiterexistenzen. Grundlagen der Klassenbildung im 19. Jahrhundert, Bonn 1990a.

Kocka, Jürgen: Das lange 19. Jahrhundert. Arbeit, Nation und bürgerliche Gesellschaft, Stuttgart 2002.

Kocka, Jürgen: Weder Stand noch Klasse. Unterschichten um 1800, Bonn 1990b.

Koebner, Richard / Schmidt, Helmut Dan: Imperialism. The Story and Significance of a Political Word, 1840–1960, Cambridge 1964.

Koenig, William J.: The Burmese Polity, 1752–1819. Politics, Administration, and Social Organization in the Early Kon-baung Period, Ann Arbor, MI 1990.

Kohlrausch, Martin: Der Monarch im Skandal. Die Logik der Massenmedien und die Transformation der wilhelminischen Monarchie, Berlin 2005.

Kolchin, Peter: A Sphinx on the American Land. The Nineteenth-Century South in Comparative Perspective, Baton Rouge, LA 2003.

Kolchin, Peter: American Slavery, 1619–1877, London 1993.

Kolchin, Peter: Unfree Labor. American Slavery and Russian Serfdom, Cambridge, MA 1987.

Kolff, Dirk H. A.: Naukar, Rajput and Sepoy. The Ethnohistory of the Military Labour Market in Hindustan, 1450–1850, Cambridge 1990.

Köll, Elisabeth: From Cotton Mill to Business Empire. The Emergence of Regional Enterprises in Modern China, Cambridge, MA 2003.

Komlos, John: Ein Überblick über die Konzeptionen der Industriellen Revolution // VSWG 84 (1997). S. 461–511.

Komlos, John: The Industrial Revolution as the Escape from the Malthusian Trap // JEEcH 29 (2000). P. 307–331.

König, Hans-Joachim: Kleine Geschichte Lateinamerikas, Stuttgart 2006.

König, Wolfgang / Wolfhard Weber: Netzwerke, Stahl und Strom. 1840 bis 1914, Berlin 1990.

König, Wolfgang: Geschichte der Konsumgesellschaft, Stuttgart 2000.

König, Wolfgang: Wilhelm II. und die Moderne. Der Kaiser und die technisch-industrielle Welt, Paderborn 2007.

Koning, Niek: The Failure of Agrarian Capitalism. Agrarian Politics in the UK, Germany, the Netherlands and the USA, 1846–1919, London 1994.

Konvitz, Josef W.: Cities and the Sea. Port City Planning in Early Modern Europe, Baltimore, MD 1978.

Konvitz, Josef W.: The Urban Millenium. The City-Building Process from the Early Middle Ages to the Present, Carbondale, IL 1985.

Korhonen, Pekka: The Pacific Age in World History // JWH 7 (1996). P. 41–70.

Körner, Axel (Ed.): 1848. A European Revolution? International Ideas and National Memories of 1848, Basingstoke 2000.

Kornicki, Peter (Ed.): Meiji Japan. Political, Economic and Social History 1868–1912, Vol. 1–4, London 1998b.

Kornicki, Peter: The Book in Japan. A Cultural History from the Beginnings to the Nineteenth Century, Leiden 1998a.

Kosambi, Meera: Bombay in Transition. The Growth and Social Ecology of a Colonial City, 1880–1980, Stockholm 1986.

Koselleck, Reinhart: Vergangene Zukunft. Zur Semantik geschichtlicher Zeiten, Frankfurt a. M. 1979.

Koselleck, Reinhart: Zeitschichten. Studien zur Historik, Frankfurt a. M. 2000.

Koskenniemi, Martti: The Gentle Civilizer of Nations: The Rise and Fall of International Law 1870–1960. Cambridge 2002.

Kossmann, E. H.: The Low Countries 1780–1940, Oxford 1978.

Kossok, Manfred / Werner Loch (Hg.): Die französische Julirevolution von 1830 und Europa, Berlin (DDR) 1985.

Kossok, Manfred: Ausgewählte Schriften, 3 Bde., Leipzig 2000.

Kossok, Manfred: Revolutionen der Weltgeschichte. Von den Hussiten bis zur Pariser Commune, Stuttgart 1989.

Kostal, Rande W.: A Jurisprudence of Power. Victorian Empire and the Rule of Law, Oxford 2006.

Koven, Seth: Slumming. Sexual and Social Politics in Victorian London, Princeton, NJ 2004.

Kowner, Rotem (Ed.): The Impact of the Russo-Japanese War, London 2007.

Kraay, Hendrik / Thomas Whigham (Ed.): I Die with My Country. Perspectives on the Paraguayan War, 1864–1870, Lincoln, NE 2004.

Kracauer, Siegfried: Jacques Offenbach und das Paris seiner Zeit (= Schriften, Bd. 8), Frankfurt a. M. 1976^2.

Kramer, Lloyd S.: Lafayette in Two Worlds. Public Cultures and Personal Identities in an Age of Revolutions, Chapel Hill, NC 1996.

Kramer, Paul A.:The Blood of Government. Race Empire, the United States, and the Philippines, Chapel Hill, NC 2006.

Krauss, Marita: Herrschaftspraxis in Bayern und Preußen im 19. Jahrhundert. Ein historischer Vergleich. Frankfurt a. M. 1997.

Krech, Shepard, et al. (Ed.): Encyclopedia of World Environmental History, Vol. 1–3, New York 2004.

Krech, Shepard: The Ecological Indian. Myth and History, New York 1999.

Kreiner, Josef (Hg.): Der Russisch-Japanische Krieg (1904/05), Göttingen 2005.

Kreiser, Klaus / Christoph K. Neumann: Kleine Geschichte der Türkei, Stuttgart 2003.

Kreiser, Klaus: Der osmanische Staat 1300–1922, München 2001a.

Kreiser, Klaus: Istanbul. Ein historisch-literarischer Stadtführer, München 2001b.

Krell, Alan: The Devil’s Rope. A Cultural History of Barbed Wire, London 2002.

Kreuzer, Helmut: Boheme. Analyse und Dokumentation der intellektuellen Subkultur vom 19. Jahrhundert bis zur Gegenwart, Stuttgart 1971.

Kriger, Colleen E.: Pride of Men. Ironworking in Nineteenth-Century West Central Africa, Portsmouth, NH. 1999.

Kroen, Sheryl: Politics and Theater. The Crisis of Legitimacy in Restoration France, 1815–1830, Berkeley, CA 2000.

Krüger, Peter (Hg.): Das europäische Staatensystem im Wandel. Strukturelle Bedingungen und bewegende Kräfte seit der Frühen Neuzeit, München 1996.

Krüger, Peter / Paul W. Schroeder (Ed.): The Transformation of European Politics, 1763–1848. Episode or Model in Modern History?, Münster 2002.

Kuban, Dogan: Istanbul. An Urban History, Istanbul 1996.

Kudlick, Catherine J.: Cholera in Post-Revolutionary Paris. A Cultural History, Berkeley, CA 1996.

Kuitenbrouwer, Marten: The Netherlands and the Rise of Modern Imperialism. Colonies and Foreign Policy, 1870–1902, New York 1991.

Kulke, Hermann / Dietmar Rothermund: Geschichte Indiens, München 1998^2.

Kumar, Ann: Java and Modern Europe. Ambiguous Encounters, Richmond 1997.

Kumar, Deepak: Science and the Raj, 1857–1905, Delhi 1997.

Kumar, Dharma / Tapan Raychaudhuri (Ed.): The Cambridge Economic History of India. Vol. 1–2, Cambridge 1982.

Kume Kunitake: The Iwakura Embassy, 1871–1873. A True Account of the Ambassador Extraordinary & Plenipotententary’s Journey of Observation through the United States of America and Europe, ed. Graham Healey et al., 5 Bde., Matsudo 2002.

Kundrus, Birthe: Moderne Imperialisten. Das Kaiserreich im Spiegel seiner Kolonien, Köln 2003.

Kuran, Timur: Islam and Mammon. The Economic Predicaments of Islamism, Princeton, NJ 2004.

Kurzman, Charles (Ed.): Modernist Islam, 1840–1940. A Sourcebook, Oxford 2002.

Kwan, Man Bun: The Salt Merchants of Tianjin. State Making and Civil Society in Late Imperial China, Honolulu 2001.

Kwong, Luke S. K.: The Rise of the Linear Perspective on History and Time in Late Qing China // P&P 173 (2001). P. 157–190.

Kynaston, David: The City of London, Bd. 1: A World of Its Own, 1815–1890, London 1994.

La Berge, Ann F.: Mission and Method. The Early Ninteenth-Century French Public Health Movement, Cambridge 1992.

Laak, Dirk van: Infra-Strukturgeschichte // GG 27 (2001). S. 367–393.

Labanca, Nicola: Oltremare. Storia dell’espansione coloniale italiana, Bologna 2002.

Laband, John: Kingdom in Crisis. The Zulu Response to the British Invasion of 1879, Manchester 1992.

Labisch, Alfons: Homo hygienicus. Gesundheit und Medizin in der Neuzeit, Frankfurt a. M. 1992.

Labourdette, Jean-Francois: Histoire du Portugal, Paris 2000.

Lackner, Michael, et al. (Ed.): New Terms for New Ideas. Western Knowledge and Lexical Change in Late Imperial China, Leiden 2001.

Lademacher, Horst: Die Niederlande. Politische Kultur zwischen Individualität und Anpassung, Berlin 1993.

LaFeber, Walter: The American Age. United States Foreign Policy at Home and Abroad since 1750, New York 1989.

Lai, Cheung-chung (Ed.): Adam Smith across Nations. Translations and Receptions of The Wealth of Nations, Oxford 1999.

Lake, Marilyn / Henry Reynolds: Drawing the Global Colour Line: White Men’s Countries and the International Challenge of Racial Equality, Cambridge 2008.

Lamar, Howard R. (Ed.): The New Encyclopedia of the American West, New Haven, CT 1998.

Lamar, Howard / Leonard Thompson (Ed.): The Frontier in History. North America and Southern Africa Compared, New Haven, CT 1981.

Landes, David S.: Der entfesselte Prometheus. Technologischer Wandel und industrielle Entwicklung in Westeuropa von 1750 bis zur Gegenwart, Köln 1973.

Landes, David S.: Revolution in Time. Clocks and the Making of the Modern World, Cambridge, MA 1983.

Landes, David S.: Wohlstand und Armut der Nationen. Warum die einen reich und die anderen arm sind, Berlin 1999.

Langewiesche, Dieter (Hg.): Demokratiebewegung und Revolution 1847 bis 1849. Internationale Aspekte und europäische Verbindungen, Karlsruhe 1998.

Langewiesche, Dieter (Hg.): Liberalismus im 19. Jahrhundert. Deutschland im europäischen Vergleich, Göttingen 1988a.

Langewiesche, Dieter: Eskalierte die Kriegsgewalt im Laufe der Geschichte? in: Jörg Baberowski (Hg.), Moderne Zeiten? Krieg, Revolution und Gewalt im 19. Jahrhundert, Göttingen 2006. S. 12–36.

Langewiesche, Dieter: Europa zwischen Restauration und Revolution 1815–1849, München 1993^3.

Langewiesche, Dieter: Fortschrittsmotor Krieg. Krieg im politischen Handlungsarsenal Europas im 19. Jahrhundert und die Rückkehr der Idee des bellum iustum in der Gegenwart // Christina Benninghaus et al. (Hg.): Unterwegs in Europa. Beiträge zu einer vergleichenden Sozial- und Kulturgeschichte, Frankfurt a. M. 2008. S. 23–40.

Langewiesche, Dieter: Liberalismus in Deutschland, Frankfurt a. M. 1988b.

Langewiesche, Dieter: Nation, Nationalismus, Nationalstaat in Deutschland und Europa, München 2000.

Langewiesche, Dieter: Neuzeit, Neuere Geschichte // Richard van Dülmen (Hg.), Das Fischer-Lexikon: Geschichte, Frankfurt a. M. 2003. S. 466–89.

Langford, Paul: A Polite and Commercial People. England 1727–1783, Oxford 1992.

Langfur, Hal: The Forbidden Lands. Colonial Identity, Frontier Violence, and the Persistence of Brazil’s Eastern Indians, 1750–1830, Stanford, CA 2006.

Langley, Lester D.: The Americas in the Age of Revolution, 1750–1850, New Haven, CT 1996.

Lapidus, Ira M.: A History of Islamic Societies, Cambridge 1988.

Lappo, Georgij M. / Fritz W. Hönsch: Urbanisierung Russlands, Berlin 2000.

Laslett, Peter: Social Structural Time. An Attempt at Classifying Types of Social Change by Their Characteristic Paces // Tom Schuller / Michael Young (Ed.), The Rhythms of Society, London 1988. P. 17–36.

Latham, A. J. H.: Rice. The Primary Commodity, London 1998.

Lattimore, Owen: Inner Asian Frontiers of China, New York 1940.

Laubach, Ernst: Der Vertrag von Waitangi und seine Bedeutung in der neuseeländischen Geschichte und Politik // Saeculum 51 (2000). S. 228–249.

Lauren, Paul Gordon: Power and Prejudice. The Politics and Diplomacy of Racial Discrimination, Boulder, CO 1988.

Laurens, Henry: L’ Expédition d’Égypte 1798–1801, Paris 1989.

Lavedan, Pierre: Histoire de l’urbanisme à Paris, Paris 1993^2.

Lavely, William / R. Bin Wong: Revising the Malthusian Narrative. The Comparative Study of Population Dynamics in Late Imperial China // JAS 57 (1998). P. 714–748.

Law, Robin: Ouidah. The Social History of a West African Slaving «Port» 1727–1892, Athens, OH 2004.

Law, Robin: The Oyo Empire, c. 1600–c. 1836. A West African Imperialism in the Era of the Atlantic Slave Trade, Oxford 1977.

Lawton, Richard / Robert Lee (Ed.): Population and Society in Western European Port-Cities, c. 1650–1939, Liverpool 2002.

Layton, Susan: Russian Literature and Empire. Conquest of the Caucasus from Pushkin to Tolstoy, Cambridge 1994.

Lê Thành Khoi: Histoire du Viêt Nam des origines à 1858, Paris 1982.

Ledderose, Lothar: Ten Thousand Things: Module and Mass Production in Chinese Art. Princeton NJ 2000.

LeDonne, John P.: The Russian Empire and the World 1700–1917. The Geopolitics of Expansion and Containment, New York 1997.

Lee Chong-sik: The Politics of Korean Nationalism, Berkeley, CA 1963.

Lee Ki-baik: A New History of Korea, Cambridge, MA 1984.

Lee, Erika: At America’s Gates. Chinese Immigration During the Exclusion Era, 1882–1943, Chapel Hill, NC 2003.

Lee, James Z. / Cameron D. Campbell: Fate and Fortune in Rural China. Social Organization and Population Behavior in Liaoning 1774–1873, Cambridge 1997.

Lee, James Z. / Wang Feng: One Quarter of Humanity. Malthusian Mythology and Chinese Realities, 1700–2000, Cambridge, MA 1999.

Leedham-Green, Elisabeth S.: A Concise History of the University of Cambridge. Cambridge 1996.

Leerssen, Joep: National Thought in Europe. A Cultural History, Amsterdam 2006.

Lees, Andrew / Lynn Hollen Lees: Cities and the Making of Modern Europe, 1750–1914, Cambridge 2007.

Lees, Andrew: Cities Perceived. Urban Society in European and American Thought, 1820–1940, Manchester 1985.

Leeuwen, Richard van: Waqfs and Urban Structures. The Case of Ottoman Damascus, Boston 1999.

Lemberg, Hans: Zur Entstehung des Osteuropabegriffs im 19. Jahrhundert. Vom «Norden» zum «Osten» Europas // JGO 33 (1985). S. 48–91.

Lemon, James T.: Liberal Dreams and Nature’s Limits. Great Cities of North America since 1600, Toronto 1996.

Lenger, F.: European Cities in the Modern Era, 1850–1914, Leiden 2012.

Lenger, Friedrich: Industrielle Revolution und Nationalstaatsgründung (1849–1870er Jahre), Stuttgart 2003.

Leonard, Jane Kate: Wei Yuan and China’s Rediscovery of the Maritime World, Cambridge, MA 1984.

Leonard, Thomas C.: News for All. America’s Coming-of-Age with the Press, New York 1995.

Leonard, Thomas C.: The Power of the Press. The Birth of American Political Reporting, New York 1987.

Leonhard, Jörn: Liberalismus. Zur historischen Semantik eines europäischen Deutungsmusters, München 2001.

Lepenies, Wolf: Die drei Kulturen. Soziologie zwischen Literatur und Wissenschaft, München 1985.

Lepenies, Wolf: Sainte-Beuve. Auf der Schwelle zur Moderne, München 1997.

Lepetit, Bernard: Les villes dans la France moderne (1740–1840), Paris 1988.

Lesaffer, Randall (Ed.): Peace Treaties and International Law in European History, Cambridge 2004.

Levine, Bruce C.: Half Slave and Half Free. The Roots of Civil War, rev. ed., New York 2005.

Levine, Bruce C.: The Spirit of 1848. German Immigrants, Labor Conflict, and the Coming of the Civil War, Urbana, IL 1992.

Levy, Jack S.: War in the Modern Great Power System, 1495–1975, Lexington, KY 1983.

Levy, Leonard W.: Emergence of a Free Press, New York 1985.

Lewis, Bernard: The Emergence of Modern Turkey, Oxford 1968^2.

Lewis, Martin W. / Kären E. Wigen: The Myth of Continents. A Critique of Metageography, Berkeley, CA 1997.

Leyda, Jay: Dianying. An Account of Films and the Film Audience in China, Cambridge, MA 1972.

Li, Lillian M., et al.: Beijing. From Imperial Capital to Olympic City, Basingstoke 2007.

Li, Lillian M.: Fighting Famine in North China. State, Market and Environmental Decline, 1690s–1990s, Stanford, CA 2007.

Liauzu, Claude, et al.: Colonisation. Droit d’inventaire, Paris 2004.

Liauzu, Claude: Histoire des migrations en Méditerranée occidentale, Paris 1996.

Licht, Walter: Working for the Railroad. The Organization of Work in the Nineteenth Century, Princeton, NJ 1983.

Lichtenberger, Elisabeth: Die Stadt. Von der Polis zur Metropolis, Darmstadt 2002.

Lichtenberger, Elisabeth: Europa. Geographie, Geschichte, Wirtschaft, Politik, Darmstadt 2005.

Lieberman, Victor (Ed.): Beyond Binary Histories. Re-imagining Eurasia to c. 1830, Ann Arbor, MI 1999.

Lieberman, Victor: Strange Parallels. Southeast Asia in Global Context, c. 800–1830, Vol. 1: Integration on the Mainland, Cambridge 2003.

Liebersohn, Harry: Aristocratic Encounters. European Travelers and North American Indians, Cambridge 1998.

Liedtke, Rainer / Stephan Wendehorst (Ed.): The Emancipation of Catholics, Jews and Protestants. Minorities and the Nation State in Nineteenth-Century Europe, Manchester 1999.

Lieven, Dominic (Ed.): The Cambridge History of Russia, Vol. 2: Imperial Russia, 1689–1917, Cambridge 2006.

Lieven, Dominic: Abschied von Macht und Würden. Der europäische Adel 1815–1914, Frankfurt a. M. 1995.

Lieven, Dominic: Empire. The Russian Empire and Its Rivals, London 2000.

Lieven, Dominic: Nicholas II. Twilight of the Empire, New York 1993.

Lieven, Dominic: Russia and the Origins of the First World War, London 1983.

Lieven, Michael: «Butchering the Brutes all over the Place». Total War and Massacre in Zululand, 1879 // History 84 (1999). P. 614–632.

Limerick, Patricia Nelson: Something in the Soil. Legacies and Reckonings in the New West, New York 2000.

Limerick, Patricia Nelson: The Legacy of Conquest. The Unbroken Past of the American West, New York 1987.

Lin Man-houng: China Upside Down. Currency, Society, and Ideologies, 1808–1856, Cambridge, MA 2006.

Lincoln, Abraham: Speeches and Writings, Vol. 1–2, ed. Don E. Fehrenbacher, New York 1989.

Lincoln, W. Bruce: In the Vanguard of Reform. Russia’s Enlightened Bureaucrats, 1825–1861, DeKalb, IL 1982.

Lincoln, W. Bruce: Nikolaus I. von Rußland, 1796–1855, München 1981.

Lincoln, W. Bruce: The Great Reforms. Autocracy, Bureaucracy, and the Politics of Change in Imperial Russia, DeKalb, IL 1990.

Linden, Marcel van der / Jürgen Rojahn (Ed.): The Formation of Labour Movements, 1870–1914. An International Perspective, Vol. 1–2, Leiden 1990.

Lindert, Peter H.: Growing Public. Social Spending and Economic Growth since the Eighteenth Century, Vol. 1: The Story, Cambridge 2004.

Lindert, Peter H.: Poor Relief Before the Welfare State. Britain Versus the Continent, 1780–1880 // EREcH 2 (1998). P. 101–40.

Lindig, Wolfgang / Mark Münzel: Die Indianer, 2 Bde., München 1985^3.

Lipsey, Richard G., et al.: Economic Transformations. General Purpose Technologies and Long-term Economic Growth, Oxford 2005.

Lipson, Charles: Standing Guard. Protecting Foreign Capital in the Nineteenth and Twentieth Centuries, Berkeley, CA 1985.

Lis, Catharina: Social Change and the Labouring Poor. Antwerp 1770–1860, New Haven, CT 1986.

Liss, Peggy: Atlantic Empires. The Network of Trade and Revolution, 1713–1826, Baltimore, MD 1983.

Little, Daniel: Understanding Peasant China. Case Studies in the Philosophy of Social Science, New Haven, CT 1989.

Litwack, Leon F.: Been in the Storm so Long. The Aftermath of Slavery, New York 1979.

Liu Ts’ui-jung et al. (Ed.): Asian Population History, Oxford 2001.

Livi-Bacci, Massimo: A Concise History of World Population, Oxford 1997^2.

Livi-Bacci, Massimo: Europa und seine Menschen. Eine Bevölkerungsgeschichte, München 1999.

Livi-Bacci, Massimo: Population and Nutrition. An Essay on European Demographic History, Cambridge 1991.

Livingstone, David N.: The Geographical Tradition, Oxford 1992.

Livois, René de: Histoire de la presse française, Vol. 1–2, Lausanne 1965.

Lockwood, Jeffrey A.: Locust. The Devastating Rise and Mysterious Disappearance of the Insect that Shaped the American Frontier, New York 2004.

Lockwood, William W. jr.: The Economic Development of Japan, Princeton, NJ 1968.

Logan, William Stewart: Hanoi. Biography of a City, Seattle 2000.

Lombard, Denys: Le carrefour javanais. Essai d’histoire globale, Vol. 1–3, Paris 1990.

Lombardi, Mary: The Frontier in Brazilian History. A Historiographical Essay // PHR 44 (1975). P. 437–457.

Look Lai, Walton: The Chinese in the West Indies, 1806–1995. A Documentary History, Kingston (Jamaica) 1998.

Lorcin, Patricia: Imperial Identities. Stereotyping, Prejudice and Race in Colonial Algeria, London 1995.

Lorenz, Richard (Hg.): Das Verdämmern der Macht. Vom Untergang großer Reiche, Frankfurt a. M. 2000.

Losty, Jeremiah P.: Calcutta. City of Palaces. A Survey of the City in the Days of the East India Company 1690–1858, London 1990.

Louis, W. Roger (Ed.): Imperialism. The Robinson and Gallagher Controversy, New York 1976.

Louis, W. Roger (Ed.): The Oxford History of the British Empire, Vol. 1–5, Oxford 1998–1999.

Love, Eric T. L.: Race over Empire. Racism and U. S. Imperialism, 1865–1900, Chapel Hill, NC 2004.

Lovejoy, Paul E.: Transformations in Slavery. A History of Slavery in Africa, Cambridge 2002^2.

Low, D. A. (Ed.): The Indian National Congress. Centenary Hindsights, Delhi 1988.

Lu, David J.: Japan. A Documentary History, Vol. 1–2, Armonk, NY 1997.

Lucassen, Jan (Ed.): Global Labour History. A State of the Art, Bern 2006.

Lüddeckens, Dorothea: Das Weltparlament der Religionen von 1893. Strukturen interreligiöser Begegnung im 19. Jahrhundert, Berlin 2002.

Ludden, David: An Agrarian History of South Asia, Cambridge 1999.

Ludden, David: Peasant History in South India, Delhi 1985.

Lufrano, Richard John: Honorable Merchants. Commerce and Self-Cultivation in Late Imperial China, Honolulu 1997.

Luhmann, Niklas: Die Gesellschaft der Gesellschaft, 2 Bde., Frankfurt a. M. 1997.

Lukowski, Jerzy T.: The European Nobility in the Eighteenth Century, Basingstoke 2003.

Lundgreen, Peter (Hg.): Sozial- und Kulturgeschichte des Bürgertums. Eine Bilanz des Bielefelder Sonderforschungsbereichs (1986–1997), Göttingen 2000.

Lunn, Jon: Capital and Labour on the Rhodesian Railway System, 1888–1947, Basingstoke 1997.

Lustick, Ian: State-Building Failure in British Ireland and French Algeria, Berkeley, CA 1985.

Luthi, Jean-Jacques: La vie quotidienne en Égypte au temps des khédives, Paris 1998.

Lynch, John: Argentine Dictator. Juan Manuel de Rosas, 1829–1852, Oxford 1981.

Lynch, John: Caudillos in Spanish America, 1800–1850, Oxford 1992.

Lynch, John: Simón Bolívar. A Life, New Haven, CT 2006.

Lynch, John: The Spanish American Revolutions 1808–1826, New York 1986^2.

Lynch, Martin: Mining in World History, London 2002.

Lynn, Martin: Commerce and Economic Change in West Africa. The Palm Oil Trade in the Nineteenth Century, Cambridge 1997.

Lyons, Francis S. L.: Internationalism in Europe 1815–1914, Leiden 1963.

Lyons, Martyn: Readers and Society in Nineteenth-Century France. Workers, Women, Peasants, Basingstoke 2001.

MacDermott, Joseph P.: A Social History of the Chinese Book. Books and Literati Culture in Late Imperial China, Hongkong 2006.

Macfarlane, Alan / Iris Macfarlane: Green Gold. The Empire of Tea, London 2003.

Macfarlane, Alan: The Savage Wars of Peace. England, Japan and the Malthusian Trap, Oxford 1997.

Macintyre, Stuart: A Concise History of Australia, Cambridge 1999.

MacKenzie, John M.: Orientalism. History, Theory and the Arts, Manchester 1995.

MacKenzie, John M.: The Empire of Nature. Hunting, Conservation and British Imperialism, Manchester 1988.

Mackerras, Colin P.: The Rise of the Peking Opera 1770–1870. Social Aspects of the Theatre in Manchu China, Oxford 1972.

MacLeod, Roy / Milton Lewis (Ed.): Disease, Medicine, and Empire. Perspectives on Western Medicine and the Experience of European Expansion, London 1988.

MacPherson, Kerrie L.: A Wilderness of Marshes. The Origins of Public Health in Shanghai, 1843–1893, Hongkong 1987.

MacRaild, Donald M. / David E. Martin: Labour in British Society, 1830–1914, Basingstoke 2000.

Maddison, Angus: Chinese Economic Performance in the Long Run, Paris 1998.

Maddison, Angus: Contours of the World Economy, 1–2030 AD. Essays in Macroeconomic History, Oxford 2007.

Maddison, Angus: The World Economy. A Millennial Perspective, Paris 2001.

Mager W.: Protoindustrialisierung und Protoindustrie. Vom Nutzen und Nachteil zweier Konzepte // Geschichte und Gesellschaft, 1988, 14(3). S. 275–303.

Maheshwari, Shriram: The Census Administration Under the Raj and After, New Delhi 1996.

Maier, Charles S.: Among Empires. American Ascendancy and Its Predecessors, Cambridge, MA 2006.

Maier, Charles S.: Consigning the Twentieth Century to History. Alternative Narratives for the Modern Era // AHR 105 (2000). P. 807–831.

Major, Andrew J.: State and Criminal Tribes in Colonial Punjab. Surveillance, Control and Reclamation of the «Dangerous Classes» // MAS 33 (1999). P. 657–688.

Major, John: Prize Possession. The United States and the Panama Canal, 1903–1979, Cambridge 1993.

Mak, Geert: Amsterdam. Biographie einer Stadt, Berlin 1997.

Malanima, Paolo: Economia preindustriale. Mille anni, dal IX al XVIII secolo, Milano 1995.

Malanima, Paolo: Uomini, risorse, tecniche nell’economia europea dal X al XIX secolo, Milano 2003.

Malcolm, Noel: Bosnia. A Short History, London 1994.

Malia, Martin: Russia under Western Eyes. From the Bronze Horseman to the Lenin Mausoleum, Cambridge, MA 1999.

Mallon, Florencia: Peasant and Nation. The Making of Postcolonial Mexico and Peru, Berkeley, CA 1995.

Mandler, Peter: The Fall and Rise of the Stately Home, New Haven, CT 1997.

Manela, Erez: The Wilsonian Moment. Self-Determination and the International Origins of Anticolonial Nationalism, Oxford 2007.

Mann, Kristin: Marrying Well. Marriage, Status and Social Change among the Educated Elite in Colonial Lagos, Cambridge 1985.

Mann, Michael: Geschichte Indiens. Vom 18. bis zum 21. Jahrhundert, Paderborn 2005.

Mann, Michael: The Sources of Social Power, Vol. 2: The Rise of Classes and Nation-States, 1760–1914, Cambridge 1993.

Manning, Patrick: Slavery and African Life. Occidental, Oriental and African Slave Trades, Cambridge 1990.

Manrique, Luis Esteban G.: De la conquista a la globalización. Estados, naciones y nacionalismos en América Latina, Madrid 2006.

Mansergh, N.: The Commonwealth Experience. Vol. 1–2. London 1982.

Mantran, Robert, et al.: Histoire de l’Empire Ottoman, Paris 1989.

Mantran, Robert: Histoire d’Istanbul, Paris 1996.

Mardin, Serif: The Genesis of Young Ottoman Thought. A Study in the Modernization of Turkish Political Ideas, Princeton, NJ 1962.

Marichal, Carlos: A Century of Debt Crises in Latin America. From Independence to the Great Depression, 1820–1930, Princeton, NJ 1989.

