Владимир Виленович Шигин

Капитан 1 ранга Миклуха-Маклай

— Жизнь замечательных моряков —

«Капитан 1 ранга Миклуха-Маклай / Владимир Шигин»: Горизонт; Москва; 2017.

ISBN 978-5-906858-14-6.

Погибаю, но не сдаюсь

Пятнадцатое мая 1905 года — одна из самых горьких и трагических дат в истории российского флота: в тот день у скал Цусимы была разгромлена японцами Вторая Тихоокеанская эскадра, олицетворение военно-морской мощи России. Там, в кровавой круговерти сражения, как никогда, проверялись мужество и долг, отвага и честь. Среди тех, кто обессмертил свое имя, был и капитан 1 ранга Владимир Николаевич Миклуха — командир броненосца «Адмирал Ушаков». Цусимский бой стал для него, как и для многих тысяч других русских моряков, последним. Командир «Адмирала Ушакова» предпочел смерть позору плена. На флагах его гибнущего корабля до самой последней минуты развевался флажный сигнал «Погибаю, но не сдаюсь…»

Общество китоловов

Дождливым осенним днем 1868 года вдова отставного инженер-капитана Екатерина Семеновна Миклуха везла одного из своих сыновей в Морской корпус. Владимир (так звали мальчика) с малолетства мечтал стать моряком, и, не устояв перед натиском сына, мать разрешила сдавать ему экзамены в Морской корпус. Так как влиятельных друзей или выгодных знакомств в Санкт-Петербурге не было, рассчитывать Владимиру нужно было только на себя. Тогда же в сентябре, успешно сдав вступительные экзамены, он был зачислен воспитанником в Морской корпус.

Живой и подвижный мальчик быстро освоился в непривычной для него среде и уже через месяц-другой стал заводилой во многих шалостях. Рыжие вихры его мелькали то тут, то там. По принятому в кадетской среде обычаю каждый имел прозвище. Владимира прозвали Казаком за буйный нрав и родословную, берущую свои корни в стане запорожских рыцарей. Шалости и проказы, однако, не мешали ему хорошо учиться и держать первенство по многим предметам.

Мало кто знает, но одним из прообразов знаменитого гоголевского Тараса Бульбы явился предок Миклухи — сподвижник Богдана Хмельницкого, куренной атаман Запорожского войска Охрим Макуха. Родившийся в Старо дубе в начале XVII века, он имел троих сыновей: Назара, Хому (Фому) и Омелька (Емельяна). Как и гоголевский Андрий, Назар предал своих товарищей-казаков и перешел на сторону войска Речи Посполитой из-за любви к польской панночке, а Хома (прототип гоголевского Остапа) погиб, пытаясь доставить Назара к отцу. Третий же из братьев — Емельян стал предком Григория Ильича Миклухи, дяди Владимира. Григорий Миклуха учился вместе с Николаем Гоголем в Нежинской гимназии, где и рассказал ему семейное предание.

Через год в Санкт-Петербург приехал старший брат Владимира. Еще в начале 60-х годов он был исключен из Санкт-Петербургского университета за участие в студенческих волнениях, без права поступления в высшие учебные заведения империи. Пришлось уезжать в Германию, где в 1868 году Николай с блеском окончил Иенский университет. За плечами его были путешествия на Канарские острова, в Марокко и на берег Красного моря, отчеты и наблюдения о которых принесли ему широкую известность в Европе. В память об одном из племен, с которым он познакомился в путешествиях Николай взял псевдоним «Маклай», которым и подписывал свои научные статьи. Псевдоним так ему понравился, что несколько позднее он просто присоединил к своей фамилии, став, таким образом, Миклухой-Маклаем. Теперь Николай Николаевич вернулся в Россию, чтобы договориться с морским министерством о новой экспедиции, на этот раз к берегам Новой Гвинеи. Русские военные корабли совершали в это время многочисленные океанские плавания, и Николай Николаевич надеялся, что морской министр не откажет ему в просьбе добраться до гвинейских берегов на борту одного из русских кораблей. К всеобщему удивлению, просьба была удовлетворена в самое короткое время. Дело в том, что управляющим морским министерством России был в то время адмирал Краббе. За плечами боевого адмирала были не только пылающие бастионы Севастополя, но и многолетние географические исследования на реках Средней Азии, поэтому путешественник понял путешественника с полуслова. Николаю Николаевичу было предложено отправиться к Новой Гвинее на корвете «Витязь», уходившем в скором времени на усиление Тихоокеанской эскадры.

Фото Николая Миклухо — студента (до 1866 года)

Надо ли говорить, как мечтал отправиться вместе со старшим братом Владимир! Но отпустить из корпуса его никто не мог, да и старший брат был против.

— Чтобы стать настоящим путешественником, надобно много знать, — наставлял он Владимира. — Вот выучишься, тогда и отправимся в экспедицию вдвоем, а пока учись!

И кадет, выполняя наказ брата, учился только на «отлично». А наступал вечер, он и его друзья собирались в дальней, курительной, комнате. Рассевшись на подоконниках, вели они разговоры, далекие от обычных кадетских тем. Горячо обсуждали работы Герцена и Добролюбова, до хрипоты спорили о Белинском и Чернышевском. Огромной популярностью пользовалась и запрещенная книга Лассаля «Положение рабочего класса». Постепенно из числа самых яростных спорщиков образовалась небольшая группа, члены которой гордо именовали себя революционерами. В число «революционеров» входили кадеты: Коля Суханов, Коля Юнг, Серебрянников, Добротворский и другие. Вольнодумцы мечтали о республиканском строе, всеобщем братстве и равенстве. Взглядов своих особенно не скрывали, доносительство было у кадетов не в чести.

Выстраивая хронологию последующих событий, необходимо особо подчеркнуть, что большинство кадет — «революционеров» в будущем ожидала блестящая карьера, их имена на раз заносилось в списки лучших воспитанников, а в истории Отечества эти же имена неразрывно связаны с героикой русско-японской войны. Думается, что это было не случайно, так как в кружок вольнодумцев входили наиболее развитые, думающие и радеющие за Отечество мальчишки.

Поступление в училище Миклухи и его друзей совпало с приходом туда нового начальника капитана 1 ранга Епанчина. Пунктуальный и строгий Епанчин сразу же завел специальный «кондуитский журнал», в который ротные командиры обязаны были записывать любые, даже малейшие подозрения в отношении какого-либо кадета или гардемарина. Делалось это как бы с благой целью: уберечь будущих офицеров от зловредных либеральных влияний. По сути же начался самый настоящий сыск. Впрочем, Епанчин как в воду глядел.

Серебренников Петр Осипович

Первым в «кондуитский журнал» угодил кадет Серебренников. Случилось это осенью 1871 года. В час досуга по скрипучей лестнице, оглядываясь, Петр поднимался на чердак. Там, в укромном месте хранил он журналы, приносимые «с воли». Зажигал огарок свечи и читал, давал читать друзьям. И Миклуха, и Юнг и другие были частыми гостями его угла на чердаке. Прошел месяц, другой — все обходилось. Серебренников старался лишний раз не попадаться на глаза дежурным воспитателям, по сигналу барабанщика спускался к ужину, всегда застегнутый на все пуговицы, старательный, аккуратный… И вдруг, как гром среди ясного неба, — инспектор училища. Можно было бы спрятаться в закоулках темных галерей чердака. Но Серебренников вышел навстречу.

— Ах ты, нигилист чистой воды! — покачал головой инспектор, отбирая у Петра журнал «Отечественные записки».

Перед Епанчиным сразу встал вопрос, где юноша пристрастился к этой литературе? Ответ, думается, дает известный в ту пору писатель П. Д. Боборыкин, учившийся несколько раньше в Нижегородской гимназии: «…я видел большой интерес к чтению. Формальный запрет, лежавший, например, на журналах „Отечественные записки“ и „Современник“ у нас в гимназии, не мешал нам читать на стороне и тот и другой журнал». Видимо так обстояло дело тогда не только в Нижегородской гимназии.

Теперь Епанчин уже предметно занимался поиском вольнодумцев. Вскоре по ряду косвенных опросов и личных наблюдений ему стало ясно, что в училище тайно существует некий политический кружок. Так что, отдавая приказ «доглядать» за воспитанниками, начальник училища мог поздравить себя: в так называемом «тайном обществе» состояло более двадцати кадетов и гардемаринов. Теперь перед Епанчиным стояла нелегкая дилемма: докладывать ли о своем открытии наверх или постараться разобраться во всем самому и постараться разрулить ситуацию самому. Епанчин предпочел второй вариант, о чем вскоре пожалел.

Дело в том, что одновременно с вольнодумским обществом в училище возникло и другое, члены которого гордо именовали себя «бутылочной компанией». Во главе его встал известный любитель спиртного и склонный к подлостям Дюбрейль-Эшаппер Первый, друживший с самим наследником престола.

Обе группы смертельно враждовали, борясь за влияние в кадетской среде. Но если «революционеры» первенствовали в учебе, да и в словесных стычках последнее слово неизменно оставалось за ними, то «бутылочники» верховодили в пьянках и в уличных драках с армейскими — юнкерами. Опухшие, с подбитыми глазами «бутылочники» не вылезали с корпусной гауптвахты. Авторитет их резко падал. Наконец настало время, когда редко какой кадет стал подавать им руку. Влияние же «революционеров» росло: их отличало за успехи в учебе начальство, к ним прислушивались товарищи, а посиделки в курилке превратились в настоящие сходки. Поняв, что «бутылочная компания» скоро окончательно распадется, Дюбрейль-Эшаппер поймал как-то после вечернего чая кадета Хлопова.

— Нигилисты вконец обнаглели, — сказал он, пристально глядя Хлопову в глаза. — Пора бы и на хвост им наступить!

— Пора! — согласился туповатый Хлопов.

— Тогда сделай, что я скажу, — понизил голос до шепота Дюбрейль. — Начинай ходить по вечерам в курилку к нигилистам, и что вредное против императорской фамилии и самого монарха услышишь, мне доноси. А уж я передам твои слова, куда следует.

— Боязно что-то, — передернул плечами Хлопов. — Как бы морду за фискальство не набили. У Миклухи с Сухановым кулаки здоровенные!

— Не бойся, — приободрил его главный «бутылочник». — Все останется между нами, а я по выпуску за тебя кому надо словечко замолвлю. Услуга за услугу. Согласен, а?

— Ага! — кивнул Хлопов и поплелся в курилку к «нигилистам».

Забравшись с ногами на подоконник, он принялся напряженно запоминать все сказанное состязавшимися в красноречии кадетами.

Вскоре всю добытую информацию Дюбрейль передал своему отцу, а тот напрямую оповестил о творящихся безобразиях в стенах морского училища жандармское управление. Теперь отвечать предстояло не только самим вольнодумцам, но и капитану 1 ранга Епанчину, как знавшему, но не донесшему по команде.

В ночь на шестое февраля 1872 года в корпусе внезапно появился жандармский полковник Левашев. За его спиной хищно блестели примкнутые штыки конвойной команды. Левашев протянул дежурному офицеру лист бумаги.

— Это список бунтовщиков, свивших гнездо в вашем славном корпусе. Соблаговолите мне их представить! — грозно рыкнул он на перепуганного лейтенанта. — Тащите их сюда по одному!

Заспанных «революционеров» выхватывали прямо с коек и пинками разгоняли по карцерам. Миклуха и Суханов завязали было драку с солдатами, но те, навалившись на них, быстро скрутили бунтовщикам руки.

— Не имеете права! Это незаконно! — кричал Коля Суханов.

— Молчи, морда каторжная, а то счас тебе зубы почищу! — двинул его прикладом в спину краснолицый фельдфебель.

Увидев Владимира, полковник обрадовался как сыну родному.

— По стопам братца своего идете, юноша, смотрите, наплачетесь!

Еще вчера шефу корпуса жандармов Шувалову поступил донос, в котором указывалось, что в Морском корпусе существует разветвленная организация заговорщиков, «вынашивающих планы ниспровержения правительства и существующего порядка для того, чтобы освободить народ от угнетения, устроить лучшие порядки в России…» Там же были и списки заговорщиков. Управляющий морским министерством вице-адмирал Краббе, получив известие о происшествии в морском училище, немедленно вызвал к себе Епанчина. Тот доложил все без утайки, да и что ему еще оставалось. Выслушав Епанчина, Крабе был поражен, брови у него поползли вверх. Что он говорил Епанчину, история умалчивает, но, думается, начальник училища получил за своих воспитанников по полной программе.

К чести Крабе, он был человеком незлобливым, а, кроме того, выдающимся царедворцем. Адмирал понимал, что чрезмерное раздутие этого дела ни к чему хорошему не приведет. Разумеется, можно снять с должности Епанчина и выгнать из училища кадет-вольнодумцев, но это вызовет большой скандал. Император, безусловно, будет раздражен делами в министерстве и от этого прогадает в первую очередь сам Краббе. А потому мудрый адмирал, прежде чем выплеснуть гнев наружу, решил провести расследование лично, что было, разумеется, для того времени исключением из правил. История русского флота такого еще не знала, чтобы делами провинившихся кадет лично разбирался сам морской министр.

Утром следующего дня арестованных начали по одному возить к управляющему делами морского министерства. Распорядился об этом сам Краббе, когда узнал о внезапных ночных арестах. Адмирал пользовался особым расположением и доверием императора Александра II и мог позволить себе некоторые вольности по отношению к жандармскому корпусу.

— Ты не бойся, голубчик, — отечески пробасил он, обращаясь к Владимиру, когда того втолкнули в адмиральский кабинет. — Как твоя фамилия, кто отец, мать?

— Кадет Миклуха!

— Уж не уважаемого ли Николая Николаевича братец? — вскинул удивленно брови Краббе.

Много лет назад управляющий морским министерством несколько лет занимался обследованием Арала и Аму-Дарьи и с тех пор всегда особо покровительствовал путешественникам и исследователям, проявляя живой интерес ко всему, что касалось географии и океанографии. Покровительствовал Крабе и Николаю Миклухе-Маклаю, а потому личность младшего брата знаменитого путешественника вызвала в нем живой интерес. — Так точно, ваше превосходительство. Я младший! — скромно ответствовал Миклуха.

Из своего угла зло смотрел на происходящее жандармский полковник Левашев, которому министр разрешил присутствовать на допросе, но запретил вступать в разговоры.

— Да, Николай Николаевич — это наша национальная гордость. Трудный, но славный путь у него! — пустился в долгие рассуждения управляющий делами министерства.

Левашев раздраженно закашлял, давая понять, что пора приступать к допросу. Краббе недовольно покосился на жандарма.

— Ну-с, — сказал он, тарабаня пальцами по столу, — и о чем же вы там в своей курилке болтали?

Адмирал так умело повел разговор, что Владимиру, по существу, не приходилось ничего говорить. Пока он соображал, что ответить на очередной вопрос адмирала, Краббе уже сам отвечал за него и вел беседу дальше. Жандарм, не переставая, кашлял, но адмирал демонстративно делал вид, что не замечает его.

— А мечтал ли ты, как и старший твой брат, стать путешественником, чтобы в исканиях своих прославлять Родину и обогащать науки? — прозрачно намекал он.

— Конечно, ваше превосходительство, конечно, мечтал! — не понимая, к чему клонит адмирал, но вполне искренне отвечал кадет.

— Похвально, похвально, — закивал седобородый Краббе. — Ну, а с товарищами обсуждал ли ты смелые прожекты будущих своих плаваний?

— Конечно, ваше превосходительство! — громко отчеканил Миклуха, начиная уже о чем-то смутно догадываться.

Жандарм Левашев в углу беспокойно ерзал на стуле.

— Все, — сказал Краббе удовлетворенно. — Иди, Владимир, и думай о нашем разговоре. Пусть он послужит тебе уроком на всю жизнь!

После допроса «революционеров» поместили по приказу Краббе в одно помещение. Возбужденные происшедшим, друзья обменивались впечатлениями, договаривались, как себя вести на последующих допросах. Всем надо молчать о наших разговорах, а донос отрицать как наговор, — горячился, размахивая руками, Николай Суханов. — А кто испугается и признается, тому «темная» и всеобщее презрение!

— Верно! — поддержали его Юнг с Серебрянниковым. — Пусть хоть на дыбу вешают, слова не скажем!

Не принимал участия в общем разговоре только Миклуха. О чем-то сосредоточенно думая, он мерил шагами карцер.

— Да ты сядь, Казак, а то аж в глазах рябит от беготни твоей! — шикнул на него здоровенный и упитанный кадет Добротворский по прозвищу Слон.

— Придумал, я, кажется, придумал! — внезапно закричал Владимир Миклуха. — Отныне мы все китоловы!

— Ты что, того? — присвистнул от удивления Юнг. — Никак умом тронулся. Тут сухари сушить надо, а он на рыбалку собрался!

Несмотря на драматизм положения, все рассмеялись. Подождав, пока иссякнет остроумие товарищей, Владимир пересказал им свою беседу с Краббе.

— У меня есть план, — продолжал Владимир. — Все мы читали книжку исследователя Максимова об освоении Севера. Помните, он писал, что следует начать в полярных водах отлов китов, отчего казна государственная большой доход иметь будет. Вот о китоловной экспедиции мы в своей курилке и мечтали.

— А разговоры о республике? — поинтересовался Добротворский.

Не о республике, а о совете капитанов на манер республиканского во время северных плаваний! — перебил его быстро все понявший Суханов.

А общество наше предлагаю назвать обществом китоловов, — выкрикнул с нар Серебрянников.

На следующий день кадеты дружно доложили администрации, что все как один желали содействовать развитию промышленности на Севере путем отлова китов. Краббе остался доволен догадливостью, а жандармы были посрамлены.

— Желания ваши весьма похвальны, но для пущей острастки назначаю вам по шесть недель без городского отпуска! — деланно насупил брови адмирал.

Он тут же отправился к императору с докладом о происшедшей ошибке с кадетами. Александр Второй воспринял доклад о закрытии дела спокойно. Умный Краббе ловко сумел обратить случившееся в остроумную шутку.

— Я вполне готов забыть их проступок, — заявил Александр Второй адмиралу. Может, из этих шалопаев еще и настоящие моряки вырастут!

Историк пишет: «Во время беседы адмирал смотрел на провинившихся с отеческой добротой и, убедившись, что кружковцы никакие не апостолы, не преобразователи общества, а просто-напросто мальчики-романтики, решил в мягкой форме изложить великому князю Константину Николаевичу — шефу флота. Генерал-адмирал поверил на слово, что воспитанники хотели создать „Общество китоловов“, которое должно было способствовать освоению Севера путем развития промыслов и торговли. Великий князь, в свою очередь, доложил императору. На докладе Александр II наложил резолюцию: „Вполне забыть их проступок“».

Едва закончилась эпопея с «китоловами» и в семье Миклухи вздохнули с облегчением, как появился слух о гибели Николая в далекой Гвинеи. Владимир тут же заявил матери, что только он сможет разыскать брата, так знает его планы.

Утопающий хватается за соломинку, и Екатерина Семеновна обратилась к управляющему Морским министерством с наивной просьбой определить Владимира на один из кораблей, отправляющуюся осенью в дальневосточные воды. «Может быть, что во время плавания и находясь поблизости тех мест, куда отправился Николай Миклуха, он успеет собрать о брате точные сведения и узнать о судьбе его…» — писала она.

— Вот уж беспокойная семейка, — покачал головой адмирал Краббе, — То один пропадает на океанских острвоах, а второй то ли революционер, то ли китолов и вот теперь второй рвется куда-не зная куда, спасать первого. С этими Миклухами, точно, не соскучишься!

Ответ матери двух беспокойных братьев.

Нужно отдать должное Краббе, у которого фамилия Миклуха вызывала не лучшие ассоциации. Подписал контр-адмирал Пещуров: «Милостивая государыня Екатерина Семеновна… имею честь уведомить Вас…, что отправление в кругосветное плавание сына Вашего Владимира Миклухи представляется совершенно невозможным, т. к. распределение гардемаринов на суда, идущие за границу, уже сделано, отправляется молодых людей этих весьма немного и при том старше по списку, а сын Ваш находится в числе младших и, наконец, по мнению управляющего Морским министерством молодому человеку этому необходимо прослужить некоторое время здесь, чтобы он на глазах начальства мог своею службою оправдать оказанную ему милость по поводу дела об участии некоторых воспитанников Морского училища в недозволенном обществе. Что же касается собрания на местах сведений о другом сыне Вашем г. Николае Миклухе, то по званию гардемарина, г. Владимир Миклуха не может иметь никакого влияния на благоприятный исход этого дела, о котором до получения еще Вашего письма Морское министерство сочло нужным озаботиться. Справедливо интересуясь судьбою молодого ученого, предпринявшего столь трудную и опасную экспедицию, г. управляющий Морским министерством телеграфическою депешею поручил начальнику отряда судов наших в Тихом океане отправить одно из этих судов к месту высадки ученого путешественника, и приказание это приведено уже в исполнение. О тех сведениях, которые будут доставлены в министерство о Николае Миклухе, а я не замедлю сообщить Вам тотчас по получении их в Морском министерстве…». Тогда все обошлось. Вскоре пришло письмо от Николая, что его поездка в Новую Гвинею закончилась благополучно, А в августе 1873 года свое первое офицерское звание — мичман — и приступил к службе «на глазах начальства».

По выпуску из корпуса Владимир Микулха был направлен в 4-й флотский экипаж на броненосный фрегат «Севастополь». Всю кампанию следующего года он провел в плавании по Балтике. Тогда же, после успешной сдачи экзамена, Миклуха был произведен в мичманы.

Обуреваемый жаждой путешествий, он, едва представилась возможность, перешел на службу в гидрографическую экспедицию в надежде на участие в дальнем вояже. Но большого плавания не получилось. На пароходе «Ладога» под командой капитана 2 ранга Анжу он участвовал в обследовании Ладожского и Онежских озер. Впрочем, любой опыт — это тоже опыт. Несмотря на нелегкую корабельную службу молодой мичман, как и другие «китоловы», своей революционной деятельности не оставил. В редкие свободные от службы дни он вместе с Юнгом и Серебрянниковым возил нелегальную литературу. Жандармы морских офицеров никогда не осматривали. Этим и пользовались «китоловы», переправляя адресатам чемоданы, доверху набитые запрещенными журналами «Вперед», брошюрами «Емельян Пугачев», «Сказка о четырех братьях», «Анархия по Прудону» и другими.

В том самом году Николай Николаевич Миклуха-Маклай, путешествовавший по Малакке, писал в дневнике, что мечтает продолжить свои походы по Океании вместе с братом. Но этой мечте так и не суждено было сбыться…

Дорогами войны

Шел год 1877. На южных рубежах России назревала большая война. Русская армия готовилась к освобождению Болгарии от турецкого ига. Необходимо было думать и об усилении морских сил на Черном море, влачивших жалкое существование еще со времен Крымской войны. С Балтики на Черное море переводили грамотных флотских офицеров. Среди других был переведен на Черноморский флот и Владимир Миклуха.

В Севастополе балтийцев принимал сам командующий адмирал Аренс. Там же зачитали приказ о назначениях. Миклуха попал вахтенным начальником на пароход «Аргонавт». После установки нескольких орудий «Аргонавт» был объявлен вспомогательным крейсером.

Вскоре русская армия перешла Дунай. Началась война за свободу братьев-славян. Для Миклухи начались боевые будни. «Аргонавт» принадлежал, к так называемым кораблям активной обороны, а потому в Севастополе особо не застаивался.

В тот июльский день «Аргонавт» находился в крейсерстве у Сулинского гирла. Погода была штилевая, время послеобеденное. Командир парохода капитан-лейтенант Снетов, проинструктировав вахтенного начальника, удалился к себе в каюту. Миклуха, повесив на грудь бинокль, принялся расхаживать по мостику.

Вдруг на горизонте появились дымы. Один… Второй… Третий… То были турецкие броненосцы.

— Рулевой! — скомандовал Миклуха. — Курс на неприятеля! Артиллерийская тревога!

Заспанные матросы разбегались по боевым постам. Опрометью взбежал на мостик Снетов, за ним и старший офицер корабля лейтенант Рожественский.

— Что происходит?

— Обнаружен неприятель, и я повернул ему на пересечку!

Снетов, приложив ладонь ко лбу, посмотрел вдаль.

— Ничего себе, — даже присвистнул. — Это знакомство выйдет нам боком! Рулевой, немедленный разворот на обратный курс! Обе машины вперед полный!

Снетов вытер рукавом вмиг вспотевшее лицо:

— Мичман Миклуха, сдайте вахту и следуйте в каюту под арест до возвращения в Севастополь.

— Тебе мичман не на мостике стоять, а тачку каторжную катать! — зло бросил лейтенант Рожественский. — Будь моя воля, я бы тебя за такое самоуправство под суд отдал!

— Насчет дел судебных я не специалист, но удовлетворение в полном соответствии с офицерской честью всегда согласен дать!

— Ты что, вызываешь меня на дуэль?

— Всегда к вашим услугам! — вскинул голову Миклуха.

— К сожалению, на время войны дуэли запрещены, так что сочувствую! — зло усмехнулся Рожетвенский.

— Ничего! Я подожду окончания войны! — оставил за собой последнее слово Миклуха.

Лейтенант Зиновий Рожественский совсем недавно стал Георгиевским кавалером за знаменитый бой «Весты» и «героем» газетного скандала, разразившегося после этого боя.

С этого момента между Миклухой и Рожественским уже никогда не было взаимопонимания. Придет время и им еще придется встретится, и обстоятельства этой встречи будут самые драматические.

С трудом избежав погони, «Аргонавт» вернулся на базу. По возвращении Снетов жаловался своему товарищу, командиру стоявшего рядом парохода «Великий князь Константин» капитан-лейтенанту Степану Макарову:

— Ты представляешь, сразу три бронированных турка, а мой мичман прямо на них правит. Едва успели отвернуть!

— Хорош мичман, как звать-то его?

— Миклуха, брат нашего путешественника.

— Может, отдашь, сам ведь знаешь, такие «сорви головы» мне на минные катера требуются!

— Ну, нет, Степа, — покачал головой Снетов, — мне такие и самому не помешают.

После этого случая авторитет Владимира на «Аргонавте» стал непререкаем. Команда любила его не только за доступность и уважительное отношение к простому матросу, но и за недюжинную силу. Миклуха один разворачивал корабельное орудие играючи, по нескольку раз подряд крестился двухпудовой гирей. Ну а за храбрость, пусть даже безрассудную, уважали особо.

Из хроники боевых действий Черноморского флота в русско-турецкую войну 1978–1879 годов: «Пароход „Аргонавт“ (160 сил), вооруженный двумя 4-фунт. орудиями, одною 6-дюйм, мортирою и одною скорострельною пушкою Гатлинга, под командою капитан-лейтенанта Снетова и под брейд-вымпелом начальника Очаковского отряда капитана 1 ранга Дефабра, 2 мая вышел из Очакова и, обогнув Кинбургскую косу, взял курс на Тендру. Подойдя в 8 часов утра к Тендровскому маяку и сдав на маяке почту, в 9 часов утра тронулся далее в море, взяв курс на остров Фиодониси, идя до 12 узлов. Обойдя остров с восточной и южной стороны, в 6 часов 45 минут вечера подошел к Сулину на расстояние 5 миль от берега и усмотрел на рейде много коммерческих судов, а правее, вне дамб, 4 однотрубные двухмачтовые турецкие броненосцы, стоявшие под парами. По приближении „Аргонавта“ к Сулину, спустя не более четверти часа, по сигналу флагмана, броненосцы начали по очереди сниматься с якоря. Капитан 1 ранга Дефабр, пробежав вдоль берега мили три, повернул пароход назад и, обойдя еще раз всю линию неприятельских судов в милях четырех расстояния, взял курс на Одессу. В это время три турецких броненосца были уже на ходу, из которых один под вице-адмиральским флагом, я все направились в погоню за „Аргонавтом“; четвертый же остался на якоре. „Аргонавт“ увеличил ход до 13 узлов; неприятельские суда, несмотря на все их усилия, начали заметно отставать. В 10 часов вечера „Аргонавт“ уже потерял их из виду; а 3 мая на рассвете возвратился в Очаков.

Императорская яхта „Ливадия“ и пароход „Аргонавт“… в июне выходили в море на рекогносцировку… „Аргонавт“ же, под командою капитан-лейтенанта Снетова, вышел из Одессы на рекогносцировку 11 июня и подходил к Сулину. Бывшие на Сулинском рейде 4 броненосца и корвет, завидев его, бросились за ним в погоню, но скоро отстали, а пароход возвратился в Севастополь.

19 июня турецкая эскадра из 10 броненосцев показалась в виду Одессы, где были сделаны все необходимые распоряжения для встречи неприятеля; но вслед затем, не сделав ни одного выстрела, удалились. А 26 июня три броненосца и один винтовой фрегат появились у Севастополя и также ушли, не сделав ни одного выстрела.

В июле 7-го числа пароход „Аргонавт“ вновь вьттттел из Севастополя с целью осмотреть суда, стоявшие на Сулинском рейде. Подойдя к Сулину на пушечный выстрел, он застал там три броненосца, два корвета, два парохода и до 10 коммерческих судов. Броненосец под адмиральским флагом сделал по нему выстрел; „Аргонавт“ ответил ему тем же. После чего броненосцы снялись с якоря и погнались за пароходом, открыв по нему огонь. „Аргонавт“, уходя от них и отвечая из мортиры, старался удержать от гнавшихся такое расстояние, чтобы его снаряды могли долетать до неприятеля. Два броненосца, имея лучший ход, начали прижимать пароход к берегу, но после более двухчасовой погони вдруг прекратили пальбу и поворотили назад. „Аргонавт“ 9 июля прибыл в Николаев и затем перешел в Одессу».

Через несколько месяцев капитан-лейтенант Снетов перешел командиром на вооруженный паром «Владимир». С собой он забрал и своего мичмана.

И снова боевые походы. В августе перевозящий войска из Гудауты в Новороссийск «Владимир» напоролся на отряд турецких крейсеров. Начался многочасовой бой. «Владимир» не только ушел от погони превосходящего противника, но и нанес ему существенный ущерб. Русская армия, сбив противника с балканских вершин, быстро продвигалась к Стамбулу. В Андрианополе, всего лишь в нескольких милях от турецкой столицы, поили своих коней донские казаки. Война кончалась…

По случаю заключения мира Владимир Миклуха в числе других наиболее отличившихся офицеров был награжден бронзовой медалью в память турецкой войны и орденом Станислава 3-й степени. Произошло и еще одно событие, в корне изменившее уклад его жизни: Владимир Николаевич женился. Юлия Николаевна работала в Севастопольском госпитале сестрой милосердия, там и познакомились.

Молодая семья поселилась в меблированных комнатах на Дворянской. В редкие свободные дни любил Владимир Николаевич с женой ездить в маленький греческий ресторанчик, что прилепился на обочине Балаклавского шоссе. Там, в полутемном прохладном подвальчике заказывали они самое недорогое: султанку с устрицами, хрустящие чебуреки да пышущий жаром шашлык. Пили красное вино, наслаждались покоем и тишиной.

Первого марта 1881 года народовольцами-бомбистами был убит император Александр Второй. В газетах замелькали имена Суханова, Штомберга, Гласко — однокашников Владимира по Морскому корпусу. А вскоре российский флот наводнили жандармы. На Черном море они проверяли информацию о том, что бомбистов обучали подрывному делу на одном из стоявших в Одессе миноносцев, на Балтике расследовалось хищение запалов из Кронштадтского арсенала…

А затем в Севастополь пришло известие о казни Коли Суханова. Рассказывали, что когда его выводили на расстрел во двор Шлиссельбургской крепости, он самолично надел на себя расстрельную рубаху и отказался от повязки на глаза.

Вскоре после окончания войны «Владимир» ушел на ремонт в Николаев. Следом за мужем переехала туда и Юлия Николаевна. Прогуливаясь как-то по парку, они столкнулись с изрядно выпившим офицером, который, увидев Юлию Николаевну, позволил себе сказать в ее адрес оскорбительные слова. И хотя офицер был старше чином, Миклуха, вступившись за честь жены, уложил его на землю одним ударом. Негодяй оказался человеком со связями, и «делу рукоприкладства зарвавшегося мичмана» дали ход. Владимиру Николаевичу грозили военный суд и каторга. Оставался один выход. Не теряя времени, Миклуха послал телеграмму матери, которая в это время проживала в Петербуре, чтобы она задним числом подала за него прошение об отставке. Отставку приняли, и Миклуха судился уже как гражданское лицо, отделавшись штрафом в двадцать пять рублей «за нанесенный ущерб».

— Ну вот, дорогая, — сказал он жене, выходя издания суда. — Теперь я человек вольный. Сегодня же выезжаем в Одессу!

— Почему именно в Одессу? — подняла на него глаза Юлия Николаевна.

— Буду там наниматься на работу!

Впереди его ждали океаны.

В дальних походах

Боевые морские офицеры были всегда в цене, и сразу же по приезде в Одессу отставного капитан-лейтенанта приняли помощником капитана на пароход «Владивосток», входивший в Добровольное общество. Общество это предназначалось для обслуживания перевозок между европейской Россией и Владивостоком. Во время же боевых действий предполагалось использовать быстроходные пароходы как рейдеры на коммуникациях неприятеля.

В апреле 1882 года Миклуха пришел на пароходе в Нагасаки. Там его ждало приятное известие о повышении в должности. Отныне Миклуха становился вахтенным начальником, а это значило, что он сделал еще один шаг к капитанскому мостику. Пароход «Рязань», на котором была открытая вакансия вахтенного начальника, в это время стоял в ремонте в Одессе, и Миклухе было предписано, сдав свои дела на «Петербурге», с первым же попутным пароходом убыть в Одессу.

25 апреля в Нагасаки пришел один из лучших пароходов добровольного флота «Москва». Пароход доставил во Владивосток очередной пехотный батальон, после чего загрузился в Гонконге чаем. Капитан «Москвы» Чириков, хорошо знавший Миклуху, с удовольствием согласился взять его с собой. Так Миклуха ввязался в одно из самых драматичных приключений своей жизни.

В Сингапуре пароход догрузился углем. Плавание через Индийский океан было спокойным. В сутки «Москва» делала по триста миль. И команда, и пассажиры горели желанием, во что бы то ни стало, обогнать германский пароход «Мессалия», покинувший Гонконг пятью сутками раньше «Москвы». Ходоком «Москва» была отличным, почему многие заключали пари, на какой именно день плавания мы «надерем уши германцам». Миклуха спорил с лейтенантом Мельницким, ставя три против одного, что должны догнать «Мессалию» в Красном море.

— При нашей машине мы добежим до Суэца в 19 дней, немцы ж дотопают не ранее, чем за двадцать семь, а потому гонку мы выиграем в любом случае! — доказывал он с присущим ему азартом.

— Море есть море и на нем бывает всякое! — отвечал рассудительный Мельницкий.

7 июля в тумане открылись гористые берега Африки. В семь часов вечера на траверзе мыса Гварафуи, когда Миклуха гонял чаи в кают-компании, пароход внезапно застопорил машину, а затем начал отрабатывать назад. Спустя минуту раздался резкий удар носом, от которого многие попадали. Вслед за этим «Москву» накрыло волной. После первого удара пароход стало нещадно бросать из стороны в сторону. Выбравшись на верхнюю палубу, Миклуха увидел, что «Москва» прочно сидит на мели среди бурунов прибоя. Вдали смутно угадывался берег. Из машины тем временем доложили, что в трюме сильная течь и от ударов об отмель потеряны лопасти винта. Было совершенно ясно, что огромный пароход обречен. Вскоре «Москва» стала заваливаться на бок, все больше погружаясь в песок.

— Так и перевернуться недолго! — заволновались пассажиры.

— Рубить рангоут! — распорядился Чириков.

— Неужели мы все погибнем? — спрашивали, обступивши Миклуху, напуганные люди.

— Все не столь плохо как кажется! — отвечал он. — Корпус должен выдержать до утра, а рангоут приспособят как упор, на случай, если начнем валиться на борт!

Из воспоминаний И. Соллогуба, бывшего пассажиром «Москвы»:

«Пассажиры, нуждавшиеся в отдыхе, собрались в кают-компании 2-го класса и улеглись на полу, ближе к левому борту вповалку, стараясь оградить себя от проникнувшей сквозь иллюминаторы воды на правой стороне кают-компании. Офицеры и команда всю ночь напролет при сильном порывистом ветре работали, исполняя немедленно и точно все приказания своего командира: спускали рангоут, гребные суда, устанавливая их с подветренной стороны, где было тише; очищали от груза проходы у люков, для определения прибыли воды в трюмах, выгружали на верхнюю палубу провизию и т. п. В этом принимала участие и ресторанная прислуга. Приказания командира исполнялись пунктуально, без шума, без суеты, и с такой поспешностью, чтобы к рассвету быть вполне готовым для высадки на берег людей и перевоза туда провизии».

Нельзя не оценить и не отдать полной справедливости спокойным распоряжениям, систематичности и безусловно необходимым мерам, к которым прибегал командир парохода г. Чириков. Угрожающее положение, в котором находилась «Москва», неизвестность условий берега и расстояния до него, наступающая темнота — обстоятельства, о которых приходится серьезно подумать. И нужно иметь слишком крепкие нервы, чтобы не потеряться и вынести на своих плечах ужасающее положение!

Рассвет был безрадостен. В полумиле был виден безлюдный песчаный берег, вдалеке темнели какие-то горы. «Москву» не переставая било в бурунах. Корпус трещал и мог в любую минуту развалиться.

— С пароходом, кажется, кончено! — мрачно резюмировал Чириков. — Теперь надо думать о людях!

Из команды «Москвы» он отобрал шесть наиболее сильных матросов под началом мичмана Отта.

— Задача свезти на берег конец и установить сообщение! Это крайне трудно и опасно, но иного выхода у нас нет!

Вельбот отчаянно мотало на крутых волнах. Казалось, его вот-вот перевернет. Но обошлось. Шлюпку с размаху вышвырнуло на прибрежную мель. Очутившись на берегу, матросы вытянули конец перлиня, к которому были подвязаны бревна, для укрепления на берегу. С большим трудом бревна зарыли стоймя в песок, и к 10 утра переправа была готова. Первым рейсом от «Москвы» ушла шлюпка с сухарями и водой.

Тем временем, на берегу показалось несколько арабов. Они держались поодаль и явно выжидали, что будет дальше. Один из них все же некоторое время спустя подошел к мичману Отту и сообщил, что здешняя страна принадлежит султану Осману-Махмуду и они охраняют побережье.

Тем временем с «Москвы» продолжали свозить припасы и людей, в первую очередь женщин и детей. Обратным рейсом на пароход доставили двух арабских парламентеров. В ходовой рубке их принял Чириков. Из разговора стало понятно, что «Москву» выбросило на мель в 25 милях южнее мыса Рас-Хафун. Через арабов-кочегаров капитан попросил прибывших передать сообщение о крушении «Москвы» в Аден.

— Мы скажем о вас нашему вождю Гафун-паше, а он уже передаст все султану! Как решит Осман-Махмуд, так и будет! Наши же услуги стоят 30 долларов!

Арабам отсчитали просимые деньги и Чириков принялся писать письмо в Аден с просьбой о помощи. Парламентеры тем временем горстями поглощали предложенный им к чаю сахар.

Тем временем, на берегу собралось уже сотни две арабов. Видя гибнущее судно, они волновались и размахивали руками. Наконец, несколько из них кинулись к бывшему у берега вельботу и устремились, подтягиваясь на перлине к пароходу, в надежде поживиться. Однако первый же налетевший бурун опрокинул и утопил вельбот. С воплями арабы доплыли до берега. Одного из них тонувшего, и громче всех вопившего, спас, бросившись в воду, матрос Луйберг.

Чириков выскочил на палубу. Он был в ужасе. И было от чего! Мало того, что арабы утопили вельбот, но последний пошел ко дну, запутав перлинь на самой середине переправы. Дорога к берегу для спасения команды оказалась отрезанной! Надо было как можно скорее отцепить затонувший вельбот от провисшего каната.

Из воспоминаний очевидца: «Положение было ужасно! Каждую минуту мы ожидали, что бушующие буруны повалят пароход, затопят провизию, вещи, заготовленную воду и все для нас необходимое. Наконец, муссон мог сделаться свежее и лишить нас возможности в несчастную минуту съехать на берег. Понятно, что такое угрожающее положение повергло всех в тревожное состояние… Видя это, один из пассажиров (это был мичман Миклуха) предложил свои услуги освободить перлинь от вельбота, и, получив согласие командира, он бросился вплавь с острым ножом, отрезал запутанный вельбот и тотчас отправился плыть к берегу, так как следовавшая за ним шлюпка не могла принять к себе. Через пять минут он благополучно добрался до берега».

На месте причаливания мичман Отт выставил караул из матросов, и с этого момента переправа уже действовала непрерывно. К вечеру все было благополучно завершено. Однако пришла новая беда. Около лагеря «московцев» скопилось уже несколько сотен арабов, которые все время норовили утащить все, что плохо лежало: всевозможные вещи, продукты и прочее. С каждой минутой арабы становились все назойливее и вскоре уже пытались отбирать продукты силой, угрожая своими кривыми ножами. Пришлось у вещей выставить еще один караул во главе с мичманом Фришем. Однако толпы арабов все прибывали, и чем больше их становилось, тем с большей наглостью бросались на вещи и продукты команды парохода. Вместе с матросами от грабителей отбивался и Миклуха. Не раз и не два тяжелый кулак крепкого малоросса достигал цели. Лязгали челюсти, вылетали зубы и арабы отбегали в сторону, чтобы спустя минуту, снова бросаться на добычу.

Тогда же с берега к Чирикову пришло известие, что бывшие у него на борту арабы уже отказались передавать обещанное письмо, заявив, что скоро к месту крушения прибудет местный паша, и он сам решить, что следует делать.

Бывшие в команде несколько арабов-кочегаров с испугом говорили, что их соотечественники, скорее всего, вначале ограбят команду и пассажиров, а потом всех перережут.

— Так у нас случается всегда! Пощады не будет никому, разве что женщин заберут в гаремы, а детей в рабы! Надо скорее уходить из этих мест! — плакали они офицерам парохода.

Чириков и сам видел, что дело плохо. Толпы на берегу становились все воинственнее. Среди арабов становилось и все больше вооруженных, они явно, что-то замышляли. Вот-вот могла начаться настоящая резня немногочисленной охраны лагеря и свезенных на берег пассажиров. То, что творилось на душе у Чирикова представить не сложно. Потеря вверенного ему океанского судна и миллионного груза, ответственность за жизнь людей — все это ложилось только на него одного.

— Надо оставлять пароход! — решился, наконец, Чириков и велел офицерам и матросам. — Забрать все оружие! Сухари и воду в шлюпку! Будем пробиваться берегом к Адену!

Как и положено капитану, «Москву» Чириков покинул последней шлюпкой, несколько раз оглянувшись на обреченное судно.

Собравшись на берегу «московцы» подсчитали свои силы. Налицо было 123 человека, на которых приходилось семь берданок, полтора десятка револьверов, несколько сабель и охотничья двустволка. Вооружались, поэтому, кто, чем мог, офицеры точили кортики, матросы напильники и стамески, которые насаживали на палки, пассажиры прибрали отпорные крюки, а корабельный доктор насадил на древко скальпель.

Над штабной палаткой подняли российский трехцветный флаг.

— Порядок оставляем корабельный! — распорядился Чириков. — Дозорные вахты со сменой через четыре часа!

К нему подошли Миклуха и полковник Лейдениу:

— Мы тоже желаем стоять свои офицерские вахты!

— Хорошо! — кивнул Чириков старшему офицеру. — Внесите в списки!

Тем временем волны уже разворотили борта «Москвы» и оттуда к берегу понесло бочки с солониной, вином и всякую мелочь. Арабы с воплями носились вдоль линии прибоя, хватали добычу, дрались за нее. Кое-кто пытался плыть на полузатонувший пароход, их отбрасывало. Арабы тонули, но все новые и новые желали попытать счастья в обретении добычи. Вскоре на «Москве» мародерничали самые дерзкие и жадные. На судне арабы захватили вернувшегося туда, чтобы добыть еще немного воды из опреснителя, механика Харитонова. Механика отпустили только тогда, когда он указал арабам способ отвинчивания ламп…

К берегу прибило и множество тюков с чаем. Возле тюков то и дело вспыхивали яростные кровопролитные драки, то арабы выясняли, кому из них достанется добыча.

А затем был отчаянный бросок вдоль Красного моря по нескончаемым песчаным барханам под нестерпимо палящим солнцем, и защищаться от вооруженной банды арабов, число которых уже приближалось к тысяче.

Из воспоминаний Н. Соллогуба: «На всем расстоянии целые горы раскаленного песку и мелкого терновника, по которым с большим трудом мы еле-еле продвигались вперед. Наши дамы отправились во второй партии и не мало натерпелись… Переход этот был еще тяжелее для тех, у кого были дети». Миклуха шел, утопая по колено в песке, таща за собой салазки с продуктами.