Markovits, Claude, et al. (Ed.): Society and Circulation. Mobile People and Itinerant Cultures in South Asia 1750–1950, Delhi 2003.

Markovits, Claude, et al.: A History of Modern India, 1480–1950, London 2002.

Markovits, Claude: The Global World of Indian Merchants, 1750–1947. Traders of Sind from Bukhara to Panama, Cambridge 2000.

Marks, Steven G.: How Russia Shaped the Modern World, Princeton, NJ 2003.

Marks, Steven G.: Road to Power. The Trans-Siberian Railroad and the Colonization of Asian Russia, 1850–1917, Ithaca, NY 1991.

Markus, Andrew: Australian Race Relations, 1788–1993, St. Leonards 1994.

Marr, David G. (Ed.): Reflections from Captivity. Phan Boi Chau’s «Prison Notes» and Ho Chi Minh’s «Prison Diary», Athens, OH 1978.

Marr, David G.: Vietnamese Anticolonialism 1885–1925, Berkeley, CA 1971.

Marrus, Michael R.: The Unwanted. Euopean Refugees from the First World War through the Cold War, Philadelphia 2002^2.

Marsden, Ben / Crosbie Smith: Engineering Empires. A Cultural History of Technology in Nineteenth-Century Britain, Basingstoke 2005.

Marsden, Ben: Watt’s Perfect Engine. Steam and the Age of Invention, Cambridge 2002.

Marshall, Peter J.: The Making and Unmaking of Empires. Britain, India, and America c. 1750–1783, Oxford 2005.

Martin, David: On Secularization. Towards a Revised General Theory, Aldershot 2005.

Martin, Vanessa: Islam and Modernism. The Iranian Revolution of 1906, London 1989.

Martin, Vanessa: The Qajar Pact. Bargaining, Protest and the State in Nineteenth-Century Persia, London 2005.

Martin, Virginia: Law and Custom in the Steppe. The Kazakhs of the Middle Horde and Russian Colonialism in the Nineteenth Century, Richmond 2001.

Marx, Anthony W.: Making Race and Nation. A Comparison of South Africa, the United States, and Brazil, Cambridge 1998.

Marx, Christoph: Geschichte Afrikas. Von 1800 bis zur Gegenwart, Paderborn 2004.

Marx, Christoph: Grenzfälle. Zu Geschichte und Potential des Frontierbegriffs // Saeculum 54 (2003). S. 123–143.

Marx, Karl / Friedrich Engels: Werke, 43 Bde., Berlin (DDR) 1957–1990.

Mason, R. H. P.: Japan’s First General Election 1890, Cambridge 1969.

Masuzawa Tomoko: The Invention of World Religions, Chicago 2005.

Mathias, Peter: The First Industrial Nation. An Economic History of Britain 1700–1914, London 1969.

Matis, Herbert: Das Industriesystem. Wirtschaftswachstum und sozialer Wandel im 19. Jahrhundert, Wien 1988.

Matsusaka, Yoshihisa Tak: The Making of Japanese Manchuria, 1904–1932, Cambridge, MA 2001.

Matthew, Colin (Ed.): The Nineteenth Century. The British Isles, 1815–1901, Oxford 2000.

Matthew, H. C. G.: Gladstone 1809–1898, Oxford 1997.

Mawer, Granville Allen: Ahab’s Trade. The Saga of South Seas Whaling, New York 1999.

May, Henry F.: The Enlightenment in America, Oxford 1976.

Mayaud, Jean-Luc / Lutz Raphael (Ed.): Histoire de l’Europe rurale contemporaine, Paris 2006.

Mayer, Arno J.: Adelsmacht und Bürgertum. Die Krise der europäischen Gesellschaft 1848–1914, München 1984.

Mayer, Harold M. / Richard C. Wade: Chicago. Growth of a Metropolis, Chicago 1970.

Mayer, Henry: All on Fire. William Lloyd Garrison and the Abolition of Slavery, New York 1998.

Mayer, Ruth: Diaspora. Eine kritische Begriffsbestimmung, Bielefeld 2005.

Mayhew, Henry: London Labour and the London Poor, Vol. 1–4, London 1861–1862.

Maylam, Paul: A History of the African People of South Africa, London 1986.

Maylam, Paul: South Africa’s Racial Past. The History and Historiography of Racism, Segregation, and Apartheid, Aldershot 2001.

Maza, Sarah C.: The Myth of the French Bourgeoisie. An Essay on the Social Imaginary, 1750–1850, Cambridge, MA 2003.

Mazlish, Bruce: Civilization and Its Contents, Stanford, CA 2004.

Mazower, Mark: Der Balkan, Berlin 2002.

Mazower, Mark: Salonica. City of Ghosts. Christians, Muslims and Jews 1430–1950, New York 2004.

McCaffray, Susan Purves / Michael S. Melancon (Ed.): Russia in the European Context, 1789–1914. A Member of the Family, New York 2005.

McCalman, Iain (Ed.): An Oxford Companion to the Romantic Age. British Culture 1776–1832, Oxford 1999.

McCarthy, Justin: Death and Exile. The Ethnic Cleansing of Ottoman Muslims, 1821–1922, Princeton, NJ 1995.

McClain, James L. / Wakita Osamu (Ed.): Osaka. The Merchants’ Capital of Early Modern Japan, Ithaca, NY 1999.

McClain, James L., et al. (Ed.): Edo and Paris. Urban Life and the State in the Early Modern Era, Ithaca, NY 1994.

McClain, James L.: Japan. A Modern History, New York 2002.

McCord, Edward A.: The Power of the Gun. The Emergence of Modern Chinese Warlordism, Berkeley, CA 1993.

McCreery, David J.: The Sweat of Their Brow. A History of Work in Latin America, New York 2000.

McCusker, John J. / Russell R. Menard: The Economy of British America, 1607–1789, Chapel Hill, NC 1985.

McEvedy, Colin / Richard Jones: Atlas of World Population History, London 1978.

McFadden, Margaret H.: Golden Cables of Sympathy. The Transatlantic Sources of Nineteenth-Century Feminism, Lexington, KY 1999.

McKendrick, Neil, et al.: The Birth of a Consumer Society. The Commercialization of Eighteenth-Century England, London 1983.

McKeown, Adam: Chinese Migrant Networks and Cultural Change. Peru, Chicago, Hawaii, 1900–1936, Chicago 2001.

McKeown, Adam: Global Migration, 1846–1940 // JWH 15 (2004). P. 155–189.

McLeod, Hugh: Secularisation in Western Europe 1848–1914, New York 2000.

McLynn, Frank: 1759. The Year Britain Became Master of the World, London 2004.

McMichael, Philip: Settlers and the Agrarian Question. Foundations of Capitalism in Colonial Australia, Cambridge 1984.

McNeill, John R. / William H. McNeill: The Human Web. A Bird’s-Eye View of World History, New York 2003.

McNeill, John R.: Something New Under the Sun. An Environmental History of the Twentieth-Century World, New York 2000.

McNeill, William H., et al. (Ed.): Berkshire Encyclopedia of World History, Vol. 1–5, Great Barrington, MA 2005.

McNeill, William H.: Europe’s Steppe Frontier, 1500–1800, Chicago 1964.

McNeill, William H.: Plagues and Peoples, Harmondsworth 1976.

McNeill, William H.: The Pursuit of Power. Technology, Armed Force, and Society since A. D. 1000, Oxford 1982.

McNeill, William H.: The Shape of European History, New York 1974.

McPherson, James M.: Abraham Lincoln and the Second American Revolution, New York 1990.

McPherson, James M.: Battle Cry of Freedom. The American Civil War, New York 1988.

Mead, W. R.: A Historical Geography of Scandinavia, London 1981.

Mehl, Margaret: History and the State in Nineteenth-Century Japan, Basingstoke 1998.

Mehnert, Ute: Deutschland, Amerika und die «gelbe Gefahr». Zur Karriere eines Schlagworts in der großen Politik, 1905–1917, Stuttgart 1995.

Mehra, Parshotam: An «Agreed» Frontier. Ladakh and India’s Northernmost Borders, 1846–1947, Delhi 1992.

Mehrotra, Arvind Krishna (Ed.): A History of Indian Literature in English, London 2003.

Meinig, Donald W.: The Shaping of America. A Geographical Perspective on 500 Years of History, Vol. 1–4, New Haven, CT 1986–2004.

Meissner, Jochen, et al.: Schwarzes Amerika. Eine Geschichte der Sklaverei, München 2008.

Melinz, Gerhard / Susan Zimmermann (Hg.): Wien – Prag – Budapest. Blütezeit der Habsburgermetropolen. Urbanisierung, Kommunalpolitik, gesellschaftliche Konflikte (1867–1918), Wien 1996.

Mendo Ze, Gervais, et al.: Le Français langue africaine. Enjeux et atouts pour la francophonie, Paris 1999.

Merchant, Carolyn: The Columbia Guide to American Environmental History, New York 2002.

Merki, Christoph Maria: Der holprige Siegeszug des Automobils 1895–1930. Zur Motorisierung des Straßenverkehrs in Frankreich, Deutschland und der Schweiz, Wien 2002.

Messerli, Alfred / Roger Chartier (Hg.): Lesen und Schreiben in Europa 1500–1900. Vergleichende Perspektiven, Basel 2000.

Metcalf, Barbara Daly: Islamic Revival in British India. Deoband, 1860–1900, Princeton, NJ 1982.

Metcalf, Thomas R.: Ideologies of the Raj, Cambridge 1994.

Metcalf, Thomas R.: Imperial Connections. India in the Indian Ocean Arena, 1860–1920, Berkeley, CA 2007.

Meyer, David R.: Hong Kong as a Global Metropolis, Cambridge 2000.

Meyer, James H.: Immigration, Return, and the Politics of Citizenship: Russian Muslims in the Ottoman Empire, 1869–1914 // IJMES 39 (2007). P. 15–32.

Meyer, Jean, et al.: Histoire de la France coloniale. Des origines à 1914, Paris 1991.

Meyer, Michael A.: Response to Modernity. A History of the Reform Movement in Judaism, Detroit, MI 1988.

Meyer, Michael C. / William H. Beezley (Ed.): The Oxford History of Mexico, Oxford 2000.

Meyer, Michael C. / William L. Sherman: The Course of Mexican History, New York 1991^4.

Michael, Franz: The Taiping Rebellion, Vol. 1–3, Seattle 1966–1971.

Michel, Bernard: Histoire de Prague, Paris 1998.

Middell, Matthias: Weltgeschichtsschreibung im Zeitalter der Verfachlichung und Professionalisierung. Das Leipziger Institut für Kultur- und Universalgeschichte 1890–1990, 3 Bde., Leipzig 2005.

Miers, Suzanne / Richard L. Roberts (Ed.): The End of Slavery in Africa, Madison, WI 1988.

Migeod, Heinz-Georg: Die persische Gesellschaft unter Nasiru’d-Di Šah (1848–1896), Berlin 1990.

Mill, John Stuart: Collected Works, Vol. 1–33, ed. John M. Robson, Toronto 1965–1991.

Miller, Aleksej I. / Alfred J. Rieber (Ed.): Imperial Rule, Budapest 2004.

Miller, James R.: Skyscrapers Hide the Heavens. A History of Indian-White Relations in Canada, Toronto 1989.

Miller, Joseph C.: The Significance of Drought, Disease and Famine in the Agriculturally Marginal Zones of West-Central Africa // JAfH 23 (1982). P. 17–61.

Miller, Rory: Britain and Latin America in the Nineteenth and Twentieth Centuries, Harlow 1993.

Miller, Shawn William: An Environmental History of Latin America, Cambridge 2007.

Miller, Stuart Creighton: «Benevolent Assimilation». The American Conquest of the Philippines, 1899–1903, New Haven, CT 1982.

Millward, James A.: Eurasian Crossroads. A History of Xinjiang, New York 2007.

Millward, Robert: Private and Public Enterprise in Europe. Energy, Telecommunications and Transport, 1830–1990, Cambridge 2005.

Milner, Anthony: The Invention of Politics in Colonial Malaya, Cambridge 1995.

Milner, Clyde A. / Allan G. Bogue (Ed.): A New Significance. Re-Envisioning the History of the American West, New York 1996.

Milner, Clyde A., et al. (Ed.): The Oxford History of the American West, New York 1994.

Minami Ryoshin: Power Revolution in the Industrialization of Japan, 1885–1940, Tokyo 1987.

Mintz, Sidney W.: Sweetness and Power. The Place of Sugar in Modern History, New York 1985.

Mirowski, Philip: More Heat than Light. Economics as Social Physics, Physics as Nature’s Economics, Cambridge 1989.

Mishra, Girish: An Economic History of Modern India, Delhi 1998^2.

Misra, Bankey Bihari: The Bureaucracy in India. An Historical Analysis of Development up to 1947, Delhi 1977.

Mitchell, Allan: The Great Train Race. Railways and the Franco-German Rivalry 1815–1914, New York 2000.

Mitchell, Brian R.: International Historical Statistics. Africa, Asia and Oceania. 1750–1988, New York 1995.

Mitchell, Brian R.: International Historical Statistics. The Americas, 1750–1988, New York 1993^2.

Mitchell, Brian R.: International Historical Statistics: Europe, 1750–1988, Basingstoke 1992^3.

Mitchell, Timothy: Colonising Egypt, Berkeley, CA 1991.

Mitterauer, Michael. Warum Europa? Mittelalterliche Grundlagen eines Sonderwegs, München 2003.

Moch, Leslie Page: Moving Europeans. Migration in Western Europe since 1650, Bloomington, IN 1992.

Mock, Wolfgang: Imperiale Herrschaft und nationales Interesse. «Constructive Imperialism» oder Freihandel in Großbritannien vor dem Ersten Weltkrieg, Stuttgart 1982.

Moe, Nelson: The View from Vesuvius. Italian Culture and the Southern Question, Berkeley, CA 2002.

Mokyr, Joel: The Gifts of Athena, Princeton, NJ 2002.

Mokyr, Joel: The Lever of Riches. Technological Creativity and Economic Progress, New York 1990.

Moltke, Helmuth von: Briefe über Zustände und Begebenheiten in der Türkei aus den Jahren 1835–1839 [1841], hg. v. Helmut Arndt, Nördlingen 1987.

Mommsen, Wolfgang J. / Jürgen Osterhammel (Ed.): Imperialism and After, London 1986.

Mommsen, Wolfgang J.: 1848. Die ungewollte Revolution. Die revolutionären Bewegungen in Europa 1830–1849, Frankfurt a. M. 1998.

Mommsen, Wolfgang J.: Bürgerstolz und Weltmachtstreben. Deutschland unter Wilhelm II. 1890–1918, Berlin 1995.

Mommsen, Wolfgang J.: Das Britische Empire. Strukturanalyse eines imperialistischen Herrschaftsverbandes // HZ 233 (1981). S. 317–361.

Mommsen, Wolfgang J.: Das Ringen um den nationalen Staat. Die Gründung und der innere Ausbau des Deutschen Reiches unter Otto von Bismarck 1850 bis 1890, Berlin 1993a.

Mommsen, Wolfgang J.: Der europäische Imperialismus. Aufsätze und Abhandlungen, Göttingen 1979.

Mommsen, Wolfgang J.: Großmachtstellung und Weltpolitik. Die Außenpolitik des Deutschen Reiches 1870–1914, Berlin 1993b.

Mommsen, Wolfgang J.: Imperialismustheorien. Ein Überblick über die neueren Imperialismusinterpretationen, Göttingen 1987^3.

Monkkonen, Eric H.: America Becomes Urban. The Development of US Cities and Towns, 1780–1980, Berkeley, CA 1988.

Monkkonen, Eric H.: Police in Urban America, 1860–1920, Cambridge 1981.

Monnett, John H.: Tell Them We Are Going Home. The Odyssey of the Northern Cheyennes, Norman, OH 2001.

Montanari, Massimo: Der Hunger und der Überfluß. Kulturgeschichte der Ernährung in Europa, München 1993.

Montel, Nathalie: Le chantier du Canal de Suez (1859–1869). Une histoire des pratiques techniques, Paris 1998.

Moor, J. A. de, Wesseling H. L.: Imperialism and War: Essays on Colonial Wars in Asia and Africa. Leiden 1989.

Moore, Barrington: Soziale Ursprünge von Diktatur und Demokratie. Die Rolle der Grundbesitzer und Bauern bei der Entstehung der modernen Welt, Frankfurt a. M. 1969.

Moorehead, Caroline: Dunant’s Dream. War, Switzerland and the History of the Red Cross, London 1998.

Morelli, Federica: Entre ancien et nouveau régime. L’ Histoire politique hispanoaméricaine du XIXe siècle // Annales HSS 59 (2004). P. 759–781.

Moreman, T. R.: The Army in India and the Development of Frontier Warfare, 1849–1947, Basingstoke 1998.

Moretti, Franco (Ed.), Il romanzo, Vol. 3: Storia e geografia, Torino 2002.

Morris, Donald R.: The Washing of the Spears. A History of the Zulu Nation under Shaka and Its Fall in the Zulu War of 1879, London 1965.

Morris-Suzuki, Tessa: Re-inventing Japan. Time, Space, Nation, New York 1998.

Morris-Suzuki, Tessa: The Technological Transformation of Japan. From the Seventeenth to the Twenty-First Century, Cambridge 1994.

Morse, Edward S.: Japanese Homes and Their Surroundings [1886], Boston 1986.

Mosk, Carl: Japanese Industrial History. Technology, Urbanization, and Economic Growth, Armonk, NY 2001.

Mosley, Paul: The Settler Economies. Studies in the Economic History of Kenya and Southern Rhodesia 1900–1963, Cambridge 1983.

Mosse, George L.: Die Geschichte des Rassismus in Europa, Frankfurt a. M. 1990.

Mosse, George L.: Toward the Final Solution, New York 1978.

Mote, Frederick W.: Imperial China 900–1800, Cambridge, MA 1999.

Motyl, Alexander J.: Imperial Ends. The Decay, Collapse, and Revival of Empires, New York 2001.

Motyl, Alexander J.: Revolutions, Nations, Empires. Conceptual Limits and Theoretical Possibilities, New York 1999.

Moya, José C.: Cousins and Strangers. Spanish Immigrants in Buenos Aires, 1850–1930, Berkeley, CA 1998.

Mukherjee. S. N.: Calcutta. Essays in Urban History, Kalkutta 1993.

Mumford, Lewis: Die Stadt. Geschichte und Ausblick, Köln 1963.

Mumford, Lewis: Technics and Civilization, New York 1934.

Münch, Peter: Stadthygiene im 19. und 20. Jahrhundert. Die Wasserversorgung, Abwasser- und Abfallbeseitigung unter besonderer Berücksichtigung Münchens, Göttingen 1993.

Münkler, Herfried: Imperien. Die Logik der Weltherrschaft. Vom Alten Rom bis zu den Vereinigten Staaten, Berlin 2005.

Munn, Nancy D.: The Cultural Anthropology of Time. A Critical Essay // Annual Review of Anthropology 21 (1992). P. 93–123.

Munro, J. Forbes: Maritime Enterprise and Empire. Sir William Mackinnon and His Business Network, 1823–93, Woodbridge (Suffolk) 2003.

Murphy, Craig N.: International Organization and Industrial Change. Global Governance since 1850, Cambridge 1994.

Nadel, Stanley: Little Germany. Ethnicity, Religion, and Class in New York City, 1845–80, Urbana, IL 1990.

Nakayama Shigeru: Academic and Scientific Traditions in China, Japan and the West, Tokyo 1984.

Nani, Michele: Ai confini della nazione. Stampa e razzismo nell’Italia di fine ottocento, Roma 2006.

Naquin, Susan / Evelyn S. Rawski: Chinese Society in the Eighteenth Century, New Haven, CT 1987.

Naquin, Susan / Yü Chün-fang (Ed.): Pilgrims and Sacred Sites in China, Berkeley, CA 1992.

Naquin, Susan: Peking. Temples and City Life, 1400–1900, Berkeley, CA 2000.

Nash, Gary B.: First City. Philadelphia and the Forging of Historical Memory, Philadelphia 2002.

Nash, Roderick: Wilderness and the American Mind, New Haven, CT 1982^3.

Nasson, Bill: The South African War, 1899–1902, London 1999.

Navarro Floria, Pedro: Sarmiento y la frontera sur argentina y chilena. De tema antropológico a cuestión social (1837–1856) // JbLA 37 (2000). P. 125–147.

Navarro García, Luis (Hg.): Historia de las Américas, Vol. 1–4, Madrid 1991.

Neal, Larry: The Rise of Financial Capitalism. International Capital Markets in the Age of Reason, Cambridge 1990.

Nee, Victor / Richard Swedberg (Ed.): The Economic Sociology of Capitalism, Princeton, NJ 2005.

Needell, Jeffrey D.: A Tropical «belle époque». Elite Culture and Society in Turnof-the-Century Rio de Janeiro, Cambridge 1987.

Needham, Joseph: The Grand Titration. Science and Society in East and West, London 1969.

Neff, Stephen C.: War and the Law of Nations. A General History, Cambridge 2005.

Nelson, Marie C.: Bitter Bread. The Famine in Norrbotten 1867–1868, Stockholm 1988.

Neubach, Helmut: Die Ausweisungen von Polen und Juden aus Preußen 1885/86, Wiesbaden 1967.

Newbury, Colin: Patrons, Clients and Empire. Chieftaincy and Over-rule in Asia, Africa and the Pacific, Oxford 2003.

Newhall, Beaumont: Geschichte der Photographie, München 1989.

Newitt, Malyn: A History of Mozambique, London 1996.

Nichols, Roger L.: American Indians in U. S. History, Norman, OK 2003.

Nickel, Herbert J.: Soziale Morphologie der mexikanischen Hacienda, Wiesbaden 1978.

Nickerson, Thomas / Owen Chase: The Loss of the Ship «Essex», Sunk by a Whale, ed. Nathaniel Philbrick, New York 2000.

Nickles, David Paull: Under the Wire How the Telegraph Changed Diplomacy. Harward MS, 2003.

Nipperdey, Thomas: Deutsche Geschichte 1800–1866. Bürgerwelt und starker Staat, München 1983.

Nipperdey, Thomas: Deutsche Geschichte 1866–1918, 2 Bde., München 1990–92.

Nish, Ian H.: The Origins of the Russo-Japanese War, London 1985.

Nishiyama Matsunosuke: Edo Culture. Daily Life and Diversions in Urban Japan, 1600–1868, Honolulu 1997.

Nitschke, August, et al. (Hg.): Jahrhundertwende. Der Aufbruch in die Moderne 1880–1930, 2 Bde., Reinbek 1990

Noiriel, Gérard: Immigration, antisémitisme et racisme en France (XIXe–XXe siècle). Discours publics, humiliations privées, Paris 2007.

Nolte, Hans-Heinrich: Weltgeschichte. Imperien, Religionen und Systeme. 15.–19. Jahrhundert, Wien 2005.

Nolte, Paul: 1900. Das Ende des 19. und der Beginn des 20. Jahrhunderts in sozialgeschichtlicher Perspektive // GWU 47 (1996). S. 281–300.

Nolte, Paul: Gibt es noch eine Einheit der Neueren Geschichte? // ZHF 24 (1997). S. 377–99.

Nordman, Daniel: Frontières de France. De l’espace au territoire, Paris 1998.

North, Douglass C. / Robert Paul Thomas: The Rise of the Western World. A New Economic History, Cambridge 1973.

North, Douglass C.: Understanding the Process of Economic Change, Princeton, NJ 2005.

North, Michael (Hg): Kommunikationsrevolutionen. Die neuen Medien des 16. und 19. Jahrhunderts, Köln 2001^2.

North, Michael: Das Geld und seine Geschichte. Vom Mittelalter bis zur Gegenwart, München 1994.

Northrup, David: Africa’s Discovery of Europe. 1450–1850, New York 2002.

Northrup, David: Indentured Labour in the Age of Imperialism, 1834–1922, Cambridge 1995.

Norton, Mary Beth, et al.: A People and a Nation. A History of the United States, Boston 2001^6.

Nouzille, Jean: Histoire des frontières. L’ Autriche et l’Empire Ottoman, Paris 1991.

Nuckolls, Charles: The Durbar Incident // MAS 24 (1990). P. 529–559.

Nugent, Walter: Crossings. The Great Transatlantic Migrations, 1870–1914, Bloomington, IN 1992.

Nugent, Walter: Into the West. The Story of Its People, New York 1999.

Nussbaum, Felicity A. (Ed.): The Global Eighteenth Century, Baltimore, MD 2003.

Nutini, Hugo G.: The Wages of Conquest. The Mexican Aristocracy in the Context of Western Aristocracies, Ann Arbor, MI 1995.

Nwauwa, Apollos O.: Imperialism, Academe and Nationalism. Britain and University Education for Africans 1860–1960, London 1997.

O’Brien, Patrick K. (Ed.): Industrialisation. Critical Perspectives on the World Economy, Vol. 1–4, London 1998.

O’Brien, Patrick K. / Armand Clesse (Ed.): Two Hegemonies. Britain 1846–1914 and the United States 1941–2001, Aldershot 2002.

O’Brien, Patrick K.: Historiographical Traditions and Modern Imperatives for the Restoration of Global History // JGH 1 (2006). P. 3–39.

O’Cadhla, Stiofán: Civilizing Ireland. Ordnance Survey 1824–1842. Ethnography, Cartography, Translation, Dublin 2007.

O’Gráda, Cormac: Ireland. A New Economic History 1780–1939, Oxford 1995.

O’Gráda, Cormac: Ireland’s Great Famine. Interdisciplinary Perspectives, Dublin 2006.

O’Rourke, Kevin H. / Jeffrey G. Williamson: Globalization and History. The Evolution of a Nineteenth-Century Atlantic Economy, Cambridge, MA 1999.

O’Rourke, Shane: The Cossacks, Manchester 2007.

O’Rourke, Shane: Warriors and Peasants. The Don Cossacks in Late Imperial Russia, Basingstoke 2000.

Oakes, James: The Radical and the Republican. Frederick Douglass, Abraham Lincoln, and the Triumph of Antislavery Politics, New York 2007.

Ochsenwald, William: Religion, Society and the State in Arabia. The Hijaz under Ottoman Control, 1840–1908, Columbus, OH 1984.

Ochsenwald, William: The Hijaz Railroad, Charlottesville, VA 1980.

Offen, Karen: European Feminisms, 1700–1950. A Political History, Stanford, CA 2000.

Offer, Avner (Ed.): In Pursuit of the Quality of Life, Oxford 1996.

Offer, Avner: The British Empire, 1870–1914. A Waste of Money // EcHR 46 (1993). P. 215–238.

Offer, Avner: The First World War. An Agrarian Interpretation, Oxford 1989.

Ogilvie, Sheilagh C. / Markus Cerman (Ed.): European Proto-Industrialization. An Introductory Handbook, Cambridge 1996.

Okey, Robin: Taming Balkan Nationalism. The Habsburg «Civilizing Mission» in Bosnia, 1878–1914, Oxford 2007.

Okey, Robin: The Habsburg Monarchy c. 1765–1918. From Enlightenment to Eclipse, Basingstoke 2001.

Oldenburg, Veena Talwar: The Making of Colonial Lucknow, 1857–1877, Delhi 1989.

Olender, Maurice: Die Sprachen des Paradieses. Religion, Philologie und Rassentheorie im 19. Jahrhundert, Frankfurt a. M. 1995.

Oliver, Roland / Anthony Atmore: Africa Since 1800, Cambridge 2005.

Oliver, Roland / Anthony Atmore: Medieval Africa 1250–1800, Cambridge 2001.

Oliver, W. H. (Ed.): The Oxford History of New Zealand, Oxford 1981.

Olsen, Donald J.: The City as a Work of Art. London, Paris, Vienna, New Haven, CT 1986.

Omissi, David E.: The Sepoy and the Raj. The Indian Army, 1860–1940, Basingstoke 1994.

Osmani. S. R. (Ed.): Nutrition and Poverty, Oxford 1992.

Osterhammel, Jürgen (Hg.): Asien in der Neuzeit. Sechs historische Stationen, Frankfurt a. M. 1994.

Osterhammel, Jürgen (Hg.): Weltgeschichte, Stuttgart 2008.

Osterhammel, Jürgen / Niels P. Petersson: Geschichte der Globalisierung. Dimensionen – Prozesse – Epochen, München 2007^4.

Osterhammel, Jürgen, et al. (Hg.): Wege der Gesellschaftsgeschichte, Göttingen 2006.

Osterhammel, Jürgen: China und die Weltgesellschaft. Vom 18. Jahrhundert bis in unsere Zeit, München 1989.

Osterhammel, Jürgen: Die Entzauberung Asiens. Europa und die asiatischen Reiche im 18. Jahrhundert, München 1998.

Osterhammel, Jürgen: Expansion und Imperium // Peter Burschel et al. (Hg.), Historische Anstöße. Festschrift für Wolfgang Reinhard, Berlin 2002. S. 371–92.

Osterhammel, Jürgen: Ex-zentrische Geschichte. Außenansichten europäischer Modernität // Jahrbuch des Wissenschaftskollegs zu Berlin 2000 / 2001, Berlin 2002. S. 296–318.

Osterhammel, Jürgen: Forschungsreise und Kolonialprogramm. Ferdinand von Richthofen und die Erschließung Chinas im 19. Jahrhundert // AKG 69 (1987). S. 150–195.

Osterhammel, Jürgen: Geschichtswissenschaft jenseits des Nationalstaats. Studien zu Beziehungsgeschichte und Zivilisationsvergleich, Göttingen 2001.

Osterhammel, Jürgen: Globalgeschichte // Hans-Jürgen Goertz (Hg.), Geschichte. Ein Grundkurs, Reinbek 2007^3. S. 592–610.

Osterhammel, Jürgen: Kolonialismus. Geschichte – Formen – Folgen, München 2006^5.

Ostler, Nicholas: Empires of the Word. A Language History of the World, London 2005.

Östör, Ákos: Vessels of Time. An Essay on Temporal Change and Social Transformation, Delhi 1993.

Otto, Frank: Die Entstehung eines nationalen Geldes. Integrationsprozesse der deutschen Währungen im 19. Jahrhundert, Berlin 2002.

Overton, Mark: Agricultural Revolution in England. The Transformation of the Agrarian Economy 1500–1850, Cambridge 1996.