Новый лагерь разбили у небольшого родника в тени кустарника. Именно здесь проявились самые лучшие качества Миклухи.

Предоставим слово одному из участников событий: «Мы все ему (Миклухе — В.Ш.) обязаны за его неусыпные труды по заведованию провизиею, и он вполне заслужил глубокую благодарность. Понимая всю важность сбережения и разумного расхода продовольствия, он обязательно согласился, когда на другой день после разбития (распределив всех офицеров на дежурство в цепь), командир поручил ему временно заведовать хозяйством. Эту трудную обязанность он выполнял с замечательным старанием и аккуратностью. Я называю ее трудной, потому что быть на ногах в провизионной палатке ежедневно с 5 часов утра до 10 часов вечера, выдавать провизию, заботится о ее просушке, иметь постоянно достаточное количество воды для варки питии и чаю, лично исполнять всякие требования: одному сахар, другому свечу, третьему вина, фиников, сухарей и т. п., производить выдачу различных продуктов с таким расчетом, чтобы их хватало на более продолжительное время и т. п. — обязанность далеко не легкая. В.Н. Миклуха в этом деле оказался лучшим помощником командиру, заявляя последнему своевременно, в каком положении наша провизия, что можно расходовать теперь, а что оставить на предстоящую дорогу; заблаговременно сообщал, в чем оказывается недостаток, какие можно сделать улучшения в продовольствии и т. п.».

Однако деятельность Миклухи продовольственными делами не ограничилась.

И снова предоставим слово Н. Соллогубу: «…В 8 часов утра с разрешения командира отправились в путешествие к Ганде (ближайший населенный пункт, где имелся телеграф — В. Ш.) два флотских офицера: гг. Миклуха и Фофонов, с целью ознакомиться с дорогой и осмотреть берега севернее мыса Рас-Хафона. Путешественники возвратились около 11 часов вечера того же дня, и рассказали, что они прошли не менее 20 верст к северу по дороге к Ганде, оставив в стороне Рас-Хафон. Верст десять они прошли кустарниками, а затем песчаной пустыней, где не только растения, но даже не было видно ни одного насекомого; ветер дул до того сильный, что когда они садились отдыхать, то, через каких-нибудь 5-10 минут их заносило песком, точно они были зарыты в землю. Дальше следовать было невозможно, и они вернулись. Спустя несколько дней Миклуха с г. Фофоновым снова собрались в экспедицию в Ганду, взяв с собою проводника-дикаря и одного из наших арабов в переводчики. Так как экспедиция должна была продлиться для 4–5, то г. Миклуха купил осла для перевозки провизии, воды и необходимых вещей. Командир изъявил на это согласие…» За пояс мичман засунул револьвер, кто знает, что ожидает в пути?

На этот раз предприятие Миклухи увенчалось успехом, и он достиг селения Ганда, где передал телеграфное сообщение в Россию о крушении «Москвы». Тем временем местный султан известил Чирикова, что у берега потерпело крушение еще одно судно, на этот раз английское. Англичанам повезло гораздо меньше, чем нашим, При крушении погибло более трех десятков человек, еще больше было раненных.

Проделав обратный путь, Миклуха принес в лагерь радостное известие, что в Одессе, узнав о крушении «Москвы» уже принимаются все возможные меры для спасения команды и пассажиров.

— Думаю, что Ганда наилучший порт для того, чтобы оттуда нас забрало какое-нибудь проходящее судно. По крайней мере, я именно так и сообщил в Одессу. Там ответили согласием!

— Владимир Николаевич, вы поступили совершенно правильно! — кивнул Чириков. — Теперь нам следует только достичь этой самой Гайды.

— Дорога нами уже неплохо разведана и за неделю мы туда вполне переправим как команду, так и пассажиров! — бодро ответил Миклуха. Соллогуб пишет: «…Нужно было видеть необыкновенную радость команды; матросы прыгали, бросали вверх фуражки, обнимали друг друга и долго ликовали…»

2-й Тихоокеанская эскадра в Порт-Саиде

Затем был нелегкий переход в Ганду. Чириков переправлял людей группами в несколько десятков человек, каждую из этих групп сопровождал Миклуха или мичман Фофанов. Из воспоминаний очевидца: «Ганда — мерзейшая деревушка, состоящая из одного каменного, без окон, дома и 32 грязных избушек, разбросанных у берега между сугробами песка. Деревянные основания избушек, а также деревянные поделки каменного дома все с разбившихся судов».

На рейде поселка стоял английский пароход «Багдад». Местный британский консул договорился с капитаном о приемке на борт потерпевших крушение и доставке их в Аден.

Плавание до Адена прошло без всяких приключений. Там «московцы» были радушно приняты английским губернатором. Местный агент Добровольного флота вручил Чириков телеграмму, что по приказу императора Александра Третьего на розыск «Москвы» отправлен клипер «Забияка» и что он уже покинул Суэц три дня тому назад.

По прибытии в Аден «Забияки» команда и пассажиры «Москвы» перешли на его борт. И клипер поспешил в Порт-Саид, где уже стоял под парами пароход «Чихачев», который и доставил «московцев» в Одессу. Так весьма благополучно завершилось одно из увлекательных приключений Миклухи-Маклая.

Наверное, еще никогда Миклуха не был так близок к своей мечте: ежегодные кругосветные плавания! Навсегда осталась в сердце уютная бухта Диомид, где на востоке швартовались пароходы Общества, проседью в висках запечатлелась память о ревущих сороковых и штормовых пятидесятых. Шесть походов из Одессы до Владивостока и обратно совершает он, а ведь каждый — это почти кругосветка! Меняются только названия пароходов: «Владивосток», «Петербург», «Москва», «Россия». Стоит лишь заглянуть в послужной список Владимира Николаевича, чтобы понять, как он плавал. В графе «В плавании под парусами и за границею» за 1883 год значится 365 суток, за 1884 — 365 суток и за 1885 вновь 365 суток. В течение трех лет подряд он ни одного дня не провел на земле! Да и в последующие годы Миклуха плавал не намного меньше: в 1886 году — 299 суток и в следующем, 1887 — те же 299 суток…

Столь интенсивные плавания сказывались на нервах. Порой Миклуха срывался. Так в одном из плаваний, не сдержавшись, он ударил матроса, который в его присутствии пошло отозвался о пассажирке. Дело дошло до суда, но, разобравшись во всем, судьи Миклуху оправдали.

Весной 1886 года в последний раз приехал в Россию из Австралии Николай Николаевич. Братья встретились всего лишь на несколько дней — Владимир Николаевич должен был уйти в очередное плавание. На прощание братья крепко обнялись и расцеловались. Больше они уже никогда не встретятся: через два года Николая Николаевича не станет. Но в течение этих двух лет братья едва не изменят историю России.

Дело в том, что еще в 1881 году Миклуха-Маклай разработал проект создания Папуасского союза на Новой Гвинее как независимого государства, призванного противостоять колонизаторам. В планы Миклухо-Маклая входили строительство морской станции и русского поселения на северо-восточном побережье Новой Гвинеи (ныне Берег Маклая).

Карта путешествий Миклуха-Маклая

В 1882 году после двенадцати лет странствий Миклуха-Маклай через Суэцкий канал вернулся в Петербург, завершив, таким образом, свое многолетнее кругосветное путешествие, начатое на «Витязе» еще в 1870 году. В России он стал героем дня. Газеты и журналы сообщали о его приезде, излагали биографию, выражали восхищение его подвигами. Ученые общества Москвы и Петербурга устраивали заседания в его честь. Публичные выступления собирали громадную по тем временам аудиторию.

В ноябре 1882 года Миклухо-Маклай встречался в Гатчине с Александром Третьим. Он предложил императору программу экономических и социальных преобразований жизни островитян, но аудиенция у царя не принесла результатов. Планы учёного были отвергнуты, но ему удалось решить вопросы погашения долгов и получить финансовые средства на дальнейшие исследования и издание собственных трудов.

В начале февраля 1883 года Миклухо-Маклай отплыл из Адена на Яву. В Батавии он застал русский корвет «Скобелев» (бывший «Витязь») и убедил его командира В.В. Благодарева зайти по пути во Владивосток на Берег Маклая. 16 марта путешественник увидел пролив Изумруда, остров Кар-Кар, берега Новой Гвинеи… В июне 1883 года путешественник прибыл в Сидней. Почти три года он провел в Австралии, и это были нелегкие годы.

Корвет «Витязь». Акварель Игнациуса В. В.

В феврале 1884 года 38-летний русский путешественник и ученый Николай Миклухо-Маклай женился на молодой вдове Маргарите-Эмме Робертсон, дочери сэра Джона Робертсона, крупного землевладельца, пять раз бывшего премьер-министром Нового Южного Уэльса. Семья Робертсон жила в окрестностях Уотсон-Бея, в имении Клобелли. Родители и родственники Маргариты противились этому браку, считая русского путешественника неподходящей партией для нее. В ноябре появляется на свет сын, названный в честь российского императора Александром, через год второй, которого он назвал в честь своего любимого брата Владимиром.

В феврале 1886 года Миклуха-Маклай покинул Австралию и в апреле прибыл в Россию. Из Одессы он сразу же направился в Ливадию, где добился приема у Александра Третьего. Он опять предложил царю основать русское поселение на Берегу Маклая, как противодействие колонизации острова Германией. «Ваше Императорское Высочество, — писал Николай Николаевич 12 августа 1886 года, — имея высочайшее соизволение на поднятие русского флага на незанятых другими державами островах Тихого океана и получив более 1200 заявлений от лиц, желающих переселиться на эти острова, я надеюсь, что Морское министерство со своей стороны не откажет в содействии к осуществлению предположенного мною плана: так как занятые Россиею острова и основанная на них русская колония будут служить удобною военною станцией для русских военных судов и выгодным местом снабжения их топливом, материалами и припасами. Предположенный мною план занятия островов в Тихом океане и образования на них русской колонии, необходимо осуществить немедленно, так как при существующем в последнее время стремлении европейских держав, особенно Германии и Англии, к захвату различных островов Тихого океана на долю России в скором времени не останется ни одного более или менее удобного пункта». Пораженный готовностью русских людей ехать на край света, не имея представления о том, что их там ждет, Николай Николаевич пытался даже отговаривать особо рьяных кандидатов в переселенцы. Некоему Киселеву он, например, терпеливо втолковывал: «Полевая работа на солнце и при тропических дождях не соответствует организму европейца. Переезд туда с семейством представляется весьма неудобным и рискованным. Я думаю, что для вас переселение на тропические острова — вещь совсем не подходящая». Но число энтузиастов, представлявших собой публику весьма разношерстную, не убывало и вскоре перевалило за две тысячи человек. Вот как описывает собрание будущих «колонистов» журналист «Петербургского листка»: «Были видны и армейские и флотские мундиры, франтоватые жилетки и потертые пальто, и русские шитые сорочки».

Старший брат В. Н. Миклухи, знаменитый ученый Н. Н. Миклухо-Маклай

Особо рассчитывал Николай Николаевич на брата Владимира, с которым они уже давно мечтали о совместных путешествиях. По задумке старшего брата, младший должен был возглавить морской флот колонии. Владимир, разумеется, сразу дал свое согласие. Он уже давно морально готовился к тому, чтобы быть рядом со старшим братом. Ради этого, собственно, ушел с военного флота на торговый, чтобы стать настоящим океанским капитаном, изучить воды Тихого океана и в дальнейшем быть полезным старшему брату. Казалось, что все уже решено, и в истории России появиться новая глава — новогвинейская…

Александр III поручил новогвинейское дело специальной комиссии. Ознакомившись с предоставленными бумагами, комиссия отвергла проект Миклухо-Маклая из-за возможных внешнеполитических осложнений и чрезмерных финансовых затрат. Царь вынес вердикт: «Считать это дело конченным. Миклухо-Маклаю отказать». Сегодня сложно сказать, что принесла бы России колонизация Новой Гвинеи. Как знать, но в свете последующих событий, вполне возможно, что именно русская колония в Новой Гвинеи стала бы главным прибежищем и местом проживания послереволюционной русской эмиграции. Как знать, может быть, и до сих пор на карте мира существовала бы русская Новая Гвинея, населенная нашими соотечественниками. Увы, история не имеет сослагательного наклонения…

Неудача с организацией колонии в Новой Гвинее окончательно сломит Николая Николаевича. Слишком много сил и нервов отдано этому делу. Последние месяцы 1886 года были заполнены у Николая Николаевича работой над дневниками новогвинейских путешествий. Миклухо-Маклай продолжал эту работу урывками и в 1887 году, зарабатывая на жизнь редкими научными публикациями и страдая от «петербургского воздуха» и последствий перенесенных тропических заболеваний. Последние дни жизни Миклухо-Маклай провел в клинике Виллие при Военно-медицинской академии в Петербурге. Изношенный организм исследователя слабо сопротивлялся болезням. Не дожив и до 42 лет, Миклухо-Маклай умер на больничной постели в субботу 2 (14) апреля 1888 года.

Что касается Владимира Миклухи, то вскоре после смерти брата, он решает вернуться на военный флот. Миклуха едет в Петербург, пишет прошение на имя генерал-адмирала и ждет решения. Одновременно он подал прошение и об изменении фамилии, в память об ушедшем в мир иной брате. Чтобы не терять времени даром, записывается слушать курс астрономии и геодезии в Пулковскую консерваторию. Там он встречает лейтенанта Дриженко, младше двумя годами выпуска. Начинается дружба, которая продлиться всю оставшуюся жизнь Миклухи.

Впоследствии Федор Дриженко станет известным исследователем Байкала и дослужится до чина генерала гидрографии. Через Дриженко приятельствовал Миклуха в ту пору и со столь известными впоследствии людьми, как исследователь Новой Земли Андрей Вилькицкий, будущий академик океанограф Юлий Шокальский. Бывал в доме у Дриженко в те дни и композитор Римский-Корсаков (сам в недавнем прошлом флотский офицер), с удовольствием игравший молодым лейтенантам отрывки из своей последней сюиты «Шахерезада».

Наконец пришло известие. Прошение Миклухи удовлетворено, и он определяется в 7-й флотский экипаж. Удовлетворено было и второе прошение. Теперь вместо лейтенанта Миклухи в списки флота был зачислен лейтенант Миклуха-Маклай. Но сразу попасть на плавающий корабль на Балтике было весьма проблематично, а просиживать штаны в казарме Микулуха не желал. Поэтому буквально через месяц он переводится на Черноморский флот, где имелись корабельные вакансии.

Снова в строю

Итак, в 1888 году Владимир Миклуха вернулся на боевые корабли. Первое назначение — вахтенным начальником на черноморский броненосец «Екатерина Вторая». Но скоро наш герой откровенно заскучал. Черноморские броненосцы далеко не ходили. Обычное плавание двое-трое суток: до полигона и обратно. Поход к кавказскому побережью (их иронично именовали «мандариновыми») считались большим событием, к которым подолгу готовились. После океанских просторов Миклуху это удручало. Поэтому летом следующего года он отпрашивается на пристрелочную станцию, где дотошно изучает различные типы артиллерийских орудий и баллистику. По возвращении на свой броненосец он уже исполняет должность старшего офицера, а затем переводится на броненосец «Синоп». Но и это уже начинает ему надоедать.

— Наши самовары больше стоят, чем ходят, — жаловался он жене, прогуливаясь с ней по Приморскому бульвару. — Буду проситься на канонерки!

Но в штабе флота его ждало разочарование. Подходящего места ему предложить не могли.

— Свободных вакансий нет! — полистав бумаги, развел руками штабной чиновник. — Есть лишь свободное место вахтенного начальника на «Уральце». Но это будет, как вы понимаете, откровенное понижение после должности старшего офицера на корабле 1 ранга. Вы, разумеется, отказываетесь?

— Наоборот, я согласен! — ответил Миклуха. — Должности — дело наживное. Главное, чтобы служба нравилась!

Миклуха был доволен. В отличие от броненосцев канонерки в базах особо не застаивались они мотались не только по Черному морю, но и по Средиземному. Но поплавать на «Уральце» не удалось. Юлия Николаевна тяжело заболела, пришлось взять отпуск. Отдыхали на киевщине в родовом имении родителей Владимира Николаевича. Здесь случилось новое несчастье: на охоте у Миклухи в руках взорвалось ружье, оторвав четыре пальца левой руки. Не потеряв самообладания, он сам ножом отрезал висевшие на лоскутах кожи пальцы, прижег раны порохом и перебинтовал их. Затем было продолжительное лечение.

Вернувшись после длительного лечения в Севастополь, Миклуха получил под команду, наконец-то, свой первый корабль — миноносец «Килия», на котором много плавал по Черному морю.

— Миноноски — это по мне! — говорил он в туе дни супруге. — Скорость, маневренность и что самое главное полная свобода! Только ты и море!

А затем снова был броненосец. На этот раз один из самых новейших — «Двенадцать Апостолов», где Миклуху опять ждала должность старшего офицера. На броненосце его полюбили сразу, несмотря на должность, которую на флоте во все времена именовали не иначе как собачьей.

— Суров, но и справедлив зато! — говорили о нем матросы.

Настоящим кумиром стал Миклуха для молодых офицеров. Особенно большую популярность принесли ему шлюпочные гонки, в которых он не знал себе равных. Не было случая на эскадре, чтобы участвовавший в гонках старший офицер с «Апостолов» не взял главный приз. Как-то во время стоянки корабля в Южной Бухте среди офицеров разгорелся жаркий спор, можно ли в такую свежую погоду, какая была в тот день, обойти на шлюпке стоявшие корабли. Спор услышал проходивший мимо Миклуха.

— Господа, я берусь сейчас же обойти всю эскадру на корабельном баркасе без руля, пользуясь лишь парусом! — заявил он спорщикам. — На все мне нужен будет ровно час!

— Ящик шампанского, что этого не может быть! — воскликнул старший артиллерист.

Ударили по рукам. Тотчас спустили баркас, и Миклуха отправился в путь. Офицеры дружно щелкнули кнопками карманных хронометров. На палубе сгрудилась узнавшая о заключенном пари команда. Гонка началась. Крепкий ветер срывал с волн белые шапки пены. Внезапно на стоящих кораблях раздался крик всеобщего восторга. Дело в том, что Владимир Николаевич неожиданно развернул свой баркас на сто восемьдесят градусов и пошел кормою вперед. Едва стрелки офицерских хронометров обежали часовой круг, баркас замер возле броненосца.

— Господин лейтенант! — обратился Миклуха к артиллеристу. — Шампанское прошу подать к обеду в кают-компанию! — И, провожаемый криками «браво» и аплодисментами, удалился к себе в каюту.

Так проходили годы. Нельзя сказать, что Миклуху не ценило начальство. Нет, оно прекрасно понимало, что Миклуха является не просто офицером, а офицером выдающимся и способным на подвиг, но хода в карьере, меж тем, не давало. Почему? Ответ прост. Излишняя самостоятельность, обостренное чувство справедливости, наличие собственного мнения и не боязнь отстаивать его перед самыми большими чинами, да репутация человека с демократическими взглядами делали Миклуху слишком беспокойным и неудобным офицером. Именно поэтому черноморские начальники предпочитали держать его на вторых ролях. Однокашники Миклухи уже давно принимали под команду броненосцы и крейсера, а Владимир Николаевич все еще тянул лямку старшего офицера.

Сильно беспокоила его и тяжелая болезнь жены, которая иногда по полгода и больше проводила на кавказских минеральных водах. Увы, все усилия медицины оказались напрасными, и в декабре 1895 года Юлия Николаевна умерла в Сухумском гарнизонном госпитале.

Потерю жены Миклуха переживал очень тяжело. Может, именно поэтому и вскоре он решился он на поступок, почти противоречащий здравому смыслу. Дело в том, что в это время командование флота пыталось перевести из Севастополя в Николаев броненосец береговой обороны «Адмирал Попов».

На Черном море свирепствовали зимние шторма, а броненосец представлял собой одну из так называемых «поповок». Корпус корабля был круглым и очень трудно управлялся, машина старая, малосильная и крайне ненадежная. Если же к этому прибавить и малую осадку («поповки» строились для обороны устья Дуная), то можно понять, насколько рискованно было пускаться на таком «самотопе» в зимнее плавание по открытому морю, да еще и в штормовых условиях. К тому же у всех еще свежа была в памяти трагическая судьба балтийской броненосной канонерки «Русалка», погибшей при сходных обстоятельствах со всей командой. Несколько офицеров, кому было предложено перевести броненосец, категорически отказались, ссылаясь на невозможность этого предприятия. Вице-адмирал Диков уже собирался отложить переход до следующей весны, когда к нему прибыл на прием Миклуха.

— Ваше превосходительство! — заявил он еще с порога кабинета, — Я готов перевести «Попова» в Николаев.

— Когда сможете выйти? — поинтересовался удивленный вице-адмирал.

— Я уже побывал на броненосце. Состояние его представляю и готов выйти сегодня к вечеру!

Наверно только Господь знает, чего стоил Миклухе этот переход. Был момент, когда вышла из строя машина и круглую «поповку» начало захлестывать штормовыми волнами. Ситуацию спас опыт и хладнокровие командира. А через несколько суток броненосец береговой обороны уже входил в устье Южного Буга…

Такой подвиг уже не мог не остаться незамеченным. А потому вице-адмирал Диков (сам из храбрецов!) невзирая на препоны штабной братии, велел назначить Миклуху командиром.

— Если уж таких молодцов не подпускать к ручкам телеграфа, то кому тогда вообще можно доверить наш флот! — заявил он недругам Миклухи. — Готовьте приказ!

Так Владимир Николаевич стал командиром канонерской лодки «Кубанец». Вскоре, к его радости, канонерка ушла и в длительное плавание по Средиземному морю.

Служба на Черноморском флоте меж тем становилась Владимиру Николаевичу все больше и больше в тягость. Слишком многое напоминало ему здесь о жене… Друзья советовали сменить обстановку. По прошению на имя морского министра его вскоре переводят на Балтику командиром старой броненосной батареи «Не тронь меня». Батарея входила в состав Учебнопрактической эскадры и предназначалась для обучения машинистов. «Не тронь меня» являлась кораблем 1 ранга, и назначение на нее было несомненным повышением после канонерской лодки. Удручало другое, броненосная батарея была настолько стара, что в море уже почти не выходила, а почти все время отстаивалась в гавани. Остряки насчет нее в ту пору иронизировали: «Не тронь меня, а то рассыплюсь!» Разумеется, Миклуху такое прозябание не устраивало, и он поднял шум. В отличие от Черного моря, где Миклуха, хоть и имел репутацию беспокойного офицера, но все же был своим, на Балтике он был чужаком. Не желание только что переведенного с Черного моря офицера служить на «Не тронь меня» местные чиновники восприняли как личное оскорбление.