Owen, N. G. (Ed.): Death and Disease in Southeast Asia: Explorations in Social, Medical and Demographic History, Oxford 1987b.

Owen, Norman G., et al.: The Emergence of Modern Southeast Asia. A New History, Honolulu 2005.

Owen, Norman G.: The Paradox of Nineteenth-Century Population Growth in Southeast Asia. Evidence from Java and the Philippines // JSEAS 18 (1987a). P. 45–57.

Owen, Roger: Lord Cromer. Victorian Imperialist, Edwardian Proconsul, Oxford 2004.

Owen, Roger: The Middle East in the World Economy 1800–1914, London 1981.

Özmucur, Süleyman / Sevket Pamuk: Real Wages and Standards of Living in the Ottoman Empire, 1489–1914 // JEH 62 (2002). P. 293–321.

Pagden, Anthony: Lords of all the World. Ideologies of Empire in Spain, Britain and France c. 1500–c. 1800, New Haven, CT 1995.

Paine, Sarah C. M.: Imperial Rivals. Russia, China and Their Disputed Frontier, 1858–1924, Armonk, NY 1996.

Paine, Sarah C. M.: The Sino-Japanese War of 1894–1895. Perceptions, Power, and Primacy, Cambridge 2003.

Paine, Tom: Common Sense [1776]., ed. Isaac Kramnick, Harmondsworth 1976.

Palairet, Michael: Rural Serbia in the Light of the Census of 1863 // JEEcH 24 (1995). P. 41–107.

Palairet, Michael: The Balkan Economies c. 1800–1914. Evolution without Development, Cambridge 1997.

Palais, James B.: A Search for Korean Uniqueness // HJAS 55 (1995). P. 409–425.

Palais, James B.: Politics and Policy in Traditional Korea, Cambridge, MA 1991.

Palmer, Robert R.: Das Zeitalter der demokratischen Revolution, Frankfurt a. M. 1970.

Pamuk, Sevket: The Ottoman Empire and European Capitalism, 1820–1913. Trade, Investment and Production, Cambridge 1987.

Panda, Chitta: The Decline of the Bengal Zamindars. Midnapore, 1870–1920, Delhi 1996.

Pankhurst, Richard: The Ethiopians, Oxford 1998.

Pantzer, Peter (Hg.): Die Iwakura-Mission. Das Logbuch des Kume Kunitake über den Besuch der japanischen Sondergesandtschaft in Deutschland, Österreich und der Schweiz im Jahre 1873, München 2002.

Panzac, Daniel / André Raymond (Ed.): La France et l’Égypte à l’époque des vicerois 1805–1882, Kairo 2002.

Panzac, Daniel: Les corsaires barbaresques. La fin d’une épopée 1800–1820, Paris 1999.

Panzac, Daniel: Population et santé dans l’empire ottoman (XVIIIe–XXe siècles), Istanbul 1996.

Panzac, Daniel: Quarantaines et lazarets. L’ Europe et la peste d’orient (XVIIe–XXe siècles), Aix-en-Provence 1986.

Papayanis, Nicholas: Coachmen of Nineteenth-Century Paris. Service Workers and Class Consciousness, Baton Rouge, LA 1993.

Papin, Philippe: Histoire de Hanoi, Paris 2001.

Parissien, Steven: Bahnhöfe der Welt. Eine Architektur- und Kulturgeschichte, München 1997.

Parker, Linda S.: Native American Estate. The Struggle over Indian and Hawaiian Lands, Honolulu 1989.

Parsons, Neil: King Khama, Emperor Joe and the Great White Queen. Victorian Britain through African Eyes, Chicago 1998.

Pasquier, Thierry du: Les baleiniers français au XIXe siècle (1814–1868), Grenoble 1982.

Patriarca, Silvana: Numbers and Nationhood. Writing Statistics in Nineteenth-Century Italy, Cambridge 1996.

Patterson, Orlando: Slavery and Social Death. A Comparative Study, Cambridge, MA 1982.

Paul, Rodman W.: The Far West and the Great Plains in Transition 1859–1900, New York 1988.

Paulmann, Johannes: Pomp und Politik. Monarchenbegegnungen in Europa zwischen Ancien Régime und Erstem Weltkrieg, Paderborn 2000.

Peck, Gunther: Reinventing Free Labor. Padrones and Immigrant Workers in the North American West, 1880–1930, Cambridge 2000.

Peebles, Patrick: The History of Sri Lanka, Westport, CT 2006.

Peers, Douglas M.: Between Mars and Mammon. Colonial Armies and the Garrison State in India 1819–1835, London 1995.

Peers, Douglas M.: Colonial Knowledge and the Military in India, 1780–1860 // JICH 33 (2005). P. 157–180.

Pelzer, Erich (Hg.): Revolution und Klio. Die Hauptwerke zur Französischen Revolution, Göttingen 2004.

Pennell, C. R.: Morocco since 1830. A History, London 2000.

Penny, H. Glenn: Objects of Culture. Ethnology and Ethnographic Museums in Imperial Germany, Chapel Hill, NC 2001.

Pepper, Suzanne: Radicalism and Education Reform in Twentieth-Century China. The Search for an Ideal Development Model, Cambridge 1996.

Perdue, Peter C.: China Marches West. The Qing Conquest of Central Eurasia, Cambridge, MA 2005.

Pérennès, Roger: Déportés et forçats de la Commune. De Belleville à Noumea, Nantes 1991.

Perkin, Harold: The Origins of Modern English Society 1780–1880, London 1969.

Perkins, Kenneth J.: A History of Modern Tunisia, Cambridge 2004.

Perlin, Frank: The Invisible City. Monetary, Administrative and Popular Infrastructures in Asia and Europe, 1500–1900, Aldershot 1993.

Pernau, Margrit: Bürger mit Turban. Muslime in Delhi im 19. Jahrhundert, Göttingen 2008.

Petermann, Werner: Die Geschichte der Ethnologie, Wuppertal 2004.

Peterson, Merrill D.: Lincoln in American Memory, New York 1994.

Petersson, Niels P.: Anarchie und Weltrecht. Das Deutsche Reich und die Institutionen der Weltwirtschaft, ca. 1880–1930, Göttingen 2009.

Pétré-Grenouilleau, Olivier (Ed.): From Slave Trade to Empire. Europe and the Colonisation of Black Africa 1780s-1880s, London 2004.

Petrow, Stefan: Policing Morals. The Metropolitan Police and the Home Office, 1870–1914, Oxford 1994.

Pflanze, Otto: Bismarck, 2 Bde., München 1997–1998.

Philipp, Thomas / Guido Schwald (Ed.): Abd-al-Rahman al-Jabarti’s History of Egypt, Vol. 3, Stuttgart 1994.

Philippot, Robert: Les zemstvos. Société civile et état bureaucratique dans la Russie tsariste, Paris 1991.

Phillips, Gordon A. / Whiteside, Noel: Casual Labour. The Unemployment Question in the Port Transport Industry, 1880–1970, Oxford 1985.

Phillipson, Robert: Linguistic Imperialism, Oxford 1992.

Pieper, Renate / Peer Schmidt (Ed.): Latin America and the Atlantic World, Köln 2005.

Pierenkemper, Toni: Wirtschaftsgeschichte, München 2005.

Pietrow-Ennker, Bianka: Wirtschaftsbürger und Bürgerlichkeit im Königreich Polen. Das Beispiel vom Lodz, dem «Manchester des Ostens» // GG 31 (2005). S. 169–202.

Pietschmann, Horst (Ed.): Atlantic History. History of the Atlantic System 1580–1830, Göttingen 2002.

Pike, David L.: Subterranean Cities. The World beneath Paris and London, 1800–1945, Ithaca, NY 2005.

Pilbeam, Pamela M.: The 1830 Revolution in France, Basingstoke 1991.

Pilbeam, Pamela M.: The Middle Classes in Europe 1789–1914. France, Germany, Italy and Russia, Basingstoke 1990.

Pinol, Jean-Luc: Le monde des villes au XIXe siècle, Paris 1991.

Pitts, Jennifer: A Turn to Empire. The Rise of Imperial Liberalism in Britain and France, Princeton, NJ 2005.

Planhol, Xavier de: Le paysage animal. L’ Homme et la grande faune. Une zoogéographie historique, Paris 2004.

Planhol, Xavier de: Les fondéments géographiques de l’histoire de l’Islam, Paris 1968.

Planhol, Xavier de: Les nations du prophète. Manuel géographique de politique musulmane, Paris 1993.

Plato, Alice von: Präsentierte Geschichte. Ausstellungskultur und Massenpublikum im Frankreich des 19. Jahrhunderts, Frankfurt a. M. 2001.

Plunz, Richard: A History of Housing in New York City. Dwelling Type and Social Change in the American Metropolis, New York 1990.

Pocock, J. G. A.: The Discovery of Islands. Essays in British History, Cambridge 2005.

Pohl, Hans: Aufbruch zur Weltwirtschaft, 1840–1914. Geschichte der Weltwirtschaft von der Mitte des 19. Jahrhunderts bis zum Ersten Weltkrieg, Stuttgart 1989.

Poignant, Roslyn: Professional Savages. Captive Lives and Western Spectacle, New Haven, CT 2004.

Polachek, James M.: The Inner Opium War, Cambridge, MA 1992.

Polanyi, Karl: The Great Transformation [1944], Boston 1957.

Poliakov, Léon: Der arische Mythos. Zu den Quellen von Rassismus und Nationalismus in Europa, Wien 1971.

Pollard, Sidney: Peaceful Conquest. The Industrialization of Europe 1760–1970, Oxford 1981.

Pollock, Sheldon: The Cosmopolitan Vernacular // JAS 57 (1998). P. 6–37.

Polunov, Aleksandr Ju.: Russia in the Nineteenth Century. Autocracy, Reform, and Social Change, 1814–1914, Armonk, NY 2005.

Pomeranz, Kenneth: The Great Divergence. China, Europe, and the Making of the Modern World Economy, Princeton, NJ 2000.

Pomian, Krzysztof: Europa und seine Nationen, Berlin 1990.

Pomian, Krzysztof: Sur l’histoire, Paris 1999.

Pooley, Colin G. (Ed.): Housing Strategies in Europe, 1880–1930, Leicester 1992.

Port, Michael H.: Imperial London. Civil Government Building in London; 1850–1915, New Haven, CT 1995.

Porter, Andrew: Atlas of British Overseas Expansion, London 1991.

Porter, Andrew: European Imperialism 1860–1914, Basingstoke 1994.

Porter, Andrew: Religion versus Empire? British Protestant Missionaries and Overseas Expansion, 1700–1914, Manchester 2004.

Porter, Bernard: The Absent-minded Imperialists. Empire, Society and Culture in Britain, Oxford 2004.

Porter, Bernard: The Lion’s Share. A Short History of British Imperialism 1850–1995, London 1996^3.

Porter, Roy: Die Kunst des Heilens. Eine medizinische Geschichte der Menschheit von der Antike bis heute, Heidelberg 2000.

Porter, Roy: London. A Social History, London 1994.

Porter, Theodore M. / Dorothy Ross (Ed.): The Modern Social Sciencess (= The Cambridge History of Science, Vol. 7), Cambridge 2003.

Pot, Johan Hendrik Jacob van der: Sinndeutung und Periodisierung der Geschichte. Eine systematische Übersicht der Theorien und Auffassungen, Leiden 1999.

Potter, David M.: The Impending Crisis, 1848–1861, New York 1976.

Potter, Simon J.: Communication and Integration. The British and Dominions Press and the British World, c. 1876–1914 // JICH 31 (2003a). P. 190–206.

Potter, Simon J.: News and the British World. The Emergence of an Imperial Press System, 1876–1922, Oxford 2003b.

Pounds, Norman J. G.: An Historical Geography of Europe 1800–1914, Cambridge 1985.

Pounds, Norman J. G.: Hearth and Home. A History of Material Culture, Bloomington, IN 1989.

Prak, Maarten (Ed.): Early Modern Capitalism. Economic and Social Change in Europe, 1400–1800, London 2001.

Prakash, Gyan (Ed.): The World of the Rural Labourer in Colonial India, Delhi 1994.

Prakash, Gyan: Another Reason. Science and the Imagination of Modern India, Princeton, NJ 1999.

Prendergast, Christopher: Paris and the Nineteenth Century, Oxford 1992.

Price, Don C.: Russia and the Roots of the Chinese Revolution, 1896–1911, Cambridge, MA 1974.

Price, Jacob M.: Economic Function and the Growth of American Port Towns in the Eighteenth Century // Perspectives in American History 8 (1974). P. 121–186.

Price, Pamela G.: Acting in Public versus Forming a Public. Conflict Processing and Political Mobilization in Nineteenth-Century South India // South Asia 14 (1991). P. 91–121.

Price, Pamela G.: Kingship and Political Practice in Colonial India, Cambridge 1996.

Price, Roger: People and Politics in France, 1848–1870, Cambridge 2004.

Price, Roger: The French Second Empire. An Anatomy of Political Power, Cambridge 2001.

Pröve, Ralf: Militär, Staat und Gesellschaft im 19. Jahrhundert. München 2006.

Prucha, Francis Paul: The Great Father. The United States Government and the American Indians, abridged ed., Lincoln, NE 1986.

Prude, Jonathan: The Coming of Industrial Order. Town and Factory Life in Rural Massachusetts, 1810–1860, Cambridge 1983.

Purcell, Victor: The Chinese in Southeast Asia, Kuala Lumpur 1965^2.

Purdy, Daniel L.: The Tyranny of Elegance: Consumer Cosmopolitanism in the Era of Goethe, Baltimore 1998.

Pusey, James Reeve: China and Charles Darwin, Cambridge, MA 1983.

Quataert, Donald (Ed.): Consumption Studies and the History of the Ottoman Empire, New York 2000a.

Quataert, Donald: Ottoman Manufacturing in the Age of the Industrial Revolution, Cambridge 1993.

Quataert, Donald: Social Desintegration and Popular Resistance in the Ottoman Empire, 1881–1908. Reactions to European Economic Penetration, New York 1983.

Quataert, Donald: The Ottoman Empire, 1700–1922, Cambridge 2000b.

Rabibhadana, Akin: The Organization of Thai Society in the Early Bangkok Period, 1782–1873, Ithaca, NY 1969.

Rabinbach, Anson: The Human Motor. Energy, Fatigue, and the Origins of Modernity, New York 1990.

Radkau, Joachim: Das Zeitalter der Nervosität. Deutschland zwischen Bismarck und Hitler, München 1998.

Radkau, Joachim: Natur und Macht. Eine Weltgeschichte der Umwelt, München 2000.

Rahikainen, Marjatta: Centuries of Child Labour. European Experiences from the Seventeenth to the Twentieth Century, Aldershot 2004.

Raina, Dhruv: Images and Contexts. The Historiography of Science and Modernity in India, New Delhi 2003.

Rallu, Jean-Louis: Les populations océanniennes aux XIXe et XXe siècles, Paris 1990.

Rallu, Jean-Louis: Population of the French Overseas Territories in the Pacific, Past, Present and Projected // JPH 26 (1991). P. 169–186.

Ralston, David B.: Importing the European Army. The Introduction of European Military Techniques and Institutions into the Extra-European World, 1600–1914, Chicago 1990.

Ramachandran, Ranganathan: Urbanization and Urban Systems in India, Delhi 1989.

Rangarajan, Mahesh: Fencing the Forest. Conservation and Ecological Change in India’s Central Provinces 1860–1914, Delhi 1996.

Ranke, Leopold von: Aus Werk und Nachlaß, Bd. 4: Vorlesungseinleitungen, hg. von Volker Dotterweich u. Walther Peter Fuchs, München 1975.

Ranke, Leopold von: Die großen Mächte [1833], hg. v. Ulrich Muhlack, Frankfurt a. M. 1995.

Rankin, Mary Backus: Elite Activism and Political Transformation in China, Zhejiang Province, 1865–1911, Stanford, CA 1986.

Rankin, Mary Backus: Managed by the People. Officials, Gentry, and the Foshan Charitable Granary, 1795–1845 // LIC 15 (1994). P. 1–52.

Raphael, Lutz: Recht und Ordnung. Herrschaft durch Verwaltung im 19. Jahrhundert, Frankfurt a. M. 2000.

Rasler, Karen A. / William R. Thompson: War and State Making. The Shaping of the Global Powers, Boston 1989.

Rathenau, Walther: Der Kaiser. Eine Betrachtung, Berlin 1919.

Ratzel, Friedrich: Politische Geographie, München 1897.

Raulff, Ulrich: Der unsichtbare Augenblick. Zeitkonzepte in der Geschichte, Göttingen 1999.

Ravina, Mark: Land and Lordship in Early Modern Japan, Stanford, CA 1999.

Ravina, Mark: The Last Samurai. The Life and Battles of Saigo Takamori, Hoboken, NJ 2004.

Rawlinson, John L.: China’s Struggle for Naval Development, Cambridge, MA 1967.

Rawski, Evelyn S.: Education and Popular Literacy in Ch’ing China, Ann Arbor, MI 1979.

Rawski, Evelyn S.: The Last Emperors. A Social History of the Qing Imperial Institutions, Berkeley, CA 1998.

Raymond, André: Grandes villes arabes à l’époque ottomane, Paris 1985.

Raymond, André: Le Caire, Paris 1993.

Read, Donald: The Power of News. The History of Reuters, 1849–1989, Oxford 1992.

Reardon-Anderson, James: Reluctant Pioneers. China’s Expansion Northward, 1644–1937, Stanford, CA 2005.

Reclus, Elisee: L’ Homme et la terre. Histoire contemporaine [1908], Vol. 1–2, Paris 1990.

Reclus, Elisée: Nouvelle géographie universelle, 19 Bde., Paris 1876–94.

Reed, Bradly W.: Talons and Teeth. County Clerks and Runners in the Qing Dynasty, Stanford, CA 2000.

Reichardt, Rolf: Das Blut der Freiheit. Französische Revolution und demokratische Kultur, Frankfurt a. M. 1998.

Reichert, Ramón: Der Diskurs der Seuche. Sozialpathologien 1700–1900, München 1997.

Reid, Anthony (Ed.): Sojourners and Settlers. Histories of Southeast Asia and the Chinese, Honolulu 2001.

Reid, Anthony (Ed.): The Last Stand of Asian Autonomies. Responses to Modernity in the Diverse States of Southeast Asia and Korea, 1750–1900, Basingstoke 1997.

Reid, Anthony: An Age of Commerce in Southeast Asian History // MAS 24 (1990). P. 1–30.

Reid, Anthony: Charting the Shape of Early Modern Southeast Asia, Chiang Mai 1999.

Reid, Anthony: Humans and Forests in Pre-Colonial Southeast Asia // Environment and History 1 (1995). P. 93–110.

Reid, Donald Malcolm: Whose Pharaohs? Archaeology, Museums, and Egyptian National Identity from Napoleon to World War I, Berkeley, CA 2002.

Reid, Richard: The Ganda on the Lake Victoria. A Nineteenth-Century East African Imperialism // JAfH 39 (1998). P. 349–363.

Reimers, David M.: Other Immigrants. The Global Origins of the American People. New York 2005.

Reinhard, Marcel, et al.: Histoire générale de la population mondiale, Paris 1968.

Reinhard, Rudolf: Weltwirtschaftliche und politische Erdkunde, Breslau 1929^6.

Reinhard, Wolfgang (Hg.): Verstaatlichung der Welt? Europäische Staatsmodelle und außereuropäische Machtprozesse, München 1999b.

Reinhard, Wolfgang: Geschichte der europäischen Expansion, 4 Bde., Stuttgart 1983–1990.

Reinhard, Wolfgang: Geschichte der Staatsgewalt. Eine vergleichende Verfassungsgeschichte Europas von den Anfängen bis zur Gegenwart, München 1999a.

Reinhard, Wolfgang: Lebensformen Europas. Eine historische Kulturanthropologie, München 2004.

Reinkowski, Maurus: Die Dinge der Ordnung. Eine vergleichende Untersuchung über die osmanische Reformpolitik im 19. Jahrhundert, München 2005.

Reiter, Herbert: Politisches Asyl im 19. Jahrhundert. Die deutschen politischen Flüchtlinge des Vormärz und der Revolution von 1848/49 in Europa und den USA, Berlin 1992.

Reps, John W.: The Making of Urban America. A History of City Planning in the United States, Princeton, NJ 1965.

Reséndez, Andrés: Changing National Identities at the Frontier. Texas and New Mexico, 1800–1850, Cambridge 2005.

Rétif, André: Pierre Larousse et son œuvre (1817–1875), Paris 1975.

Reulecke, Jürgen: Die Mobilisierung der «Kräfte und Kapitale». Der Wandel der Lebensverhältnisse im Gefolge von Industrialisierung und Verstädterung // Idem. (Hg.): Geschichte des Wohnens, Bd. 3: 1800–1918. Das bürgerliche Zeitalter, Stuttgart 1997. S. 15–144.

Reulecke, Jürgen: Geschichte der Urbanisierung in Deutschland, Frankfurt a. M. 1992^3.

Reynolds, Douglas R.: China, 1898–1912. The Xinzheng Revolution and Japan, Cambridge, MA 1993.

Rhoads, Edward J. M.: Manchus and Han. Ethnic Relations and Political Power in Late Qing and Early Republican China, 1861–1928, Seattle 2000.

Ribbe, Wolfgang: Geschichte Berlins, 2 Bde., München 1987.

Ribeiro, Darcy / Gregory Rabassa: The Brazilian People. The Formation and Meaning of Brazil. Gainesville, FL 2000.

Ribeiro, Darcy: Amerika und die Zivilisation. Die Ursachen der ungleichen Entwicklung der amerikanischen Völker, Frankfurt a. M. 1985.

Rich, Norman: Great Power Diplomacy 1814–1914, New York 1992.

Rich, Norman: The Age of Nationalism and Reform 1850–1890, New York 1977^2.

Richards, Edward G.: Mapping Time. The Calendar and Its History, Oxford 1998.

Richards, Eric: How Did Poor People Emigrate from the British Isles to Australia in the Nineteenth Century? in: JBS 32 (1993). P. 250–279.

Richards, John F.: The Mughal Empire, Cambridge 1993.

Richards, John F.: The Unending Frontier. An Environmental History of the Early Modern World, Berkeley, CA 2003.

Richardson, Peter: Chinese Mine Labour in the Transvaal, London 1982.

Richter, Daniel K.: Facing East from Indian Country: A Native History of Early America, Cambridge, MA 2001.

Richthofen, Ferdinand Freiherr von: China. Ergebnisse eigener Reisen und darauf begründeter Studien, 5 Bde., Berlin 1877–1912.

Rickard, John: Australia. A Cultural History, Harlow 1996^2.

Ricklefs, M. C.: A History of Modern Indonesia since c. 1300, Basingstoke 2001^3.

Ridley, Jane: Edwin Lutyens. His Life, His Wife, His Work, London 2003.

Rieger, Bernhard: Technology and the Culture of Modernity in Britain and Germany, 1890–1945, Cambridge 2005.

Riekenberg, Michael: Ethnische Kriege in Lateinamerika im 19. Jahrhundert, Stuttgart 1997.

Riekenberg, Michael: Gewaltsegmente. Über einen Ausschnitt der Gewalt in Lateinamerika, Leipzig 2003.

Riesenberger, Dieter: Für Humanität in Krieg und Frieden. Das Internationale Rote Kreuz 1863–1977, Göttingen 1992.

Riley, James C.: Rising Life Expectancy, Cambridge 2001.

Ringer, Fritz K.: Die Gelehrten. Der Niedergang der deutschen Mandarine 1890–1933, Stuttgart 1983.

Ringer, Fritz K.: Education and Society in Modern Europe, Bloomington, IN 1979.

Rittaud-Hutinet, Jacques: Le cinéma des origines. Les frères Lumière et leurs opérateurs, Seyssel 1985.

Ritter, Carl: Die Erdkunde im Verhältniß zur Natur und zur Geschichte des Menschen, 2. Aufl., 19 Bde., Berlin 1822–1859.

Ritter, Carl: Einleitung zur allgemeinen und vergleichenden Geographie, Berlin 1852.

Ritter, Gerhard A. / Klaus Tenfelde: Arbeiter im Deutschen Kaiserreich 1871 bis 1914, Bonn 1992.

Rivet, Daniel: Le Maroc de Lyautey à Mohammed V. Le double visage du protectorat, Paris 1999.

Roach, Joseph: Cities of the Dead. Circum-Atlantic Performance, New York 1996.

Robb, Graham: The Discovery of France. A Historical Geography from the Revolution to the First World War, New York 2007.

Robb, Peter: Peasants’ Choices? Indian Agriculture and the Limits of Commercialization in Nineteenth-Century Bihar // EcHR 45 (1992). P. 97–119.

Robbins, Richard G.: Famine in Russia, 1891–1892. The Imperial Government Responds to a Crisis, New York 1975.

Roberts, Andrew: Salisbury. Victorian Titan, London 1999.

Roberts, J. A. G.: China to Chinatown. Chinese Food in the West, London 2002.

Roberts, John M.: Twentieth Century. The History of the World, 1901 to 2000, New York 1999.

Robertson, Bruce Carlisle: Raja Rammohan Ray. The Father of Modern India, Delhi 1995.

Robinson, David: Muslim Societies in African History, Cambridge 2004.

Robinson, Francis: Islam and Muslim History in South Asia, New Delhi 2000.

Robinson, Michael E.: Korea’s Twentieth-Century Odyssey. A Short History, Honolulu 2007.

Rock, David: Argentina, 1516–1987. From Spanish Colonization to Alfonsín, Berkeley, CA 1987.

Rodger, Nicholas A. M.: The Command of the Sea. A Naval History of Britain 1649–1815, London 2004.

Rodger, Richard (Ed.): European Urban History. Prospect and Retrospect, Leicester 1993.

Rodgers, D. T.: Contested Truths, Keywords in American Politics Since Independence. New York 1987.

Rodgers, Daniel T.: Atlantic Crossings. Social Politics in an Progressive Age, Cambridge, MA 1998.

Rodríguez O., Jaime E.: The Emancipation of America // AHR 105 (2000). P. 131–152.

Rodríguez O., Jaime E.: The Independence of Spanish America, Cambridge 1998.

Rodriguez, J. E.: Independence of Spanish America. Cambridge 1998.

Roediger, David R.: Working Toward Whiteness. How America’s Immigrants Became White, New York 2005.

Rogan, Eugene L.: Frontiers of the State in the Late Ottoman Empire. Transjordan, 1850–1921, Cambridge 1999.

Rogin, Michael Paul: Fathers and Children. Andrew Jackson and the Subjugation of the American Indians, New York 1975.

Rogowski, Ronald: Commerce and Coalitions. How Trade Affects Domestic Political Alignments, Princeton, NJ 1989.

Röhl, John C. G.: Wilhelm II., 3 Bde., München 1993–2008.

Röhl, Wilhelm (Ed.): History of Law in Japan since 1868, Leiden 2005.

Rohrbough, Malcolm J.: Aspen. The History of a Silver Mining Town, 1879–1893, New York 1986.

Rohrbough, Malcolm J.: Days of Gold. The California Gold Rush and the American Nation, Berkeley, CA 1997.

Rokkan, Stein: Staat, Nation und Demokratie in Europa, hg. von Peter Flora, Frankfurt a. M. 2000.

Romein, Jan: The Watershed of Two Eras. Europe in 1900, Middletown, CT 1978.

Rosanvallon, Pierre: Der Staat in Frankreich von 1789 bis in die Gegenwart, Münster 2000b.

Rosanvallon, Pierre: La démocratie inachevée. Historie de la souveraineté du peuple en France, Paris 2000a.

Rosanvallon, Pierre: Le sacre du citoyen. Histoire du suffrage universel en France, Paris 1992.

Rosen, Charles: The Classical Style. Haydn, Mozart, Beethoven, London 1971.

Rosen, Charles: The Romantic Generation, Cambridge, MA 1995.

Rosen, George: A History of Public Health, New York 1958.

Rosenberg, Charles E.: The Cholera Years. The United States in 1832, 1849, and 1866, Chicago 1962.

Rösener, Werner: Die Bauern in der europäischen Geschichte, München 1993.

Rosner, Erhard: Medizingeschichte Japans, Leiden 1989.

Ross, Dorothy: The Origins of American Social Science, Cambridge 1991.

Ross, Robert / Gerard J. Telkamp (Ed.): Colonial Cities, Dordrecht 1985.

Ross, Robert: Status and Respectability in the Cape Colony, 1750–1870. A Tragedy of Manners, Cambridge 1999.

Rossabi, Morris: China and Inner Asia. From 1368 to the Present Day, London 1975.

Rosselli, John: Singers of Italian Opera. The History of a Profession, Cambridge 1992.

Rostow, Walt W.: The World Economy. History and Prospect, Austin, TX 1978.

Rotberg, Robert I.: The Founder. Cecil Rhodes and the Pursuit of Power, New York 1988.

Roth, Ralf: Das Jahrhundert der Eisenbahn. Die Herrschaft über Raum und Zeit 1800–1914, Ostfildern 2005.

Rothblatt, Sheldon / Björn Wittrock (Ed.): The European and American University since 1800. Historical and Sociological Essays, Cambridge 1993.

Rothblatt, Sheldon: The Revolution of the Dons. Cambridge and Society in Victorian England, London 1968.

Rothermund, Dietmar (Hg.): Aneignung und Selbstbehauptung. Antworten auf die europäische Expansion, München 1999.

Rothermund, Dietmar: Indiens wirtschaftliche Entwicklung. Von der Kolonialzeit bis zur Gegenwart, Paderborn 1985.

Rothfels, Nigel: Savages and Beasts. The Birth of the Modern Zoo, Baltimore, MD 2002.

Rouleau, Bernard: Paris. Histoire d’un espace, Paris 1997.

Roussillon, Alain: Identité et modernité. Les voyageurs égyptiens au Japon (XIXe–XXe siècle), Arles 2005.

Rowe, William T.: Hankow, Vol. 1–2, Stanford, CA 1984–1989.

Rowe, William T.: Saving the World. Chen Hongmou and Elite Consciousness in Eighteenth-Century China, Stanford, CA 2001.

Rowley, Charles D.: The Destruction of Aboriginal Society, Harmondsworth 1974.

Roy Thirthankar: Economic History and Modern India: Redefining the Link // The Journal of Economic Perspectives, Vol. 16, N. 3 (Summer, 2002). P. 109–130.

Roy, Thirthankar: The Economic History of India 1857–1947. Delhi 2000.

Royle, Edward: Revolutionary Britannia? Reflections on the Threat of Revolution in Britain, 1789–1848, Manchester 2000.

Rubinger, Richard: Popular Literacy in Early Modern Japan, Honolulu 2007.

Rubinstein, William D. (Ed.): Wealth and the Wealthy in the Modern World, London 1980.

Ruble, Blair A.: Second Metropolis. Pragmatic Pluralism in Gilded Age Chicago, Silver Age Moscow and Meiji Osaka, Cambridge 2001.

Ruedy, John: Modern Algeria. The Origins and Development of a Nation, Bloomington, IN 1992.

Rüegg, Walter (Hg.): Geschichte der Universität in Europa, 4 Bde., München 1993–2008.

Ruggiero, Guido de: Geschichte des Liberalismus in Europa, München 1930.

Rupp, Leila J.: Worlds of Women. The Making of an International Women’s Movement, Princeton, NJ 1997.

Russell, William Howard: Meine sieben Kriege. Die ersten Reportagen von den Schlachtfeldern des 19. Jahrhunderts, Frankfurt a. M. 2000.

Rustemeyer, Angela: Dienstboten in Petersburg und Moskau 1861–1917. Hintergrund, Alltag, soziale Rolle, Stuttgart 1996.

Rutherford, Susan: The Prima Donna and Opera, 1815–1930, Cambridge 2006.

Ruthven, Malise / Azim Nanji: Historical Atlas of Islam, Cambridge, MA 2004.

Ryan, James R.: Picturing Empire. Photography and the Visualization of the British Empire, London 1997.

Ryan, Mary P.: Civic Wars. Democracy and Public Life in the American City during the Nineteenth Century, Berkeley, CA 1997.

Sabel, Charles F. / Jonathan Zeitlin (Ed.): World of Possibilities. Flexibility and Mass Production in Western Industrialization, Cambridge 1997.

Sachs, Jeffrey D. (Ed.): Developing Country Debt and the World Economy, Chicago 1989.

Sachs, Jeffrey D.: Tropical Underdevelopment, Cambridge, MA 2001.

Sahlins, Marshall D.: Anahulu. The Anthropology of History in the Kingdom of Hawaii, Bd. 1: Historical Ethnography, Chicago 1992.

Sahlins, Peter: Forest Rites. The War of the Demoiselles in Nineteenth-Century France, Cambridge, MA 1994.

Said, Edward W.: Orientalism, London 1978.

Samson, Jane (Ed.): The British Empire, Oxford 2001.

Samson, Jim (Ed.): The Cambridge History of Nineteenth-Century Music, Cambridge 2002.

Sanneh, Lamin: Abolitionists Abroad. American Blacks and the Making of Modern West Africa. Cambridge, MA 1999.

Sanneh, Lamin: Disciples of all Nations. Pillars of World Christianity, New York 2007.

Sanneh, Lamin: The Crown and the Turban. Muslims and West African Pluralism. Boulder, CO 1997.

Sarasin, Philipp: Stadt der Bürger. Bürgerliche Macht und städtische Gesellschaft. Basel 1846–1914, Göttingen 1997^2.

Sarmiento, Domingo Faustino: Barbarei und Zivilisation. Das Leben des Facundo Quiroga [1845], Frankfurt a. M. 2007.

Sartorius von Waltershausen, August: Die Entstehung der Weltwirtschaft. Geschichte des zwischenstaatlichen Wirtschaftslebens vom letzten Viertel des achtzehnten Jahrhunderts bis 1914, Jena 1931.

Sassen, S.: The global city. New York, London, Tokyo, Princeton, N. J., 2001.

Sassoon, Donald: The Culture of the Europeans. From 1800 to the Present, London 2006.

Satre, Lowell J.: Chocolate on Trial. Slavery, Politics, and the Ethics of Business, Athens, OH 2005.

Saunders, David: Russia in the Age of Reaction and Reform 1801–1881, London 1992.

Sautter, Udo: Geschichte Kanadas. Von der europäischen Entdeckung bis zur Gegenwart, München 1992.

Sayer, Derek: The Coasts of Bohemia. A Czech History, Princeton, NJ 1998.

Scarr, Deryck: The History of the Pacific Islands. Kingdoms of the Reefs, Basingstoke 1990.

Schalenberg, Marc: Humboldt auf Reisen? Die Rezeption des «deutschen Universitätsmodells» in den französischen und britischen Reformdiskursen (1810–1870), Basel 2002.

Schama, Simon: Patriots and Liberators. Revolution in the Netherlands, London 1977.

Scheffler, Thomas: «Fertile Crescent», «Orient», «Middle East». The Changing Mental Maps of Southwest Asia // European Review of History 10 (2003). P. 253–272.

Schenda, Rudolf: Volk ohne Buch. Studien zur Sozialgeschichte der populären Lesestoffe 1770–1910, Frankfurt a. M. 1970.

Schendel, Willem van / Henk Schulte Nordholt (Ed.): Time Matters. Global and Local Time in Asian Societies, Amsterdam 2001.

Scherrer, Jutta: Kulturologie. Rußland auf der Suche nach einer zivilisatorischen Identität, Göttingen 2003.

Scherzer, Kenneth A.: The Unbound Community. Neighborhood Life and Social Structure in New York City, 1830–1875, Durham, NC 1992.

Schieder, Theodor: Nationalismus und Nationalstaat. Studien zum nationalen Problem im modernen Europa, Göttingen 1991.

Schieder, Theodor: Staatensystem als Vormacht der Welt 1848–1918, Frankfurt a. M. 1977.

Schilling, Heinz: Die neue Zeit. Vom Christenheitseuropa zum Europa der Staaten 1250 bis 1750, Berlin 1999.

Schinz, Alfred: Cities in China, Berlin 1989.

Schivelbusch, Wolfgang: Die Geschichte der Eisenbahnreise. Zur Industrialisierung von Raum und Zeit im 19. Jahrhundert, München 1977.

Schivelbusch, Wolfgang: Lichtblicke. Zur Geschichte der künstlichen Helligkeit im 19. Jahrhundert, München 1983.

Schlaffer, Heinz: Die kurze Geschichte der deutschen Literatur, München 2002.

Schleier, Hans: Geschichte der deutschen Kulturgeschichtsschreibung, 2 Bde., Waltrop 2003.

Schlögel, Karl: Im Raume lesen wir die Zeit. Über Zivilisationsgeschichte und Geopolitik, München 2003.

Schlör, Joachim: Nachts in der großen Stadt. Paris, Berlin, London 1840–1930, München 1991.

Schmale, Wolfgang: Geschichte Europas, Wien 2000.

Schmid, André: Korea between Empires, 1895–1919, New York 2002.

Schmidt, Manfred G.: Sozialpolitik in Deutschland. Historische Entwicklung und internationaler Vergleich, Opladen 1998.

Schmidt, Nelly: L’ Abolition de l’esclavage. Cinq siècles de combats, XVIe–XXe siecle, Paris 2005.

Schmidt, Peer, et al.: Kleine Geschichte Spaniens, Stuttgart 2002.

Schmidt, Peer: Der Guerrillero. Die Entstehung des Partisanen in der Sattelzeit der Moderne. Eine atlantische Perspektive 1776–1848 // GG 29 (2003), S. 161–190.

Schmidt-Glintzer, Helwig: Eurasien als kulturwissenschaftliches Forschungsthema // Wolfgang Gantke et al. (Hg.): Religionsbegegnung und Kulturaustausch in Asien, Wiesbaden 2002. S. 185–199.

Schmidt-Glintzer, Helwig: Geschichte der chinesischen Literatur, Bern 1990.

Schmidt-Nowara, Christopher: Empire and Antislavery. Spain, Cuba, and Puerto Rico, 1833–1874, Pittsburgh 1999.

Schmied, Gerhard: Soziale Zeit. Umfang, «Geschwindigkeit» und Evolution, Berlin 1985.

Schmoeckel, Matthias: Die Großraumtheorie. Ein Beitrag zur Geschichte der Völkerrechtswissenschaft im Dritten Reich, insbesondere der Kriegszeit, Berlin 1994.

Schneer, Jonathan: London 1900. The Imperial Metropolis, New Haven, CT 1999.

Schneider, Ronald M.: Latin American Political History. Patterns and Personalities, Boulder, CO 2007.

Schneider, Ute: Die Macht der Karten. Eine Geschichte der Kartographie vom Mittelalter bis heute, Darmstadt 2004.

Schölch, Alexander: Ägypten den Ägyptern! Die politische und gesellschaftliche Krise in den Jahren 1878–1882 in Ägypten, Zürich 1972.

Schölch, Alexander: Ägypten in der ersten und Japan in der zweiten Hälfte des 19. Jahrhunderts. Ein entwicklungsgeschichtlicher Vergleich // GWU 33 (1982). S. 333–346.

Schölch, Alexander: Der arabische Osten im 19. Jahrhundert 1800–1914 // Ulrich Haarmann (Hg.): Geschichte der arabischen Welt, München 2001^4. S. 365–431.

Scholte, Jan Aart: Globalization. A Critical Introduction, Basingstoke 2000.

Schoppa, R. Keith: Xiang Lake. Nine Centuries of Chinese Life, New Haven, CT 1989.

Schorkowitz, Dittmar: Staat und Nationalitäten in Russland. Der Integrationsprozess der Burjaten und Kalmücken, 1822–1925, Stuttgart 2001.

Schroeder, Paul W.: The Transformation of European Politics 1763–1848, Oxford 1994.

Schroeter, Daniel J.: Merchants of Essaouira. Urban Society and Imperialism in Southwestern Morocco, 1844–1886, Cambridge 1988.

Schudson, Michael: The Good Citizen. A History of American Civic Life, New York 1998.

Schularick, Moritz: Finanzielle Globalisierung in historischer Perspektive, Tübingen 2006.

Schulin, Ernst: Die Französische Revolution, München 2004^4.

Schulte Nordholt, Henk: The Spell of Power. A History of Balinese Politics 1650–1940, Leiden 1996.

Schultz, Hans-Dietrich: Deutschlands «natürliche Grenzen». «Mittellage» und «Mitteleuropa» in der Diskussion der Geographen seit Beginn des 19. Jahrhunderts // GG 15 (1989). S. 248–291.

Schultz, Hans-Dietrich: Raumkonstrukte der klassischen deutschsprachigen Geographie des 19. / 20. Jahrhunderts im Kontext ihrer Zeit // GG 28 (2002). S. 343–377.

Schultz, Kirsten: Tropical Versailles. Empire, Monarchy, and the Portuguese Royal Court in Rio de Janeiro, 1808–1821, New York 2001.

Schulze, Hagen: Staat und Nation in der europäischen Geschichte, München 1994.

Schulze, Reinhard: Die islamische Welt in der Neuzeit (16.–19. Jahrhundert) // Albrecht Noth / Jürgen Paul (Hg.): Der islamische Orient. Grundzüge seiner Geschichte, Würzburg 1998. S. 333–406.

Schulze, Reinhard: The Birth of Tradition and Modernity in 18th and 19th-Century Islamic Culture. The Case of Printing // Culture and History 16 (1997). P. 29–72.

Schulze, Winfried: Die Zahl der Opfer der Französischen Revolution // GWU 59 (2008) S. 140–152.

Schumpeter, Joseph A.: Aufsätze zur Soziologie, Tübingen 1953.

Schumpeter, Joseph A.: History of Economic Analysis, London 1954.

Schumpeter, Joseph A.: Konjunkturzyklen. Eine theoretische, historische und statistische Analyse des kapitalistischen Prozesses, 2 Bde., Göttingen 1961.

Schwab, Raymond: La renaissance orientale, Paris 1950.

Schwarcz, Vera: The Chinese Enlightenment. Intellectuals and the Legacy of the May Fourth Movement of 1919, Berkeley, CA 1986.

Schwebell, Gertrud C. (Hg.): Die Geburt des modernen Japan in Augenzeugenberichten, München 1981.

Schwentker, Wolfgang: Die Samurai, München 2003.

Schwentker, Wolfgang: Max Weber in Japan. Eine Untersuchung zur Wirkungsgeschichte 1905–1995, Tübingen 1998.

Scott, Hamish M.: The Birth of a Great Power System, 1740–1815, Harlow 2006.

Scott, James C.: Seeing Like a State. How Certain Schemes to Improve the Human Condition Have Failed, New Haven, CT 1998.

Scott, Rebecca J.: Degrees of Freedom. Louisiana and Cuba after Slavery, Cambridge, MA 2005.

Scott, Tom (Ed.): The Peasantries of Europe from the Fourteenth to the Eighteenth Centuries, London 1998.

Sdvizkov, Denis: Das Zeitalter der Intelligenz. Zur vergleichenden Geschichte der Gebildeten in Europa bis zum Ersten Weltkrieg, Göttingen 2006.

Searing, James F.: West African Slavery and Atlantic Commerce. The Senegal River Valley, 1700–1860, Cambridge 1993.

Searle, Geoffrey R.: A New England? Peace and War 1886–1918, Oxford 2004.

Searle, Geoffrey R: Morality and the Market in Victorian Britain, Oxford 1998.

Seavoy, Ronald E.: Famine in Peasant Societies, New York 1986.

Seely, Robert: The Russian-Chechen Conflict, 1800–2000. A Deadly Embrace, London 2001.

Seibt, G.: Rom oder Tod. Der Kampf um die italienische Hauptstadt. Berlin 2001.

Seidensticker, Edward: Low City, High City. Tokyo from Edo to the Earthquake, London 1983.

Seidl, Wolf: Bayern in Griechenland. Die Geburt des griechischen Nationalstaats und die Regierung König Ottos, München 1981.

Semmel, Bernard: Jamaican Blood and Victorian Conscience. The Governor Eyre Controversy, Westport, CT 1962.

Semmel, Bernard: The Liberal Ideal and the Demons of Empire. Theories of Imperialism from Adam Smith to Lenin, Baltimore, MD 1993.

Sen, Amartya: The Argumentative Indian. Writings on Indian Culture, History and Identity, London 2005.

Sennett, Richard: Flesh and Stone. The Body and the City in Western Civilization, New York 1994.

Seton-Watson, Hugh: Nations and States. An Inquiry into the Origins of Nations and the Politics of Nationalism, London 1977.

Seton-Watson, Hugh: The Russian Empire 1801–1917, Oxford 1967.

Shang Keqiang / Liu Haiyan: Tianjin zujie shehui yanjiu [Исследования концессионного общества в Тяньцзине], Tianjin 1996.

Shannon, Richard: Gladstone, Vol. 1–2, London 1982–99.

Shao Qin: Culturing Modernity. The Nantong Model, 1890–1930, Stanford, CA 2003.

Sharma, Arvind (Ed.): Modern Hindu Thought. The Essential Texts, Oxford 2002.

Shaw, Stanford J.: Between Old and New. The Ottoman Empire under Sultan Selim III, 1789–1807, Cambridge, MA 1971.

Shaw, Stanford J.: The Jews of the Ottoman Empire and the Turkish Republic, New York 1991.

Sheehan, James J.: Museums in the German Art World. From the End of the Old Regime to the Rise of Modernism, Oxford 2000.

Shih, Vincent Y. C.: The Taiping Ideology. Its Sources, Interpretations, and Influences, Seattle 1967.

Shimazu Naoko: Japan, Race and Equality. The Racial Equality Proposal of 1919, London 1998.

Shipps, Jan: Mormonism. The Story of a New Religious Tradition, Urbana, IL 1985.

Showalter, Dennis: The Wars of German Unification, London 2004.

Siddiqi, Asiya: Ayesha’s World. A Butcher’s Family in Nineteenth-Century Bombay // CSSH 43 (2001). P. 101–129.

Sieferle, Rolf Peter, et al.: Das Ende der Fläche. Zum gesellschaftlichen Stoffwechsel der Industrialisierung, Köln 2006.

Siegrist, Hannes, et al. (Hg.): Europäische Konsumgeschichte. Zur Gesellschaftsund Kulturgeschichte des Konsums (18. bis 20. Jahrhundert), Frankfurt a. M. 1997.

Siemann, Wolfram: Vom Staatenbund zum Nationalstaat. Deutschland 1806–1871, München 1995.

Silberman, Bernard S.: Cages of Reason. The Rise of the Rational State in France, Japan, the United States, and Great Britain, Chicago 1993.

Silva, K. M. de: A History of Sri Lanka, London 1981.

Simey, T. S. / M. B. Simey: Charles Booth. Social Scientist, Oxford 1960.

Simmons, I. G.: An Environmental History of Great Britain. From 10 000 Years Ago to the Present, Edinburgh 2001.

Simonton, Deborah: A History of European Women’s Work, 1700 to the Present, London 1998.

Singaravélou, Pierre: L’ École Française d’Extrême-Orient ou l’institution des marges (1898–1956), Paris 1999.

Singer, James D. / Melvin Small: Resort to Arms. International and Civil Wars, 1816–1980, Beverly Hills 1982.

Singh, Chetan: Natural Premises. Ecology and Peasant Life in the Western Himalaya, 1800–1950, Delhi 1998.

Sinor, Denis: Introduction. The Concept of Inner Asia // Idem. (Ed.): The Cambridge History of Early Inner Asia, Cambridge 1990. P. 1–18.

Skinner, G. William (Ed.): The City in Late Imperial China, Stanford, CA 1977.

Skinner, G. William: Chinese Society in Thailand. An Analytical History, Ithaca, NY 1957.

Skocpol, Theda: States and Social Revolutions, Cambridge 1979.

Slatta, Richard W.: Cowboys of the Americas, New Haven, CT 1990.

Slatta, Richard W.: Gauchos and the Vanishing Frontier, Lincoln, NE 1983.

Slezkine, Yuri: Arctic Mirrors. Russia and the Small Peoples of the North, Ithaca, NY 1994.

Slotkin, Richard: Regeneration through Violence. The Mythology of the American Frontier, 1600–1860, Middletown, CT 1973.

Slotkin, Richard: The Fatal Environment. The Myth of the Frontier in the Age of Industrialization, 1800–1890, New York 1985.

Smallman-Raynor, Matthew / Andrew D. Cliff: War Epidemics. A Historical Geography of Infectious Diseases in Military Conflict and Civil Strife, 1850–2000, Oxford 2004.

Smelser, Neil J. / Paul B. Baltes (Ed.): International Encyclopedia of the Social and Behavioral Sciences, Vol. 1–26, Amsterdam 2001.

Smil, Vaclav: Creating the Twentieth Century. Technical Innovations of 1867–1914 and Their Lasting Impact, Oxford 2005.

Smil, Vaclav: Energy in World History, Boulder, CO 1994.

Smith, Andrew B.: Pastoralism in Africa. Origins and Development Ecology, London 1992.

Smith, Anthony D.: Nationalism and Modernism, London 1998.

Smith, Crosbie / M. Norton Wise: Energy and Empire. A Biographical Study of Lord Kelvin, Cambridge 1989.

Smith, Crosbie: The Science of Energy. A Cultural History of Energy Physics in Victorian Britain, London 1998.

Smith, David A., et al. (Ed.): States and Sovereignty in the Global Economy, London 1999.

Smith, Jeremy: Europe and the Americas. State Formation, Capitalism and Civilizations in Atlantic Modernity, Leiden 2006.

Smith, Joseph: The Spanish-American War. Conflict in the Caribbean and the Pacific, 1895–1902, Harlow 1994.

Smith, Mark M.: Debating Slavery. Economy and Society in the Antebellum American South, Cambridge 1998.

Smith, Mark M.: Mastered by the Clock. Time, Slavery and Freedom in the American South, Chapel Hill, NC 1997.

Smith, Michael Stephen: The Emergence of Modern Business Enterprise in France, 1800–1930, Cambridge, MA 2006.

Smith, Richard J.: China’s Cultural Heritage. The Qing Dynasty, 1644–1912, Boulder, CO 1994^2.

Smith, Thomas C.: Peasant Time and Factory Time in Japan // P&P 111 (1986), P. 165–197.

Smith, Thomas C.: The Agrarian Origins of Modern Japan, Stanford, CA 1959.

Smith, Woodruff D.: Politics and the Sciences of Culture in Germany, 1840–1920, New York 1991.

Snouck Hurgronje, Christiaan: Mekka in the Latter Part of the Nineteenth Century. Daily Life, Customs and Learning, Leiden 1931.

Snowden, Frank M.: Naples in the Time of Cholera, 1884–1911, Cambridge 1995.

Sohrabi, Nader: Global Waves, Local Actors. What the Young Turks Knew about Other Revolutions and Why It Mattered // CSSH 44 (2002). P. 45–79.

Sohrabi, Nader: Historicizing Revolutions. Constitutional Revolutions in the Ottoman Empire; Iran, and Russia, 1905–1908 // AJS 100 (1995). P. 1383–1447.

Solé, Robert: Le grand voyage de l’obélisque, Paris 2004.

Sombart, Werner: Warum gibt es in den Vereinigten Staaten keinen Sozialismus? Tübingen 1906.

Somel, Seluk Akin: The Modernization of Public Education in the Ottoman Empire 1839–1908. Islamization, Autocracy and Discipline, Leiden 2001.

Sondhaus, Lawrence: Naval Warfare, 1815–1914, London 2001.

Sorin, Gerald: A Time for Building. The Third Migration, 1880–1920, Baltimore, MD 1992.

Soto, Hernando de: The Mystery of Capital. Why Capitalism Triumphs in the West and Fails Everywhere Else, New York 2000.

Souçek, Svat: A History of Inner Asia, Cambridge 2000.

Spang, Rebecca L.: Paradigms and Paranoia. How Modern is the French Revolution? in: AHR 108 (2003). P. 119–147.

Spang, Rebecca L.: The Invention of the Restaurant. Paris and Modern Gastronomic Culture, Cambridge, MA 2000.

Spate, O. H. K.: The Pacific since Magellan, Vol. 1–3, London 1979–1988.

Speirs, Ronald / John Breuilly (Ed.): Germany’s Two Unifications. Anticipations, Experiences, Responses, Basingstoke 2005.

Spellman, William M.: Monarchies 1000–2000, London 2001.

Spence, Jonathan: Chinas Weg in die Moderne, München 1995.

Spence, Jonathan: God’s Chinese Son. The Taiping Heavenly Kingdom of Hong Xiuquan, New York 1996.

Spence, Mark David: Dispossessing the Wilderness. Indian Removal and the Making of the National Parks, New York 1999.

Sperber, Jonathan: Bürger, Bürgertum, Bürgerlichkeit, Bürgerliche Gesellschaft. Studies of the German (Upper) Middle Class and Its Sociocultural World // JMH 69 (1997). P. 271–297.

Sperber, Jonathan: The European Revolutions 1848–1851, Cambridge 2005^2.

Spiekermann, Uwe: Basis der Konsumgesellschaft. Entstehung und Entwicklung des modernen Kleinhandels in Deutschland 1850–1914, München 1999.

Spiers, E. M.: The Late Victorian Army, 1868–1902. Manchester 1992.

Spiro, Melford E.: Buddhism and Society. A Great Tradition and Its Burmese Vicissitudes, Berkeley, CA 1982^2.

Stadler, Peter: Cavour. Italiens liberaler Reichsgründer, München 2001.

Stafford, Robert A.: Scientist of Empire. Sir Roderick Murchison, Scientific Exploration and Victorian Imperialism, Cambridge 1989.

Staiger, Brunhild, et al. (Hg.): Das große China-Lexikon, Darmstadt 2003.

Stampp, Kenneth M.: America in 1857. A Nation on the Brink, New York 1990.

Standage, Tom: The Victorian Internet. The Remarkable Story of the Telegraph and the Nineteenth Century’s Online Pioneers, London 1998.

Stanley, Peter: White Mutiny. British Military Culture in India, 1825–1875, London 1998.

Staples, John R.: Cross-Cultural Encounters on the Ukrainian Steppe. Settling the Molochna Basin, 1783–1861, Toronto 2003.

Starrett, Gregory: Putting Islam to Work. Education, Politics, and Religious Transformation in Egypt, Berkeley, CA 1998.

Stearns, Peter N.: The Industrial Revolution in World History, Boulder, CO 1993.

Steckel, Richard H. / Jerome C. Rose (Ed.): The Backbone of History. Health and Nutrition in the Western Hemisphere, Cambridge 2002.

Steckel, Richard H. / Roderick Floud (Ed.): Health and Welfare during Industrialization, Chicago 1997.

Stedman Jones, Gareth: An End to Poverty. A Historical Debate, London 2005.

Steinbach, M.: Abgrund Metz – Kriegserfahrung, Belagerungsalltag und nationale Erziehung im Schatten einer Festung 1870/71. München 2002.

Steinberg, David Joel et al. (Ed.): In Search of Southeast Asia. A Modern History, Honolulu 1987.

Steinberg, John W., et al. (Ed.): The Russo-Japanese War in Global Perspective. World War Zero, Leiden 2005.

Steinfeld, Robert J.: Coercion, Contract and Free Labor in the Nineteenth Century, Cambridge 2001.

Steinfeld, Robert J.: The Invention of Free Labor. The Employment Relation in English and American Law and Culture, 1350–1870, Chapel Hill, NC 1991.

Steinhardt, Nancy Shatzman: Chinese Imperial City Planning, Honolulu 1990.

Stephan, John J.: The Russian Far East. A History, Stanford, CA 1994.

Stephanson, Anders: Manifest Destiny. American Expansionism and the Empire of Right, New York 1998^2.

Stern, Fritz: Gold und Eisen. Bismarck und sein Bankier Bleichröder, Frankfurt a. M. 1978.

Sternberger, Dolf: Panorama oder Ansichten vom 19. Jahrhundert [1938], Frankfurt a. M. 1974.

Stevenson, David: Der Erste Weltkrieg 1914–1918, Düsseldorf 2006.

Stewart, James Brewer: Holy Warriors. The Abolitionists and American Slavery, rev. ed., New York 1997.

Stiegler, Bernd: Philologie des Auges. Die photographische Entdeckung der Welt im 19. Jahrhundert, München 2001.

Stierle, Karlheinz: Der Mythos von Paris. Zeichen und Bewußtsein der Stadt, München 1993.

Stietencron, Heinrich von: Der Hinduismus, München 2001.

Stinchcombe, Arthur L.: Economic Sociology, New York 1983.

Stinchcombe, Arthur L.: Stratification and Organization. Selected Papers, Cambridge, MA 1986.

Stinchcombe, Arthur L.: Sugar Island Slavery in the Age of Enlightenment. The Political Economy of the Caribbean World, Princeton, NJ 1995.

Stites, Richard: Serfdom, Society, and the Arts in Imperial Russia. The Pleasure and the Power, New Haven, CT 2005.

Stöber, Rudolf: Deutsche Pressegeschichte. Einführung, Systematik, Glossar, Konstanz 2000.

Stocking, George W.: After Tylor. British Social Anthropology, 1888–1951, London 1996.

Stocking, George W.: Victorian Anthropology, New York 1987.

Stokes, Eric: The English Utilitarians and India, Oxford 1959.

Stoler, Ann Laura: Capitalism and Confrontation in Sumatra’s Plantation Belt, 1870–1979, New Haven, CT 1985.

Stolleis, Michael / Yanagihara Masaharu (Ed.): East Asian and European Perspectives on International Law, Baden-Baden 2004.

Stone, Bailey: Reinterpreting the French Revolution. A Global-historical Perspective, Cambridge 2002.

Stone, Irving: The Global Export of Capital from Great Britain, 1865–1914. A Statistical Survey, New York 1999.

Strachan, Hew: The First World War, Bd. 1: To Arms, Oxford 2001.

Strachey, Lytton: Eminent Victorians [1918], definitive ed., London 2002.

Streets, Heather: Martial Races. The Military, Race and Masculinity in British Imperial Culture, 1857–1914, Manchester 2004.

Stuchtey, Benedikt (Ed.): Science across the European Empires 1800–1950, Oxford 2005.

Stuchtey, Benedikt: Die europäische Expansion und ihre Feinde. Kolonialismuskritik vom 18. bis in das 20. Jahrhundert, München 2008.

Sugihara Kaoru (Ed.): Japan, China, and the Growth of the Asian International Economy, 1850–1949, Oxford 2005.

Sugihara Kaoru: Japan as an Engine of the Asian International Economy, c. 1880–1936 // Japan Forum 2 (1989). P. 127–145.

Sugiyama Shinya / Linda Grove (Ed.): Commercial Networks in Modern Asia, Richmond 2001.

Sullivan, Michael: The Meeting of Eastern and Western Art, Berkeley, CA 1989.

Sunderland, Willard: Taming the Wild Field. Colonization and Empire on the Russian Steppe, Ithaca, NY 2004.

Sundhaussen, Holm: Geschichte Serbiens. 19.–21. Jahrhundert, Wien 2007.

Suny, Ronald Grigor: Looking toward Ararat. Armenia in Modern History, Bloomington, IN 1993.

Sutcliffe, Anthony (Ed.): Metropolis 1890–1940, London 1984.

Sutcliffe, Anthony: Paris. An Architectural History, New Haven, CT 1993.

Sutcliffe, Anthony: Towards the Planned City. Germany, Britain, the United States and France 1780–1914, Oxford 1981.

Sutherland, Donald M. G.: The French Revolution and Empire. The Quest for a Civic Order, Malden, MA 2003.

Suzuki Toshio: Japanese Government Loan Issues on the London Capital Market 1870–1913, London 1994.

Swedberg, Richard: Max Weber and the Idea of Economic Sociology, Princeton, NJ 1998.

Sweetman, John: The Oriental Obsession. Islamic Inspiration in British and American Art and Architecture 1500–1920, Cambridge 1988.

Sylla, Richard / Gianni Toniolo (Ed.): Patterns of European Industrialization. The Nineteenth Century, London 1991.

Szreter, Simon / Graham Mooney: Urbanization, Mortality, and the Standard of Living Debate. New Estimates of the Life at Birth in Nineteenth-Century British Cities // EcHR 51 (1998). P. 84–112.

Szücs, Jenö: Die drei historischen Regionen Europas, Frankfurt a. M. 1990.

Szyliowicz, Joseph S.: Education and Modernization in the Middle East, Ithaca, NY 1973.

Tadashi Wakabayashi, Bob: Anti-Foreignism and Western Learning in Early-Modern Japan: The «New Theses» of 1825. Cambirdge MA 1991.