— Что ж, — заявили они Миклухе. — Мы вполне понимаем вашу неудовлетворенность и постараемся помочь.

После этого Миклуху перевели командиром… еще более старой броненосной батареи «Первенец», которая вообще никуда не ходила. В свободное время Миклуха проводил в библиотеке Кронштадтского морского собрания, где познакомился с контр-адмиралом Макаровым. Сам кругосветчик, Макаров прекрасно знал и высоко ценил старшего брата Миклухи и очень тепло относился к нему самому. Сближало Макарова и Миклуху многое: участие в русско-турецкой войне, любовь к дальним плаваниям и путешествиям и, наконец, одинаковые взгляды на ведение войны на море.

Спустя четыре года после смерти жены Владимир Николаевич женился на вдове потомственного дворянина Ульяне Антоновне Юшкевич. Детей от первого брака у них не было. Просто встретились два одиноких человека и решили больше не разлучаться.

Служба на Балтике складывалась неплохо. На летних маневрах в присутствии Николая II и германского императора Вильгельма, маневрируя на своем древнем броненосце, Миклуха поразил обоих монархов быстротой постановки парусов и точностью стрельбы.

— Посмотри, Ники! — обратился к российскому императору его кузен император германский. — У тебя и музейные экспонаты способны драться по настоящему! Кто там командиром?

Николай вопросительно взглянул на стоявшего рядом адмирала Бирилева.

— Капитан 2 ранга Миклуха! — доложился тот.

— Достойный офицер! — кивнул Вильгельм. — Я хочу его наградить!

Так неожиданно для себя Миклуха стал кавалером прусского ордена Красного Орла 2-й степени.

— Орел с орлом! — так теперь в шутку именовали его друзья.

Все вроде бы складывалось удачно. Жизнь омрачала только совместная служба с контр-адмиралом Зиновием Рожественским, который являлся командиром Учебно-артиллерийского отряда.

Неприязнь их началась давно, еще с русско-турецкой войны. Оба они служили тогда на пароходе «Аргонавт», Рожественский — старшим офицером, а Миклуха — вахтенным офицером. Отношения между ними не сложились уже тогда. После войны между Рожественским и Миклухой произошел еще один инцидент. Дело в том, что еще до «Аргонавта» лейтенант Рожественский служил на пароходе «Веста». После боя парохода с турецким броненосцем, из которого «Веста» вышла победительницей, он выступил в печати, где заявил о трусости своего командира Баранова и его, якобы, позорном бегстве на пароходе «Веста» от неприятельского броненосца. Это была заведомая ложь. И сегодня героический бой «Весты» и подвиг ее командира капитан-лейтенанта Баранова вписал в скрижали военно-морской славы наряду с подвигом брига «Меркурий». Выступление Рожественского было с негодованием встречено офицерами-черноморцами. А потому, встретив как-то после этого Рожественского на Графской пристани, Миклуха со всей своей горячностью обозвал его лжецом и негодяем. Тогда дело едва не дошло до дуэли. И вот судьба снова свела старых недругов вместе, но теперь Рожественский был начальником. Миклуха, несмотря на это, старался держаться независимо от своего недруга, а тот, наоборот, при каждом удобном случае стремился отыграться на командире «Первенца».

В один из дней контр-адмирал решил провести смотр броненосной батареи. Шло учение по смене марселей. Миклуха держался, как всегда, независимо. Это-то и не понравилось Рожественскому. Вот как описывает их диалог А. С. Новиков-Прибой:

«Адмирал, взглянув на него (Миклуху. — В. Ш.), почувствовал внезапное раздражение и, не зная, к чему придраться, грубо буркнул:

— Что это у вас делается на правом ноке?

Миклуха хладнокровно, но с явной иронией ответил:

— А вы, ваше превосходительство, взгляните, что делается на левом ноке.

Никто и никогда так не смел разговаривать с адмиралом. На секунду тот оторопел, а потом впал в ярость и закричал:

— Что я слышу?! Я не в шутки с вами играю! Все вижу! Это не корабль, а… Адмирал ввернул неприличное выражение и закончил фразу грубой бранью. Миклуха ответил, глядя на него в упор:

— Здесь не трактир, ваше превосходительство, а военный корабль его величества. И вы не ломовой извозчик. Я прошу вас выражаться здесь, на мостике, как надлежит русскому адмиралу и воспитанному человеку».

После такого разговора отношения между Миклухой и Рожественским стали откровенно враждебными. При всяком удобном случае и без него контр-адмирал награждал строптивого командира «Первенца» выговорами.

Но всему плохому приходит конец. Вскоре Рожественский перевелся «под шпиц» — начальником Главного морского штаба, и Миклуха избавился от его опеки.

«Первенец» базировался на Кронштадт. Когда же главным командиром Кронштадта был назначен вице-адмирал Степан Осипович Макаров. Стало очевидно, что Миклухе можно надеяться на хорошие перемены в службе. Проявив немалую настойчивость и упорство, преодолев отчаянное сопротивление Рожественского, именно Макаров добился перевода Владимира Николаевича командиром на более современный броненосец береговой обороны «Адмирал Ушаков». Одновременно, по его же ходатайству, Миклуха был назначен командиром первого (наиболее элитного) флотского экипажа. Это была уже заявка на контр-адмиральскую должность!

Курс на Порт-Артур

В 1890 году морским министерством России был взят курс на строительство мощных артиллерийских кораблей для защиты балтийского побережья. Корабли этого проекта имели малую осадку и достаточно сильное артиллерийское вооружение и предназначались для действия исключительно во внутренних морях. Именно таким кораблем и был броненосец береговой обороны «Адмирал Ушаков». Водоизмещение его составляло 4,5 тысячи тонн, максимальная скорость хода — 16 узлов. Вооружение включало: четыре 254-миллиметровых, четыре 120-миллиметровых и 26 малокалиберных орудий. Из минного оружия броненосец имел четыре торпедных аппарата.

Ко времени вступления Миклухи-Маклая в должность командира «Ушаков» проделал уже восемь кампаний. Все его походы ограничивались Балтийским морем. Из наиболее значительных событий ветераны корабля отмечали успешно перенесенный броненосцем в ноябре 1899 года 11-балльный шторм недалеко от Либавы. Нельзя сказать, что Владимир Николаевич был очень рад своему назначению. Он всегда мечтал об океанских кораблях и дальних плаваниях, но, пока «под шпицем» сидел Рожественский, рассчитывать на лучшее не приходилось…

Погрузка 2-й Тихоокеанской эскадры в Кронштадте

В начале 1904 года вероломным нападением японских миноносцев на Порт-Артур началась русско-японская война. Прошло еще немного времени, и вице-адмирал Макаров был назначен командующим Тихоокеанской эскадрой. Вместе с собой он забирал в Артур ряд наиболее подготовленных офицеров. Хотел взять и Владимира Николаевича, но этому воспротивился Рожественский.

— Степан Осипович, — просил вице-адмирала, немного заикаясь от волнения, Миклуха, — готов хоть вахтенным начальником на последний миноносец! Яже дальневосточные моря как свои пять пальцев знаю!

— Что я могу сделать, дорогой Владимир Николаевич! — вздыхал Макаров. — Я и сам прекрасно понимаю всю глупость положения. Но что делать, если Рожественский имеет на вас столь большой зуб! Впрочем, по приезде в Артур попытаюсь вызвать вас туда телеграммой! А теперь прощайте, у меня утром поезд. Надеюсь, что свидимся!

Слово свое вице-адмирал сдержал. Сразу же по прибытии в Порт-Артур направил в Санкт-Петербург телеграмму: в связи с напряженным положением в крепости он требовал незамедлительной отправки к нему капитана 1 ранга Миклухи как наиболее подготовленного офицера, для назначения на должность капитана артурского порта. Но вновь вмешался Рожественский. Без особых объяснений он немедленно отправил ответ Макарову. Это была телеграмма № 1559 от 23 мая 1904 года. Содержание ее было весьма лаконично: «Миклуха капитаном порта назначен быть не может». Но Макаров уже не получил ее: на входе в порт-артурскую гавань его флагманский броненосец «Петропавловск» подорвался на японской мине и затонул. Вместе с вице-адмиралом Макаровым погибла почти вся команда и командование эскадрой.

А на Балтике полным ходом шло снаряжение на Дальний Восток Второй Тихоокеанской эскадры. Главный морской штаб предложил назначенному ее командующим вице-адмиралу Рожественскому включить в состав эскадры и все три броненосца береговой обороны типа «Адмирал Ушаков». Но тот ответил резонно:

— Зачем мне эти самотопы, ведь эскадре предстоит идти через три океана! Что я там с ними делать буду, какие берега охранять?

И затея была оставлена.

Владимир Николаевич на корабли Второй эскадры и не просился. С Рожественским вместе для него служить было немыслимо…

Ушла Вторая эскадра, а на Балтике все осталось по-прежнему. «Ушаков» все так же выходил в составе Учебно-артиллерийского отряда в практические плавания. И вдруг внезапная и страшная весть — пал Порт-Артур, корабли Первой Тихоокеанской эскадры затоплены на его внутреннем рейде… Вторая же эскадра еще только добиралась к Мадагаскару.

Кают-компания на «Ушакове», как и на других кораблях, превратилась в дискуссионный клуб. Все, невзирая на звания, яростно спорили, что следует делать дальше: вернуть Вторую эскадру и тем самым расписаться в своем бессилии или же, усилив ее кораблями с Балтики и Черного моря, попытаться переломить ход борьбы в свою пользу?

До дыр зачитывались газеты с сообщениями с театра военных действий. Особой популярностью среди морских офицеров пользовалась газета «Новое время», на страницах которой печатал свои статьи капитан 2 ранга Кладо — известный специалист в вопросах военно-морской стратегии. Кладо призывал к немедленной отправке на Восток дополнительных морских сил, аргументировано доказывая, что Вторая эскадра в одиночку не в состоянии бороться с японским флотом. За отправку Третьей эскадры высказывались в печати и такие признанные в России морские авторитеты, как адмиралы Скрыдлов и Дубасов.

Сформировать Третью эскадру из кораблей Черноморского флота не удалось. Турки наотрез отказались выпускать новейшие черноморские броненосцы через проливы. Оставалась последняя возможность — собрать эскадру из кораблей, имевшихся на Балтике.

Десятого октября 1904 года вице-адмирал Бирилев, сменивший на посту командира кронштадтского порта Макарова, представил императору письменные соображения по этому вопросу: «Изготовление Третьей эскадры всем покажет, что Россия не исчерпала до конца свои силы, что она готова на борьбу и всякие жертвы… Можно посылать эту эскадру или не посылать, но она должна быть готова… При заключении мира готовность Третьей эскадры сыграет видную роль…»

Журналисты интересовались, чем хочет адмирал комплектовать эскадру, — ведь на Балтике почти не осталось современных кораблей?

— Старые вполне годны, — небрежно отвечал им командующий флотом. — У японцев старья тоже хватает, и ничего, воюют! На мой взгляд, вполне достаточно считать нижним пределом ход в четырнадцать узлов при более-менее современной артиллерии!

Расчеты же Бирилева были таковы: к началу лета 1905 года подготовить к отправке на Дальний Восток шесть броненосцев, два крейсера и тринадцать миноносцев. В число броненосцев были включены «Адмирал Ушаков» и однотипные с ним «Адмирал Сенявин» и «Генерал-адмирал Апраксин». По состоянию корпусов, машин, котлов все они были готовы начать кампанию немедленно. Хуже обстояло дело с артиллерией. Историк русского флота П. И. Белавенец писал: «Нельзя не пожалеть, что на этих судах (броненосцах типа „Адмирал Ушаков“. — В. Ш.), обошедшихся очень дорого, была поставлена негодная артиллерия, которая официально носила название „неудачной серии выделки“». Но так как артиллерия эта была предназначена исключительно для прибрежной войны, то даже столь большой недочет считался допустимым. Теперь же предстояло с этими орудиями идти к японским берегам, времени на их замену не оставалось.

Вице-адмирал Бирилев опросил шифрограммой командиров кораблей: сколько им надо времени для ускоренного приготовления к плаванию. Миклуха ответил: «Шесть недель». Примерно такие же сроки назвали и другие.

Одиннадцатого декабря 1904 года в Петербурге состоялось особое совещание, которое определило дату отправки эскадры — 15 мая 1905 года (ирония истории: именно в этот день Третья эскадра найдет свой конец в водах Цусимского пролива). Но дата отправки неведомо какими путями попала на страницы печати. Поднялся страшный шум. Радетели за Отечество требовали немедленной отправки кораблей. На моряков был вылит не один ушат грязи. Самым же веским аргументом за немедленную посылку эскадры был тот, что иначе корабли при переходе Индийского океана попадут в летний муссон, который их всех обязательно перетопит. И напрасно адмиралы, тряся седыми бородами, пытались доказать, что это не так, их уже никто не слушал!

Николай II вызвал к себе в Царское Село Бирилева.

— Общественность требует немедленных действий. Все газеты смеются над вами, адмирал, что вы всерьез взялись утопить летом Третью эскадру. Вам что, мало одной, артурской?

— Но ведь это абсурд, ваше величество! — взмолился Бирилев. — При всем своем желании мы просто не сможем качественно подготовить эскадру раньше! А случись что, так эти писаки тут же настрочат обратное, что-де адмиралы дураки и полезли на самурая без топора, но с обухом!

— Я не требую от вас собирать армады судов, — поднял на него грустные глаза царь. — Но поймите и меня: в империи неспокойно, и мне, не хотелось бы, давать возмутителям спокойствия новую почву для обличения власти. Отправляйте эскадру, как хотите, хоть по частям, хоть по одному кораблю. Главное, чтобы страна знала, что мы делаем все возможное для победы! Снова собралось особое совещание. Бирилев изложил требования Николая Второго. Адмиралы повозмущались и, взвесив все «за» и «против», решили отправлять Третью эскадру двумя отрядами: первый — в середине января 1905 года, второй — весной. В первый отряд включили самые подготовленные к плаванию корабли: эскадренный броненосец «Император Николай Первый», броненосцы береговой обороны «Адмирал Ушаков», «Адмирал Сенявин» и «Генерал-адмирал Апраксин», крейсер 1 ранга «Владимир Мономах». Командование отрядом было возложено на контр-адмирала Небогатова. Общее руководство снаряжением уходящих кораблей взял на себя Бирилев. Вскоре корабли первого отряда были перебазированы в Либаву, где были поставлены в сухие доки, очищены в подводной части и окрашены в черный цвет. Не теряя времени, Миклуха-Маклай со свойственной ему энергией принялся готовить свой броненосец к будущим боям. Проявив изрядную предприимчивость, он добился установки на корабле новейших дальномеров Барра и Струда, чтобы хоть как-то компенсировать низкую точность своих орудий. Чуть позже достал оптические прицелы и радиотелеграф. Особую же обеспокоенность командира вызывал тот факт, что «Ушаков» имел очень слабые вентиляторы — температура в нижних помещениях доходила обычно до 50 градусов, а в кормовой машине, прозванной матросами «душегубкой», и до 70.

— Если не заменим, хотя бы часть вентиляторов, в тропиках изжаримся, как караси на сковородке! — выговаривал он старшему механику. — Уж поверьте мне, исходившему экватор вдоль и поперек!

«Адмирал Ушаков» служил на Балтике в Учебно-артиллерийском отряде, и его орудия использовались для подготовки комендоров, а потому последние к этому времени потеряли дальнобойность и точность. Об этом было всем хорошо известно, но начальники делали вид, что так и должно быть. Все попытки Миклухи добиться замены стволов так ни к чему и не привели.

— На замену нет времени! Дойдете до Владивостока, туда новые стволы и пришлем!

Помимо каждодневных дел Миклухе пришлось решать и иной вопрос, который он считал для себя делом чести.

Из воспоминаний капитана 1 ранга А. Гезехезуса: «Владимир Николаевич (Миклуха — В.Ш.) к моменту снаряжения Третьей эскадры, будучи командиром экипажа и командиром броненосца береговой обороны „Адмирал Ушаков“, закончил ценз командования и был сменен. Командиром броненосца „Адмирал Ушаков“ был назначен капитан 1 ранга Барш. Здоровье Владимира Николаевича было очень расшатано долголетней службой на строевых судах флота. Поход же на неприспособленных судах, какими являлись броненосцы береговой обороны, предстоял нелегкий. Но, несмотря на это, смена перед самым походом глубоко возмутила и оскорбила Владимира Николаевича. Он немедленно поехал в министерство и заявил там свой протест, который и был уважен. Владимир Николаевич вернулся в Либаву и был вновь назначен командиром броненосца „Адмирал Ушаков“. Много и без того драгоценного времени отнимал своими наездами и адмирал Бирилев, который, вместо того чтобы заниматься настоящим делом, устраивал бесконечные совещания, чинил допросы командирам да составлял бесчисленные отчеты и графики о выполненной им работе. В свое время адмирал был первым командиром „Ушакова“, а потому считал, что все последующие командиры содержат броненосец намного хуже его.

В один из своих наездов в Либаву он прибыл с осмотром на „Ушаков“. Зайдя на камбуз, Бирилев обнаружил в котле с борщом небольшую щепку. Любивший дешевую популярность, адмирал тут же в присутствии матросов учинил командиру форменный разнос.

— Что это такое! Как вам не стыдно! — кричал он Миклухе, торжественно воздев над головой злополучную щепку. — Царь все дает, а вы ни зачем не смотрите, только бездельничаете!

— Команда беспрерывно авралит уже несколько месяцев! — бледнея от ярости, но, еще сдерживаясь, отвечал Миклуха. — Корабль же весь завален всевозможными припасами и материалами…

— Он еще оправдывается! — картинно взмахнул руками Бирилев. — Вы бездельник, господин капитан 1 ранга, а корабль ваш — грязная шаланда!

Тут уж не сдержался и командир „Ушакова“:

— Возможно, я и бездельник, но только после вас, а что касается грязной шаланды, то надеюсь, что больше на ней вам делать нечего, идите туда, где чище! Я вас не задерживаю!

— Когда вернетесь с Востока, я вам эти словечки припомню, нигилист проклятый! — выкрикивал Бирилев, сбегая по трапу.

— Избави нас Господи от своих, а с врагами мы и сами управимся! — сказал Владимир Николаевич старшему офицеру, носком ботинка скидывая щепку за борт.

Меж тем подготовка эскадры к выходу затягивалась. Россия вступала в свою первую революцию. Начались волнения и в Либаве. Бастовали рабочие, горели усадьбы баронов по всей Курземе. Бывали дни, когда на кораблях не появлялся ни один рабочий. Конечно, Миклуха-Маклай понимал их, но его как командира корабля волновала сейчас, прежде всего, боеготовность броненосца. Убедившись, что дела с подготовкой „Ушакова“ с каждым днем идут все хуже и хуже, он собрал рабочих и в течение нескольких часов беседовал с ними. Говорил, что, несмотря на то, что войну начал царь, там, на Востоке, умирают их братья и сыновья, а каждый день простоя оборачивается новыми жертвами. Работы на „Ушакове“ возобновились. А вскоре на броненосце появились листовки. Расторопные жандармы быстро выложили перед Владимиром Николаевичем список смутьянов. Поблагодарив стражей порядка за помощь, Миклуха отложил список в сторону, а когда жандармы ушли, сжег, не глядя. Один из офицеров „Ушакова“ впоследствии вспоминал: „…Январские события Петербурга и Либавы отразились на нас: по порту шныряли агитаторы, команды на судах выражали неосновательный протест против якобы дурной пищи…“

Рождество Миклуха-Маклай с приехавшей к нему в Либаву женой отмечал в местном офицерском собрании. Несмотря на все старания устроителей, особого праздника не получилось. Офицеры были серьезны и хмуры. А жены, приехавшие проводить мужей в далекое и страшное плавание, выглядели растерянными и несчастными.

Капитан 1 ранга В. Н. Миклуха

Посидев немного за столом, Владимир Николаевич с женой вышли на балкон. Невдалеке, за укрытыми снегом дюнами, шумел прибой.

— Я буду за тебя молиться, Володенька, — прижалась к нему Ульяна Антоновна. — И помни, что кроме тебя у меня нет никого больше на белом свете!

Миклуха стоял молча. Да и что он мог сказать ей в утешение?

Из всех кораблей уходящей эскадры „Адмирал Ушаков“ лучше всех выполнил предпоходовые стрельбы, великолепно держался в строю и маневрировал. Наградой за это его командиру стал орден Владимира 3-й степени, врученный уже перед самым отходом на Восток.

Девятого января 1905 года по приказанию контр-адмирала Небогатова Миклуха поднял на своем броненосце вымпел. Третья эскадра вступила в кампанию.

Через три океана

С 10 января ударили сильные морозы. Либавский аванпорт быстро покрылся ледяным панцирем. Как всегда, местное начальство было к этому не готово: в Либаве не оказалось ледоколов. Чтобы поправить дело, вызвали из Ревеля ледокол „Могучий“, но и он, не справившись со льдами, застрял в них. Тогда решили выслать наиболее мощный ледокол „Ермак“ из Кронштадта, а пока обходиться маломощными портовыми.

Эскадренный броненосец „Император Николай I“

Одиннадцатого января контр-адмирал Небогатов поднял свой флаг на броненосце „Император Николай I“. Толщина льда к этому времени достигла уже более полуметра. В такой обстановке нельзя было даже и думать о том, чтобы вывести корабли в море на артиллерийскую стрельбу. Через две недели в Либаву пробился, наконец, „Ермак“ и начал по одному выводить в море корабли. Через два дня и „Ушаков“ вышел в море на пробу машин.

2 февраля последовал смотр кораблей великим князем. Сразу же после этого к вмерзшим в лед кораблям подошли ледоколы, буксиры и потащили их на внешний рейд. Прошли волнолом, и вдоль бортов противно зашуршала поднятая волной шуга. С берега и с молов публика кричала „ура“, подбрасывала в воздух шапки. С последним баркасом с берега на „Ушаков“ передали огромный букет роз и иммортелей (бессмертников) для одного из мичманов от его возлюбленной. Закрыв лицо букетом, юный мичман плакал от любви к своей даме сердца и от жалости к себе. Старший офицер броненосца капитан 2 второго ранга Мусатов, глядя на эту сцену, сказал:

— Много ли надо, Владимир Николаевич, для счастья человеку. Вот прислала девушка букет, и растаял наш мичманец!

Миклуха покрутил свой огненно-рыжий запорожский ус:

— Хорошо, если бы этот букет был намеком на наше бессмертие!

За команду свою он был спокоен, а матросы верили в командира. Офицеры тоже настроены были весьма решительно, хотя особых иллюзий не питали. Вот как описывает их состояние офицер корабля Дитлов: „Кабинетные ученые, при помощи различных кривых и вычислений доказывали как дважды два четыре, что суда типа „Ушакова“ должны непременно перевернуться на волне, и мы, не смея не верить им, вышли из России, с готовностью дойти до Бискайского залива и там погибнуть“.

При проходе Бельтов к эскадре подскочили, невесть откуда взявшиеся, грязные датские миноносцы и сопровождали русские корабли до Скагена. За Скагенским мысом эскадра встала на якорь и начала свою первую бункеровку углем в море, перегружая его с подошедших транспортов. По приказу Небогатова „чернослив“ принимали сверх всякой нормы — про запас. Вначале завалили часть батарейной и жилой палуб, затем принялись наваливать на верхнюю палубу. Все — от командира до последнего матроса — ходили грязнее как черти.

— Бирилева бы сюда с его щепкой! — ворчал Миклуха, пробираясь сквозь угольные завалы.

Пользуясь стоянкой, Небогатое провел совещание с командирами. Через пару часов Владимир Николаевич вернулся на „Ушаков“.

— Из-под „шпица“ получена разгромная бумага, — объявил он офицерам. — Строжайше приказано спешить, чтобы догнать Рожественского!

Эскадра продолжала свой путь. В Английском канале тоже мотало, а на выходе из него корабли попали в сильный шторм с дождем и градом. „Ушаков“ почти полностью зарывался в валах кипящей пены. Артиллерийский офицер Дитлов позднее вспоминал: „Самотопы“ обманули все ожидания и чувствуют себя на волне прекрасно: подходит гора такой величины, что, стоя на мостике, надо совсем закидывать голову, чтобы увидеть гребень; так и кажется, что она перевернет и накроет нас собой; однако броненосец боком-боком вползает на волну, и она уже катится с другой стороны…» В довершение всего сильно потекла конопаченная на морозе палуба, и полетел опреснитель. Миклуха спал с лица, под глазами легли черные полукружья.

Гибралтар проскакивали ночью, без огней, опасаясь провокаций со стороны англичан.

В порту Суда (остров Крит) встретили стоявшую на рейде канонерскую лодку «Храбрый». Думали, что на ней будет почта, но ее там не оказалось. Небогатов объявил стоянку и разрешил съезд на берег. Офицеры знакомство с Судой неизменно начинали с обозрения ее окрестностей в сопровождении всезнающего араба Мустафы (бравшего за услуги только франками), а завершали непременно в лучшем из местных кафешантанов «Лондон». Через пару дней музыканты, оставив итальянские мотивы, уже лихо наяривали на мандолинах «Камаринскую».

Вскоре на рейд пришла долгожданная «Кострома» — госпитальное судно, раскрашенное в ослепительно-белый цвет. На ней наконец-то доставили почту. Миклуха жадно вспарывал ножом конверты и читал письма от жены, братьев, друзей.

Здесь же, в Суде, небогатовцы встретились с группой офицеров-артурцев, отпущенных японцами домой под честное слово и возвращающихся теперь на французском транспорте. Среди них — и бывший командир крейсера «Новик» и броненосца «Севастополь» капитан 1 ранга Эссен — герой многих морских сражений, любимец вице-адмирала Макарова. В кают-компании, где контр-адмирал собрал старших офицеров эскадры, Эссен сделал обстоятельный доклад о боевых возможностях и способах ведения войны адмирала Того. Рисовались схемы, задавались многочисленные вопросы. После совещания к Эссену подошел Миклуха:

— Николай Оттович, вы были свидетелем гибели Макарова. Как все произошло?

Отошли в сторону, и Эссен подробно рассказал командиру «Ушакова» о том, что произошло в тот трагический день.

— На месте гибели «Петропавловска» удалось выловить лишь адмиральскую шинель, — закончил он свой рассказ.

Затем скривил губы:

— Зато великого князя втащили в шлюпку без единой царапины!

— Вот уж воистину г… не тонет, — покачал головой Владимир Николаевич. — Потеря Макарова невосполнима. Второго такого по всей России больше нет. Но хватит о печальном! Прошу вас, Николай Оттович, отобедать у меня на «Ушакове». У нас сегодня «ушаковское» фирменное блюдо — фрикасе из цыплят и неизменная консервированная тушенка, известная на нашей Третьей эскадре как «мощи покойного бригадира…»

Из воспоминаний старшего артиллериста броненосца Н. Н. Дмитриева: «Придя утром 6-го марта в Суду, к подъему флага явился я на флагманский броненосец и, представившись давно меня знавшему адмиралу, тут же был им назначен старшим артиллерийским офицером броненосца „Адмирал Ушаков“ вместо списанного в Зефарине по болезни лейтенанта Г-а. Выслушав о своем назначении, сначала я был несколько огорчен им, т. к. помнил пожелания своих сослуживцев по „Черноморцу“: только не попасть под команду капитана Миклухи, который вообще слыл за человека с очень тяжелым и неприятным характером. Но как же теперь я благословляю, и всю мою жизнь буду благословлять судьбу за это назначение, давшее мне возможность служить и сражаться под начальством именно такого доблестного командира, каким оказался покойный Владимир Николаевич. Больной, с сильно расшатанными нервами, Миклуха действительно подчас бывал довольно тяжел, но он, безусловно, был лучшим из всех командиров отряда».

Там же, в Суде, эскадру посетила греческая королева Ольга, дочь российского генерал-адмирала Константина Александровича, видного реформатора и преобразователя флота. Выросшая, среди российских моряков, Ольга Константиновна не могла без волнения видеть Андреевский флаг. Побывала она и на «Ушакове». Уже прощаясь, сказала командиру броненосца:

— Если есть Господь, он непременно поможет вам! Я же буду молить его о милости к вам! И обещаю сделать все, что в моих силах, для облегчения вашего жребия!

Всему хорошему на свете приходит конец, закончилась и стоянка в Суде.

— Погуляли, пора и честь знать! — философски заметил Миклуха, когда обляпанный илом якорь, дернувшись в последний раз, замер в клюзе.

Через несколько дней корабли уже шли Суэцким каналом.

— Господи, что делается, по пустыне Синайской на кораблике едем, аки по морю! — крестился изумленный корабельный батюшка.

Невыносимо пекло солнце. Офицеры щеголяли в белых пробковых шлемах, купленных заблаговременно в Суде, матросы покрывали головы мокрыми платками. По вантам прыгали купленные для забавы обезьянки.

Прошли Исмаилию — летнюю резиденцию египетского хедива. Ветер носил над каналом тучи песка, вдали уныло брели вереницы верблюдов…

В Красное море корабли вошли ночью, Небогатой распорядился включить боевое освещение. С каждым днем становилось все жарче. Скоро вся команда «Ушакова», включая командира, перебралась из душных внутренних помещений на верхнюю палубу. В Джибути пополняли запасы. У борта кораблей крутились лодки с сомалийцами, которые, несмотря на обилие акул, кидались в воду за брошенными монетами.

16 марта у Джибути Небогатов провел практические стрельбы. Броненосцы палили по мишеням, таская их поочередно один для другого восьмиузловым ходом. Там же, в Джибути, Небогатова нагнала телеграмма: «По-видимому, Рожественский ничего не имеет против соединения с вами. Если не найдете его — идите во Владивосток». Перед самым выходом в море командующий Третьей эскадрой ответил в Петербург: «Из Джибути иду на поиск Рожественского через Малаккский пролив».

В Красном море температура во внутренних помещениях корабля достигала 50 градусов. Кочегаров меняли каждые полчаса, но все равно многие подали без сознания прямо у топок. Офицеры и матросы спали на верхней палубе, а, проснувшись утром, не могли узнать друг друга из-за черной сажи, летевшей из труб. Общее настроение и матросов, и офицеров было подавленным, люди не сомневались, что идут на верную гибель. Во время редких увольнений на берег в портах стоянки офицеры, и матросы напивались до беспамятства. Судовой врач на «Ушакове» окончательно спился, его заменили другим. Все чаще случались ссоры и драки. Лейтенанта Мордвинова Миклуха велел арестовал на пять суток в каюте с приставлением часового за почти беспричинное избиение матроса. Кто-то пустил по кораблю мерзкий анекдот, что старший брат командира жил на острове с самкой гориллы, как с женой. Сам Миклуха едва сдерживался, чтобы не дать волю кулакам. Но даже в таких условиях Миклуха, рук не опустил. Он сумел преодолеть упадническое настроение и сплотить свою команду. Учения и тренировки на «Ушакове» шли постоянно.

Бункеровка углем в открытом море

25 марта африканский берег остался позади. Поход продолжался. Корабельная жизнь на «Ушакове» шла своим чередом: учения, приборки, разводы вахт… Скрашивая однообразие будней, офицеры и матросы при первой же возможности старались разыгрывать друг друга, подмечая те или иные привычки и особенности поведения. Не остался обойденным вниманием и командир. Уже знакомый читателю лейтенант Дитлов писал в своем дневнике:

«…Наш капитан В. Д. Миклуха имеет привычку через каждые два слова говорить „Вы меня понимаете“. Дурные привычки заразительны, и теперь по всему броненосцу звучит фраза „Вы меня понимаете“, а штурман, даже докладывая о чем-то командиру, заключает свою речь модной фразой „Вы меня понимаете“, на что тот серьезно отвечает: „Да, я вас понимаю“».

В течение всего похода «Ушаков» шел в колонне броненосцев концевым, имея впереди «Сенявин». Это обстоятельство сильно удручало командира «Ушакова». «Сенявин» плохо держался в строю, и надо было все время следить, чтобы не пропороть ему тараном борт. По этой причине в выражениях на счет его командира Смирнова Миклуха не стеснялся.

— Мечется в ордере, что «рыжий» в цирке! — выговаривал он в сердцах Мусатову. — Сколько можно терпеть эти ужимки! Плавать надо было больше, а не штаны в кабаках протирать!

У Сокотры эскадра провела первую боевую стрельбу. Получилось неважно. Комендоры страшно волновались и делали постоянные перелеты. В бухте Мир-бат у Аравии еще раз загрузили уголь. С океана шла сильная зыбь, и «чернослив» пришлось перевозить баркасами. Работа каторжная! Чтобы подать матросам пример, на «Ушакове» все офицеры во главе с командиром встали в общий строй и таскали уголь на плечах наравне со всеми. Здоровяк Миклуха взваливал на свои широкие плечи сразу по два мешка и носил их под восхищенными взглядами команды. После погрузки все мылись на палубе, окачиваясь из пожарных шлангов соленой водой.

Слева направо: контр-адмирал Д. Г. Фелькерзам, контр-адмирал Н. И. Небогатое и контр-адмирал О. А. Энквист

Тогда же Небогатое провел еще одно совещание с командирами. Приняв от них рапорта о состоянии кораблей, контр-адмирал объявил:

— Далее следовать будем кратчайшим путем через Индийский океан, затем — через Малаккский пролив и мимо берегов французской Кохинхины…

— Ну а дальше что станем делать? — поинтересовались командиры озабоченно.

— Дальше будем ждать у моря погоды. — Небогатов говорил, будто извинялся. — Может, Рожественский объявится, а не объявится — двинемся на Владивосток сами. А что еще можно сделать?

Контр-адмирал обвел собравшихся печальным стариковским взглядом.

— Проливом Крузенштерна? — поинтересовался Миклуха.

Так в XIX и в начале XX в. русские моряки называли Цусимский пролив.

— Нет, Владимир Николаевич, — покачал седой головой Небогатов. — Там нас японцы как котят передавят. Я думаю, нам будет лучше всего еще раз отбункероваться и следовать далее в обход Японии через Курилы в Охотское море. На худой конец, пойдем через пролив Лаперуза.

Не сильно ли рискуем? — почесал лысый затылок командир «Владимира Мономаха» каперанг Попов.

Не рискованней, чем лезть напролом мимо Цусимы! — Небогатов разгорячился, на лице проступили плохо запудренные пятна экземы. — На Курилах мы с японцами будем в равном положении — далеко от своих баз. К тому же пусть еще попробуют отыскать нас там! Ну а если Того будет сторожить нас у Владивостока, то принимать там бой будет все же лучше: дома, как говорится, и стены помогают! К тому же не следует скидывать со счетов и владивостокский отряд крейсеров, находящиеся там миноноски и подводные лодки, это ведь тоже кое-что значит!

Возвратившись на броненосец, Миклуха собрал офицеров и сообщил им решение адмирала. Один из офицеров «Ушакова» впоследствии вспоминал: «Не знаю, уполномочил ли Небогатов командиров сообщать план, но, во всяком случае, не могу не одобрить нашего капитана за его откровенность: нет худшего влияния на состояние духа, как полная неизвестность». И в этом проявился прямой характер Миклухи!

У Мальдивских островов на «Адмирале Ушакове» произошла поломка в левой машине. Чтобы не замедлять общего движения, командующий распорядился взять броненосец на буксир транспорту «Свирь». Помогая буксиру, «Ушаков» подрабатывал правой машиной. Через двое суток механики устранили повреждение и «Ушаков» вновь занял свое место в строю.

Из воспоминаний лейтенанта Н. Н. Дмитриева: «По случаю праздника (именины императрицы. — В. Ш.) командир обедал у нас и был крайне весел и разговорчив. На стене кают-компании висел прекрасный портрет адмирала Ф. Ф. Ушакова, подаренный броненосцу кем-то из потомков славного адмирала. Миклуха, бывший очень начитанным человеком с богатой памятью, нередко являлся весьма интересным собеседником. На этот раз он вспомнил и рассказал нам некоторые случаи из жизни доблестного старика и, указывая на портрет, высказал свою полную уверенность, что и корабль его при встрече с врагом останется достойным своего славного имени. И глядя на Миклуху, взволнованного и воодушевленного, можно было с уверенностью сказать, что это человек идеи, командир, за которым смело пойдут в бой все его подчиненные, и что этот бой может оказаться несчастным, но, во всяком случае, будет славным».

В Индийском океане провели еще одну боевую стрельбу. Результаты ее были вполне обнадеживающие.

— Нам бы еще разочек-другой пострелять, и тогда даже с нашими гнилыми пушками можно будет всыпать японцам по первое число! — обменивался мнением со старшим офицером Владимир Николаевич.

Но времени на учебу уже не оставалось — эскадра шла Малаккским проливом. Воздух был пропитан запахом свежескошенного сена… Вечером, сидя в каюте, лейтенант Дитлов записывал впечатления за день: «Вчера под председательством командира было совещание, обсуждали меры отражения минных атак, решили все ночи проводить начеку: командир и старший артиллерист дремлют на мостике… офицеры и команда спят не раздеваясь…»

Сингапур проскакивали ночью с потушенными огнями и задраенными иллюминаторами. Но пройти незамеченными все равно не удалось. Уже на подходах к городу к эскадре прилепился голландский авизо и сопровождал русские корабли до нейтральных вод. На следующий день с передового «Владимира Мономаха» заметили паровой катер, с которого отчаянно махали руками. Корабли остановились. С катера, который был послан русским консулом, передали телеграмму о пути и времени следования эскадры Рожественского. С «Николая Первого» по всем кораблям передали: «26-го числа предполагаю встать на якорь в широте 12 градусов 50 минут нордовая и долгота 190 градусов 23 минуты остовая, где и соединюсь со Второю Тихоокеанской эскадрою». Люди ликовали, будто все трудности и опасности для них были уже позади.

Эскадренный броненосец «Орел»

В ночь на 26 апреля беспроволочный телеграф «Ушакова» уловил позывные крейсеров Рожественского — «Изумруда» и «Жемчуга». Старший офицер Мусатов взбежал на ходовой мостик, перепрыгивая через несколько ступенек, несмотря на свою немалую тучность. Вахтенные сигнальщики шарахались в сторону от такой прыти старшего офицера.

— Владимир Николаевич! Мы соединились! Я только что слышал крейсера Рожественского! — кричал он со слезами на глазах.

— Наконец-то! — вскочил с походного кресла Миклуха-Маклай. — Есть все-таки Господь на небе!

С рассветом следующего дня обе эскадры соединились в бухте Камранг. На флагманском броненосце Второй эскадры «Князь Суворов» развевались сигнальные флаги: «Добро пожаловать. Поздравляю с блестяще выполненным походом». «Адмирал Ушаков» бросил якорь невдалеке от броненосца «Орел».

Из воспоминаний лейтенанта Н. Н. Дмитриева: «Около 3 часов дня впереди нашего курса показался дым, затем начали быстро вырисовываться рангоуты и трубы, обозначился хорошо приметный цвет последних и черная окраска корпуса броненосцев — и перед нами во всей красе явилась давно ожидаемая, желанная Вторая Тихоокеанская эскадра.

Трудно словами выразить и передать то чувство восторга, которое я, да вероятно и многие другие, испытывали в то время. Более светлого, радостного и торжественного момента я положительно не помню».

Вскоре к командиру «Ушакова» прибежал рассыльный.

— Ваше высокоблагородие, с «Орла» передают вам сигнал чудной: «Приветствую пополнение китоловов. Жду к нолям», — сказал он.

Миклуха лишь улыбнулся: командиром «Орла» был его товарищ по морскому корпусу Коля Юнг.

Вечером в командирском салоне «Орла» собрались старые «китоловы»: хозяин застолья Юнг, командир броненосца «Бородино» Серебрянников, Миклуха и командир крейсера «Олег» Добротворский, по кадетской кличке Слон.

— Ну, господа «китоловы», — поднял первый бокал Юнг, — предлагаю тост за успех нашего безнадежного предприятия!

Долго еще сидели они, вспоминая былые годы: расстрелянного за покушение на Александра II Колю Суханова и старика Краббе, книжку Максимова и «бутылочную компанию»…

Больше они уже никогда не встретятся вместе. В огне Цусимы уцелеет лишь один — командир «Олега» Добротворский…

Бой главных сил

Командование объединенными силами принял вице-адмирал Рожественский. Корабли продолжили свой путь на Владивосток. Теперь «Ушаков» шел в левой броненосной колонне следом за «Сенявиным». Впереди были ворота Цусимы…

13 мая вдалеке заметили слабый одиночный дым. Беспроволочные телеграфы не успевали перехватывать шифрованные переговоры. С «Суворова» передали, что видят японского разведчика.

— Завтра быть бою! — говорили офицеры.

Эскадренный броненосец «Князь Суворов»

Настроение на «Ушакове» было бодрое, все верили в успех прорыва. Минула тревожная, бессонная ночь. С рассветом показались вдали и тут же скрылись четыре японских корабля-разведчика. В одиннадцать утра «Суворов» поднял сигнал «Команда имеет время обедать». Но едва в кают-компании «Ушакова» разнесли жаркое, раздался сигнал к началу стрельбы. Первым открыл огонь «Князь Суворов», следом за ним — остальные. «Ушаков» бил из всех своих десятидюймовых орудий фугасами по показавшимся из-за южной оконечности острова Цусима японским крейсерам. С крыши ходовой рубки, где располагался дальномерный пост, непрерывно давали дистанцию до неприятеля. Вскоре на одном из неприятельских крейсеров взвился столб дыма. Японские разведчики сразу отвернули.

— Проба сил состоялась! — поправил очки на переносье Миклуха, и повернулся к старшему офицеру. — Александр Александрович, велите продолжить обед и распорядитесь, чтобы баталер раздал на шканцах команде вино!

Из воспоминаний капитана 2 ранга А. Транзе: «„Адмирал Ушаков“, идя концевым кораблем кильватерной колонны броненосцев, в самом начале боя 14 мая, вследствие неисправности одной из главных машин должен был идти на буксире парохода „Свирь“. Исправив неисправность и отдав буксир, стали догонять свою ушедшую далеко вперед сражавшуюся эскадру».

В полдень эскадра легла на курс норд-ост 23 градуса, ведущий прямо на Владивосток. Слева из туманной мглы один за другим появлялись японские корабли. Бой начался. Японские снаряды, падая вокруг «Ушакова», поднимали столбы воды, смешанные с темно-желтым вонючим дымом… Командование броненосца перешло в боевую рубку. Глухо хлопнула броневая дверь, надежно запечатав людей в непроницаемом коробе.

Русские броненосцы, перестраиваясь на ходу в единую кильватерную колонну, уверенно шли вперед. Противники быстро сближались. И тут произошло неожиданное. Адмирал Того совершил редкий по нелепости маневр, над которым еще долго будут ломать головы историки. Вместо того чтобы охватить голову русской колонны, используя преимущество в скорости, он повернул влево и сделал петлю под жерлами русских пушек. Момент для удара по неприятелю был уникальный! Ведь атакуй Рожественский японцев в эти минуты, когда корабли противника были, по существу, беззащитны, исход сражения мог быть иным!

— Ну, ну! — буквально стонал у прорези боевой рубки Миклуха. — Решайся, Зиновий, и Того конец!

Но Рожественский не решился на атаку, и японцы исправили допущенную ошибку. Бой продолжался.

Суетливый в повседневной жизни, командир «Ушакова» теперь словно окаменел. В каждом его движении, в каждой немногословной команде чувствовалась уверенность.

Внезапно впереди повело в сторону броненосец «Ослябя». Быстро заваливаясь на левый борт, он на глазах у всех перевернулся вверх килем. Море кишело от тонущих людей…

Мимо «Ушакова» проносились на полном ходу закованные в броню «Ниссин» и «Кассуга», осыпая русские корабли дождем снарядов.

— Господи, — перекрестился капитан 2 ранга Мусатов. — Как ужасно тонет «Ослябя»!

Из воспоминаний одного из офицеров «Ушакова»: «Не дай Бог никогда больше видеть русским морякам картин, подобных той, которая в этот момент открылась моим глазам и была лишь первым из целого ряда ужасов этого дня. „Ослябя“, оборотившись к нам носом, лежал совсем на левом боку. Обнаженная подводная часть правого борта высилась как гора, и на вершине этой страшной горы кишел муравейник людей, столпившихся и с отчаянием ожидающих последней минуты… И она не заставила себя ждать — эта минута. „Ослябя“ вдруг лег окончательно, перевернулся, в воздухе мелькнули винты, киль — и все было кончено…»

Объятый пламенем, покинул строй флагманский «Суворов». Вода буквально кипела от падающих рядом снарядов.