Taguieff, Pierre-André: Le racisme, Paris 1997.

Tahtawi, Rifa’a Rafi’ al-: Ein Muslim entdeckt Europa. Rifa’a al-Tahtawi. Bericht über seinen Aufenthalt in Paris 1826–1831, hg. v. Karl Stowasser, München 1989.

Takaki, Ronald T.: A Different Mirror. A History of Multicultural America, Boston 1993.

Takaki, Ronald T.: Strangers from a Different Shore. A History of Asian Americans, New York 1989.

Takebayashi Shiro: Die Entstehung der Kapitalismustheorie in der Gründungsphase der deutschen Soziologie, Berlin 2003.

Takenaka Toru: Wagner-Boom in Meiji-Japan // Archiv für Musikwissenschaft 62 (2005). S. 13–31.

Tamaki Norio: Japanese Banking. A History, 1859–1959, Cambridge 1995.

Tanaka, Stefan: Japan’s Orient. Rendering Pasts into History, Berkeley, CA 1993.

Tanaka, Stefan: New Times in Modern Japan, Princeton, NJ 2004.

Tanner, Albert: Arbeitsame Patrioten – wohlanständige Damen. Bürgertum und Bürgerlichkeit in der Schweiz 1830–1914, Zürich 1995.

Tarling, Nicholas (Ed.): The Cambridge History of Southeast Asia, Vol. 1–2, Cambridge 1992.

Tarling, Nicholas: Imperialism in Southeast. «A Fleeting, Passing Phase», London 2001a.

Tarling, Nicholas: Southeast Asia. A Modern History, Oxford 2001b.

Taruskin, Richard: The Oxford History of Western Music, Vol. 1–6, Oxford 2005.

Taylor, Jean Gelman: The Social World of Batavia. European and Eurasian in Dutch Asia, Madison, WI 1984.

Taylor, Miles: The 1848 Revolution and the British Empire // P&P 166 (2000). P. 146–180.

Taylor, Miles: The Decline of British Radicalism, 1847–1860, Oxford 1995.

Taylor, P. J. O. (Ed.): A Companion to the «Indian Mutiny» of 1857, Delhi 1996.

Tedlow, Richard S.: New and Improved. The Story of Mass Marketing in America, New York 1990.

Teich, Mikuláš / Roy Porter (Ed.): The Industrial Revolution in National Context, Cambridge 1996.

Teich, Mikuláš / Roy Porter (Ed.): The National Question in Europe in Historical Context, Cambridge 1993.

Temperley, Howard (Ed.): After Slavery. Emancipation and its Discontents, London 2000.

Temperley, Howard: British Antislavery 1833–1870, London 1972.

Temperley, Howard: White Dreams, Black Africa. The Antislavery Expedition to the River Niger, 1841–1842. New Haven, CT 1991.

Teng Ssu-yü / John K. Fairbank (Ed.): China’s Response to the West, Cambridge, MA 1954.

Teng Ssu-yü: The Nien Army and Their Guerilla Warfare, 1851–1868, Paris 1961.

Tenorio-Trillo, Mauricio: Argucias de la historia. Siglo XIX, cultura y «América Latina», Mexico City 1999.

Tenorio-Trillo, Mauricio: Mexico at the World’s Fairs. Crafting a Modern Nation, Berkeley, CA 1996.

Terwiel, Barend J.: A History of Modern Thailand, 1767–1942, St. Lucia 1983.

Terwiel, Barend J.: Acceptance and Rejection. The First Inoculation and Vaccination Campaigns in Thailand // Journal of the Siam Society 76 (1988). P. 183–201.

Teuteberg, Hans Jürgen (Hg.): Durchbruch zum modernen Massenkonsum, Münster 1987.

Thant Myint-U.: The Making of Modern Burma, Cambridge 2001.

Thelin, John R.: A History of American Higher Education, Baltimore, MD 2004.

Therborn, Göran: Globalizations. Dimensions, Historical Waves, Regional Effects, Normative Governance // International Sociology 15 (2000). P. 151–179.

Theye, Thomas: Der geraubte Schatten. Eine Weltreise im Spiegel der ethnographischen Photographie, München 1989.

Thom, Martin: Republics, Nations and Tribes, London 1995.

Thompson, Dorothy: Queen Victoria. Gender and Power, London 2001.

Thompson, E. P.: The Making of the English Working Class, London 1963.

Thompson, E. P.: Time, Work-discipline and Industrial Capitalism // P&P 38 (1967). P. 56–97.

Thompson, F. M. L. (Ed.): The Cambridge Social History of Britain, 1750–1950. Vol. 1–3, Cambridge 1990.

Thongchai Winichakul: Siam Mapped. A History of the Geo-Body of a Nation, Honolulu 1994.

Thornton, Russell: American Indian Holocaust and Survival. A Population History since 1492, Norman 1987.

Tilchin, William N.: Theodore Roosevelt and the British Empire. A Study in Presidental Statecraft, Basingstoke 1997.

Tilly, Charles (Ed.): The Formation of National States in Western Europe, Princeton, NJ 1975.

Tilly, Charles / Wim P. Blockmans (Ed.): Cities and the Rise of States in Europe, A. D. 1000 to 1800, Boulder, CO 1994.

Tilly, Charles: Coercion, Capital, and European States, AD 990–1992, Oxford 1992.

Tilly, Charles: Democracy, Cambridge 2007.

Tilly, Charles: Die europäischen Revolutionen, München 1993.

Tilly, Charles: The Politics of Collective Violence, Cambridge 2003.

Tilly, Chris / Charles Tilly: Work under Capitalism, Boulder, CO 1998.

Tilly, Louise A. / Joan W. Scott: Women, Work and Family, New York 1987.

Tinker, Hugh: A New System of Slavery. The Export of Indian Labour Overseas, 1830–1920, London 1974.

Tipton, Frank: The Rise of Asia. Economics, Society and Politics in Contemporary Asia, Basingstoke 1998.

Tobler, Hans Werner: Die mexikanische Revolution. Gesellschaftlicher Wandel und politischer Umbruch, 1876–1940, Frankfurt a. M. 1984.

Toby, Ronald P.: State and Diplomacy in Early Modern Japan. Asia in the Development of the Tokugawa Bakufu, Stanford, CA 1984.

Tocqueville, Alexis de: Über die Demokratie in Amerika [1835–40], übers. v. Hans Zbinden, München 1976.

Todorov, Nikolaj: The Balkan City, 1400–1900, Seattle 1983.

Todorova, Maria: Der Balkan als Analysekategorie. Grenzen, Raum, Zeit // GG 28 (2002). S. 470–492.

Toennes, Achim: Die «Frontier». Versuch einer Fundierung eines Analyse-Konzepts // JbLA 35 (1998). S. 280–300.

Toeplitz, Jerzy: Geschichte des Films, 1895–1927, München 1975.

Toledano, Ehud R.: State and Society in Mid-Nineteenth-Century Egypt, Cambridge 1990.

Tombs, Robert: France 1814–1914, London 1996.

Tombs, Robert: The Paris Commune, 1871, London 1999.

Tomlinson, B. R.: The Economy of Modern India 1860–1970, Cambridge 1993.

Tone, John L.: War and Genocide in Cuba, 1895–1898, Chapel Hill, NC 2006.

Toniolo, Gianni: An Economic History of Liberal Italy 1850 —1918, London 1990.

Topik, Steven C. Trade and Gunboats: The United States and Brazil in the Age of Empire, Standford 1996.

Topik, Steven C., et al. (Ed.): From Silver to Cocaine. Latin American Commodity Chains and the Building of the World Economy, 1500–2000, Durham, NC 2006.

Topik, Steven C.: Coffee Anyone? Recent Research on Latin American Coffee Societies // HAHR 80 (2000a). P. 225–266.

Topik, Steven C.: When Mexico Had the Blues. A Transatlantic Tale of Bonds, Bankers, and Nationalists, 1862–1910 // AHR 105 (2000b). P. 714–738.

Torp, Cornelius: Die Herausforderung der Globalisierung. Wirtschaft und Politik in Deutschland 1860–1914, Göttingen 2005.

Torpey, John: The Invention of the Passport. Surveillance, Citizenship and the State, Cambridge 2000.

Tortella, Gabriel: Patterns of Economic Retardation and Recovery in South-Western Europe in the Nineteenth and Twentieth Centuries // EcHR 47 (1994). P. 1–24.

Tortella, Gabriel: The Development of Modern Spain. An Economic History of the Nineteenth and Twentieth Centuries, Cambridge, MA 2000.

Totman, Conrad: A History of Japan, Oxford 2000.

Totman, Conrad: Early Modern Japan, Berkeley, CA 1993.

Touchet, Elisabeth de: Quand les Français armaient le Japon. La création de l’arsénal de Yokosuka 1865–1882, Rennes 2003.

Townshend, Charles: Making the Peace. Public Order and Public Security in Modern Britain, Oxford 1993.

Tracy, James D. (Ed.): City Walls. The Urban Enceinte in Global Perspective, Cambridge 2000.

Trautmann, Thomas R.: Aryans and British India, Berkeley, CA 1997.

Traxel, David: 1898. Year One of the American Century, New York 1998.

Trebilcock, Clive: The Industrialization of the Continental Powers 1780–1914, Harlow 1981.

Trentmann, Frank (Ed.): Paradoxes of Civil Society. New Perspectives in Modern German and British History, New York 2000.

Trentmann, Frank: Free Trade Nation. Commerce, Consumption, and Civil Society in Modern Britain, Oxford 2008.

Trigger, Bruce / Wilcomb E. Washburn (Ed.): The Cambridge History of the Native Peoples of the Americas, Vol. 1: North America, part 1–2, Cambridge 1996.

Trocki, Carl A.: Opium and Empire. Chinese Society in Colonial Singapore, 1800–1910, Ithaca, NY 1991.

Trocki, Carl A.: Opium, Empire and the Global Political Economy. A Study of the Asian Opium Trade, 1750–1950, London 1999.

Troebst, Stefan: Kulturstudien Ostmitteleuropas. Aufsätze und Essays, Frankfurt a. M. 2006.

Troeltsch, Ernst: Der Historismus und seine Probleme. 1. Buch: Das logische Problem der Geschichtsphilosophie, Tübingen 1922 (= Gesammelte Schriften, Bd. 3).

Trotha, Trutz von: Koloniale Herrschaft. Zur soziologischen Theorie der Staatsentstehung am Beispiel des «Schutzgebietes Togo», Tübingen 1994.

Trotha, Trutz von: Was war der Kolonialismus? Einige zusammenfassende Befunde zur Soziologie und Geschichte des Kolonialismus und der Kolonialherrschaft // Saeculum 55 (2004). S. 49–95.

Tsang, Steve Yui-sang: A Modern History of Hong Kong, London 2004.

Tsunoda Ryusaku, et al. (Ed.): Sources of Japanese Tradition, Vol. 1–2, New York 1958.

Tsurumi, E. Patricia: Women in the Thread Mills of Meiji Japan, Princeton, NJ 1990.

Tsurumi, Patricia E.: Factory Girls: Women in the Thread Mills of Meiji Japan. Princeton NJ 1990.

Tuan Yi-fu: Space and Place. The Perspective of Experience, Minneapolis 1977.

Tulard, Jean: Napoleon oder der Mythos des Retters, Tübingen 1978.

Turfan, Naim: Rise of the Young Turks. Politics, the Military and Ottoman Collapse, London 2000.

Turley, David: The Culture of English Anti-Slavery, 1780–1860, London 1991.

Turnbull, C. Mary: A History of Singapore 1819–1975, Kuala Lumpur 1977.

Turner, B. L. et al.: The Earth as transformed by human action: Global and Regional changes in the biosphere over the past 300 years, Cambridge 1990a.

Turner, B. S.: Outline of a Theory of Citizenship // Sociology 24 (1990b). P. 189–217.

Turner, Frederick Jackson: The Frontier in American History, new ed., Tucson, AZ 1986.

Turner, Michael E., et al.: Farm Production in England 1700–1914, Oxford 2001.

Turrell, Robert Vicat: Capital and Labour on the Kimberley Diamond Fields 1871–1890. Cambridge 1987.

Tutino, John: The Revolution in Mexican Independence. Insurgency and the Renegotiation of Property, Production, and Patriarchy in the Bajio, 1800–1855 // HAHR 78 (1998.). P. 367–418.

Tyrrell, Ian: Peripheral Visions. Californian-Australian Environmental Contacts, c. 1850s–1910 // JWH 8 (1997). S. 275–302.

Tyrrell, Ian: True Gardens of the Gods. Californian-Australian Environmental Reform, 1860–1930, Berkeley, CA 1999.

Ullmann, Hans-Peter: Der deutsche Steuerstaat. Geschichte der öffentlichen Finanzen vom 18. Jahrhundert bis heute, München 2005.

Umar Al-Naqar: The Pilgrimage Tradition in West Africa. A Historical Study with Special Reference to the Nineteenth Century, Khartum 1972.

Unruh, John D.: The Plains Across. The Overland Emigrants and the Trans-Mississippi West, 1840–1860, Urbana, IL 1979.

Uribe, Victor M.: The Enigma of Latin American Independence. Analyses of the Last Ten Years // LARR 32 (1997). P. 236–255.

Uribe-Uran, Victor M.: The Birth of a Public Sphere in Latin America during the Age of Revolution // CSSH 42 (2000). P. 425–457.

Urlanis, Boris Z.: Bilanz der Kriege. Die Menschenverluste Europas vom 17. Jahrhundert bis zur Gegenwart, Berlin (DDR) 1965.

Utley, Robert M.: The Indian Frontier of the American West 1846–1890, Albuquerque, NM 1984.

Utley, Robert M.: The Lance and the Shield. The Life and Times of Sitting Bull, New York 1993.

Van Young, Eric: The Other Rebellion. Popular Violence, Ideology, and the Mexican Struggle for Independence, 1810–1821, Stanford, CA 2001.

Van Zanten, David: Building Paris. Architectural Institutions and the Transformation of French Capital, 1830–1870, Cambridge 1994.

Vance, James E.: Capturing the Horizon. The Historical Geography of Transportation since the Transportation Revolution of the Sixteenth Century, New York 1986.

Vance, James E.: The Continuing City. Urban Morphology in Western Civilization, Baltimore, MD 1990.

Vandervort, Bruce: Indian Wars of Mexico, Canada and the United States, 1812–1900, New York 2006.

Vandervort, Bruce: Wars of Imperial Conquest in Africa, 1830–1914, London 1998.

Vanthemsche, Guy: La Belgique et le Congo. Empreintes d’une colonie, 1885–1980, Brüssel 2007.

Varisco, Daniel Martin: Reading Orientalism. Said and the Unsaid, Seattle 2007.

Vaughan, Megan: Creating the Creole Island. Slavery in Eighteenth-Century Mauritius. Durham, NC 2005.

Vec, Miloš: Recht und Normierung in der industriellen Revolution. Neue Strukturen der Normsetzung in Völkerrecht, staatlicher Gesetzgebung und gesellschaftlicher Selbstnormierung, Frankfurt a. M. 2006.

Veenendaal, Augustus J. jr.: Railways in the Netherlands. A Brief History, 1834–1994, Stanford, CA 2001.

Veer, Peter van der (Ed.): Conversion to Modernities. The Globalization of Christianity, New York 1996.

Veer, Peter van der: Imperial Encounters. Religion and Modernity in India and Britain, Princeton, NJ 2001.

Ven, G. P. van de, et al.: Leefbar laagland. Geschiedenis van de waterbehersing en landaanwinning in Nederland, Utrecht 1993.

Venturi, Franco: Roots of Revolution. A History of the Populist and Socialist Movements in Nineteenth-century Russia, Chicago 1960.

Verley, Patrick: L’ Échelle du monde. Essai sur l’industrialisation de l’Occident, Paris 1997a.

Verley, Patrick: La révolution industrielle, Paris 1997^2b.

Verrier, Anthony: Francis Younghusband and the Great Game, London 1991.

Veysey, Laurence R.: The Emergence of the American University, Chicago 1965.

Vierhaus, Rudolf, et al. (Hg.): Frühe Neuzeit – Frühe Moderne? Forschungen zur Vielschichtigkeit von Übergangsprozessen, Göttingen 1992.

Vigier, Philippe: Paris pendant la monarchie de juillet 1830–1848, Paris 1991.

Viglione, Massimo (Ed.): La Rivoluzione Italiana. Storia critica del Risorgimento, Roma 2001.

Vincent, David: The Rise of Mass Literacy. Reading and Writing in Modern Europe, Cambridge 2000.

Viotti da Costa, Emília: The Brazilian Empire. Myths and Histories, Chicago 1985.

Virchow, Rudolf: Sämtliche Werke, hg. v. Christian Andree, Berlin / Hildesheim 1992 ff.

Vital, David: A People Apart. The Jews in Europe 1789–1939, Oxford 1999.

Vittinghoff, Natascha / Michael Lackner (Ed.): Mapping Meanings. The Field of New Learning in Late Qing China, Leiden 2004.

Vittinghoff, Natascha: Die Anfänge des Journalismus in China (1860–1911), Wiesbaden 2002.

Vögele, Jörg: Sozialgeschichte städtischer Gesundheitsverhältnisse während der Urbanisierung, Berlin 2001.

Vögele, Jörg: Urban Mortality Change in England and Germany, 1870–1913, Liverpool 1998.

Voigt, Fritz: Verkehr, 2 Bde. in 4 Teilbdn., Berlin 1965–73.

Voigt, Johannes: Geschichte Australiens, Stuttgart 1988.

Volkov, Shulamit: Antisemitismus als kultureller Code, München 2002^2a.

Volkov, Shulamit: Die Juden in Deutschland 1780–1918, München 2002^2b.

Voll, John Obert: Islam. Continuity and Change in the Modern World, Syracuse, NY 1994^2.

Vormbaum, Thomas: Politik und Gesinderecht im 19. Jahrhundert, Berlin 1980.

Voth, Hans-Joachim: Time and Work in England 1750–1830, Oxford 2001.

Vries, Jan de / Ad van der Woude: The First Modern Economy. Success, Failure, and Perseverance of the Dutch Economy, 1500–1815, Cambridge 1997.

Vries, Jan de: European Urbanization, 1500–1800, Cambridge, MA 1984.

Vries, Jan de: The Industrial Revolution and the Industrious Revolution // JEH 54 (1994). P. 249–270.

Vries, Peer H. H.: Via Peking back to Manchester. Britain, the Industrial Revolution, and China, Leiden 2003.

Wade, Richard C.: The Urban Frontier. The Rise of Western Cities, 1790–1830, Urbana, IL 1996.

Waechter, Matthias: Die Erfindung des amerikanischen Westens. Die Geschichte der Frontier-Debatte, Freiburg i. Br. 1996.

Wagenbreth, O. et al. (Hg.): Die Geschichte der Dampfmaschine. Historische Entwicklung, Industriegeschichte, Technische Denkmale. Münster 2002.

Wahrman, Dror: Imagining the Middle Class. The Political Representation of Class in Britain, c. 1780–1840, Cambridge 1995.

Walker, D. R.: Anxious Nation: Australia and the rise of Asia, 1850–1939, St Lucia 1999.

Wallace, Alfred Russel: The Wonderful Century: Its Successes And Its Failures. Toronto, 1898.

Waller, Philip J.: English urban landscape, Oxford 2000.

Wallerstein, Immanuel: The Modern World-System III: The Second Era of Great Expansion of the Capitalist World-Economy, 1730s–1840s. Berkeley CA – Los Angeles – London 1989.

Walton, John K.: Fish and Chips and the British Working Class, 1870–1940, Leicester 1992.

Walton, John K.: The English Seaside Resort. A Social History 1750–1914, Leicester 1983.

Walvin, James: Fruits of Empire. Exotic Produce and British Taste, 1660–1800, Basingstoke 1997.

Wang Guanhua: In Search of Justice. The 1905–1906 Chinese Anti-American Boycott, Cambridge, MA 2001.

Wang Gungwu (Ed.): Global History and Migrations, Boulder, CO 1997b.

Wang Gungwu: The Chinese Overseas. From Earthbound China to the Quest for Autonomy, Cambridge, MA 1997a.

Wang Sing-wu: The Organization of Chinese Emigration, 1848–1888, San Francisco 1978.

Ward, David / Olivier Zunz (Ed.): The Landscape of Modernity. Essays on New York City, 1900–1940, New York 1992.

Ward, David: Poverty, Ethnicity, and the American City, 1840–1925. Changing Conceptions of the Slum and the Ghetto, Cambridge 1989.

Ward, J. R.: Poverty and Progress in the Caribbean 1800–1960, London 1985.

Ward, J. R.: The Industrial Revolution and British Imperialism 1750–1850 // EcHR 47 (1994). P. 44–65.

Ward, Kevin: A History of Global Anglicanism, Cambridge 2006.

Wasserman, Mark: Everyday Life and Politics in Nineteenth-Century Mexico. Men, Women, and War, Albuquerque, NM 2000.

Wasson, Ellis A.: Aristocracy and the Modern World. Basingstoke 2006.

Waswo, Ann: Japanese Landlords. The Decline of Rural Elite, Berkeley, CA 1977.

Watenpaugh, Keith David: Being Modern in the Middle East. Revolution, Nationalism, Colonialsm, and the Arab Middle Class, Princeton, NJ 2005.

Waters, Malcom (Ed.): Modernity. Critical Concepts, Vol. 1–4, New York 1999.

Watkins, Harold: Time Counts. The Story of the Calendar, London 1954.

Watt, John R.: The District Magistrate in Late Imperial China, New York 1972.

Watts, David: The West Indies. Patterns of Development, Culture and Environmental Change since 1492, Cambridge 1987.

Watts, Sheldon: Epidemics and History. Disease, Power and Imperialism, New Haven, CT 1997.

Wawro, Geoffrey: The Austro-Prussian War. Austria’s War with Prussia and Italy in 1866, Cambridge 1996.

Wawro, Geoffrey: The Franco-Prussian War. The German Conquest of France in 1870–1871, Cambridge 2003.

Wawro, Geoffrey: Warfare and Society in Europe, 1792–1914, London 2000.

Way, Peter: Common Labor. Workers and the Digging of North American Canals, 1780–1860, Baltimore, MD 1993.

Weaver, John C.: The Great Land Rush and the Making of the Modern World, 1650–1900, Montreal 2006.

Webb, James L. A.: Desert Frontier. Ecological and Economic Change along the Western Sahel, 1600–1850, Madison, WI 1995.

Webb, Walter Prescott: The Great Frontier, Austin, TX 1964.

Weber, Adna Ferrin: The Growth of Cities in the Nineteenth Century. A Study in Statistics, New York 1899.

Weber, David J.: The Spanish Frontier in North America, New Haven, CT 1992.

Weber, Eugen: Peasants into Frenchmen. The Modernization of Rural France, 1870–1914, London 1977.

Weber, Max: Gesammelte Aufsätze zur Wissenschaftslehre, Tübingen 1968^3.

Weber, Max: Wirtschaftsgeschichte. Abriß der universalen Sozialund Wirtschaftsgeschichte, Berlin 1981^4.

Weber, Petra: Sozialismus als Kulturbewegung. Frühsozialistische Arbeiterbewegung und das Entstehen zweier feindlicher Brüder Marxismus und Anarchismus, Düsseldorf 1989.

Webster, Anthony: Gentlemen Capitalists. British Imperialism in Southeast Asia 1770–1890, London 1998.

Wedewer, Hermann: Eine Reise nach dem Orient, Regensburg 1877.

Weeks, Theodore R.: From Assimilation to Antisemitism. The «Jewish Question» in Poland, 1850–1914. DeKalb, IL 2006.

Wehler, Hans-Ulrich: Deutsche Gesellschaftsgeschichte, 5 Bde., München 1987–2008.

Weichlein, Siegfried: Nationalismus und Nationalstaat in Deutschland und Europa. Ein Forschungsüberblick // NPL 51 (2006). S. 265–352.

Weintraub, Stanley: Queen Victoria. Eine Biographie, Zürich 1987.

Weintraub, Stanley: Uncrowned King. The Life of Prince Albert, New York 1997.

Weis, Eberhard: Der Durchbruch des Bürgertums 1776–1847, Frankfurt a. M. 1982.

Weismann, Itzchak: The Naqshbandiyya. Orthodoxy and Activism in a Worldwide Sufi Tradition, London 2007.

Wellenreuther, Hermann: Von Chaos und Krieg zu Ordnung und Frieden. Der Amerikanischen Revolution erster Teil, 1775–1783, Münster 2006.

Wells, Roger: Wretched Faces. Famine in Wartime England 1793–1801, Gloucester 1988.

Welskopp, Thomas: Das Banner der Brüderlichkeit. Die deutsche Sozialdemokratie vom Vormärz bis zum Sozialistengesetz, Bonn 2000.

Wende, Peter (Hg.): Große Revolutionen der Geschichte. Von der Frühzeit bis zur Gegenwart, München 2000.

Wende, Peter: Das britische Empire. Geschichte eines Weltreichs, München 2008.

Wendorff, Rudolf: Zeit und Kultur. Geschichte des Zeitbewußtseins in Europa, Opladen 1980^2.

Wendt, Reinhard: Vom Kolonialismus zur Globalisierung. Europa und die Welt seit 1500, Paderborn 2007.

Wennerholm, Eric: Sven Hedin, Wiesbaden 1978.

Werdt, Christophe von: Halyc-Wolhynien – Rotreußen – Galizien. Im Überlappungsgebiet der Kulturen und Völker // JGO 46 (1998). S. 69–99.

Werlen, Benno: Sozialgeographie. Eine Einführung, Bern 2000.

Wernick, Andrew: Auguste Comte and the Religion of Humanity. The Post-theistic Program of French Social Theory, Cambridge 2001.

Wesseling, H. L.: Europa’s koloniale eeuw. De koloniale rijken in de negentiende eeuw, 1815–1919, Amsterdam 2003.

Wesseling, H. L.: Imperialism and Colonialism. Essays on the History of European Expansion, Westport, CT 1997.

Wesseling, H. L.: Les guerres coloniales et la paix armée, 1871–1914. Esquisse pour une étude comparative // Histoires d’outre-mer. Mélanges en l’honneur de Jean-Louis Miège, Bd. 1, Aix-en-Provence 1992. P. 105–126.

Wesseling, H. L.: Teile und herrsche. Die Aufteilung Afrikas, 1880–1914, Stuttgart 1999.

West, Elliott. The Contested Plains. Indians, Goldseekers and the Rush to Colorado. Lawrence, KS 1998.

West, James L. / Jurii A. Petrov (Ed.): Merchant Moscow. Images of Russia’s Vanished Bourgeoisie, Princeton, NJ 1998.

Westney, D. Eleanor: Imitation and Innovation. The Transfer of Organizational Patterns to Meiji Japan, Cambridge, MA 1987.

Wheeler, Tom: Mr. Lincoln’s T-Mails. The Untold Story of How Abraham Lincoln Used the Telegraph to Win the Civil War, New York 2006.

Whelan, Yvonne: Reinventing Modern Dublin. Streetscape, Iconography and the Politics of Identity, Dublin 2003.

White, Jerry: London in the Nineteenth Century. A Human Awful Wonder of God, London 2007.

White, Richard: «It’s Your Misfortune and None of My Own». A History of the American West, Norman, OK 1991b.

White, Richard: The Middle Ground. Indians, Empires, and Republics in the Great Lakes Region, 1650–1815, Cambridge 1991а.

Whited, Tamara L.: Forests and Peasant Politics in Modern France, New Haven, CT 2000.

Whitehead, Alfred North: Science and the Modern World [1925], New York 1967.

Whiteman, Jeremy J.: Reform, Revolution and French Global Policy, 1787–1791, Aldershot 2003.

Whitrow, G. J.: Time in History. The Evolution of Our General Awareness of Time and Temporal Perspective, Oxford 1988.

Wiebe, Robert H.: The Search for Order, 1877–1920, London 1967.

Wigen, Kären: The Making of a Japanese Periphery, 1750–1920, Berkeley, CA 1995.

Wilcox, Donald J.: The Measure of Times Past. Pre-Newtonian Chronologies and the Rhetoric of Relative Time, Chicago 1987.

Wilentz, Sean: The Rise of American Democracy. Jefferson to Lincoln, New York 2005.

Wilkinson, Endymion: Chinese History. A Manual, Cambridge, MA 1998.

Wilkinson, Thomas O.: The Urbanization of Japanese Labor, 1868–1955, Amherst, MA 1965.

Will, Pierre-Étienne / R. Bin Wong: Nourish the People. The State Civilian Granary System in China 1650–1850, Ann Arbor, MI 1991.

Will, Pierre-Étienne: Bureaucratie et famine en Chine au XVIIIe siècle, Paris 1980.

Williams, Brian G.: The Crimean Tatars. The Diaspora Experience and the Forging of a Nation, Leiden 2001.

Williams, Michael: Americans and Their Forests. A Historical Geography, Cambridge 1989.

Williams, Michael: Deforesting the Earth. From Prehistory to Global Crisis, Chicago 2003.

Williamson, Jeffrey G. / Peter H. Lindert: American Inequality. A Macroeconomic History, New York 1980.

Willms, Johannes: Paris. Hauptstadt Europas 1789–1914, München 1978.

Wilson, A. N.: The Victorians, London 2002.

Wilson, David M.: The British Museum. A History, London 2002.

Wilson, Thomas M. / Hastings Donnan: Introduction // Idem. (Ed.), Border Identities. Nation and State at International Frontiers, Cambridge 1998. P. 1–30.

Wimmer, Andreas: Die komplexe Gesellschaft. Eine Theorienkritik am Beispiel des indianischen Bauerntums, Berlin 1995.

Winant, Howard: The World Is a Ghetto. Race and Democracy since World War II, New York 2001.

Winchester, Simon: A Crack in the Edge of the World. The Great American Earthquake of 1906, New York 2005.

Winchester, Simon: Krakatau. Der Tag, an dem die Welt zerbrach, 27. August 1883, München 2003.

Windler, Christian: Grenzen vor Ort // Rechtsgeschichte 1 (2002a). S. 122–145.

Windler, Christian: La diplomatie comme expérience de l’autre. Consuls français au Maghreb (1700–1840), Genf 2002b.

Winkle, Stefan: Geißeln der Menschheit. Kulturgeschichte der Seuchen, Düsseldorf 1997.

Winkler, Heinrich-August: Der lange Weg nach Westen, 2 Bde., München 2000.

Winseck, Dwayne R. / Robert M. Pike: Communication and Empire. Media, Markets, and Globalization, 1860–1930, Durham, NC 2007.

Winston, Brian: Media Technology and Society. A History from the Telegraph to the Internet, London 1998.

Wirtschafter, Elise Kimerling: Structures of Society. Imperial Russia’s «People of Various Ranks», DeKalb, IL 1994.

Wirz, Albert: Sklaverei und kapitalistisches Weltsystem, Frankfurt a. M. 1984.

Wischermann, Clemens / Anne Nieberding: Die institutionelle Revolution. Eine Einführung in die deutsche Wirtschaftsgeschichte des 19. und frühen 19. Jahrhunderts, Stuttgart 2004.

Withers, C. W. J.: Geography, science and national identity: Scotland since 1520. Cambridge, 2001, 142–144.

Witte, Els, et al. 2006. Nouvelle histoire de Belgique, Vol. 1: 1830–1905, Brüssel 2006.

Witzler, Beate: Großstadt und Hygiene. Kommunale Gesundheitspolitik in der Epoche der Urbanisierung, Stuttgart 1995.

Wobring, Michael: Die Globalisierung der Telekommunikation im 19. Jahrhundert. Pläne, Projekte und Kapazitätsausbauten zwischen Wirtschaft und Politik, Frankfurt a. M. 2005.

Woerkens, Martine van: Le voyageur étranglé. L’ Inde des Thugs, le colonialisme et l’imaginaire, Paris 1995.

Wolmar, Christian: Fire and Steam. A New History of the Railways in Britain, London 2007.

Wolmar, Christian: The Subterranean Railway. How the London Underground Was Built and How It Changed the City Forever, London 2004.

Woloch, Isser (Ed.): Revolution and the Meanings of Freedom in the Nineteenth Century, Stanford, CA 1996.

Woloch, Isser: Napoleon and His Collaborators. The Making of a Dictatorship; New York 2001.

Woloch, Isser: The New Regime. Transformations of the French Civic Order, 1789–1820s, New York 1994.

Wong, R. Bin: China Transformed. Historical Change and the Limits of European Experience, Ithaca, NY 1997.

Wong, R. Bin: Entre monde et nation. Les régions braudéliennes en Asie // Annales HSS 56 (2001). P. 5–41.

Wood, Gordon S.: The American Revolution. A History, New York 2002.

Wood, Gordon S.: The Americanization of Benjamin Franklin, New York 2004.

Wood, Gordon S.: The Radicalism of the American Revolution. A History, New York 1992.

Woodruff, William: Impact of Western Man. A Study of Europe’s Role in the World Economy 1750–1960, London 1966.

Woodside, Alexander B.: Lost Modernities. China; Vietnam, Korea, and the Hazards of World History, Cambridge, MA 2006.

Woodside, Alexander B.: Vietnam and the Chinese Model. A Comparative Study of Nguyen and Ch’ing Civil Administration in the First Half of the Nineteenth Century, Cambridge, MA 1971.

Woolf, Stuart J.: A History of Italy 1700–1860. The Social Constraints of Political Space, London 1979.

Woolf, Stuart J.: Napoleon’s Integration of Europe, London 1991.

Woolf, Stuart J.: The Construction of a European World View in the Revolutionary-Napoleonic Years // P&P 137 (1992). P. 72–101.

Worden, Nigel, et al.: Cape Town. The Making of a City, Hilversum 1998.

Wortman, Richard S.: Scenarios of Power. Myth and Ceremony in Russian Monarchy. From Peter the Great to the Abdication of Nicholas II (one-volume edition), Princeton, NJ 2006.

Woud, Auke van der: Het lege land. De ruimtelijke orde van Nederland, 1798–1848, Amsterdam 1987.

Woude, A. M. van der, et al. (Ed.): Urbanization in History. A Process of Dynamic Interactions, Oxford 1990.

Wray, William C.: Mitsubishi and the N. Y. K., 1870–1914. Business Strategy in the Japanese Shipping Industry, Cambridge, MA 1984.

Wright, Denis: The Persians amongst the English. Episodes in Anglo-Persian History, London 1985.

Wright, Gavin: The Origins of American Industrial Success, 1879–1940 // AER 80 (1990). P. 651–668.

Wright, Gwendolyn: The Politics of Design in French Colonial Urbanism, Chicago 1991.

Wright, James Leitch: Creeks and Seminoles. The Destruction and Regeneration of the Muscogulge People. Lincoln, NE 1986.

Wright, Mary C.: The Last Stand of Chinese Conservatism. The T’ung-Chih Restoration, 1862–1874, Stanford, CA 1957.

Wrigley, E. A.: People, Cities and Wealth, Oxford 1987.

Wrigley, E. A.: Poverty, Progress, and Population, Cambridge 2004.

Wrobel, David M.: The End of American Exceptionalism. Frontier Anxiety from the Old West to the New Deal, Lawrence, KS 1993.

Wunder, Bernd: Europäische Geschichte im Zeitalter der Französischen Revolution, 1789–1815, Stuttgart 2001.

Wunder, Bernd: Geschichte der Bürokratie in Deutschland, Frankfurt a. M. 1988.

Wyatt, David K.: Thailand. A Short History, New Haven, CT 1984.

Xiang Lanxin: The Origins of the Boxer War. A Multinational Study, London 2003.

Yalland, Zoë: Boxwallahs. The British in Cawnpore 1857–1901, Norwich 1994.

Yamada Keiji (Ed.): The Transfer of Science and Technology between Europe and Asia, 1780–1880, Kyoto 1994.

Yapp, M. E.: Strategies of British India; Britain, Iran, and Afghanistan, 1798–1850, Oxford 1980.

Yapp, Malcolm E.: The Making of the Modern Near East, 1792–1923, London 1987.

Yelling, J. A.: Slums and Slum Clearance in Victorian London, London 1986.

Yen Ching-hwang: Coolies and Mandarins. China’s Protection of Overseas Chinese during the Late Ch’ing Period (1851–1911), Singapore 1985.

Yergin, Daniel: Der Preis. Die Jagd nach Öl, Geld und Macht, Frankfurt a. M. 1991.

Yoda Yoshiie: The Foundations of Japan’s Modernization. A Comparison with China’s Path towards Modernization, Leiden 1996.

Yonemoto, Marcia: Mapping Early Modern Japan. Space, Place, and Culture in the Tokugawa Period (1603–1868), Berkeley, CA 2003.

Yoshitake Oka: Five Political Leaders of Modern Japan, Tokyo 1986.

Young, David C.: The Modern Olympics. A Struggle for Revival, Baltimore, MD 1996.

Young, Ernest P.: The Presidency of Yuan Shih-k’ai. Liberalism and Dictatorship in Early Republican China, Ann Arbor, MI 1977.

Young, G. M.: Portrait of an Age. Victorian England, Oxford 1977 [1936].

Young, Michael: The Metronomic Society. Natural Rhythms and Human Timetables, London 1988.

Young, Robert J. C.: Postcolonialism. An Historical Introduction, Oxford 2001.

Zachernuk, Philip S.: Colonial Subjects. An African Intelligentsia and Atlantic Ideas, Charlottesville, VA 2000.

Zagorin, Perez: How the Idea of Religious Toleration Came to the West, Princeton, NJ 2003.

Zamagni, Vera: The Economic History of Italy, 1860–1990, Oxford 1993.

Zanden, Jan L. van: Wages and the Standard of Living in Europe, 1500–1800 // EEcH 2 (1999). P. 175–197.

Zastoupil, Lynn / Martin Moir (Ed.): The Great Indian Education Debate. Documents Relating to the Orientalist-Anglicist Controversy, 1781–1843, Richmond 1999.

Zeleza, Paul Tiyambe: A Modern Economic History of Africa, Bd. 1: The Nineteenth Century, Dakar 1993.

Zernack, Klaus: Polen und Russland. Zwei Wege in der europäischen Geschichte, Berlin 1994.

Zerubavel, Eviatar: Time Maps. Collective Memory and the Social Shape of the Past, Chicago 2003.

Zeuske, Michael: Kleine Geschichte Kubas. München, 2000.

Zeuske, Michael: Schwarze Karibik. Sklaven, Sklavenkultur und Emanzipation, Zürich 2004.

Zeuske, Michael: Sklaven und Sklaverei in den Welten des Atlantiks, Berlin 2006.

Zeuske, Michael: Sklavereien, Emanzipationen und atlantische Weltgeschichte. Essays über Mikrogeschichten, Sklaven, Globalisierungen und Rassismus. Leipzig 2002.

Zhang Hailin: Suzhou zaoqi chengshi xiandaihua yanjiu [Исследования начала модернизации города Сучжоу], Nanjing 1999.

Ziegler, Dieter: Die Industrielle Revolution, Darmstadt 2005.

Zimmerman, Andrew: Anthropology and Antihumanism in Imperial Germany, Chicago 2001.

Zimmermann, Clemens: Zeit der Metropolen, Frankfurt a. M. 1996.

Zimmermann, Ekkart: Krisen, Staatsstreiche und Revolutionen. Theorien, Daten und neuere Forschungsansätze, Opladen 1981.

Zöllner, Reinhard: Geschichte Japans. Von 1800 bis zur Gegenwart, Paderborn 2006.

Zöllner, Reinhard: Japanische Zeitrechnung. Ein Handbuch, München 2003.

Zürcher, Erik J. (Ed.): Arming the State. Military Conscription in the Middle East and Central Asia, London 1999.

Zürcher, Erik J.: Turkey. A Modern History, London 1993.

Примечания

1

Pierenkemper, 2005, 21f. См. вводные замечания к настоящей главе прежде всего в работе: Buchheim, 1994.

2

Wischermann, Nieberding, 2004, 17–29.

3

Ср.: Pollard, 1981.

4

Wischermann, Nieberding, 2004, 26 по Дугласу С. Норту.

5

См. главу V данной книги.

6

Pomeranz, 2000; Vries, 2003. Вопрос впервые был поставлен в 1950‑х годах китайскими историками экономики.

7

Согласно убедительному тезису, представленному здесь: Amsden, 2001, 51 et passim.

8

По-прежнему ценно в качестве недогматической интерпретации этой линии: Hobsbawm, 1969, Bd. 1, 33–78.

9

Schumpeter, 1961 (1‑е изд. 1939). Кондратьев был расстрелян в 1938 году. Полное собрание его трудов впервые опубликовали на Западе лишь в 1998‑м.

10

Polanyi, 1957. Популярное развитие этого тезиса можно найти в антропологии крестьянских общин, а также в теории «моральной экономики» у Эдварда П. Томпсона и Джеймса К. Скотта.

11

См. законченный вариант теории: Rostow, 1978.

12

Gerschenkron, 1962. Интересное обсуждение см. в: Verley, 1997^2b, 111–114, 324, 326.

13

Bairoch, 1963; последняя версия: Bairoch, 1997, V. 1.

14

Landes, 1973 – выдающийся пример исторического синтеза, до сих пор основная книга по этой теме.

15

North, Thomas, 1973.

16

Шумпетер решительно отвергает это понятие: Schumpeter, 1961, Bd. 1, 264. Макс Вебер упоминает его лишь мельком – там, где он приводит аргументы против технологического детерминизма: см.: Swedberg, 1998, 149 et passim.

17

Landes, 1999.

18

Sylla, 1991. Авторы тестируют теорию Гершенкрона на материале разных стран, но почти ничего не пишут о Японии.

19

O’Brien P. K. Introduction // Idem, 1998, V. 1, xliii.

20

См. исключение: Stearns, 1993.

21

Согласно мнению автора, который пишет об «интенсивном росте»: Easterlin, 1997, 31; Jones, 1988, 13.

22

Хорошим примером такого рода анализа все еще остается эта работа: Mathias, 1969.

23

Verley, 1997^2b, 34–36.

24

Дальше других заходит: Inikori, 2002; к похожим результатам приходят: Findlay, O’Rourke, 2007, 330–352, в особенности 339–342.

25

Mokyr, 2002; по следам пионерского исследования: Jacob, 1997; ср. также с экскурсами во всемирную историю и отдельным интересом к трансферам: Inkster, 1991.

26

Vries, 1994, в особенности 255 et passim. Еще до этого схожие соображения высказывали японские историки экономики Акира Хаями и Осаму Саито. Исчерпывающе о Японии см.: Hayami et al., 2004, в особенности гл. 1, 9–11.

27

Ogilvie, Cerman, 1996; Mager, 1988.

28

Например, в Российской империи: Gestwa, 1999, 345 et passim.

29

Осторожное заключение см. в: Daunton, 1995, 169.

30

Особенно наглядно об этом: Berg, 1985.

31

Komlos, 2000.

32

Findlay, O’Rourke, 2007, 313. Авторы формулируют новый консенсус экономической истории в этом вопросе.

33

Daunton M. Society and Economic Life // Matthew, 2000, 41–82, здесь 51–55.

34

Verley, 1997^2b, 107.

35

Фундаментально: Jeremy, 1981.

36

С. Ю. Витте стал министром финансов в 1892 году. – Прим. ред.

37

Cameron, 1985.

38

Craig, Fisher, 2000, 257 et passim, 280, 309; Pollard, 1981; Teich, Porter, 1996.

39

Новая макроэкономическая теория даже видит в этом основную причину экономического подъема: «[Экономический] подъем генерируется в разных обществах преимущественно благодаря инвестициям в расширение объема производственных знаний» (Clark G., 2007, 197, 204–207).

40

Ср.: Ledderose, 2000, в особенности 2–4; см. основополагающую работу о массовом производстве на Западе: Hounshell, 1984.

41

Sabel, Zeitlin, 1997.

42

Для Германии ср.: Herrigel, 1996.

43

Хорошее изложение основ: Matis, 1988, 248–265. Наиболее влиятельным аналитиком долгое время оставался: Chandler, 1977; Idem, 1990. См. образцовое исследование национального процесса трансформации: Smith M. S., 2006, 325 et passim. Недавно Питер Темин (Peter Temin) с единомышленниками выступили с альтернативной парадигмой.

44

Abelshauser W. Von der Industriellen Revolution zur Neuen Wirtschaft. Der Paradigmenwechsel im wirtschaftlichen Weltbild der Gegenwart // Osterhammel et. al., 2006, 201–218.

45

Blackford, 1998^2, 103 et passim.; Boyce, Ville, 2002, 9 et passim.

46

См. отличный сборник: O’Brien, 1998; более объемная работа: Church, Wrigley, 1994.

47

Wallerstein, 1989, 33.

48

Так утверждает, например, немилосердно подгоняя свои тезисы под схему, Frank, 1998. Пугающее количество эмпирических ошибок в Hobson J. M., 2004 заставляет сомневаться в серьезности труда.

49

В русском языке также можно встретить варианты «великое разделение» и «великая дивергенция». – Прим. ред.

50

Фундаментальная работа: Pomeranz, 2000. Менее впечатляющее по своим тезисам, но пионерское по приведенному фактическому материалу исследование: Blussé, Gaastra, 1998.

51

Jones, 1981, 160.

52

Weber, 1968^3, 407.

53

Smith C., 1998; см. в особенности 126–169.

54

Монументальный портрет лорда Кельвина и его эпохи см. в: Smith, Wise, 1989. Здесь – как и у Сименса – подчеркнуто огромное значение телеграфа как научного вызова (P. 445 et passim.).

55

Feldenkirchen, 2003^2, 55 et passim.

56

König, Weber, 1990, 329–340; Smil, 2005, гл. 2.

57

История техники не может обойтись без этой главной машины XIX века. Подробнее: Wagenbreth, 2002.

58

Mirowski, 1989.

59

Rabinbach, 1990.

60

Malanima, 1995, 98.

61

Idem, 2003, 49. Ср. две недавних всемирных истории горного дела, обе касаются не только угля: Gregory, 2001; Lynch, 2002. Об энергетической проблеме для индустриализации в целом см.: Sieferle et. al., 2006, в особенности гл. 4–5.

62

Malanima P. The Energy Basis for Early Modern Growth. 1650–1820 // Prak, 2001, 51–68, здесь 67. См. фундаментальную работу по истории техники: Hunter, 1979.

63

Душевое потребление в раннее Новое время в Европе составляло 2 килограмма – значение минимальное и, возможно, полученное исходя из данных по Южной Италии, см.: Malanima, 2003, 45.

64

Grübler, 1998, 250. По истории нефти до 1914 года см.: Yergin, 1991, гл. 1–8.

65

Overton, 1996, 126; Grübler, 1998, 149 (Таб. 5.8).

66

Wrigley, 1987, 10.

67

Lynch, 2002, 73 et passim. О технике и распространении в мире машин Ньюкомена ср.: Wagenbreth et. al., 2002, 18–23.

68

Marsden, 2002, 118 et passim.

69

Grübler, 1998, 209 (Таб. 6.3).

70

Wagenbreth et. al., 2002, 240.

71

Minami, 1987, 53 et passim, 58, 331–333.

72

Pohl, 1989, 127 (Таб. VI. 4) с расчетом процентов.

73

Debeir et. al., 1989, 177. Это исследование стало лучшей обзорной работой по истории энергетики наряду с: Smil, 1994.

74

Trebilcock, 1981, 237.

75

Lockwood, 1968, 91.

76

Это понятие см. у: Sugihara Kaoru. Japanese Imperialism in Global Resource History (University of Osaka. Department of Economics. Working Paper 07/04). 2004, 13.

77

Pomeranz, 2000, 62.

78

По Нанкинскому договору после Первой опиумной войны. – Прим. ред.

79

Reinhard, 1929^6, 119.

80

Pohl, 1998, 127 (Таб. VI. 4).

81

Smil, 1994, 228.

82

Alleaume, 1999, 341.

83

Verley, 1997^2b, 492 et passim.

84

Fischer W. Wirtschaft und Gesellschaft Europas. 1850–1914 // Fischer, 1985, Bd. 5, 149 (Таб. 42).

85

Bulmer-Thomas, 1994, 58 et passim. Промежуточные итоги исследований см.: Haber, 1997. Ср. анализ по странам экспорта Латинской Америки с 1880 года: Cárdenas, 2000.

86

Bulmer-Thomas, 1994, 61.

87

См. этот тезис в: Feinstein, 2005, 90–99.

88

Bulmer-Thomas, 1994, 130–139.

89

Более подробно: Osterhammel, 1989, 188–194; сравнение Японии с Китаем: Yoda, 1996, 119–125.

90

Köll, 2003; Cochran, 2000.

91

Osterhammel, 1989, 263 et passim.

92

Ср., например: Inikori, 2002, 428.

93

Rothermund D. The Industrialization of India: Technology and Production // Chaudhuri, 2005, 437–523, здесь 441 et passim; Roy, 2000, 123–131.

94

Farnie, Jeremy, 2004, 401. О ранней истории индийской хлопчатобумажной промышленности см.: Ibid., 400–413.

95

Ibid., 418.

96

Roy, The Economic History. 2000, 131–133.

97

Kahan A. Russland und Kongresspolen 1860–1914 // Fischer, 1985, Bd. 5, 512–600, здесь 538 (Таб. 11).

98

Ср. по этой теме с заделом на будущее: Chandavarkar, 1998, 30–73.

99

Хорошее введение в тему: McClain, 2002, 207–245; Hunter J. E. The Japanese Experience of Economic Development // O’Brien, 1998, V. 4, 71–141. Дебаты экспертов документированы в: Church, Wrigley, 1994, V. 7.

100

Tamaki, 1995, 51 et passim.

101

Mosk, 2001, 97. Основные сведения о подъеме японской хлопчатобумажной промышленности в глобальном контексте: Howe, 1996, 176–200.

102

Morris-Suzuki, 1994, 73.

103

Итоговый обзор: Winlentz S. Society, Politics, and the Market Revolution, 1815–1848 // Foner, 1997, 61–84; а также гл. 9–10 в: Barney, 2001.

104

Таков главный тезис в работе: Bensel, 2000.

105

Takebayashi, 2003, 155 et passim.

106

Ср.: Mommsen, 1987^3; Semmel, 1993.

107

Grassby, 1999, 1.

108

Ср.: Sklair L. «Capitalism: Global» // Smelser, Balte, 2001, V. 3, 1459–1463.

109

Наиболее инновативными с точки зрения теории остаются две книги, которые появились в начале новой дискуссии о капитализме и содержат диаметрально противоположные оценки: Berger, 1986; Heilbroner, 1985. Долгосрочные процессы (в критической полемике с Броделем) сформулированы в: Arrighi, 1994. Отличным отправным пунктом для дальнейших дискуссий может служить работа: Swedberg R. The Economic Sociology of Capitalism: An Introduction and Agenda // Nee, Swedberg, 2005, 3–40.

110

В таком варианте см.: Berger, 1986, 19.

111

Основное об этом см.: Byres, 1996.

112

Парадигмой может служить создание Lever Brothers (Unilever) и трансатлантическая деятельность этого концерна после 1895 года.

113

См. национальные варианты в: Chandler et. al., 1997. Другая интересная точка зрения, согласно которой «капитализм» и «территориализм» считаются противоположностями: Arrighi, 1994, 33 et passim.

114

Многие идеи этой главы развиты в работе: Kocka, Offe, 2000, в особенности 121 et passim.

115

См. главу V данной книги.

116

Siddiqi, 2001; Rosselli, 1992, гл. 3–4; Richardson, 1982; Druett, 2000. Подобные исследования – реконструкции отдельных профессиональных миров на основе эго-документов – очень ценны.

117

Tilly, Tilly, 1998, 29.

118

Обзор исследований и библиография к этой главе: Lucassen, 2006.

119

Kaelble, 1997, 22–25.

120

Это показано в: Biernacki, 1995.

121

Ср. изучение кейса производства и торговли пальмовым маслом: Lynn, 1997, в особенности 34–59.

122

Для Африки ср.: Atkins, 1993, 128.

123

Подходы к глобальной аграрной истории пока отсутствуют. Но они разрабатываются на примере атлантических стран, ср.: Herr R. The Nature of Rural History // Idem, 1993, 3–44. Мастерский обзор сельской Европы с некоторыми отступлениями: Hobsbawm, 1977, гл. 10.

124

Kaelble, 1997, 8. 10.

125

См. главу VII данной книги.

126

Elson, 1997, 23 et passim.

127

Краткий обзор историографии: Kearney M. Peasants and Rural Societies in History // Smelser, Baltes, 2001, V. 16, 11163–11171. Хороший обзор теорий «крестьянского общества» см. также в работе: Wimmer, 1995. Большая часть теоретических выводов сделана на основе материала России и Юго-Восточной Азии.

128

См. хорошее краткое изложение: Little, 1989, 29–67.

129

Hanley, Yamamura, 1977, 332.

130

Blum, 1971, 542.

131

Huang, 1985, 225–228.

132

О деревенской общине в Европе см. помимо Блюма: Rösener, 1993, 202–220. Ср. о России: Ascher, 2001, 153–164. Пока недостаточно сравнительных работ по Азии. См. этнографическое исследование без особой исторической глубины: Fukutake, 1967. В целом: Rozman G. Social Change // Hall et al., 1989, V. 5, 499–568, здесь 526 et passim. Разумеется, усредненной европейской или японской деревни не существовало.

133

Fukutake, 1967, 4.

134

Только в Японии в ходе исследования 1885 года обнаружилось более двадцати различных форм аренды: Waswo, 1977, 23.

135

Palairet, 1995, 41–43, 69 et passim, 78, 85–90.

136

См. прежде всего: Robb, 1992. Отличный обзор новой историографии дает в своих разделах Жак Пушпадасс: Markovits et. al., 2002, 294–315, 410–431. Ср. также очерки по отдельным регионам: Mann, 2005, 149–187. Ср. также: Ludden, 1999.

137

См., например: Grigg, 1974.

138

Stinchcombe, 1986, 33–51.

139

См. также главу V данной книги.

140

По Индии см.: Prakash, 1994.

141

Peebles, 2006, 58.

142

См. подробно об условиях труда: Breman, 1989, 131 et passim.

143

См. краткое описание этого типа: Grigg, 1974, 213–215.

144

Stoler, 1985, 20.

145

Ibid., 25–36.

146

Alleaume, 1999, 331, 335, 338, 342 et passim; Owen, 1981, 66–68.

147

См. о Мексике и Перу: Mallon, 1995.

148

Nickel, 1978, 73–83.

149

Nickel, 1978, 110–116. Об асьенде в целом см. также: Wasserman, 2000, 23–29, 70–72, 150–154.

150

Adelman, 1994, 130.

151

См. отличный анализ на материале Африки: Zeleza, 1993, 213–216.

152

Kriger, 1999, 119.

153

Friel, 2003, 228.

154

По крайней мере в Гамбурге до конца XIX века (в Англии и Шотландии цеховой элемент был выражен слабее), ср.: Cattaruzza, 1988, 118 et passim.

155

Boomgaard P. The Non-Agricultural Side of an Agricultural Economy: Java 1500–1900 // Alexander et al., 1991, 14–40, здесь 30.

156

Отличное представление о фабричных реалиях первой фазы индустриализации дает написанная Акосом Паулинисом глава: Eggebrecht et al., 1980, 206–234. Историки производства в основном по-прежнему пишут о городском фабричном труде. Ср. промежуточные итоги: Heerma van Voss, Linden, 2002.

157

Bradley, 1985, 16.

158

Ср.: Johnson, 1979, 26.

159

Turrell, 1987, 146–173.

160

О менее известном примере Китая см.: Shao Qin, 2003.

161

Friedgut, 1989–1994, V. 1, 193 et passim.

162

Ср. например: Beinin, Lockman, 1987, 25; Tsurumi, 1990, 59–67.

163

Важную тему детского труда я вынужден здесь опустить: регионы за пределами Европы в этом отношении не изучены. Десять стран Европы охватывает работа: Rahikainen, 2004. В целом можно принять, что дети работали всегда и везде, пока в 1880‑х годах несколько европейских стран во главе с Великобританией и Германией не начали принимать половинчатые законы о защите детей – сначала исключительно для работы на промышленных предприятиях (Ibid., 150–157). Ср. также: Cunningham, 2006.

164

Johnston, 1995, 74–80; Tsurumi, 1990, в особенности 59 et passim. По Германии см., например: Kocka, 1990a, 448–461.

165

Масштаб в этой области задает исследование: Ritter, Tenfelde, 1992, 265 et passim.

166

Ср., например, исследование кейса раннеиндустриальной Новой Англии: Prude, 1983, 76 et passim.

167

См. важные замечания об условиях труда в металлургической и сталеплавильной промышленности, в том числе помимо Германии: Kocka, 1990a, 413–436.

168

Kennedy P. M., 1989a, 310 (Таб. 15); Mitchell, 1992^3, 456 et passim.

169

Way, 1993, 8.

170

О трудовых реалиях см.: Ibid., 133–143.

171

Meinig, 1993, V. 2, 318–321.

172

См. изложение на основе замечательного исследования, выполненного с привлечением архива Общества Суэцкого канала: Montel, 1998. См. контекст: Karabell, 2003. О значении канала после его открытия: Farnie, 1969.

173

McCreery, 2000, 117 et passim.

174

Montel, 1998, 64.

175

Diesbach, 1998, 194.

176

См. подробное описание торжеств: Ibid., 261–272.

177

См. о железнодорожных строителях в Германии: Kocka, 1990a, 361–366.

178

Ambrose, 2000, 150. В качестве систематического исследования по-прежнему актуальна работа: Licht, 1983.

179

Stromquist Sh. Railroad Labor and the Global Economy // Lucassen, 2006, 623–647, в особенности 632–635.

180

Marks, 1991, 183–185.

181

Meyers Großes Konversations-Lexikon. Leipzig 1903^6, Bd. 5, 505.

182

Kerr, 1997, 200, 214 (Таб. 2).

183

Kerr, 1997, 88–91, 157 et passim.

184

С ним тесно связана работа в портах, о которой мы уже говорили в главе VI данной книги («Города»). Основная работа: Davies et al., 2000.

185

Детали можно обнаружить в неожиданном месте: Stinchcombe, 1995, 57–88.

186

Это обстоятельство нередко упускается из виду, но не в старом и все еще полезном труде: Fohlen, Bédarida, 1960, 166–173.

187

Свидетельства цитируются в работе: Mawer, 1999, XIV, 73–75, 230. См. также главу VII данной книги.

188

Bowen H. V., 2006, гл. 6.

189

Simonton, 1998, 235.

190

Osterhammel, 1989, 185–188.

191

Кроме очень недолгого пребывания в должности придворного библиотекаря в Гессен-Гомбурге.

192

Stites, 2005, 71–82; Finscher, 2001, 84.

193

Budde G.‑F. Das Dienstmädchen // Frevert, Haupt, 1999, 148–175. См. на более широком материале: Simonton, 1998, 96–111, 200–206.

194

Rustemeyer, 1996, 88.

195

MacRaild, Martin, 2000, 21 (Таб. 1.1).

196

Dublin, 1994, 157–162.

197

Tilly, Scott, 1987, 69.

198

Здесь, безусловно, можно расширить рамки исследования и за пределы этой замечательной книги, в которой речь идет преимущественно о немецких учительницах за границами Германии: Hardach-Pinke, 1993, 206–240.

199

Систематика приводится по: Bush, 2000.

200

В иной перспективе эта тема освещается ниже.

201

Eltis, 2000, в особенности 137 et passim.

202

К противоречивой дискуссии об этом см. работу одного из основных современных исследователей рабства: Davis, 2006, гл. 12–13. В качестве живого, хотя и наивного описания: Hochschild, 2005.

203

Первопроходцем и классиком здесь остается этот автор: Genovese, 1974.

204

В качестве итога дебатов ср.: Smith M. M., 1998.

205

Cooper, Terrill, 1996^2, V. 2, 517–519.

206

См. также главу X данной книги.

207

См. системный анализ: Byres, 1996, 282–336.

208

Судьбы таких безземельных (rural dispossessed) белых и черных эмоционально представлены в: Jones J., 1992.

209

Ward, 1985, 31 et passim.

210

Ср. замечательное сравнительное исследование: Scott, 2005.

211

Мы опускаем сложный вопрос о терминологической связи с поместным землевладением (Gutsherrschaft), которое с 1570 года постепенно утвердилось в качестве господствующей формы аграрных отношений восточнее Эльбы.

212

Berlin, 2003, Таб. 1 (Приложение); Drescher, Engerman, 1998, 169 et passim.