— На «Суворове» пожар! — надрывно крикнул сигнальщик.

— Вижу! — Миклуха был сдержан с виду, только руки до боли сжались в кулаки.

Эскадру теперь возглавлял шедший в строю вторым «Александр III». Пушки ревели беспрерывно. Внезапно «Ушаков» дернулся всем корпусом, будто налетел на невидимую преграду.

Эскадренный броненосец «Ослябя»

— Машинное! — закричал командир в переговорную трубу. — Доложите обстановку!

Мимо него уже бежал вниз старший офицер. Через несколько минут пошли первые доклады:

— Пожар в жилой палубе!

— Пробоина в носовом отделении!

— Трое убитых, пятеро раненых!

Капитан 2 ранга Мусатов уже командовал аварийными партиями. Матросы быстро раскатали пожарные рукава, и вскоре огонь был потушен. Пробоину тоже удалось наскоро заделать подручным материалом. «Ушаков» не потерял боеспособности, и орудия его гремели, как и прежде.

Слева от него, догоняя эскадру, вздымал валы пены какой-то страшный корабельный остов, без матч и труб, с огромным креном. Борт его, раскаленный докрасна, казалось, светился изнутри. Дым, вырываясь прямо из-под палубы, придавал погибающему кораблю жуткий вид. Но, невзирая на трагизм своего положения, пылающий остов не только вел огонь по врагу, а и пытался, обогнав эскадру, занять свое место во главе ее! То был флагманский броненосец «Князь Суворов».

Миклуха глянул вправо. Там огромным костром одиноко пылал еще один броненосец.

— Кто это? — невольно выкрикнул он с болью.

— Видать, «Бородино», ваше высокородие! — вздохнул один из сигнальщиков. — Господи, помоги им!

Стремительно нарастал крен горящего броненосца. На «Ушакове» ошиблись: то был состоявший в гвардейском экипаже «Александр III». Один из офицеров «Ушакова» — невольный свидетель последних минут броненосца — вспоминал: «Броненосец уже так близок к нам, что можно рассмотреть отдельные фигуры; крен его все увеличивается, на поднявшемся борту чернеют люди, а на мостике в величественно-покойной позе, опершись руками на поручни, стоят два офицера; в это время с правого борта вспыхивает огонь, раздается выстрел, момент — и броненосец перевертывается, люди скользят вниз по его поднявшемуся борту, и вот гигант лежит вверх килем… а винты продолжают вертеться, еще немного — и все скрывается под водой».

Эскадренный броненосец «Император Александр III»

Из воспоминаний лейтенанта Н. Н. Дмитриева: «Момент поистине был ужасный. Погибающий великан, никем не управляемый, силой работы правого винта (левый вертелся в воздухе) быстро катился влево. Командир наш дал самый полный ход и положил руль, чтобы уйти от столкновения, но это оказалось лишним, еще секунда — и броненосец перевернулся».

Не имея права покинуть боевой строй, «Ушаков», грохоча пушками, прошел мимо погибающего собрата. К месту гибели «Александра III» устремился один из наших легких крейсеров, но, засыпанный неприятельскими снарядами, вынужден был отойти. Далеко позади эскадры японские крейсера добивали беззащитный «Урал». Было около пяти часов дня… Столбы воды, смешанные с темно-желтым дымом, вздымались от разрывов японских снарядов.

Экипаж эскадренного броненосца «Наварин»

В один из моментов сражения с «Ушакова» увидели впереди сильно накренившийся броненосец. Характерные, расположенные квадратом трубы не оставляли сомнений — это «Наварин». Положение броненосца было отчаянным, проходивший мимо отряд японских крейсеров буквально засыпал его снарядами.

— Лево пятнадцать! Обе вперед полный! — мгновенно отреагировал Миклуха, оценив ситуацию.

«Ушаков», описав дугу, прикрыл своим бортом поврежденный «Наварин». Застопорив машины, Миклуха вступил в неравный бой, заставив все же японцев отвернуть в сторону. На «Наварине», получив передышку, быстро справились с повреждениями. Командир, капитан 1 ранга барон Фитингоф, размахивая рукой, кричал в мегафон:

— Спасибо, Владимир Николаевич! Иди вперед с Богом!

Третий броненосный отряд, в который входил «Адмирал Ушаков», теснимый главными силами японского флота, повернул на зюйд и в строю фронта отогнал неприятельские крейсера от избиваемых ими транспортов. Среди сражающихся бесстрашно бродил буксир «Свирь» и подбирал тонущих… Вскоре «Ушаков» получил еще одно попадание, и снова в носовую часть. Корабль сразу сильно осел носом в воду. На мостик взбежал младший механик.

Что там у вас? — спросил Миклуха. Покинув боевую рубку, он хладнокровно расхаживал под выстрелами.

— Затоплено носовое отделение жилой палубы! — перевел дух механик. — Чтобы завести пластырь, старший механик просит прекратить стрельбу из носовой батттни!

— Только не это! — выкрикнул Миклуха с надрывом. — Делайте что хотите, но боя я прекратить не могу!

Пластырь кое-как завели. Однако броненосец теперь резко сбавил ход и катался из стороны в сторону, не в силах держаться на курсе. Мимо «Ушакова» в вихре боя пронёсся один из миноносцев. На нем трепетали флаги: «Адмирал передает командование эскадрой адмиралу Небогатову».

Эскадренный броненосец «Бородино» в бою

Теперь эскадру вел эскадренный миноносец «Бородино». Вскоре японцы скрылись в тумане, из непроглядного мрака лишь полыхали вспышки выстрелов. Около семи часов вечера головной «Бородино» вдруг окутался белым дымом и, мгновенно перевернувшись, затонул. Теперь впереди колонны броненосцев оказался «Император Николай Первый». Небогатов поднял сигнал: «Курс норд-ост 23 градуса. Следовать за мной». За «Николаем» следовал броненосец «Орел», за ним — «Ушаков», «Сенявин», «Апраксин», «Сысой Великий», «Наварин» и «Нахимов». Израненные, но еще не побежденные, они продолжали свой путь, туша пожары и готовясь к новым схваткам.

Из воспоминаний капитана 1 ранга Д.Тыртова: «В бою 14 мая „Ушаков“, будучи концевым кораблем русской боевой линии, мило пострадал в дневном бою. Японцы сначала разделывались, сосредоточивая на них все свои силы, с нашими головными сильнейшими броненосцами. Уже погибли „Суворов“ и „Ослябя“.

Эскадренный броненосец „Сисой Великий“

Весь в огне, эскадру вел к Владивостоку „Бородино“; „Александр Ш“.сильно набитый, с большим креном, отстал и с трудом поспевал за эскадрой под сосредоточенным огнем пяти броненосных крейсеров адмирала Камимуры. Вдруг крен увеличился, и несчастный броненосец опрокинулся килем вверх. Остатки его команды, взобравшись на красное днище, кричали „ура“ проходящим мимо судам. Наш командир капитан 1 ранга В.Н. Миклуха, родной брат знаменитого путешественника Миклухо-Маклая, решил спасти их и решительно приблизился к все еще плавающему вверх килем „Александру III“. Почтя одновременно в „Ушакова“ попало два крупных снаряда, из которых одни почти безвредно разорвался о кормовую башню, а другой попал в носовую часть, сделав у самой ватерлинии пробоину диаметром в три фута. Все носовое отделение заполнилось водой, броненосец сел глубоко носом, ход его уменьшился до семи узлов. Пришлось оставить „Александра Ш“ и плестись за эскадрой, которая, продолжая идти на Владивосток, скрылась в наступающей темноте».

Одни во мраке

До наступления темноты эскадра двигалась на зюйд-вест, а затем вновь легла на генеральный курс норд-ост 23 градуса. До Владивостока было еще около пятисот миль. Вдали зловеще маячили неприятельские миноносцы. На кораблях сыграли «отражение минной атаки». Миклуха неотрывно наблюдал за горизонтом.

— Миноносцы справа, — крикнул он одновременно с сигнальщиком, заметив быстро приближающиеся черные точки. — Огонь!

Миноносцы атаковали с чисто самурайским остервенением. От них отбивались разрывными сегментными снарядами. Прожектор «Ушакова», нервно шаря по волнам, внезапно наткнулся на поврежденный японский корабль. Загрохотали орудия сразу нескольких кораблей. Миноносец отчаянно запарил и, встав на попа, мгновенно затонул. Атака неприятеля была отбита. «Ушаков» стрелял недолго. Миклуха понял, что основные силы противника брошены против ушедшей далеко вперед эскадры, и приказал прекратить стрельбу. Чтобы не привлекать внимания, дальше эскадра шла без огней. Связаться с флагманом тоже было невозможно. Еще днем осколком перебило антенну радиотелеграфа.

Несмотря на все усилия команды, «Адмирал Ушаков» все больше отставал от эскадры. Поврежденный нос его зарывался в воду по самую башню и сильно замедлял ход. Броненосцы один за другим обходили его и скрывались в ночной темноте. Вскоре «Ушаков» оказался в одиночестве.

Из воспоминаний капитана 2 ранга А. Транзе: «Ночью после минных атак японских миноносцев, продолжая идти согласно последнему сигналу адмирала Рожественского: „Курс NO 23 Владивосток“, „Адмирал Ушаков“ вследствие малого хода, уменьшившегося до семи узлов из-за сильного дифферента на нос от полученных в дневном бою пробоин, оказался в море один, отстав от кильватерной колонны, состоявшей из броненосцев „Император Николай I“ (флаг адмирала Небогатова), „Орел“, „Генерал-адмирал Апраксин“ и „Адмирал Сенявин“.

В полночь командир на мостике собрал офицеров.

Положение наше тяжелое, но не безвыходное, — сказал он. — Прошу всех высказать свое мнение и предложения. Согласно флотской традиции начнем с младших. Говорите, господа!

— Прорываться! — разом заявили мичмана Сипягин и Транзе.

— Прорываться! — подтвердили остальные.

— Спасибо, иного ответа я и не ждал! — Командир устало мерил шагами ходовой мостик. — Днем нам следует по возможности уклоняться от встречи с противником, а ночью кратчайшим курсом прорываться на Владивосток! Наш генеральный курс прежний — норд-ост 23 градуса!»

Из воспоминаний капитана 1 ранга Д. Тыртова: «„Ушаков“ остался совершенно одни, окруженный японскими миноносцами, рыщущими по полю сражения и ищущими себе жертвы. То тут, то там раздавалась стрельба; это наши корабли отражали минные атаки. На „Ушакове“ были потушены все огни, и он не открывал боевого освещения. Это его и спасло. Неприятельские миноносцы проходили в двух кабельтовых, не замечая его. Командир запретил открывать по ним огонь, офицерам почти силой приходилось удерживать от этого своих комендоров. В полночь был собран военный совет, на котором после сообщения инженер-механика, что угля едва ли хватит до Владивостока, было единогласно решено продолжать путь до бухты Святой Ольги, пытаться догнать другие суда эскадры, в случае встречи с сильнейшим противником стараться от него уйти, а при неизбежности принять бой. На корабле, личный состав которого был воспитан В. Н. Миклухой, другого решения быть не могло.

Ночью старший штурман броненосца Максимов еще раз определил место корабля по звездам. На верхней палубе было оживленно, несмотря на то, что давно прозвучал отбой: все понимали — завтрашний день будет решающим и для многих последним. Поэтому и не спалось.

Рассвет 15 мая 1905 года „Адмирал Ушаков“ встретил в Цусимском проливе. Ход поврежденного броненосца не превышал десяти узлов».

Из воспоминаний капитана 2 ранга А. Транзе: «Рано утром 15 мая были сделаны приготовления к погребению убитых в дневном бою. Убитые были положены на шканцах, приготовлена была парусина, чтоб обернуть их, и балластины для груза. Собрались офицеры и команда. Началось заупокойное богослужение, но когда на горизонте за кормой показались силуэты четырех быстро идущих японских крейсеров — „Матсушима“, „Итсукушима“, „Хашидате“ и Мийтака», командир попросил священнослужителя иеромонаха отца Иону ускорить и сократить отпевание, так как не сомневался в неизбежного боя. Когда японские крейсеры приблизились на дистанцию нашего огня, командир приказал предать убитых морю и пробить боевую тревогу, звуки которой и под пение «Вечная память» тела убитых, так и не завернутые в парусину, только привязанные к балластинам, были опущены в море. Идя тем же курсом, японские крейсеры прошли на север, не открывая стрельбы, что нас очень удивило, так как, имея большое преимущество в силах, они, без сомнения, могли бы весьма быстро покончить с нашим подбитым броненосцем. Уже находясь на японском крейсере «Якумо» в качестве пленных, от японских офицеров мы узнали причину этого непонятного нам случая: нам была показана карта, на которой от Цусимского пролива были нанесены несколько расходящихся на север курсов, по которым согласно заранее выработанному плану японские корабли должны были искать и преследовать остатки русской эскадры в случае ее поражения. «Вы все равно никуда не могли бы уйти, мы знали, в каком вы состоянии. Те крейсеры шли на присоединение к главным силам, — сказали нам японские офицеры. Часов около десяти утра по носу были видны дымы многих кораблей и слышна недолгая канонада. Только после стало нам известно, что это происходила сдача судов адмиралом Небогатовым».

Путь 3-го отряда 14–15 мая 1905 г.

— Теперь уже окончательно ясно, что борьба за обладание морем нами проиграна, а вместе с ней проиграна и вся война. Поразительно, но факт: имея флот, в несколько раз превышающий японский, наши безмозглые флотоводцы настолько бестолково им распорядились, что самураи истребляют нас по частям, — с горечью говорил Миклуха о давно наболевшем старшему офицеру. — Нам осталось лишь сохранить честь российского флота и Андреевского флага! Корабль, носящий имя Ушакова, никогда не спустит флаг! Что ж, пусть все проиграно и растоптано, чести у нас не заберет никто!

— Владимир Николаевич, офицеры корабля думают так же! — капитан 2 ранга Мусатов, взявшись за козырек, крепче надвинул фуражку на брови. — Я в любом случае останусь вместе с кораблем! Лучше смерть, чем плен!

Последний бой

Едва взошло солнце, как прямо по носу появились густые шапки дыма.

— Это, несомненно, ушедший вперед Небогатов! — опустил бинокль командир.

— Курс на дымы!

Расталкивая волны, «Ушаков» повернул на дым. На бак набегала вода, из труб снопами летели искры, дрожал, как в лихорадке, корпус, но ход не увеличивался. Вскоре дым стал белеть, а затем и вовсе исчез с горизонта.

— Рулевой, держать норд-ост 23 градуса! — вновь распорядился командир броненосца.

Из воспоминаний капитана 2 ранга А. Транзе: «Продолжая по возможности идти курсом NO 23°, уклоняясь в сторону от каждого замеченного на горизонте дыма, около часа или двух пополудни увидели на горизонте на носу силуэты примерно двух десятков японских кораблей. Стало ясно, что прорыв невозможен, а бой и гибель неизбежны. Командир повернул от неприятеля, от которого отделились для погони за нами два корабля. Мы стали готовиться к последнему бою: выбросили за борт оставшиеся от отражения ночных минных атак на верхней палубе и на мостике снаряды мелких скорострельных орудий, готовили из бревен плотики, чтобы к ним привязывать раненых, разнесли по кораблю спасательные пояса и иконки; команда и многие офицеры переоделись во все чистое и новое».

Спустился в каюту и Миклуха. Вскоре он снова вышел на мостик.

— Переоделся, даже побрился, теперь и умирать можно! — мрачно пошутил он, беря в руки бинокль.

Эту фразу командира запомнил один из оставшихся в живых офицеров.

Через полчаса вдалеке показался противник. То был отряд старых кораблей во главе с броненосцем «Чин-Ен», который рыскал в надежде добить поврежденные и отставшие русские корабли. Заметив русский броненосец, японцы взяли курс на него. Однако Миклуха, несколько раз поменяв курс и приведя преследователей за корму, скоро оставил их далеко позади.

— Хороша Маша, да не ваша! — смеялись повеселевшие матросы.

И вновь одинокий броненосец шел на Владивосток. Через час с небольшим вдали опять показались японцы. Теперь это был крейсерский отряд адмирала Катаока. Опыт и мастерство командира снова спасли «Ушакова»: умело маневрируя, он и на этот раз уклонился от неприятеля. Опять впереди по курсу было чистое море, но напряжение не спадало.

В шестом часу утра из дымки вынырнул двухтрубный японский крейсер «Читосе». За ним следовал миноносец. Противники быстро сближались. На «Ушакове» пробили артиллерийскую тревогу.

— Если этот наглец посмеет вылезти на дистанцию залпа, мы раскатаем его, как Бог черепаху! — прикинул Миклуха, оценив боевые возможности неприятельского крейсера.

С крыши штурманской рубки, где располагались дальномеры, непрерывно давали дистанцию. Башни главного калибра мягко развернулись в сторону приближающегося неприятеля. Длинные хоботы орудий качнулись и застыли в ожидании команды. Но «Читосе», однако, сразиться с израненным броненосцем не решился. Несколько минут он шел параллельным курсом, а когда «Ушаков» развернулся и пошел на пересечку, «Читосе» резко отвернул и, дав полный ход, скрылся.

— Кишка тонка кулак на кулак! — смеялись теперь уже и офицеры.

— Погодите радоваться! — шикнул на весельчаков проходивший мимо Мусатов. — День еще только начинается!

Около одиннадцати часов утра вдали прогремело несколько выстрелов, но вскоре все стихло.

— Неужели это Небогатое? — гадали на броненосце. — Но ведь бой не мог быть таким скоротечным.

Неужели так легко прорвались?

Старший офицер Мусатов предложил было идти на выстрелы, но Миклуха отказался: что-то подсказало ему — этого делать нельзя.

— Со своим ходом мы за ними все равно не успеем, лишь ускорим собственную гибель. Остаемся на прежнем курсе!

Командир «Ушакова» и его старший офицер никогда не узнают, что их флагман к Владивостоку так и не прорвался. Случилось самое страшное. Застигнутый и окруженный на выходе из Цусимского пролива японским флотом, он сдался неприятелю… Произошло это утром 15 мая, когда «Адмирал Ушаков» еще искал ушедшие вперед небогатовские корабли…

Из воспоминаний капитана 1 ранга А. Гезехезуса: «На рассвете 15 мая 1905 года, идя курсом NO 23, указанным вступившим в командование остатками флота контр-адмиралом Небогатовым, после тяжелого дневного боя 14 мая и бесчисленных ночных минных атак, броненосец береговой обороны „Адмирал Ушаков“ очутился в полном одиночестве. Впереди по курсу были едва заметны дымы судов нашего флота. Получив в дневном бою 14 мая большую пробоину в таранном отделении, броненосец не мог развить хода в 12 узлов и за ночь сильно отстал: он был предоставлен самому себе, и поэтому не было никакой надежды догнать уходящие суда. Командиру предстояло самому решать, как действовать дальше. Положение было не из легких, так как существовала полная уверенность в том, что японцы приложат все усилия к тому, чтобы использовать свой успех до конца. Это подтверждалось тем, что на горизонте то и дело появлялись и исчезали дымы — очевидно, японских разведчиков. Командир не взял на себя решения такого сложного вопроса и поэтому созвал всех офицеров на военный совет в рубку под мостиком. На этом совете было единогласно решено выполнить последний приказ адмирала и следовать по назначению, то есть во Владивосток, избегая по возможности встречи с неприятелем. Для этой цели решено было срубить стеньги, по возможности не дымить и уклоняться в сторону от всякого появляющегося дыма на горизонте; приблизиться к японским берегам и, располагая курсы вдоль этих берегов, вне видимости, постепенно подыматься на N. Эта последняя мера была принята в предположении, что бдительность японцев у своих берегов будет несколько меньше. В общем же, все, конечно, ясно сознавали, что выбраться благополучно из этой ловушки весьма трудно, но меры какие-то все-таки принимать необходимо. Все верили в опытность и энергию командира, доказавшего это на всем переходе от Либавы до Цусимы. И вот началась агония броненосца. Легли на курс к японскому берегу, хода больше 8 узлов нельзя было дать из-за пробоины в таранном отделении. По-прежнему появлялись на горизонте дымы, приходилось от них отводить, так что броненосец в итоге описывал какие-то зигзаги, очень мало приближаясь к намеченной цели».

Вице-адмирал З. П. Рожественский и командующий японским флотом адмирал Того Хейхатиро (справа)

Сразу после обнаружения противника «Адмирал Ушаков» повернул на юг, и японцам пришлось его догонять. Только около 17 часов дистанция уменьшилось до 80 кабельтовых. В 16 часов 50 минут контр-адмирал Симамура, следуя полученному от адмирала Того приказанию, распорядился поднять сигнал по международному своду: «Ваш флагман сдался, предлагаю Вам сдаться». Одновременно на «Ивате» взвились боевые стеньговые флаги.

— Драться, пока хватит сил, а потом уничтожить броненосец.

С приближением противника пробили боевую тревогу. Давая поручение священнику на случай своей гибели, мичман Дитлов не мог сдержать волнения. Отец Иона, поняв состояние молодого офицера, заверил его:

— Хорошо, все сделаю, если Бог спасет, а ты успокойся, а то команда увидит.

Понимая, что этот бой будет для них последним, офицеры и матросы прощались друг с другом.

Последний броненосец русского флота упрямо шел вперед, на Владивосток. Несколько раз он успешно уклонялся от многочисленных японских отрядов, бродивших в поисках легкой добычи.

Из воспоминаний капитана 1 ранга А. Гезехезуса: «…Напряженное состояние продолжалось до обеда, когда во время церемонии погребения нескольких убитых в дневном бою 14 мая за кормой появился дымок быстро нагоняющего нас судна. По прошествии весьма непродолжительного времени обозначился силуэт, по-видимому, легкого крейсера типа „Читозе“. Скрыться от него не было никакой возможности. Пробили боевую тревогу и повернули на сближение с ним. Крейсер быстро приближался, и командир приказал открыть огонь. После залпа 10-дюймовой башни он круто повернул и так же быстро исчез. Эта встреча окончательно рассеяла всякие иллюзии возможности благополучно достичь намеченной цели, то есть прорыва во Владивосток.

Обеденное время прошло сравнительно спокойно. В кают-компании собрались все свободные офицеры во главе со старшим офицером капитаном 2 ранга Александром Александровичем Мусатовым. Покойный Александр Александрович был удивительно спокойный человек. Держал себя во всех случаях ровно и невозмутимо. Никакие обстоятельства, кажется, не могли его вывести из себя. Его хладнокровие, распорядительность весьма благотворно действовали на подчиненных ему людей. Одно его присутствие поддерживало бодрое состояние духа даже у людей, не обладающих достаточно крепкими нервами.

На этом последнем обеде старший офицер, наливая себе рюмку водки, произнес: „Ну, покойнички, выпьем!“ Через несколько часов эти слова оказались для него самого и некоторых из присутствующих пророческими, но в тот момент все приняли их как шутку и единодушно потянулись чокнуться с Александром Александровичем. В душе же каждый, я не сомневаюсь, был уверен, что старший офицер был прав. Обед прошел, в общем, довольно оживленно.

После обеда я пошел в каюту отдохнуть, так как чувствовал себя после пережитого совершенно разбитым. Через весьма короткий промежуток времени, насколько мне помнится, около половины второго дня, я был разбужен окриком лейтенанта Т.: „Вставай, Петрович, опять дымы, пробили боевую тревогу“. Я немедленно вскочил и побежал на мостик.

На этот раз вся зюйд-вестовая часть горизонта была заволочена дымами. Сомнений никаких — это могла быть только неприятельская эскадра. Однако дымы эти, видимо, не приближались, а как бы держались на определенном расстоянии. Затем казалось, что от всей массы дымов отделились два и начали движение в направлении к нам. Постепенно открывались рангоут, трубы и, наконец, силуэты двух быстро идущих на нас судов».

В половине четвертого пополудни по носу «Ушакова» показались Первый и Второй японские броненосные отряды под флагами адмиралов Того и Камимуры.

— А вот и главный самурай пожаловал, ишь, дымит в полнеба, во всю прыть чешет! — вздохнул старший артиллерист, усаживаясь в кресло управляющего стрельбой. И уже рассыльным:

— Опросить командиров башен и плутонгов о готовности к открытию огня. Главная цель — флагман Того «Миказа». С него и начнем.

— Пусть себе наяривают. Ловушка еще не захлопнулась. Адмирал Того, как всегда, ошибся в расчетах, и мы своего шанса теперь не упустим! — отозвался Миклуха. — Рулевой, право пятнадцать! Будем уклоняться!

И снова командиру «Ушакова» удалось почти невероятное — обмануть самого Того и весь японский флот, следовавший с ним! Вскоре неприятельские броненосцы остались далеко позади, долго еще пачкая горизонт грязным дымом.

Цусимское морское сражение

Но Владимир Николаевич особо не радовался. Слетев по трапу, он вбежал в штурманскую рубку и вместе со штурманом дырявил измерительную карту, прикидывая все возможные варианты действий неприятеля. Затем вызвал к себе Мусатова.

Александр Александрович, до выхода из пролива нам остается не больше двух часов, а там ищи ветра в поле, там японцам нас не достать, это я вам говорю как старый дальневосточник. Будем уходить к берегам Японии, там-то уж нас искать не будут. Все должно решиться в эти два-три часа. Обойдите посты и попросите людей от моего имени постараться, как никогда.

Того наверняка сейчас наводит на нас телеграфом ближайшие крейсерские отряды! Это его последний шанс догнать броненосец! — заметил Мусатов, уходя.

— Разумеется, — кивнул Миклуха-Маклай. — И если бы у нас не разбило во вчерашнем бою беспроволочные телеграфы, вполне можно бы подслушать их болтовню и отвернуть в сторону. Но, увы, чего нет, того нет!

Вспоминает один из членов экипажа броненосца: «Больной, с издерганными походом нервами… Владимир Николаевич с самого начала боя, еще 14 мая, вел себя безукоризненно, не проявив ни малейшей робости или сомнения. Невзирая на все несчастные для нас условия, он твердо решил, что имя старика Ушакова не будет запятнано и русский флаг на броненосце его имени опозорен не будет…»

Постоянно меняя курс, «Ушаков» спешил вырваться из узкого Цусимского пролива.

— Господи, пошли туман! — молили офицеры и матросы.

Но солнце, как назло, светило во всю, и видимость была великолепная.

Сзади на горизонте появились два дымка. Сначала чахлые и еле заметные, они быстро увеличивались, становясь все гуще и больше. Это были вызванные. Именно так прорвался во Владивосток крейсер «Алмаз» под командованием капитана 2 ранга Чагина.

Того по телеграфу крейсера, спешившие на 20-узловом ходу настигнуть уже почти прорвавшийся к Владивостоку русский броненосец. Скоро с ходового мостика можно было разглядеть броненосный крейсер «Ивате», а за ним однотипный «Якумо». На каждом — по четыре новейших восьмидюймовых орудия с дальностью стрельбы, перекрывающей дальность «ушаковских» пушек почти вдвое, и по двенадцать шестидюймовых. Оба играючи дают двадцать узлов с лишним. Водоизмещение каждого в два раза больше, чем у «Ушакова».

— Недурно, кто толк понимает, — бросил сам себе Миклуха озабоченно. И скомандовал:

— К бою!

Артиллерийская тревога была пустой формальностью. Все уже давно разбежались по боевым постам. Но боцманские дудки уже тревожно пели «все по своим местам» — сигнал, от которого начинали чаще биться сердца.

— Японские пушки лупят по семьдесят пять кабельтов! — присвистнул старший артиллерист, заглянув в справочник. — Нас спасет только кратчайшая дистанция боя!

— Вот когда и проявились наши «неудачной серии выделки» пушечки! — в сердцах сплюнул за борт Владимир Николаевич. — Сюда бы того умника, что бумажечку эту подписал! Посмотрел бы я сейчас ему в глазки!

Спустя полчаса японские крейсера нагнали тихоходный броненосец… Позднее будет установлено точное соотношение сил в том неравном бою. «Ушаков» мог противопоставить японцам лишь свои четыре десятидюймовые орудия с малой точностью стрельбы и дистанцией шестьдесят три кабельтова (по проведенным полигонным расчетам, а на деле еще меньше) и четыре 120-миллиметровых орудия. Их дальность была еще меньше — пятьдесят кабельтов. Таким образом, японцы превосходили поврежденный «Ушаков» как минимум в пять раз!

Из воспоминаний капитана 2 ранга А. Транзе:

«Японские крейсеры „Ивате“ и „Якумо“, идя большим ходом, сходящимся курсом, шли на сближение. На головном из них был поднят какой-то длинный сигнал. На броненосце пробили боевую тревогу. Когда японские крейсеры, находясь сзади нашего правого траверза, были в пределе дальности наших орудий (63 кабельтова), командир приказал дать залп. Крейсеры на наш огонь не ответили. К нашему удивлению, на фок-мачте головного крейсера „Ивате“ мы увидели большой русский коммерческий флаг, и, только разглядев вымпел переговоров по международному своду, поняли, что сигнал относится к нам».

На фалах головного «Ивате», идущего под флагом контр-адмирала Самимуры, взвился сигнал. Сигнальщики, лихорадочно листая международный свод сигналов, быстро отыскали нужное сочетание.

— Быстрее, быстрее, — торопил их командир. И обернулся к старшему артиллеристу. — Вы готовы к открытию огня?

— Готов, Владимир Николаевич! — отозвался тот весело.

Штурман Максимов тем временем, забрав у сигнальщиков книгу, читал флажный семафор:

— Советую сдать корабль…

— Хватит! — резко оборвал его Миклуха-Маклай. — Остальное нам знать не надо! Открыть огонь!

Полный же текст семафора выглядел так: «Советую сдать корабль. Ваш флагман уже сдался».

Из воспоминаний капитана 2 ранга А. Транзе:

«Когда доложили командиру разобранную часть сигнала: „Советую вам сдать ваш корабли…“ и увидели, что есть еще и продолжение сигнала, командир сказал: „Ну, а продолжение сигнала нам знать и не надо“ и приказал не подымать „до места“ ответное „Ясно вижу“, чтобы, продолжая сближаться, крейсеры подошли еще ближе. Когда же дистанция уменьшилась до возможной действенности нашего огня, командир приказал поднять ответ до места, а со спуском его снова открыть огонь.

Ударили пушки „Ушакова“. Бой начался. Не ожидавшие столь решительного отпора после сдачи небогатовского отряда, японцы долго не могли пристреляться. Умело маневрируя, командир все время сбивал им наводку.

Вот получил подряд несколько попаданий и отвернул в сторону на некоторое время „Ивате“. Вот завилял на курсе, объятый пожаром „Якумо“. Русские пушки били безостановочно. Точность их огня была поразительна, и это при их-то низком качестве! Долгие месяцы напряженной учебы и тренировок не прошли даром».

Из воспоминаний капитана 1 ранга А. Гезехезуса:

«Взоры всех были напряженно направлены на эти суда. Кто-то крикнул: „Да это наши крейсеры!“ Крик ошеломляюще подействовал на всех. Многие бурно стали выражать свой восторг. Но это продолжалось недолго. Вскоре стало ясно, что это неприятельские крейсеры. Восторг сразу исчез, лица стали сосредоточенными, и взоры всех обратились на своего командира. Командир спокойно, без признаков малейшего волнения, рассматривал в бинокль приближающиеся суда. На переднем крейсере взвился большой сигнал. „Ответ до половины, разбирайте сигнал“, — приказал командир. По боевой тревоге все разошлись по своим местам. Перед этим командир приказал всем нам озаботиться, чтобы у всех людей были приготовлены спасательные средства. По приходе в башню я сейчас же приказал расшнуровать койки и по числу прислуги башни взять на каждого по пробковому матрацу. Минному офицеру лейтенанту Жданову командир приказал заложить подрывные патроны на случай взрыва броненосца, что и было им исполнено. Под циркуляционные помпы были заложены патроны. Все эти распоряжения ясно показывали, что командиром заранее было принято совершенно определенное решение. Никакого другого выхода из положения он, вероятно, не видел.

В это время суда, оказавшиеся броненосными крейсерами 1-го класса „Якумо“ и „Ивате“, быстро приближались. Расстояние около 50 кабельтовых, когда удалось разобрать первую половину сигнала, поднятого по международному своду. „Предлагаю вам сдать ваш корабль…“ — разобрал старший штурман лейтенант Максимов и доложил командиру. Ни минуты не задумываясь, резко приказал командир: „Дальше разбирать не надо, долой ответ, открыть огонь!“ Не ожидавшие такого отпора японцы неосторожно приблизились и поплатились за это, получив залп 10-дюймовой башни в борт. Это наше первое попадание показывали нам японские офицеры на крейсере „Якумо“. Снаряд ударил в борт крейсера впереди кормового левого трапа, сделав в борту отверстие по своему калибру, и затем разорвался внутри на семь кусков, не причинив судну серьезного повреждения, но убив два-три десятка японцев.

Быстро слетел сигнал, крейсеры повернули и еще быстрее стали удаляться от маленького дерзкого противника, предпочитая иметь с ним дело на безопасном для себя расстоянии, несмотря на огромное преимущество в артиллерийском вооружении, скорости хода и моральной поддержке в виде большого количества дымов на горизонте. Во всякий момент они могли получить оттуда действенную помощь. Наш же маленький броненосец был совершенно одинок и мог рассчитывать только на свои четыре 10-дюймовые орудия и 8-узловый ход. Надо еще к тому добавить, что у наших 10'' гидравлических установок предельный угол возвышения был 18, что соответствовало дальности полета 53 кабельтовых; японцы же свободно стреляли с 70 кабельтовых. Но не таков был капитан 1 ранга Миклуха, чтобы эти обстоятельства могли поколебать его понятия о своем долге и чести Андреевского флага. Он все время старался сблизиться с противником и ни на секунду не прекращал боя.

Колоссальная разница в ходе, конечно, давала полную возможность японцам легко парализовать эти намерения командира. Они свободно удерживали расстояние 70 кабельтовых и действовали своими орудиями, как на учении, без малейшего для себя риска. Наши снаряды давали большие недолеты. Между тем японцы быстро пристрелялись, у них начались сплошные попадания. В 120-миллиметровой батарейной палубе начался пожар. Загорелось несколько приготовленных беседок с 120-миллиметровыми патронами, появились подводные пробоины».

Получив сдачи, крейсера отскочили в сторону и некоторое время крутились вдалеке, не зная, что предпринять. Затем Самимура изменил тактику. Оба крейсера отошли на предельную дистанцию стрельбы своих орудий и начали безнаказанно расстреливать русский броненосец. Наши орудия давали теперь лишь одни недолеты. Положение «Ушакова» сразу же стало безнадежным. Ни скорость хода, ни дальность стрельбы его орудий не оставляли теперь ни одного шанса на успех. Броненосец то и дело дергался, как в судороге, при попадании неприятельских снарядов. Загорелась обшивка корпуса и матросские рундучки на жилой палубе…

— Обе вперед полный! — скомандовал Миклуха.

Подобного история морских сражений еще не знала! Избиваемый, обреченный на гибель корабль шел в свою последнюю атаку. Вид его был ужасен: из рваных дыр борта вырывались фонтаны огня, на палубе гулял пожар, рушились мачты и шлюпбалки. И враг побежал.

— Ага, не нравится, желтопузый, получи еще в разлуку! — кричали в азарте артиллеристы, отскакивая от стреляющего орудия.

Японцы, не подпуская к себе русский броненосец, снова отбежали в сторону от него и продолжали обстрел.

От попадания осколка полетел механизм гидравлической горизонтальной наводки носовой башни.

— Что делать? — в запале кричал командир башни лейтенант Тыртов (сын бывшего морского министра России).

— Вращайте вручную! — крикнули ему с мостика.

Вращая башню, артиллеристы вели огонь по неприятелю.

Из воспоминаний бывшего офицера «Ушакова» А. А. Транзе:

«Несколько раз был он (Андреевский флаг — В. Ш.) сбит во время боя, но стоявший под флагом часовой строевой квартирмейстер… Прокопович каждый раз вновь поднимал сбитый флаг. Когда разрешено было спасаться, старший артиллерийский офицер Николай Николаевич Дмитриев в мегафон крикнул с мостика Прокоповичу, что он может покинуть свой пост, не ожидая караульного начальника или разводящего, но Прокопович, стоя на спардеке вблизи кормовой башни, вероятно, оглох за два дня боя от гула выстрелов и не слыхал отданного ему приказания. Когда же к нему был послан рассыльный, то он был уже убит разорвавшимся вблизи снарядом».

Прямым попаданием разбило правое носовое 120-миллиметровое орудие, вспыхивали все новые и новые пожары. А затем сразу два попадания, и каких! Первое — под носовую башню, второе — под кают-компанию, разворотившее весь правый борт. Броненосец стал угрожающе заваливаться вправо. Крен рос с устрашающей быстротой. На исходе был боезапас. Но «Адмирал Ушаков» не сдавался, достреливая последние снаряды.

Из воспоминаний капитана 1 ранга Д.Тыртова: «Стало светать. Море пустынно, мы совершенно один. В шесть часов за нами показался крейсер „Митозе“. Дали залп из кормовой башни. Хотя расстояние было большое, и снаряды легли крупным недолетом, японец скрылся. К полудню в разных местах горизонта стали показывался дымки. Как ни старались мы уйти от них, они появлялись вновь, преграждая нам путь. Мы были окружены. В последний раз собрались мы все вместе за обедом, в кают-компании. Адмирал Ушаков, как всегда, был среди нас. Его глаза на этот раз смотрели как никогда прежде — ласково и вместе с тем грустно. Около четырех часов дня справа показались силуэты двух мощных японских броненосных крейсеров — „Ивате“ и „Якумо“. Выхода для нас не было: 19.000 тонн против 4000, 34 орудия против восьми, 21 узел против семи. Они могут нас расстреливать, как на учении, без всякого для себя вреда. На „Ивате“ поднят по международному своду сигнал. Приподняли „ответный“, стали разбирать: „Предлагаю вам сдаться, так как…“

— Спустить ответный, открыть огонь из десятидюймовых орудий и батарей, продолжение сигнала нам знать нечего, — крикнул командир.

Первые снаряды дали большие недолеты. Тщетно пытался „Ушаков“ сблизиться с неприятелем: тот, пользуясь преимуществом в ходе и дальнобойностью своих орудий, держал выгодное для себя расстояние. В „Ушакова“ начались попадания: взорвались три беседки 120-миллиметровых снарядов, начался пожар, остановились разбитые осколками обе машины. Падали убитые, раненые спешили перевязаться и вернуться на свои места. Отец Иона вместе с доктором и фельдшером делает перевязки. Гибель, все это понимали, неизбежна. Перебиты фалы и грот-стеньги. Капитан 1 ранга Миклуха приказал поднять Андреевские флаги на ноках. Разрывом снаряда уничтожен гидравлический привод носовой башни, которой я командовал. Ее приходилось вращать вручную. Скоро она принуждена была прекратить огонь — ее больше нельзя направить на неприятеля. Несколько снарядов упало у ватерлинии. Вода устремляется в образовавшиеся пробоины».

— Переборки не держат! — докладывали механики.

Вслед за носовой башней замолчала и кормовая башня главного калибра, стволы ее орудий черпали воду. Огонь вела только последняя, 120-миллиметровая пушка, но и ее снаряды падали с большим недолетом.

«Все, — глухо сказал Миклуха самому себе. — Корабль погибает, теперь надо думать о людях».

Он обернулся к стоявшим рядом офицерам:

— Застопорить машины! Затопить бомбовые погреба! Подорвать циркуляционные помпы и открыть кингстоны! Команде спасаться! Первыми грузить раненых!

Миклуха обвел взглядом находящихся в боевой рубке:

— Всех благодарю за службу. Прощайте!

Только сейчас все обратили внимание, как постарел и осунулся за последние два дня командир, как поседела голова, а по лицу пролегли глубокие и многочисленные морщины.

Для ускорения гибели трюмный механик Джелепов с хозяином трюмных отсеков Шагигалеевым затопил патронные и бомбовые погреба. Вода хлынула в машинное отделение через открытые кингстоны и подорванные циркуляционные насосы. «Ушаков» остановился и начал быстро крениться на правый борт. Японцы огня не прекращали.

— Ну, гады, держитесь! — обозлился, выскочивший на ют мичман Дитлов. Вместе с комендорами Максимом Алексеевым и Матвеем Шишкиным он бросился к 120-мм пушке и выстрелил. «Адмирал Ушаков», погружаясь носом в воду, лег на правый борт.

Из воспоминаний капитана 2 ранга А. Транзе: «Японские крейсеры, пользуясь своим огромным преимуществом в ходе и большей дальнобойностью своих орудий, отойдя за пределы досягаемости наших снарядов, открыли огонь по броненосцу. Так начался наш последний, неравный бой. Вскоре же качались попадания в броненосец, появились пробоины, вспыхнули пожары. Наши снаряды ложились безнадежно далеко от неприятеля. От пробоин образовался крен, выровнять который из-за перебитых труб отливкой системы не представлялось возможным. Крен на правую сторону все увеличивался, а из-за крена дальность полета наших снарядов все более и более уменьшалась. Этим обстоятельством пользовались японские крейсеры, подходя все ближе и ближе к броненосцу. Наконец, как следствие крена, заклинились обе башни. Одно из двух 120-миллиметровых орудий правого борта было разбито, загорелись снаряды в беседках на верхней палубе. Действовало только одно оставшееся 120-миллиметровов орудие для подбодрения команды и… „на страх врагам“. Японские крейсеры, видя, что наш огонь почти совсем прекратился, подойдя почти вплотную, в упор расстреливали броненосец из всех орудий (на обоих крейсерах 8–8'' и 30-6''). Тогда командир приказал открыть кингстоны и взорвать трубы циркуляционных помп и, не делая „отбоя“, разрешил команде спасаться „по способности“, бросаясь в море. Все шлюпки были разбиты или сгорели».

Пренебрегая собственными жизнями, члены экипажа без всяких раздумий шли на помощь друг другу. Вот крупнокалиберный японский снаряд разорвался о броню носовой башни. Стоявший неподалеку офицер был сброшен взрывной волной за борт. Увидев это, сигнальщик Агафонов, которому офицер незадолго перед этим отдал свой спасательный круг, не раздумывая, бросился за ним с высоты верхнего мостика. Минный офицер лейтенант Борис Жданов помогал судовому врачу Бодянскому за кормовой башней привязывать раненых к плотикам и койкам, спускать их в воду. Когда работа была окончена, Бодянский обратил внимание, что Жданов без спасательного пояса.

— Что же, Борис Константинович, у вас ничего нет? — спросил озабоченно.

Я же всегда говорил, что в плену никогда не буду! — махнул тот рукой и, сняв фуражку, направился по трапу на офицерскую палубу.

Из воспоминаний капитана 1 ранга А. Гезехезуса: «После получасового боя становилась совершенно ясной бесполезность сопротивления, продолжение которого грозило бесполезной гибелью всего личного состава. Для спасения хотя бы части этого состава командир приступил к выполнению заранее принятого решения, то есть к потоплению корабля. Было приказано прекратить огонь, старшему механику открыть кингстоны, минному офицеру взорвать подрывные патроны, людям же спасаться.

Через несколько минут броненосец сильно накренился на правый борт, люди стали бросаться в воду. Старший офицер, обегая последний раз низы, снял часового у денежного сундука, который, выполняя свой долг, не покидал поста без приказания. Минный офицер лейтенант Жданов, исполнив приказание командира, отказался спасаться и спокойно спустился вниз. Старший офицер капитан 2 ранга Мусатов, пробегая по спардеку, был смят сорвавшимся с ростр баркасом. Офицеры бросались в воду последними. Часовой у флага по боевому расписанию боцманмат Прокопович был разорван на части снарядом, и остатки его, в виде кровавой массы, лежали на посту. До этого он бессменно простоял все бои на своем посту. Спокойные распоряжения командира действовали на всех ободряюще, и не было никакой паники.

Приведу несколько примеров, доказывающих отсутствие какой бы то ни было паники. По моем выходе из башни в последний момент, когда крен броненосца стал уже критическим, я увидел, как из спардека осторожно выносили на шканцы тяжелораненого, положили на палубу и начали обвязывать его пробковыми матрацами. Когда все возможное было сделано, мы его перекрестили и бросили за борт. Впоследствии этот раненый был спасен и, кажется, даже выжил.