213

Kolchin, 1987, 52 (Таб. 3).

214

Ibid., 54 (Таб. 5, 6).

215

Ср.: Bush, 2000, 19–27; Engerman S. L. Slavery, Serfdom and Other Forms of Coerced Labour: Similarities and Differences // Bush, 1996, 18–41, здесь 21–26.

216

Kolchin, 2003, 98 et passim.

217

В 1906 году выкупные платежи уменьшались в два раза, а с 1907 года полностью отменялись (Лосинский А. Е. Выкупная операция. СПб., 1906). – Прим. ред.

218

Kolchin, 1987, 359–375; Idem. After Serfdom: Russian Emancipation in Comparative Perspective // Engerman, 1999, 87–115.

219

Blickle, 2003, 119.

220

Weber, 1981^4, 106.

221

Ruiz T. F. The Peasantries of Iberia, 1400–1800 // Scott T., 1998, 49–73, здесь 64.

222

Blum, 1978, 373.

223

Это основная линия аргументации содержится в работе: Blickle, 2003.

224

См. также главу IV данной книги и: Northrup, 1995.

225

Steinfeld, 1991, 4–7, 147 et passim, 155–157.

226

Vormbaum, 1980, 305, 356–359.

227

Fogel, Engerman, 1974.

228

Steinfeld, 2001, 8.

229

Peck, 2000, в особенности 84 et passim.

230

Rosselli, 1992, 5.

231

Подробности по отдельным европейским странам и США см.: Linden, Rojahn, 1990.

232

Castel, 2000, 189, 254 et passim.

233

Hennock, 2007, 338.

234

Elson, 1997, 23 et passim.

235

См. главы V и VIII данной книги.

236

К настоящему времени сложилась обширная теоретическая и историческая литература о сетях и сетевых системах (для наших целей это терминологическое различение несущественно). Особенно информативен выставочный каталог: Beyrer, Andritzky, 2002.

237

Что это значило для восприятия городов, хорошо показано в: Sennett, 1994, 256–281.

238

Обзор для Европы см.: Millward, 2005.

239

Dehs, 2005, 211, 368.

240

Лучшей обзорной работой остается: Voigt, 1965–1973, Bd. 2.

241

Bagwell, 1974, 17, 33.

242

Woud, 1987, 115–132.

243

Gunn L. R. Antebellum Society and Politics (1825–1865) // Klein, 2001, 307–415, здесь 312.

244

Clark P., 2000–2001, V. 2, 718.

245

Bled, 2002, 199.

246

Rawlinson, 1967.

247

Howe, 1996, 268.

248

Broeze, 1984, 445.

249

Hugill, 1993, 127.

250

Reinhard, 1929^6, 194.

251

Sartorius von Waltershausen, 1931, 269. О необыкновенном взлете Гонконга от «рыбацкой деревни» к важнейшему перевалочному пункту в Азии см.: Meyer D. R., 2000, 52ff.

252

См. карты в: Hugill, 1993, 136 (Илл. 3–3); Reinhard, 1929^6, 201.

253

Rieger, 2005, 158–192.

254

Hugill, 1993, 249 et passim.

255

Первый в мире реактивный пассажирский самолет, британский DH.106 Comet начал совершать регулярные рейсы с весны 1952 года, однако затем был выведен из эксплуатации для доработки. Советский ТУ-104 начал совершать регулярные рейсы с осени 1956 года. – Прим. ред.

256

Преимущественно под этим углом зрения их рассматривает и исследовательская литература. Например, см. хороший обзор для Германии: Roth, 2005; для Великобритании: Wolmar, 2007.

257

Veenendaal, 2001, 29, 50.

258

См. карту в: Fage, Oliver, 1986, V. 7, 82.

259

Подробно о ходе развития железнодорожного строительства: Huenemann, 1984, 252–257.

260

Owen, 1981, 246.

261

См. о национальных «технологических стилях» ранней фазы строительства железных дорог в США и Германии: Dunlavy, 1994, 202–234.

262

Caron F. The Birth of a Network Technology: The First French Railway System // Berg, Bruland, 1998, 275–291.

263

В реальности в 1910‑х годах такого не бывало: в то время пассажиры пересаживались на пограничной станции в другой поезд. Кроме того, широкой колеи до сих пор придерживается, например, Испания («иберийская колея»). – Прим. ред.

264

Schivelbusch, 1977; Freeman, 1999.

265

Caron, 1997, V. 1, 84, 113, 169.

266

Ochsenwald, 1980, 30 et passim, 152.

267

Запись от 23 октября 1828 года (Эккерман И. П. Разговоры с Гете в последние годы его жизни / Перевод с нем. Н. Ман. М., 1986, 573).

268

Findlay R., O’Rourke K. H. Commodity Market Integration, 1500–2000 // Bordo et al., 2003, 13–62, здесь 36.

269

Тему открыл: Cebulla F. Grenzüberschreitender Schienenverkehr. Problemstellungen, Methoden, Forschungsüberblick // Burri et al., 2003, 21–35.

270

Хорошие исследования по отдельным странам: Davis, 1991.

271

Mitchell, 2000.

272

Bulliet, 1975, 216 et passim.

273

Cvetkovski, 2006, 79, 167 et passim, 189; Шенк Ф. Б. Поезд в современность. Мобильность и социальное пространство России в век железных дорог. М., 2016. – Прим. ред.

274

См. также главы I и IX данной книги.

275

Примером может служить корреспонденция венского писателя и критика Карла Крауса.

276

Briggs, Burke, 2002, 134.

277

Hugill, 1999, 53 et passim.

278

Winston, 1998, 53.

279

Ibid., 254 et passim.

280

Wessel H. A. Die Rolle des Telefons in der Kommunikationsrevolution des 19. Jahrhunderts // North, 2001^2, 101–127, здесь 104 et passim.

281

Strachan, 2001, 233 et passim.

282

Wheeler, 2006.

283

Wobring, 2005, 39 et passim, 80 et passim.

284

О развитии сети см.: Headrick, 1991, 28–49.

285

Очевидно, подразумевается пересылка адмиралом Нельсоном реляции о морском сражении при Абукире 1–3 августа 1798 года: посланный им корабль был перехвачен французами, поэтому известие о сражении достигло Лондона с опозданием, лишь 2 октября 1798 года. – Прим. ред.

286

Ahvenainen J. The Role of Telegraphs in the 19th-Century Revolution of Communications // North, 2001^2, 73–80, здесь 75 et passim; Clark G., 2007, 306 et passim; Ferguson, 2002, Bd. 1, 127.

287

Эффектные примеры приводит: Davison R. H. Effect of the Electric Telegraph on the Conduct of Ottoman Foreign Relations // Farah, 1993, 53–66.

288

Headrick, 1991, 38 et passim; Wilke J. The Telegraph and Transatlantic Communications Relations // Finzsch, Lehmkuhl, 2004, 107–134, здесь 116.

289

Nickels, 2003, 33.

290

Ibid., 44–46.

291

Headrick, 1991, 84 et passim.

292

Boyce, 2000, 40.

293

Neutsch C. Briefverkehr als Medium internationaler Kommunikation im ausgehenden 19. und beginnenden 20. Jahrhundert // North, 2001^2, 129–155, здесь 131 et passim.

294

Cvetkovski, 2006, 135 et passim, 149; Henkin, 2006, гл. 1–2.

295

Hughes, 1983, 232 и 175–200 – одна из главных книг по истории техники «долгого» рубежа XIX–XX веков.

296

Родоначальником такой интерпретации был Франк Перлин, см. сборник его основных статей: Perlin, 1993.

297

Новая обширная литература о свободной торговле преимущественно сосредоточена на Великобритании. См. прежде всего: Howe, 1997; по-новому о свободной торговле как главном элементе политической культуры Великобритании: Trentmann, 2008, в особенности гл. 1–3. Классическая работа с точки зрения общеевропейской перспективы: Kindleberger, 1975.

298

Sugihara, 1989.

299

Latham, 1998.

300

Cushman, 1993, 66.

301

Hancock, 1995, в особенности 279 et passim об интегрирующем значении образа жизни джентльмена.

302

Так у: Bowen H. V., 2006, 151 et passim для Ост-Индской компании.

303

Çizaka, 1996.

304

Hamilton G. G., Chang Wei-An. The Importance of Commerce in the Organization of China’s Late Imperial Economy // Arrighi et al., 2003, 173–213.

305

Markovits, 2000, в особенности гл. 5.

306

Ср.: Markovits. Merchant Circulation in South Asia (18th to 20th Centuries): The Rise of Pan-Indian Merchant Networks // Idem et al., 2003, 131–162; о китайских сетях с центром в Гонконге см.: Meyer D. R., 2000, 91–98.

307

Torp, 2005, 41; подробные данные: Rostow, 1978, 67 (Таб. II-7); блестящая, но слишком сложная для наших целей интерпретация последствий: Rogowski, 1989, 21–60.

308

Maddison, 2007, 81 (Таб. 2.6).

309

Kenwood, Loughed, 1999^4, 80.

310

Miller, 1993, 79, 83 et passim, 98.

311

Описание результатов исследования одного (но очевидно экстраполируемого на другие) примера: Topik, 2000a, в особенности 242 et passim.

312

Pollard S. The Europeanization of the International Economy 1800–1870 // Aldcroft, Sutcliffe, 1999, 50–101.

313

Глобальные данные по импортным пошлинам: Amsden, 2001, 44 et passim (Таб. 2.3).

314

Clark G., 2007, 309.

315

Ferguson, 2002; Munro, 2003.

316

Sugihara, 2005, гл. 2–4; многочисленные примеры, в том числе с учетом Кореи, в: Sugiyama, Grove, 2001, в особенности гл. 1, 3, 5, 6.

317

Findlay, O’Rourke, 2007, 307 et passim.

318

Torp, 2005, 34–36.

319

Lindert P. H., Williamson J. G. Does Globalization Make the World More Unequal? // Bordo et al., 2003, 227–271, здесь 233.

320

Образцовое исследование: Topik et al., 2006.

321

Kuroda A. The Collapse of the Chinese Imperial Monetary System // Sugihara, 2005, 103–126, в особенности 106–113.

322

Ср. детальный анализ: Otto, 2002.

323

Toniolo, 1990, 59.

324

Leandro Prados de la Escosura. The Economic Consequences of Independence in Latin America // Bulmer-Thomas et al., 2006, V. 1, 463–504, здесь 481 et passim.

325

Компактный обзор: North, 1994, 143–151.

326

См. итоги исследований: Flynn, Giráldez, 2002.

327

Lin Man-houng, 2006, 114. Классика о причинах Опиумной войны: Chang Hsin-pao, 1964.

328

Rothermund, 1985, 56–58.

329

Gregory, 1994, 67.

330

Eichengreen, 2000, 45–50; хорошее изложение также см. у: Frieden, 2006, 6 et passim, 14–21, 48 et passim.

331

Eichengreen, 2000, 51.

332

Cecco, 1974, 59; Miller, 1993, 168, 174 et passim (в случае Чили были сомнения в стабилизирующем влиянии из‑за рубежа); Salvucci R. Export-led Industrialization // Bulmer-Thomas et al., 2006, V. 2, 249–292, здесь 256–260.

333

См. об этом очень взвешенное исследование: Gallarotti, 1995, 207–217.

334

Об обеспечении золотом как о независимой переменной: Eichengreen, McLean, 1994, в особенности 288. Объем золотодобычи лишь в ограниченном масштабе зависит от спроса, таким образом, это скорее независимая переменная на базе предложения.

335

Здесь я следую: Frieden, 2006, 121.

336

Несколько непоследовательное введение в тему см. у: Allen, 2001, 8–9, 12.

337

Neal, 1990, 229.

338

Kenwood, Loughed, 1999^4, 6.

339

Данные за 1825–1995 годы в: Obstfeld M., Taylor A. M. Globalization and Capital Markets // Bordo et al., 2003, 121–183, здесь 141 et passim (Таб. 3.2).

340

Ср.: Kynaston, 1994.

341

Girault, 1979, 39.

342

Выражение употреблялось до него и помимо него, например у Энгельса. – Прим. ред.

343

Lindert P. H., Morton P. J. How Sovereign Debt Has Worked // Sachs, 1989, 225–235, здесь 230.

344

Отличная работа об этом: Suzuki, 1994, 23 et passim – с описанием лондонского рынка капиталов; см. также: Tamaki, 1995, 87 et passim.

345

Kuran, 2004, 13 et passim.

346

Stone, 1999, 381, 409 (с округлениями до целых величин).

347

Schularick, 2006, 44 (Таб. 1.10, с округлениями до целых величин).

348

Austin, Sugihara, 1993, 5, 13.

349

См. главу IX данной книги.

350

Kindleberger, 1984, 222.

351

Topik, 2000b.

352

Blake, 1966, 581–587.

353

Owen, 1981, 127 (Таб. 19).

354

О дорогостоящем благоустройстве Исмаилом-пашой Каира см. главу VI данной книги.

355

Owen, 1981, 130–135.

356

О проблеме государственного банкротства до 1914 года: Petersson, 2009, гл. 2. Подразумевается дефолт по царским долгам Советской России (декабрь 1917 года – январь 1918 года). – Прим. ред.

357

Ср.: Marichal, 1989 – о Латинской Америке; для Азии аналогичные обзорные работы пока отсутствуют.

358

С точки зрения социологической теории я использую это понятие неточно, как приблизительный синоним более узкого и более операционального по значению понятия «расслоение». Меня интересуют здесь лишь определенные положения (прежде всего «наверху», «в середине» и «вне») внутри социальных образований, которые воспринимаются и воображаются участниками как «неравные». Говорить применительно к XIX веку об «иерархиях» в целом не означает принимать «стратификационную дифференциацию» (Никлас Луман) обществ как типичную для этой эпохи по всему миру, не учитывая возможные и наблюдаемые эмпирически процессы перехода к «функциональной дифференциации». Ср.: Luhmann, 1997, Bd. 2, гл. 4.

359

Cannadine, 1999, 88ff., 91, 99.

360

Токвиль А. де. Демократия в Америке. М., 1992, 57.

361

Kocka, 2002, 100.

362

Naquin, Rawski, 1987, 138ff.

363

Toledano, 1990, 157ff.

364

Обзор трех региональных типов см. в: Heideking, 2003^3, 6–18.

365

Stinchcombe, 1983, 245, – мало известная историкам и чрезвычайно интересная для социальной истории книга. Хорошие примеры на материале Франции у: Robb, 2007.

366

Обсуждение этой проблемы в: Goody, 2006.

367

См. обзорную работу по этой тематике: Burrow, 2000, гл. 2.

368

Ср.: Gall, 1996, 81ff. Очень точно об исторических понятиях: Kocka, 1990b, 33–35.

369

Devine, 1999, 172–183.

370

Wirtschafter, 1994, 148; Idem. The Groups Between: raznochintsy, intelligentsia, professionals // Lieven, 2006, 245–263, здесь 245.

371

Hartley, 1999, 51.

372

О западноевропейском обществе XVIII века см.: Dipper Ch. Orders and Classes. Eighteenth-Century Society under Pressure // Blanning, 2000a, 52–90.

373

См. главу «Status Groups» в: Jansen M. B., 2000, 96–126.

374

Это крайне упрощенная модель. В качестве примера чрезвычайной – сравнительно с тогдашней Европой – сложности социальных иерархий и их терминологического описания в Азии начала XIX века см.: Rabibhadana, 1969, 97–170.

375

Das V. Caste // Smelser, Baltes, 2001, V. 3, 1529–1532; Peebles, 2006, 48.

376

Humboldt, 1991, Bd. 4, 162ff.

377

Wasserman, 2000, 12.

378

См. главы IV и VII данной книги.

379

См. главу IV данной книги.

380

Rickard, 1996^2, 37.

381

Корея была единственным рабовладельческим обществом Восточной Азии в Новое время. Значительные пережитки рабовладения сохранялись до XIX века. Ср.: Palais, 1995, 415.

382

О крестьянах и рабочих см. главу XIII данной книги.

383

Demel W. Der europäische Adel vor der Revolution: Sieben Thesen // Asch, 2001, 409–433, здесь 409. Ср. также: Lukowski, 2003.

384

Lieven, 1995, 27. В то же время о причинах постепенного заката аристократии: Demel, 2005, 87–90.

385

Todorova M. The Ottoman Legacy in the Balkans // Brown L. C., 1996, 46–77, здесь 60.

386

Beckett, 1986, 40.

387

Demel, 2005, 17.

388

Woloch, 2001, 169–173.

389

Этот термин употребим и для истории Ближнего и Среднего Востока, но скорее применительно к политической посреднической роли между монархом и населением (очень приблизительное сравнение с китайскими shenshi или gentry). Ср.: Hourani A. Ottoman Reform and the Politics of Notables // Idem et al., 1993, 83–109.

390

Haupt, 1989, 116ff.; Charle, 1991, 229ff.

391

Хорошую общую характеристику см. в: Lieven, 2000, 241–244.

392

Beckett, 1986, 31.

393

См. противоположные оценки в этой дискуссии, прежде всего у Ф. М. Л. Томпсона (F. M. L. Thompson) и Уильяма Д. Рубинстайна (William D. Rubinstein).

394

Asch, 2008, 298.

395

Searle, 2004, 37ff.

396

Ср. обзорно: Beckett, 1986, 16–42.

397

Malatesta М. The Landed Aristocracy during the Nineteenth and Early Twentieth Centuries // Kaelble, 2004, 44–67.

398

Cannadine, 2001, 85ff.

399

См. об этом на примере Северной Америки: Liebersohn, 1998, включая комментарии проезжих европейских аристократов о рыцарственности индейцев.

400

Fox-Genovese, Genovese, 2005, 304–382.

401

Несколько драматизированный, но не лишенный справедливости термин (по аналогии со словом «геноцид») у: Wasson, 2006, 156.

402

Nutini, 1995, 322, считает, что аристократия в Мексике могла продержаться без потерь начиная с ранней колониальной эпохи, опираясь в конечном итоге на крупное землевладение асьенд.

403

Классическая работа на этот сюжет: Cohn, 1987, 632–682.

404

Panda, 1996, 2.

405

Далее по: Schwentker, 2003, 95–116. Кроме того, очень интересна интерпретация (преимущественно эры Токугава) в книге социолога, работающей на историческом материале: Ikegami, 1995b. Атмосфера жизни представителя низшего слоя самураев хорошо передана в: Katsu Kokichi, 1993.

406

Demel, 2005, 88.

407

Ravina, 2004, 191ff. Вождь восстания был не жертвой Реставрации Мэйдзи, а одним из ее главных протагонистов.

408

Elman, 2000; наряду с ним по-прежнему актуальная классика социальной истории: Chang Chung-li, 1955, а также Smith R. J., 1994^2, 55–64, 71–75; Esherick J. W., Rankin M. B. Introduction // Idem, 1990, 1–24.

409

Общий обзор: Reynolds, 1993.

410

Crossley, 1990.

411

Kocka, 2002, 98–137. Масштабную картину прототипического «буржуазного общества Европы» дают Bank, Buuren, 2004; эмпирически насыщенный портрет «самой буржуазной» страны в мире: Tanner, 1995.

412

Из огромной исследовательской литературы см.: Lundgreen, 2000; Kocka, Frevert, 1988, – включая много статей по Европе вне Германии; Gall, 1993; критическое сравнение Билефельдской и Франкфуртской школ: Sperber, 1997.

413

На примере рода Бассерманов: Gall, 1989.

414

Maza, 2003.

415

Обзор: Pilbeam, 1990, 74–106.

416

Ср.: Cassis Y. Unternehmer und Manager // Frevert, Haupt, 1999, 40–66.

417

Goblot, 1994, 37, – одна из наиболее умных книг, когда-либо написанных о буржуазии.

418

Daumard, 1991, 261.

419

Kocka J. Bürgertum und bürgerliche Gesellschaft im 19. Jahrhundert. Europäische Entwicklungen und deutscher Eigensinn // Kocka, Frevert, 1988, Bd. 1, 11–76, здесь 31.

420

Ср.: West, Petrov, 1998, в том числе фотографии.

421

Aron C. S. The Evolution of the Middle Class // Barney, 2001, 178–191, здесь 179.

422

Для Англии: Perkin, 1969, 252ff.

423

Kaelble H. Social Particularities of Nineteenth- und Twentieth-Century Europe // Idem, 2004, 276–317, здесь 282–284.

424

Для Европы (Германия, Англия, Франция, Бельгия): Haupt, Crossick, 1998.

425

Farr, 2000, 10ff.

426

Pilbeam, 1990, 172.

427

Goblot, 1994, 69.

428

Ross, 1999. Другие примеры распространения «викторианских ценностей» среди образованной африканской элиты, в данном случае для Лагоса – см. в: Mann, 1985.

429

Kocka J. Bürgertum und bürgerliche Gesellschaft im 19. Jahrhundert. Europäische Entwicklungen und deutscher Eigensinn // Kocka, Frevert, 1988, Bd. 1, 11–76, здесь 12; Idem. The Middle Classes in Europe // Kaelble, 2004, 15–43, здесь 16. Это два базовых текста, освещающих тему.

430

Цит. по: Blumin, 1989, 2. В качестве идеального представления своей эпохи это в общих чертах напоминает идеал «бесклассового буржуазного/гражданского общества», который Лотар Галль обнаруживает в Германии начала XIX века.

431

Beckert, 2001.

432

Для такой панорамы потребовалось бы много исследований отдельных кейсов столь же высокого качества, как: Pernau, 2008.

433

В качестве самого общего обзора по-прежнему: Braudel, 1985, Bd. 2.

434

Adu Boahen A. New Trends and Processes in Africa in the Nineteenth Century // Ajayi, 1998, 40–63, здесь 48–52.

435

Для Западной Африки это давно известный факт. О менее тривиальном центре торгового оборота: Campbell, 2005, 161–212.

436

Bergère, 1986.

437

Trocki, 1991.

438

Berend, 2003, 196.

439

Образцовая монография о них: Horton, Middleton, 2000.

440

Markovits et al., 2002, 320, 325ff.; Cheong, 1997, 303ff.

441

Jayawardena, 2002, 68ff.; Freitag, 2003a, 214ff.

442

См. также главу XIV данной книги.

443

Bergère, 1986, 47; Hao Yen-p’ing, 1986.

444

Dobbin, 1996.

445

Ránki G. Die Entwicklung des ungarischen Bürgertums vom späten 18. zum frühen 20. Jahrhundert // Kocka, Frevert, 1988, Bd. 1, 247–265, здесь 249, 253, 256.

446

Elson R. E. International Commerce, the State and Society: Economic and Social Change // Tarling, 1992, V. 2, 131–195, здесь 174.

447

Dobbin, 1996, 47, 69, 171.

448

Frangakis-Syrett, 1991, 399.

449

Хотя большая резня китайцев, вызванная схожими причинами, произошла на острове Ява уже в 1740 году.

450

Ср. комментарии к политике ведения дел северо-индийскими купеческими кланами до 1870 года в: Bayly, 1983, 394–426.

451

Хороший пример: Hanssen, 2005, 213–235. См. также главу VI данной книги.

452

См. принципиальные размышления об этом: Watenpaugh, 2005, 14ff.

453

Rankin, 1986, 136ff.; Kwan, 2001, 89–103; Freitag, 2003b, 9, 238–242.

454

Rowe, 1984, V. 1, 289ff.

455

Основополагающим для семантики остается: Engelhardt, 1986. Само понятие «образованного бюргера» датируется, несмотря на различных предшественников этого термина, лишь 1920‑ми годами. В остальном: Conze et al., 1985–1992, Bd. 1 – сравнение разных образованных слоев внутри Европы.

456

Lundgreen P. Bildung und Bürgertum // Idem, 2000, 173–194, здесь 173.

457

Geyer D. Zwischen Bildungsbürgertum und Intelligenzija: Staatsdienst und akademische Professionalisierung im vorrevolutionären Russland // Conze et al., 1985, Bd. 1, 207–230, здесь 229.

458

Lufrano, 1997, 177ff. То же понятие «саморазвитие» («self-cultivation»), которое Луфрано использует для китайских купцов, в классической работе Братфорда применено к немецкой идее образования: Bruford, 1975. Для Японии: Rozman G. Social Change // Hall et al., 1989, V. 5, 499–568, здесь 513. Стоит задаться вопросом, не была ли японская купеческая культура XVIII века более автономной и менее «интегрированной» («embedded»), чем современная ей китайская.

459

Ср., например: Schwarcz, 1986.

460

Важно с точки зрения как культурной, так и социальной истории: Kreuzer, 1971.

461

Buettner, 2004; живые примеры: Yalland, 1994; сравнение с абсолютно лишенными аристократии китайскими договорными портами: Bickers, 1999.

462

Особенно хорошо исследовано в: Butcher, 1979.

463

Ruedy, 1992, 99ff.

464

Quataert, 2000b, 153.

465

Quataert, 2000b, 146. См. также главу V данной книги.

466

Недавняя общая работа об этом транснациональном финансовом мире: Cassis, 2005, 74ff.

467

Я воспроизвожу здесь интересный тезис Чарльза А. Джонса: Jones, 1987.

468

Wray, 1984, 513.

469

Образцовые исследования этого процесса для Франции: Garrioch, 1996; для США: Blumin, 1989; Bushman, 1992.

470

Некоторые указания по этой теме см. в главе XVI данной книги.

471

В качестве введения в исследовательскую литературу: Bock G. Geschlechtergeschichte auf alten und neuen Wegen. Zeiten und Räume // Osterhammel et al., 2006, 45–66.

472

Пока для многих частей света еще не существует таких обобщающих работ, как для Европы, например: Gestrich et al., 2003.

473

Отличные исследования отдельных кейсов в: Clancy-Smith, Gouda, 1998.

474

О религии см. главу XVIII данной книги.

475

Dülmen, Rauschenbach, 2004.

476

В отличие от русского языка, в немецком современное понятие «ученый» (Wissenschaftler) означает человека, занимающегося научными исследованиями, то есть оно привязано к модерному понятию «науки» (Wissenschaft), тогда как распространенное до XIX века слово Gelehrter обозначало человека, который черпает свои знания из книг, то есть соответствовало русским понятиям «высокоученость» или «книжность». – Прим. ред.

477

Pulte H. Wissenschaft (III) // Historisches Wörterbuch der Philosophie. Darmstadt 2004, Bd. 12, 921.

478

Burke, 2001, 30 et passim.

479

По аналогии с франкофонией – распространение персидского языка как родного, официального языка или языка культуры. – Прим. ред.

480

Fragner, 1999, 100.

481

До 1831 года официальными языками в русской части Польши были польский и русский, после 1831 года – русский, но с возможностью использовать французский для не владевших русским. Введение обязательного употребления русского языка приходится на 1871 год. – Прим. ред.

482

Ostler, 2005, 438 et passim.

483

Ibid., 411 et passim.

484

Mendo Ze et al., 1999, 32.

485

Lewis, 1968^2, 84.

486

Crystal, 1997, 73.

487

Ibid., 66.

488

Вопрос о том, насколько английский язык был административно навязан сверху, детально обсуждается в: Phillipson, 1992.

489

Zastoupil, Moir, 1999, 1–72 (см. Введение).

490

Crystal, 1997, 24 et passim, с (несколько поверхностным) обзором ситуации по отдельным регионам.

491

Lewis, 1968^2, 88, 118.

492

Adamson, 2004, 25 et passim.

493

Keene, 1969, 78 et passim.

494

Elman, 2006, 86 et passim.

495

Lewis, 1968^2, 87.

496

Этот эпизод в истории гуманитарных наук обнаружил Schwab, 1950.

497

Ostler, 2005, 503.

498

Scott, 2006, 122 et passim; Haarmann, 2006, 314.

499

Обзор: Haarmann, 2006, 309–334.

500

Bolton, 2003, 146–196.

501

Marr, 1978, 30, 35.

502

Pollock, 1998.

503

Sassoon, 2006, 21–40, – о подъеме национальных языков в Европе.

504

Vincent, 2000, 138 et passim, 140.

505

Janich, Greule, 2002, 110.

506

Meyer, Sherman, 1991^4, 457.

507

Для введения в проблематику: Hinrichs E. Alphabetisierung. Lesen und Schreiben // Dülmen, Rauschenbach, 2004, 539–561, в особенности 539–542. Теоретическую многосторонность темы показывает Barton, 2007^2; исследования кейсов в: Messerli, Chartier, 2000.

508

Graff, 1987, 262, – непревзойденное классическое исследование по теме.

509

Tortella, 1994, 11 (Таб. 6).

510

Vincent, 2000, 11. Пока существует немного исследований национальных кейсов, сравнимых по качеству с: Brooks, 1985.

511

Graff, 1987, 295 (Таб. 7–2).

512

В общеевропейской перспективе: Sassoon, 2006, 93–105.

513

Schenda, 1970; Engelsing, 1973; для Франции см. многочисленные труды Роже Шартье (Roger Chartier) и Мартина Лайонса (Martyn Lyons).

514

Giesecke, 2007, 166.

515

Lyons, 2001, 87–91.

516

Starrett, 1998, 36.

517

Vincent, 2000, 56.

518

Sutherland G. Education // Thompson, 1990, V. 3, 119–169, здесь 145.

519

Оценочные данные на 1882 год: Easterlin, 1997, 61 (Таб. 5.1.).

520

Gilmore-Lehne W. J. Literacy // Cayton, Williams, 1993, V. 3, 2413–2426, здесь 2419 et passim, 2422.

521

Graff, 1987, 365.

522

Ayalon, 1997, 105.

523

Rozman G. Social Change // Hall et al., 1989, V. 5, 499–568, здесь 560 et passim.

524

Rubinger, 2007, 184.

525

Pepper, 1996, 52.

526

Rawski, 1979, 23.

527

Bailey, 1990, 31–40.

528

Robinson, 2007, 11.

529

Так продолжалось до конца существования системы: Elman, 2000, 597–600.

530

Woodside A. The Divorce between the Political Center and Educational Creativity in Late Imperial China // Elman, Woodside, 1994, 458–492, здесь 461.

531

Сообщение агентства DPA от 2 апреля 2007 года.

532

Nipperdey, 1983, 451.

533

Jeismann K.‑E. Schulpolitik, Schulverwaltung, Schulgesetzgebung // Berg et al., 1987, Bd. 3, 105–122, здесь 119.

534

См. влиятельное, ориентированное на концепции Мишеля Фуко исследование Египта: Mitchell, 1991, и его критику в: Starrett, 1998, 57–61.

535

Bouche, 1991, 257–259.

536

Wesseling, 2003, 84.

537

Kumar D., 1997, 151–179; Ghosh, 2000^2, 86, 121 et passim; Arnold, 2000, 160; Bhagavan, 2003.

538

Somel, 2001, 173–179. Сомель формулирует это как «дуализм технологической модерности и исламизма» (P. 3). Об архитектуре см. также: Fortna, 2003, 139–145.

539

Somel, 2001, 204.

540

Szyliowicz, 1973, 170–178; Keddie, 2006, 29; Amin et al., 2006, 43 et passim.

541

Ringer, 1979, 206.

542

Цит. по: Goonatilake, 1998, 62 – в качестве примера тут приводится индийский Бенарес (Варанаси). Ср. также: Burke, 2001, 64–67.

543

Характеристика (с неявным сравнением) исламских институтов знания в: Huff, 2003^2, 147–179.

544

Wittrock B. The Modern University: The Three Transformations // Rothblatt, Wittrock, 1993, 303–362, здесь 304 et passim, 310 et passim.

545

Замечательную социологическую характеристику «донов» см. в: Rothblatt, 1968, 181–208.

546

Caron, 1991, 167.

547

Brim, 1985, 154.

548

Lee Ki-baik, 1984, 342; Lee Chong-sik, 1963, 89–126.

549

Roberts J. et al. Die Übernahme europäischer Universitätsmodelle // Rüegg, 1996, Bd. 2, 213–232.

550

Скорее всего, имеется в виду Индокитайский университет, впервые открытый в 1906 году и впоследствии переоткрытый в 1917‑м. – Прим. ред.

551

Shils E., Roberts J. Die Übernahme europäischer Universitätsmodelle // Rüegg, 2004, Bd. 3, 145–196, в особенности 166, 169, 175, 181–184; для Африки интерес представляет: Nwauwa, 1997.

552

Rüegg, 2004, Bd. 3, 164.

553

İsanoğlu, 2004. Текст III. P. 38 et passim.

554

Hayhoe, 1996, 13. Ср. также: Lu Yongling, Hayhoe R. Chinese Higher Learning: The Transition Process from Classical Knowledge Patterns to Modern Disciplines, 1860–1910 // Charle et al., 2004, 269–306.

555

Цит. по: Shils E., Roberts J. Die Übernahme europäischer Universitätsmodelle // Rüegg, 2004, Bd. 3, 192.

556

Ringer, 1983; Marshall B. K. Professors and Politics: The Meiji Academic Elite // Kornicki, 1998b, V. 4, 296–318.

557

Bartholomew, 1989, 84 et passim.

558

Clark W., 2006; ср. также: Schalenberg, 2002, 53–75. Университет Гумбольдта не представлял собой радикальное новшество, он опирался на реформистские идеи «просвещенного абсолютизма», как показывает Anderson, 2004, гл. 2, о Гумбольдте – гл. 4.

559

Cahan D. Institutions and Communities // Idem, 2003, 291–328, здесь 313–317.

560

Jungnickel, McCormmach, 1986, V. 2, 166 et passim.

561

Jarausch K. H. Universität und Hochschule // Berg et al., 1991, Bd. 4, 313–339, здесь 38 et passim.

562

Anderson, 2004, 292.

563

Clark W., 2006, 461.

564

Leedham-Green, 1996, 195.

565

Thelin J. R. The Research University // Cayton, Williams, 1993, V. 3, 2037–2045, здесь 2037.

566

Veysey, 1965, 171.

567

Thelin, 2004, 114, 116, 122–131, 153 et passim. Лучшей работой по эпохе рубежа XIX–XX веков остается: Veysey, 1965.

568

Bartholomew, 1989, 64, 68 et passim, 123.

569

О Риссе ср.: Mehl, 1998, 94–102.

570

İhsanoğlu, 2004. Текст X, 53.

571

Goonatilake, 1998, 53–55.

572

Ср. общие соображения у: Raina, 2003, 176–191; см. также отличный сборник (репринтов): Habib, Raina, 2007.

573

Nakayama, 1984, 195–202.

574

Elman, 2005, 298.

575

Howland, 2002, 97.

576

Wang Hui. The Fate of «Mr. Science» in China: The Concept of Science and Its Application in Modern Chinese Thought // Barlow, 1997, 21–81, здесь 22 et passim, 30 et passim, 33, 56. Много отличных исследований отдельных кейсов по трансферу понятий в китайском языке в: Lackner et al., 2001, а также: Vittinghoff, Lackner, 2004.

577

Имеется в виду не французская колония Дагомея (нынешнее название Республика Бенин), а Бенинское царство (Эдо), ныне – территория на юге современной Нигерии. – Прим. ред.

578

Jackson, 1981, 57.

579

Ср.: Sullivan, 1989, 120–139, 209–229; ср. также: Berger, 1980.

580

Ср.: Betzwieser Th., Stegemann M. Exotismus // Finscher Ludwig (Hg.). Die Musik in Geschichte und Gegenwart. 2. Ausgabe. Sachteil. Kassel 1995, Bd. 3, 226–240; Bellman, 1998.

581

Отличная характеристика этого движения в: Burrow, 2000, 226–229; ср. также: Aravamudan, 2006, 105–141.

582

Для Индии: Arnold, 2000, 124; очень важная работа также: Yamada Keiji, 1994.

583

Prakash, 1999, 6, 53.

584

Особенно выделяется здесь анализ Индии: Ibid., 52 et passim.

585

Bowler, Morus, 2005, 338.

586

Традиционное заглавие в переводе на русский язык. – Прим. ред.

587

Diemer A. Geisteswissenschaften // Historisches Wörterbuch der Philosophie. Basel 1974, Bd. 3, 213.

588

Porter Th. M. The Social Sciences // Cahan, 2003, 254–290, здесь 254. См. также главу I данной книги.

589

Ross D. Changing Contours of the Social Science Disciplines // Porter, Ross, 2003, 205–237, здесь 208–214.

590

Barshay, 2004, 40–42.

591

Краткий обзор: Iggers, Wang, 2008, 117–133, далее речь идет о развитии историографии в Азии XIX и начала XX века.

592

Рене Веллек (René Wellek), весомый авторитет в этой сфере, датирует начало истории литературной критики серединой XVIII века. Художественная критика в Европе начинается уже с Джорджио Вазари (1511–1574).

593

См. об этом подробнее: Osterhammel, 1998.

594

И после недавних детальных исследований непревзойденным остается: Schwab, 1950.

595

Среди них несколько классических работ: Tahtawi, 1989; Pantzer, 2002; Kume Kunitake, 2002; Chen Feng, 2001; Parsons, 1998. Ср. также: Osterhammel, 2002.

596

Gran-Aymerich, 1998, 83–86.

597

Peers, 2005.

598

Эти дебаты спровоцировала монография: Said, 1978, – которая остается в них центральным текстом. Об англо- и арабоязычных дебатах ср.: Varisco, 2007.

599

Отдельные кейсы в: Stuchtey, 2005.

600

Эта амбивалентность особенно хорошо выявлена на французском примере: Singaravélou, 1999, 183 et passim.

601

Stocking, 1987; Idem, 1996.

602

См. также главы I и III данной книги.

603

Stafford, 1989; Idem. Scientific Exploration and Empire // Louis, 1998, V. 3, 224–319; Driver, 2001.

604

Wennerholm, 1978.

605

Conrad, 2006, гл. 2.

606

Schleier, 2003, Bd. 2, 813–841.

607

Venturi, 1960, 633 et passim.

608

В то же время благодаря своему учителю Иштвану Томану, одному из самых одаренных учеников Ференца Листа, молодой Барток познакомился с виртуозной манерой высокого романтизма.

609

См. о нижеследующем: Bart, Osterhammel, 2005; Mazlish, 2004; сфокусировано на Южной Азии: Fischer-Tiné, Mann, 2004. Хороший обзорный очерк неожиданно включен в: Costa, 2001, V. 3, 457–499.

610

Pagden, 1995, 79f.

611

Adas, 2004.

612

Комментированное русское издание: Сармьенто Д. Ф. Цивилизация и варварство: жизнеописание Хуана Факундо Кироги, а также физический облик, обычаи и нравы Аргентинской Республики / Под ред. В. Н. Земскова, Н. С. Попрыкиной. М., 1988. – Прим. ред. Центральную роль антагонизма варварство/цивилизация за пределами Аргентины показывают: Brading, 1991, 621–647, и: Manrique, 2006, 147–166.

613

Nani, 2006, 97ff.; Moe, 2002.

614

Seidl, 1981.

615

Broers, 2005, 245ff.

616

Owen, 2004, в особенности 304ff.

617

Классическое исследование о деятельности утилитаристов в Индии: Stokes, 1959.

618

Fisch, 1998, 365ff. (236ff. – оценка количества подобных случаев). В Непале, который не стал колонией, сожжение вдов оставалось легальным вплоть до 1920 года!

619

См. типологическое различение между «государственной моделью» колонизации и осуществлявшимся миссионерами «цивилизирующим колониализмом» (civilizing colonialism) в: Comaroff J., Comaroff J. L., 1992, 198–205.

620

На примере восстания в Морант-Бэй на Ямайке в 1865 году: Kostal, 2005, 463 et passim.

621

Gong, 1984.

622

Koskenniemi, 2002, 49, 73.

623

Главным трудом остается: Betts, 1970.

624

В целом надежные сведения о колониальных преступлениях см. в: Ferro, 2003. Особенное внимание привлекали в последнее время карательные акции Германии в Юго-Западной Африке.

625

Brantlinger, 2003, 94ff.

626

Rivet, 1999, 36–77.

627

Meyer, Sherman, 1991^4, 457.

628

Bullard, 2000, 17, 121f.

629

См. также Заключение, с. 477.

630

Это понятие из работы: Stephanson, 1998^2, 80, – хорошего введения в американские идеи «цивилизирования».

631

Manela, 2007.

632

Крылатая фраза, очевидно, появилась в 1930 году, источник ее определить трудно.

633

Clarence-Smith, Gervase, 2006, 146.

634

Palais, 1995, 418.

635

Aphornsuvan Th. Slavery and Modernity: Freedom in the Making of Modern Siam // Kelly, Reid, 1998, 161–186, в особенности 177.

636

Sanneh, 1999.

637

Temperley, 1972, рисует детальную картину этого интернационализма.

638

Gott, 2004, 45 et passim.

639

Основной работой по этой теме остается: Green, 1976.

640

Davis, 2006, 79.

641

Захватывающая событийная история с выраженным биографическим акцентом: Hochschild, 2005; глубокий анализ идей британских аболиционистов: Davis, 1984, 107–168; об «эгоизме» этого мышления: Brown, 2006; всесторонне о «культуре» движения аболиционистов: Turley, 1991.

642

Высказывание Кольриджа 1808 года цит. по: Brown, 2006, 8.

643

Особенно влиятельным представителем этой точки зрения выступает в своих многочисленных публикациях историк Сеймур Дрешер (Seymour Drescher).

644

Carey, 2005.

645

Davis, 2006, 236.

646

Satre, 2005, 77ff.

647

Keegan, 1996, 35f.

648

Kumar D. India // Drescher, Engerman, 1998, 5–7.

649

Blackburn, 1988, 480; Bernecker, 1996, 69.

650

Schmidt, 2005, 221ff.

651

Emmer, 2003^2, 205f.

652

Ср. также в ином контексте главу X данной книги.

653

Точные данные: Berlin, 2003. Приложение. Таб. 1.

654

Drescher, 1999, 276f.

655

Обзорное: Stewart, 1997; о самом знаменитом, хотя, возможно, и не самом влиятельном среди белых аболиционистов: Mayer, 1998, – к сожалению, слишком некритично.

656

В качестве введения в обширную литературу о Линкольне и рабстве: Oakes, 2007, в особенности 43ff.

657

Davis, 2006, 317f.

658

Zeuske, 2000, 124ff.; Schmidt-Nowara, 1999.

659

Viotti da Costa, 1985, 125–171; Marx, 1998, 64.

660

Bernecker et al., 2000, 210.

661

Сравнение рабовладения и Холокоста см. в: Drescher, 1999, 312–338.

662

Clarence-Smith, Gervase, 2006, 10f.

663

Ibid., 100f.

664

Ibid., 107f.

665

Ibid., 116.

666

Temperley, 1991.

667

Основная монография (скорее, с долей скепсиса) об использовании сравнительного анализа в исследованиях, посвященных рабовладению: Zeuske, 2006, 331–360. Однако некоторые авторы, например Сеймур Дрешер, использовали возможности сравнения, на мой взгляд, весьма удачно.

668

Например: Cooper, 2000; ср. также анализ для основных регионов в: Temperley, 2000.

669

Таково название фундаментального исследования одного из кейсов: Scott, 2005.

670

Engerman S. Comparative Approaches to the Ending of Slavery // Temperley, 2000, 281–300, здесь 288–290.

671

Ср. об этих многообразных процессах в Африке сб.: Miers, Roberts, 1988; а также: Cooper et al., 2000, 106–149 (119 – о дате «1910 год»).

672

Это подчеркивает Berlin, 2003, 248–259.

673

Berlin, 2003, 266f.

674

Keegan, 1996, видит их до 1850 года, а не после произошедшей «революции минералов».

675

Цит. по: Winant, 2001, 32.

676

Причины такого развития событий до сих пор являются предметом дебатов. Противоречия освещены в: Beeby J., Nieman D. G. The Rise of Jim Crow, 1880–1920 // Boles, 2002, 336–347.

677

Fredrickson, 1981, 197.

678

Winant, 2001, 103–105; Marx, 1998, 79, 178–190; Drescher, 1999, 146f.

679

Scott, 2005, 253ff.

680

Cooper et al., 2000, 18.

681

Drescher, 2002, 158ff.; см. также: Holt, 1992.

682

Исчерпывающей истории расистских идей не существует, ближе всего к ней: Mosse, 1990. Лучшее общее введение в тему: Geulen, 2007.

683

Shimazu, 1998; к интерпретации: Lake, Reynolds, 2008, 285–309.

684

Becker F. Einleitung: Kolonialherrschaft und Rassenpolitik // Idem, 2004, 11–26, здесь 13.

685

Geulen Ch. The Common Grounds of Conflict: Racial Visions of World Order 1880–1940 // Conrad, Sachsenmaier, 2007, 69–96.

686

См. такую детализацию у одного из основных классиков идейной истории расизма: Jordan, 1968. Открытым вопросом, как это случается нередко, остается степень влияния авторов. Выражал ли Лонг в реальности мнения «плантаторов» или даже всей «британской общественности»? Drescher, 1999, 285, сомневается в последнем.

687

Patterson, 1982, 61.

688

Roediger, 2005, 11; по истории расовой классификации см. прежде всего: Banton, 1987; очень компактно: Fluehr-Lobban, 2006, 74–103.

689

Augstein, 1996, xviii.

690

Конфликт взглядов между Гобино и Токвилем в 1850‑х годах высветил эти альтернативы необычайно ярко. Ср.: Ceaser, 1997, гл. 6.

691

Banton, 1987, 54–59.

692

Хороший обзор биологических расовых теорий XIX века: Graves, 2001, 37–127.

693

Hannaford, 1996, 226ff., 232ff., 241.

694

Ballantyne, 2002, 44; фундаментальными исследованиями остаются: Poliakov, 1971; Olender, 1995; Trautmann, 1997.

695

Lorcin, 1995; Streets, 2004.

696

Hannaford, 1996, 348ff.

697

Lauren, 1988, 44ff.; Gollwitzer, 1962; Mehnert, 1995; Geulen, 2004, ч. II.

698

Davis, 2006, 76.

699

См. главу VIII данной книги.

700

Baker, 1998, 99ff.

701

Barkan, 1991.

702

Torpey, 2000, 91ff.

703

В широкой перспективе (преимущественно для Европы): Caplan, Torpey, 2001.

704

Noiriel, 2007, 135ff.

705

Gosewinkel, 2001, 325–327.

706

В широкой перспективе: Lake, Reynolds, 2008.

707

Хороший обзор: Reimers, 2005, 44–70; а также: Takaki, 1989; Gyory, 1998; о китайском восприятии: Lee, 2003.

708

Walker, 1999, 98.

709

Классический труд: Markus, 1994.

710

Jacobson, 1998.

711

Idem, 2000, 261ff.

712

Dikötter, 1992.

713

Rhoads, 2000, 204.

714

Katz, 1973, 1; новая общая работа прежде всего по истории политической эмансипации евреев: Vital, 1999.

715

Ср. глобальную историю реформаторских процессов среди евреев: Meyer, 1988.

716

Katz, 1980, 236.

717

Резюме исследовательской литературы в: Noiriel, 2007, 207–286.

718

Резюме исследований по российскому антисемитизму см. в: Marks, 2003, 140–175.

719

Sorin, 1992, 55; Dinnerstein, 1994, 35ff.

720

Схоже у: Mosse, 1978, 168.

721

Shaw, 1991, 187–206.

722

Fink, 2004, 5–38.

723

Статистика географического распределения еврейского населения: Karady, 2004, 44ff.

724

Rürup R. Jewish Emancipation in Britain and Germany // Brenner et al., 1999, 49–61.

725

Goodman, Miyazawa, 2000, 81.

726

Poliakov, 1971, 267.

727

Fredrickson, 2002, 72.

728

Geulen, 2004, 197.

729

Недавнее сравнительное исследование в этой перспективе: Brustein, 2003.

730

Haumann, 1999^5, 81ff.

731

Ibid., 178ff.; Weeks, 2006, 71ff.

732

Love, 2004, 1–5, 25ff.

733

Kramer, 2006, 356ff.

734

Fredrickson, 2002, 75–95.

735

Fredrickson, 2002, 95.

736

«Лапсердачники» (нем. Kaftanjuden) – уничижительное обозначение евреев-традиционалистов из Восточной Европы, которые носили кафтаны турецкого образца или лапсердаки – долгополые сюртуки, в отличие от ассимилировавшихся германских евреев, которых называли «галстучниками», Krawattenjuden. – Прим. ред.

737

Vital, 1999, 717ff., 725.

738

Такое же однозначное заключение в: Volkov, 2002a, 57.

739

Важные импульсы для этой главы взяты из замечательного социологического исследования: Beyer, 2006.

740

О больших нарративах в истории религии Нового времени ср.: Martin D., 2005, 123–140.

741

Об «аналогичных трансформациях» (analog transformation) см.: Beyer, 2006, 56; как образец «переплетенной истории» (entangled history) между Великобританией и Индией ср.: Veer, 2001.

742

Главным представителем концепции «политической религии» сегодня выступает историк Майкл Бёрли (Michael Burley).

743

См. убедительную критику этого в: Graf, 2004, 233–238; а также: Beyer, 2006, 62 et passim.

744

О различных понятиях религии среди «мировых религий» см.: Haußig, 1999.

745

Bowen J. R., 2006^3, 26 et passim (дополненное издание).

746

Jensen, 1997, 186.

747

Hsiao Kung-chuan, 1975, 41–136.

748

Beyer, 2006, 83 et passim.

749

Masuzawa, 2005, 17–20.

750

Религиозная политика Иосифа II (как и до того Екатерины II в России) предусматривала существенное ограничение числа монастырей, но не полную их ликвидацию. – Прим. ред.

751

Ср. для XIX века в Европе и Америке: Helmstadter, 1997. Для сравнения процессов эмансипации: Liedtke, Wendehorst, 1999.

752

Cassirer, 1998, 221.

753

Zagorin, 2003, 306.

754

Sanneh, 1997, 9. Миссионерская деятельность в Африке мусульман и христиан составляет центральную тему в: Coquery-Vidrovitch, 1999.

755

Аргументация ниже остается главным образом в русле социальной истории. Хорошее обсуждение с точки зрения истории идей (на примере Франции) см. в: Lepenies, 1997, 317–362.

756

McLeod, 2000, 285.

757

Ibid., 224, 262.

758

Browne, 2002, V. 2, 496.

759

Beales, Dawson, 2003, 291 et passim.

760

Spiro, 1982^2, 284.

761

Fletcher J. Ch’ing Inner Asia // Fairbank, Twitchett, 1978, V. 10, 35–106, здесь 99.

762

Goldstein M. C., 1989, 41 et passim.

763

Asad, 2003, 210–212, 255.

764

Berkes, 1998^2, 89ff.

765

Hilton, 2006, 176.

766

Butler, 1990, 270.

767

Общий анализ процесса см. в: Casanova, 1994, 134 et passim.

768

Finke, Stark, 2002^5, 114 (Таб. 4.1).

769

D’Agostino, 2004, 52.

770

Обзор Европы в целом см. в: Clark C. M., Kaiser, 2003.

771

Chadwick, 1998, 95.

772

Hardacre, 1989, 27 et passim; McClain, 2002, 267–272.

773

См.: Wakabayashi, 1991, – перевод и интерпретация важнейшего источника.

774

Chidester, 1996, 11–16.

775

Petermann, 2004, 475 et passim.

776

Hösch, 1988, 97.

777

Keith, 1922, 382–386.

778

Tarling, 2001b, 320 et passim; Gullick, 1987, 285 et passim.

779

Bartal, 2005, 73.

780

Federspiel, 2007, 99 et passim.

781

Robinson, 2004, 187. Об отношении суфийских братств к колониальным властям: Abun-Nasr, 2007, 200–235.

782

Хью Стракан подчеркивает, что первыми, кто разработал подрыв основ империи в качестве стратегии в реальной мировой войне, были немцы: Strachan, 2001, 694, подробно гл. 9.

783

Хороший, но уже слегка устаревший общий обзор: Gründer, 1992; отличный обзор с британской точки зрения: Porter A. An Overview, 1700–1914 // Etherington, 2005, 40–63. Источники: Harlow, Carter, 2003, V. 2, 241–364 (особый акцент на воинственности миссионерства). Описание исламской миссии/экспансии, прежде всего в Африке, мы вынуждены здесь опустить. Ср.: Hiskett, 1994. В качестве реакции на христианское наступление миссионерские тенденции появились и в буддизме, в частности на Цейлоне.

784

Tarling, 2001b, 316.

785

Компактный обзор: Tiedemann R. G. China and Its Neighbours // Hastings, 1999, 369–415, здесь 390–402.

786

Обзорно: Ward K. Africa // Ibid., 192–237, здесь 203 et passim; Marx, 2004, 90–100; Coquery-Vidrovitch, 1999, 212–232.

787

Масштаб задает пространная антропологическая исследовательская работа о Южной Африке: Comaroff J., Comaroff J. L., 1991–1997. Из новых трудов по миссионерским стратегиям выделяется: Porter A., 2004; совсем иной взгляд в: Hall, 2002. Важнейший из множества сборников по истории миссионерства – Veer, 1996.

788

Stanley B. Christian Missions, Antislavery, and the Claims of Humanity, c. 1813–1873 // Gilley, Stanley, 2006, 443–457, здесь 445.

789

Porter A. Missions and Empire, c. 1873–1914 // Idem, 2004, 560–575, здесь 568.

790

Ср. биографии обоих лидеров миссионерства: Eber, 1999; Austin, 2007.

791

Peebles, 2006, 53.

792

Frykenberg R. E. Christian Missions and the Raj // Etherington, 2005, 107–131, здесь 107, 112.

793

Ward, 2006.

794

Deringil, 1999, 113, 132.

795

То есть движения за укрепление христианского благочестия вообще, в отличие от исторического течения пиетизма в протестантской Германии. – Прим. ред.

796

Ср. описание этого многообразия религиозной жизни в: Voll, 1994^2, гл. 3.

797

Cook, 2005, 74 et passim.

798

Voll J. O. Foundations for Renewal and Reform: Islamic Movements in the Eighteenth and Nineteenth Centuries // Esposito, 1999, 509–547, здесь 523, 525.

799

См. главу X данной книги.

800

Shipps, 1985.

801

Пространный обзор в: Bowen J. R., 2006^3, 216–228.

802

Ileto R. Religion and Anti-colonial Movements // Tarling, 1992, V. 2, 198–248, здесь 199 et passim.

803

См. впечатляющее исследование о Бахаулле: Cole, 1998.

804

Rupke N. A. Christianity and the Sciences // Gilley, Stanley, 2006, 164–180.

805

Wernick, 2001, чрезвычайно критично; компактно о рецепции Конта вне Европы: Forbes, 1975, в особенности 147–158.

806

Funkenstein, 1995, 186–196.

807

Rogerson J. History and the Bible // Gilley, Stanley, 2006, 181–196, здесь 195.

808

Основополагающие работы по этой теме: Kurzman, 2002, в особенности 3–27, – замечательное введение издателя; Black, 2001, 279–308; классикой истории политического мышления остается: Hourani, 1962.

809

Metcalf, 1992; Robinson, 2000, 254–264; Pernau, 2008, 219–224.

810

Обзорно: Stietencron, 2001, 83–88; более детально у: Jones K. W., 1990, где применяется региональный подход и учитываются, в том числе, мусульманские движения. Об истоках современного индуистского национализма в XIX веке см.: Bhatt, 2001, гл. 2–3. О возникновении идеи «индийского спиритуализма» ср.: Aravamudan, 2006.

811

Обзорно: Sharma, 2002.

812

Peebles, 2006, 74 et passim.

813

Лучший пример в: Weismann, 2007.

814

Lüddeckens, 2002.

815

Gullick, 1987, 299.

816

Boudon et al., 2001, 39 et passim, 134; Chadwick, 1998, 113.

817

Chadwick, 1998, 159, 181 et passim.

818

Arrington, 1985, 321 et passim.

819

Этот тезис высказывает: Robinson, 2000, 76 et passim.

820

Ranke, 1975, 463.

821

Borst, 1990^2, 134.

822

Это заглавие книги социолога Ханса Фрайера (Stuttgart, 1955).

823

Полный перевод этого важного текста на английский см. в: Philipp, Schwald, 1994 [рус. изд.: Абд ар-Рахман ал-Джабарти. Египет в период экспедиции Бонапарта. М., 1962. – Прим. ред.]. Нижеследующие замечания относятся только к тем авторам, которые могут быть неизвестны читателям настоящей книги.

824

См. перевод на рус. яз.: Рифаа Рафи ат-Тахтави. Извлечение чистого золота из краткого описания Парижа, или Драгоценный диван сведений о Париже / Пер. с араб. В. Н. Кирпиченко. М., 2009. – Прим. ред.

825

Перевод на немецкий: Deutschlandtagebuch 1884–1888 / Übers. v. H. Schöche. Tübingen, 1992.

826

Blacker, 1964, 90–100. Главные произведения Фукудзавы переведены на английский язык.

827

Реферативно изложено в: Black, 2001, 288–291; Abrahamian, 1982, 65–69; выдержки из источника: Kurzman, 2002, 111–115.

828

Впечатляющий портрет Тагора рисует Sen, 2005, 89–120; ключевой работой о влиянии его идей остается: Hay, 1970.

829

В настоящее время существуют десятки теорий модерности/модерна. Ср. антологию: Waters, 1999. Особенно плодотворными для историков мне представляются (существенно отличающиеся друг от друга) идеи Шмуэля Н. Эйзенштадта, Энтони Гидденса, Рихарда Мюнха, Алена Турена, Йохана П. Арнасона, Стивена Тулмина и Петера Вагнера.

830

Eisenstadt, 2000, гл. 1–3.

831

Многочисленные примеры приведены в замечательной книге: Robb, 2007.

832

Хорошие сводные обзоры: Bauer, 2004; Langewiesche, 2003.

833

Dülffer, 2003, 245.

834

Ср.: Osterhammel, 2002.

835

См. также главу II данной книги.

836

Adas, 2004.

837

Классический диагноз для Европы, впервые опубликованный в Италии: De Ruggiero, 1930.

838

Whitehead, 1967, 96.

839

Bendix, 1980, Bd. 1, 17.

840

Период правления в Мексике генерала Порфирио Диаса (1876–1911). – Прим. ред.

841

Назван так по сооруженному в 1881–1883 годах английским архитектором Джосайей Кондером в Токио правительственному зданию в итальянском стиле, с бальным залом, бильярдной, читальным кабинетом и комнатами для гостей. Ср.: Seidensticker, 1983, 68 et passim, 97–100.

842

Fisch, 2002, 29.

843

Это распространенное высказывание в литературе по политологии.

844

Bauer, 2004, 41–50.

845

Greiffenhagen M. Emanzipation // Historisches Wörterbuch der Philosophie. Basel 1972, Bd. 2, 447.

846

Croce, 1979, в особенности гл. 1.

847

Ср.: Stuchtey, 2008.

848

Wallace, 1898, 377.

849

Arendt, 1955 (первое издание: New York, 1951).

850

Если у книги более двух авторов, редакторов или составителей, здесь указаны только первые два. Из нескольких мест издания также указаны только первые. Если цитируются несколько произведений одного автора, они перечислены в соответствии с алфавитным порядком сокращенных заглавий.

Content

Юрген Остерхаммель
Преображение мира. История XIX столетия.
Том III. Материальность и культура

Темы

XII. Энергия и промышленность: кто, когда и где освободил Прометея?

1. Индустриализация

2. Энергетический режим: столетие угля

3. Пути экономического (не)развития

4. Капитализм

XIII. Труд: Физические основы культуры

1. О значении сельского труда

2. Место труда: фабрика, стройка, контора

3. Пути эмансипации в мире труда: рабы, крепостные, освобожденные крестьяне

4. Асимметрия наемного труда

XIV. Сети: их размеры, плотность, непрерывность

1. Транспорт и коммуникации

2. Торговля

3. Деньги и финансы

XV. Иерархии: вертикали в социальном пространстве

1. Глобальная социальная история?

2. Долгий закат дворянства

3. Буржуа и квазибуржуа

XVI. Знание: его приращение, уплотнение, распределение

1. Мировые языки: большие пространства коммуникации

2. Обучение грамоте и организация школьного обучения

3. Университет как европейский культурный экспорт

4. Мобильность знания и перевод

5. Гуманитарные науки о Своем и Ином

XVII. «Приобщение к цивилизации» и дискриминация

1. «Цивилизованный мир» и его «миссия»

2. Освобождение рабов и «белое превосходство»

3. Защита от чужих и «борьба рас»

4. Антисемитизм

XVIII. Религия

1. Понятия и условия религиозного

2. Секуляризации

3. Религия и империя

4. Реформа и обновление

Приложения

Послесловие

Список сокращений

Список использованной литературы

Примечания