На баке произошла трогательная сцена. Стоял наш батюшка отец Иона с юным фельдшером, почти мальчиком. Этот последний почему-то мешкал и не решался броситься в воду. На вопрос батюшки, отчего он медлит, он ответил, что забыл в каюте образок — благословение матери — и не знает, как ему быть. Раздумывать было некогда, но батюшка все-таки ему сказал: „Если благословение матери, то попытайся достать, Бог поможет“. Быстро фельдшер исчез, слова батюшки побороли в нем колебания, и через весьма короткий промежуток времени он с сияющим, счастливым лицом появляется на верхней палубе с. образком в руках. У меня же в башне произошел комичный эпизод. Еще до Цусимского боя я по совету судового врача взял в башню бутылку коньяку, на случай поддержать силы раненых. Бутылку эту я сдал башенному артиллерийскому унтер-офицеру с приказанием хранить ее до моего распоряжения. Во время дневного Цусимского боя, ночных атак и последнего нашего боя я, и все в башне совершенно забыли об этой бутылке. В последний момент, когда часть прислуги уже выскочила из башни, артиллерийский квартирмейстер обратился ко мне с вопросом: „Ваше высокоблагородие, а как же быть с коньяком?“ Ошеломленный таким неуместным вопросом, я ответил: „Какой там коньяк, брось его к черту, нельзя терять ни минуты“. „Никак нет, разрешите прикончить?“ „Ну, быстро, всякая задержка может стоить нам жизни“. В момент вылетела пробка, появились кружки. Оставшиеся в башне „прикончили“ бутылку, и все благополучно выскочили на палубу и выбросились за борт. Я думаю, что этот глоток коньяку оказал впоследствии даже некоторую пользу, ибо я сравнительно легко перенес трехчасовое плавание в 11 — градусной воде».

Смерть героя

…Неторопливо раскурив сигарету, командир поднялся на ходовой мостик. Невдалеке маневрировали, ведя огонь, «Ивате» и «Якумо», но на них уже никто не обращал внимания. Палуба «Ушакова» быстро заполнялась людьми. В воду бросали все, что могло держаться на плаву: пробковые матрасы и спасательные пояса, доски от разбитых снарядами шлюпок и круги. Следом прыгали матросы и офицеры. Паники не было, все делалось быстро, но организованно. Внимательно следя за оставлением корабля, Миклуха отдавал распоряжения по спасению команды.

— Владимир Николаевич, — подошел к командиру Мусатов, — раненых выносят наверх. Начали грузиться в уцелевшие шлюпки и на спасательные круги. Я пойду, гляну, чтобы в спешке кого не забыли. Прощайте!

— Прощайте, Александр Александрович! — пожал ему руку Миклуха.

У ног командира матросы положили спасательный пояс, но он его будто и не замечал. В голове билась единственная мысль: все ли он сделал как надо, не ошибся ли в чем? Командир ждал, пока корабль оставит последний матрос. И только когда это случилось, он не спеша надел пояс, докурил последнюю сигарету и прыгнул в воду.

Из воспоминаний капитана 2 ранга А. Транзе:

«Минный офицер лейтенант Борис Константинович Жданов помогал судовому врачу доктору Бодянскому за кормовой башней привязывать раненых к плотикам и койкам и спускать их в море. Когда доктор спросил его: „А что же у вас самого нет ни пояса, ни круга?“ — Жданов ответил: „Я же всегда говорил всем, что я в плену никогда не буду!“ Сняв фуражку, как бы прощаясь со всеми, вблизи находящимися, он спустился вниз. После рассказывали, что стоявший у денежного ящика часовой, чуть ли не в последний момент снятый со своего поста, слышал револьверный выстрел на каюты Жданова».

Командиры русских эскадренных броненосцев, погибшие в Цусимском сражении

Командир эскадренного броненосца «Ослябя» — капитан 1-го ранга В. И. Бэр (погиб).

Командир эскадренного броненосца «Император Александр III» — капитан 1-го ранга Н. М. Бухвостов (погиб).

Командир эскадренного броненосца «Орел» — капитан 1-го ранга Н. В. Юнг (погиб).

Командир эскадренного броненосца «Князь Суворов» — капитан 1-го ранга В. В. Игнациус (погиб).

Командир эскадренного броненосца «Наварин» — капитан 1-го ранга Б. А. Фитингоф (погиб).

Командир эскадренного броненосца «Бородино» — капитан 1-го ранга П. И. Серебренников (погиб).

Когда за несколько минут до гибели в броненосец попало одновременно несколько снарядов, один из которых взорвался об носовую башню, часть матросов, стоявших за башней, бросилась за борт и нечаянно столкнула в море стоявшего у борта офицера (автора воспоминаний — В. Ш.). Сигнальщик Агафонов, увидев, что офицер, отдавший ему свой спасательный круг, упал в море, без какого бы то ни было спасательного средства с револьвером и биноклем на шее, не задумываясь, бросился с верхнего мостика, с высоты 42 футов, за борт на помощь к погибавшему офицеру.

«Адмирал Ушаков», перевернувшись, шел ко дну. Кто-то из плавающих матросов крикнул: «Ура „Ушакову!“ — с флагом ко дну идет!» Все бывшие в воде ответили громким долгим «ура», и действительно: до последнего мгновения развевался Андреевский флаг. Несколько рай был он сбит во время боя, но стоявший под флагом часовой, строевой унтер-офицер Прокопович, каждый рай вновь поднимал сбитый флаг. Когда разрешено было спасаться, старший артиллерийский офицер лейтенант Николай Николаевич Дмитриев в мегафон крикнул с мостика Прокоповичу, что он может покинуть свои пост, не ожидая караульного начальника или разводящего, но Прокопович, стоя на спардеке вблизи кормовой башни, вероятно, оглох за два дня боя от гула выстрелов и не слыхал отданного ему приказания. Когда же к нему был послан рассыльный, то он был уже убит разорвавшимся вблизи снарядом.

Броненосец «Адмирал Ушаков» переворачивался, валясь на правый борт. На правом ноке грот-реи непобежденно развевался Андреевский флаг. Перевернувшись, корабль еще немного продержался на воде. Из кормовых кингстонов высоко в воздух били два фонтана воды. «Ушаков» рванулся вверх, будто в последней попытке вырваться из смертельных объятий, и в одно мгновение скрылся в огромном водовороте… Перед погружением в корпусе раздался взрыв: видимо, это взорвались котлы. Броненосца береговой обороны «Адмирал Ушаков» больше не существовало.

Тем временем японцы, взбешенные упорством маленького броненосца, продолжали расстреливать плавающих в воде людей. Чудом уцелевший лейтенант Дитлов вспоминал: «В воде всюду плавали люди, вот целая группа уцепилась вокруг большого спасательного круга! В это время перелетевший снаряд разорвался в самой середине этой группы: поднялся водяной, кровавый столб, во все стороны полетели руки, ноги, головы, а вокруг отчаянный вой перелетов, удары попавших снарядов, крики раненых… какая-то игра смерти».

Из воспоминаний капитана 2 ранга А. Транзе:

«После того как „Адмирал Ушаков“ скрылся под водой, японцы еще некоторое время продолжали расстреливать плавающих в море людей. Прекратив, наконец, стрельбу, они не сразу, а значительно позже, вероятно, получив по радио приказание, спустили шлюпку и приступили к спасению погибающих. Спасали долго и добросовестно, последних, как говорили, подобрали уже при свете прожекторов».

Одним из осколков был тяжело ранен в плечо и Миклуха-Маклай. От большой потери крови он быстро слабел… А. С. Новиков-Прибой так описывает последние минуты жизни командира броненосца «Адмирал Ушаков» в своем романе «Цусима»: «Командир постепенно изнемогал, а через некоторое время матросы, поддерживающие его, заметили, что у него беспомощно свешивается голова. Он слабо проговорил:

— Оставьте меня. Спасайтесь сами. Мне все равно погибать…

И командир закрыл глаза. Больше он ничего не говорил. Но матросы еще долго плавали около него…»

В японских газетах смерть командира «Ушакова» была описана несколько иначе: «…Когда к плавающему в море командиру броненосца подошла японская шлюпка, чтобы спасти его, Миклуха по-английски крикнул японскому офицеру:

— Спасайте сначала матросов, потом офицеров!

Когда же во второй раз подошла к нему шлюпка, он плавал уже мертвый на своем поясе».

Еще одна версия гибели командира «Ушакова». Из воспоминаний лейтенанта Н. Н. Дмитриева: «…Его видели в воде со спасательным поясом, но лежащим на спине и вероятно уже мертвым, так как плавать на спине тогда не было никакой возможности — огромная зыбь заливала с головой и заставляла захлебываться. Кто-то из наших матросов видел потом Владимира Николаевича около японской шлюпки, на которую якобы японцы не взяли за неимением места…»

Примерно ту же версию смерти Миклухи описывает и капитан 2 ранга А. Транзе: «В японских газетах при описании боя и гибели броненосца „Ушаков“ было напечатано, что когда к плавающему в море командиру броненосца подошла японская шлюпка, чтобы спасти его, Миклухо-Маклай по-английски крикнул японскому офицеру: „Спасайте сначала матросов, потом офицеров“. Когда же во второй раз подошла к нему шлюпка, он плавал уже мертвый на своем поясе.

Только через два часа с японских крейсеров спустили шлюпки и начали спасать ушаковцев. На борт „Ивате“ и „Якумо“ подняли триста тридцать девять человек. Их ждал плен. Не удивительно, что старший судовой механик капитан Яковлев и кочегар 1-й статьи Хлынов умерли на „Ивате“ от переохлаждения через несколько минут после подъема на борт. Всего „Ивате“ подобрал 182, а „Якумо“ 146 человек. Вместе с командиром в бою погибло, и было расстреляно в воде сто три человека».

Из воспоминаний капитана 1 ранга Д. Тыртова: «„Ушаков“ быстро кренился на правый борт. Командир, простоявший весь бон на мостике, видя, что дальнейшее сопротивление бесполезно, приказал открыть кингстоны, чтобы ускорить агонию „Ушакова“, а лицам по возможности всем спасаться. О спуске шлюпок не могло быть и речи: не было времени, к тому же большинство из них было разбито. Вода уже поднималась на ют, так что прыгать за борт не приходилось. Обрушившимся с ростр баркасом был раздавлен старший офицер капитан 2 ранга А.А. Мусатов. Фигура командира все еще была видна на мостике. Рядом с ним находился лейтенант Н. Н. Дмитриев. Броненосец опускался все глубже, крен все увеличивался. Повалились трубы. Подходя к полузатопленному юту, я встретил минного офицера Жданова:

— Борис Сергеевич, пора идти в воду!

— Я-то уж не пойду, — ответил он и, не желая покидать свой корабль, спустился во внутренние помещения.

Его примеру последовало несколько матросов. „Ушаков“ несколько раз вздрогнул всем своим смертельно израненным корпусом, опрокинулся и скрылся под водой. Потом, встав на попа, погрозил своим тараном в воздухе и затонул на глубине при восторженных, долго не смолкавших криках „ура“ его державшейся на воде команды.

Японцы не сразу прекратили огонь. Многим морякам с „Ушакова суждено еще было погибнуть от рвущихся в воде снарядов и окоченеть от холода. Умер в воде старший инженер-механик Яковлев, Кое-кто из матросов, думая, что спасать не будут, бросали предметы, за которые держались, и тонули. Но вот подошли японские шлюпки. Стали вытаскивать прозябших, пробывших три с половиной часа в воде людей. На каждой шлюпке — аптечка. Перевязывали раненых, всем давали саке (водки), чтобы отогреться. Из 434 человек команды „Ушакова“ было спасено 319. В своем рапорте адмиралу Того державший свой флаг на „Ивате“ контр-адмирал Симамура доносил, что одна из шлюпок подошла к державшемуся на воде командиру броненосца, который отказался спасаться и попросил, чтобы как можно скорее спасали его людей. Больше никто не видел этого замечательного офицера русского флота, любимого всеми командира. Нам трудно было бы представить его в плену.

Последних людей спасли уже при свете прожекторов. На японских крейсерах нас встретили хорошо. Всех немедленно раздевали, растирали одеялами, одевали в японскую одежду. Офицеры извинились, что не могут дать нашим свою, а только кондукторскую, потому что все их вещи остались на берегу. Еще два дня проплавали мы с японцами, бывшими все время очень учтивыми. Как-то они сообщили нам о несчастье, происшедшем с отрядом Небогатова.

— Этого не может быть! — возразил кто-то.

Один из японских мичманов улыбнулся. Старший офицер строго посмотрел на него, и больше мы его не видели.

Дальше мы просидели до конца войны в плену вместе с офицерами „Светланы“, „Дмитрия Донского“ и „Иртыша“. Свой долг мы исполнили до конца, хотя нам не суждена была победа. Но мы всегда будем помнить нашего „Ушакова“, его славный бой под командой капитана 1 ранга Миклухи и будем надеяться, что недалеко то время, когда в возрожденном русском флоте будет новый корабль, носящий его имя, так же, как и наш, опекаемый духом великого Ушакова“».

Из воспоминаний капитана 1 ранга А. Гезехезуса: «Как на последний факт, укажу на громовое „ура“ плавающих в воде беспомощных людей при виде гибели своего корабля с гордо развевающимся Андреевским флагом. Этот восторженный крик продолжался довольно долго под градом сыпавшихся неприятельских снарядов по пустому месту. Когда зыбь разметала плавающих, постепенно затих и этот крик. Впоследствии, уже в плену, мы, офицеры, неоднократно получали письма от наших матросов с выражением глубокой благодарности за сохраненную честь и сознание исполненного долга перед царем и Родиной.

Командира до последней минуты видели стоящим на мостике и спокойно наблюдающим за спасением команды. Больше я его не видел, но были свидетели из команды, которые утверждали, что впоследствии видели командира плавающим в воде, и когда японская шлюпка подошла к нему, он отказался от помощи, указав ей рукой на плавающую кругом команду.

Через несколько минут, после того как команда бросилась в воду, броненосец перевернулся на правый борт, после чего корма быстро опустилась и, показав таран, вертикально пошел ко дну.

Когда броненосец исчез, стрельба с японских крейсеров еще не прекращалась — били по плавающим людям. Много людей погибло от этого огня. Трудно объяснить себе, чем вызвано было такое бессмысленное, жестокое истребление совершенно беззащитных людей, тем более что впоследствии, когда люди были подняты с воды на крейсеры, там было оказано должное их геройскому подвигу. Отношение было крайне сочувственное и заботливое… Гибель броненосца произошла около 5 часов пополудни, крейсеры же подошли к месту гибели только по прошествии трех часов. Для спасения команды было спущено две шлюпки и открыты прожектора. Люди держались в воде около 3 часов при большой зыби и температуре воды 11 градусов. Несколько человек умерло в воде от разрыва сердца, не выдержав температуры; между ними старший механик капитан Яковлев, умерший на палубе крейсера, и кочегар Хлымов — в воде. Капитан Яковлев был очень слабого здоровья, и в воде его все время поддерживал четвертый механик прапорщик Краськов. Два молодца, не дождавшись шлюпок, сами доплыли от места гибели до неприятельских крейсеров и были подняты прямо на палубу. Закончив спасение людей, крейсеры дали ход, и пошли по назначению. Дымы на горизонте оказались дымами всей японской эскадры, возвращавшейся в Сасебо после захвата в плен эскадры адмирала Небогатова.

Вторая половина сигнала, как нам сообщили японские офицеры, извещала нас о сдаче судов адмирала Небогатова. На крейсерах мы еще пробыли около 3 дней, так как они занимались розыском остальных наших судов. После этого мы были доставлены в Сасебо, на сборный пункт всех пленных. Отношение японцев на крейсерах к нам было чрезвычайно корректное. Они не только не намекали на наше тяжелое поражение, но даже избегали всяких разговоров на эту тему.

Впоследствии, на пути к месту нашего назначения и пребывания в плену, мы имели немало случаев, подтверждавших, насколько японцы ценили доблестного врага. Заканчиваю мои воспоминания этой краткой заметкой, так как описание наших переживаний в плену не входит в тему настоящего изложения. Считаю долгом только заявить, что тому удовлетворению, которое мы неоднократно получали от нашего врага, мы главным образом обязаны нашему командиру Владимиру Николаевичу Миклуха-Маклаю. Адмирал Того в своем донесении о Цусимском бое счел нужным особо отметить геройскую гибель броненосца „Адмирал Ушаков“».

Из воспоминаний капитана 2 ранга Ф. Рейнгарда: «Завязался бой, в котором „Ушаков“ погиб. На воде плавают оставшиеся в живых матросы и офицеры.

Матросы спрашивают своих офицеров: „Будут ли спасать?“ — „Бог их знает“, — отвечали офицеры. Но вот на японском корабле спустили шлюпки, которые направились спасать утопающих. На каждой шлюпке была аптечка. Каждому вытащенному давали выпить коньяка или рома, чтобы согрелся. Когда шлюпка подошла к командиру, последний ни за что не хотел спасаться, прося лишь как можно скорее спасать матросов, а его могут спасти позже. Шлюпка отошла от командира. И когда все матросы были спасены, шлюпка подошла к месту, где оставила командира, но его уже не нашли. Начальник японского отряда контр-адмирал Камимура в рапорте адмиралу Того описывал этот случай с „Ушаковым“. „И хорошо, что командир погиб. Как было бы трудно видеть этого замечательного русского офицера у нас в плену“ — были заключительные слова этого рапорта».

Что ж, далеко не о каждом противнике так говорят, как написал в своем рапорте о Миклухе контр-адмирал Камимура…

По японским данным, последний бой броненосца «Адмирал Ушаков» произошел в 60 милях к западу от острова Оки. Корабль скрылся под водой около 10 часов 50 минут 15 мая 1905 года. Сегодня известны и координаты гибели «Адмирала Ушакова»: 37°00′ с. ш., 33°30′ в. д.

Что ж, свой долг ушаковцы во главе со своим командиром исполнили до конца…

Память

О результатах боя своих крейсеров с броненосцем «Адмирал Ушаков» Того доносил следующее: «Наши главные силы, которым сдался адмирал Небогатое, все еще находились на месте сдачи, когда усмотрен был в 3 часа дня подходивший с юга „Адмирал Ушаков“. Навстречу ему пошли броненосные крейсера „Ивате“ и „Якумо“. Тогда „Ушаков“ повернул на юг, но его преследовали и около 5 часов дня, когда его нагнали, предложили сдаться. Ответа от него не получили, но неприятель открыл против нас сильный огонь, на который мы начали отвечать и, в конце концов, потопили его».

«В кают-компании броненосца был прекрасно написанный портрет адмирала Ф. Ф. Ушакова, — вспоминал впоследствии оставшийся в живых мичман (впоследствии капитан 2 ранга) А. Транзе. — Часто на походе офицеры обращались к портрету и спрашивали: „Ну, что нам суждено?“ И им казалось, что на портрете лицо адмирала меняло свое выражение. Было решено, что в случае боя тот из офицеров, кто будет в кают-компании, должен посмотреть на портрет, чтобы узнать, доволен ли своим кораблем адмирал? Один из офицеров, бывший случайно в кают-компании незадолго до гибели корабля, взглянул на портрет, и ему показалось, что „адмирал изъявляет свое удовлетворение“».

Примерно тоже пишет в своих воспоминаниях капитан 1 ранга Д. Тыртов: «На маленьком „Ушакове“, построенном исключительно для защиты Балтийского побережья, но прошедшем 16.000 миль и выдержавшее штормы трех океанов, чтобы со своими ничтожными силами поспеть к бою, который должен был решить участь России на Дальнем Востоке, в кают-компании висел большой, искусно сделанный портрет адмирала Федора Федоровича Ушакова. На корабле верили, что душа адмирала живет в нем, разделяя с ним все его радости и невзгоде! Все эти чувства отражались на лице адмирала на портрете. Глаза его смотрели то строго, с укором, когда что-нибудь шло не так, как того хотел адмирал, то, ласково улыбаясь, когда все было в полнейшем порядке».

Броненосец береговой обороны «Адмирал Ушаков» не уронил чести русского флота, сражаясь с превосходящим противником до последней возможности. Погибли командир капитан 1 ранга В. Н. Миклуха, а с ним старший офицер капитан 2 ранга Мусатов, минный офицер лейтенант Жданов, старшин механик капитан Яковлев, младший механик поручик Трубицын, младший штурман прапорщик Зорин, комиссар чиновник Михеев и около ста матросов. Подвиг «Адмирала Ушакова» сродни подвигу «Варяга» и «Стерегущего».

Не был забыт русскими моряками и подвиг его доблестного командира. За свой последний бой капитан 1 ранга Владимир Николаевич Миклуха был представлен к Георгиевскому кресту 4-го класса. В некоторых источниках написано, что командир «Ушакова» был награжден этим орденом посмертно. Увы, на самом деле это не так. Да, Миклуху действительно представили к Георгиевскому крессу, но вице-адмирал Рожественский (а он как бывший командующий эскадрой ставил свою подпись перед представлениями на награждения бывших подчиненных) лично вычеркнул имя погибшего героя из списка. Даже после цусимского ада Рожественский так и не простил былых обид бывшему сослуживцу, Бог ему за это судья.

Уже в годы Первой мировой войны именем Миклухи-Маклая был назван один из новейших эскадренных миноносцев Балтийского флота. Так, пусть и с опозданием, но справедливость в оценке подвига командира «Адмирала Ушакова» все же восторжествовала.

С эскадренным миноносцем «Капитан 1 ранга Миклуха-Маклай» впоследствии тоже произошла довольно красноречивая история. Новейший эсминец-новик доблестно сражался с врагом в годы Первой мировой войны. Но в 1918 году, приехавший в Кронштадт «красный лейтенант» Федор Раскольников, решил переименовать корабль, носящий имя царского офицера в более революционное — «Спартак». А буквально через несколько дней новоявленный «Спартак», с находящимся на нем Раскольниковым, почти без боя сдался в плен англичанам. Провидение еще раз показало, что сдаться мог лишь «Спартак», но никак не «Капитан 1 ранга Миклуха-Маклай»!

Сегодня о Владимире Николаевиче Миклухе-Маклае помнят разве что историки флота, и это в высшей степени несправедливо. Однако я верю, что настанет время, когда его славное имя снова загорит золотом славянской вязи на борту нового корабля нашего флота.

На одной из дошедших до нас старых фотографий изображен «Адмирал Ушаков». Тяжело подминая под себя волну, ведет он за собой колонну боевых кораблей. На баке броненосца толпятся матросы, беззаботно машущие руками неизвестному фотографу. На крыле ходового мостика видна одинокая и строгая фигура офицера. Кто это? Быть может, последний командир броненосца, тот, кто, оставшись верным долгу и чести до конца, разделил судьбу своего, не спустившего флаг корабля.

Content

Владимир Виленович Шигин
Капитан 1 ранга Миклуха-Маклай

Погибаю, но не сдаюсь

Общество китоловов

Дорогами войны

В дальних походах

Снова в строю

Курс на Порт-Артур

Бой главных сил

Одни во мраке

Последний бой

Смерть героя

Память