Как стать богом

Пролог

Действие происходит в России, в городе Санкт-Петербурге, в середине 90-х годов XX столетия.

Все они — «драбанты», его старшие ученики, выявленные им из многих талантливых, развитие и отношения между собой которых он направляет и контролирует лично. Они — это ближний круг Стэна Аркадьевича Агре, он же «Сэнсей», он же «Сынуля» — некогда, пациент секретной лаборатории НКВД — испытуемый на бессмертие. С тех пор, он «живёт вечно» (замедленное старение). Обладает уникальной способностью видеть в детях (мальчиках) зачатки главных талантов и способностью выявить эти таланты и научить ими пользоваться. Что может быть благороднее⁈ Очень редко ему встречается «драбанты», главные таланты которых можно считать сверхспособностями.

Вот они:

Вадим(Димка) Данилович Христофоров, он же «Резалтинг Форс». Умеет видеть будущее и изменять его по своему разумению. Умением не пользуется. Работает звёздным астрономом.

Юрий Георгиевич Костомаров, он же «Полиграф». Может определять ложь. Подрабатывает в мелком сыскном агентстве живым детектором лжи.

Роберт Валентинович Пачулин, он же «Винчестер», он же «Боб», «Робби», «Робин». Обладает абсолютной памятью. Работает личным секретарём Сэнсея. Но, в основном, исполняет обязанности его няньки и кухарки. Возможно, осведомитель ФСБ.

Тенгиз, он же «Психократ». Абсолютный гипнотизёр. Лечит случайных наркоманов и алкоголиков, в связи с чем сделался мизантропом.

Андрей Юрьевич Белюнин, он же «Страхоборец». Обладает сверхспособностью выбирать правильную, наиболее целесообразную жизненную позицию, в силу чего лишён страха.

Богдан, он же «Благоносец». Абсолютный врач. Сверхспособностью практически не пользуется. Главный бухгалтер фирмы по производству леденцов «Матушка Медоуз».

Вова — подопечный Богдана, страдающий синдромом Дауна. Абсолютный диагност, работает в паре с Богданом.

Матвей Аронович Вул, он же «Велмат». Величайший математик, променявший научную карьеру на вечное диссидентство.

Костя, он же «Вельзевул», «Повелитель Мух» и т.п. Умеет повелевать любыми животными. Особенное пристрастие питает к насекомым. Глава фирмы по истреблению бытовых паразитов: от крыс до подвальных комаров.

Мариша, она же «Мать». Единственная девочка, с которой когда-то занимался Сэнсей. Идеальная мать и воспитательница дошкольников.

Так же, в повествовании возникают:

Хан Автандилович Хусаинов, он же «Аятолла». Крупный криминальный авторитет, известный и уважаемый в городе человек. В прошлом, тоже ученик Сенсея, о чём прочие даже не догадываются. Умеет влюблять в себя любого.

Сергей Вагель, он же «Эль-де-през», он же Щербатый. Идеальный телохранитель — чувствует малейшую опасность. Личный охранник Аятоллы и временный глава службы безопасности Интеллигента — одного из кандидатов на пост губернатора.

Григорий Петелин, он же «Ядозуб», он же «Олгой-хорхой». Ученик — изгой. Способен убивать людей силой своей ненависти.

Эраст Бонифатьевич, исполнитель деликатных поручений Аятоллы, воспитатель его сына.

А ещё:

Алексей Матвеевич Колошин, он же «Алексей Добрый» — великий целитель, он же «Лёшка-Калошка» — испытуемый той же секретной лаборатории НКВД, где в юности находился вместе с Сэнсеем. Там получил способность исцеления, в том числе безнадёжных больных. Долгожительством не обладает, полупарализован.

Страхагент, он же «Лахезис» — бывший главврач секретной лаборатории НКВД, где проводились эксперименты над людьми, отец Сэнсея. Ныне, владелец хосписа, где содержится невменяемая супруга Сэнсея. Его образ — прямая отсылка к Агасферу Лукичу Прудкову из романа АБС «Отягощённые злом, или Сорок лет спустя».

Но… куда же Сэнсей завёл своих необыкновенных учеников, каждый из которых, при желании, мог бы легко завоевать мир? Нищета, безденежье, безнадёга… Они, почти боги, вынуждены перебиваться случайными заработками и работать, буквально, «за еду». А может быть, это, они сами захотели так жить и всем довольны⁈

И только бандитский «наезд» на Вадима меняет всё…

ЦИТАТЫ:

«Никогда не ори на начальника — ори на подчиненных и терпеливо ожидай, пока до начальника дойдет, в чем дело и как ему поступать надлежит»

«Каждый отдельный человек умнее таракана, это верно, но каждая человеческая толпа безмерно глупее любой стаи тараканов».

«Безукоризненный, как человек коммунистического будущего (или — аристократического прошлого, если вам будет угодно)».

«Врут все как один. Только это не имеет никакого значения, потому что никто никого все равно не слушает»

«Отличная штука — команда. Всегда есть возможность свалить вину на кого-нибудь другого».

«Все, что есть хорошего в жизни, либо аморально, либо незаконно, либо ведет к ожирению».

«После обеда сон — серебро, а до обеда — золото!»

«В малых дозах водка безвредна в произвольных количествах»

«Бороться со злом, все равно, что бороться с клопами поодиночке: противно, нетрудно и абсолютно бесполезно»

«Безукоризненный, как человек коммунистического будущего (или — аристократического прошлого, если вам будет угодно)»

«Когда я думаю, что пиво состоит из атомов, мне не хочется его пить…»

Сцена 1. Вадим Данилович Христофоров

СЮЖЕТ 1/1

Сентябрь 1995 года. Кавказ

Вадим сидит за столом в командирской палатке с откинутым пологом и занимается вычислением средних взвешенных на логарифмической линейке, его любимом вычислительном устройстве в дальних астроклиматических экспедициях. Уже давно есть калькуляторы, но на линейке у Вадима всё получается быстрее. Опыт. Его не пропьёшь, а-ха-ха!

Ещё два крайних ряда цифр и всё, можно отдохнуть.

Жара уже подступила. Свежий ветерок, поднявшийся было с утра от реки внизу, совсем стих. День снова обещает стать томительно жарким, потным и изнуряющим. Как по заказу, небо чистое и совсем без облаков. Но Бермамыт и Кинжал у самого горизонта на востоке и на западе затянуты сизой дымкой, словно там кто-то тайно палит невидимые костры… Хребет хорош ещё и тем, что чем-то похож на лунные хребты. Так всегда, Эльбрус страшен и странен только в дождь. А на нашем Харбасе сейчас солнечно, он порос коротенькой травкой и жиденькими синими цветочками…. Летают шмели, которые жадно и грубо в эти цветочки вцепляются, словно хотят их тут же изнасиловать.

И вдруг…

…Раздаётся шипенье крыльев и отчаянный крик. Проносится чья-то большая тень и под экспедиционную машину — трёхосный ГАЗ-157, в просторечие — «Колун»… или «Мормон», если по иностранному, т. к. содран он с американца Marmon-Herrington, поставлявшегося в СССР по Ленд-лизу, забивается перепуганная насмерть пичужка. Это, неудачная атака сокола. Не повезло сегодня хищнику!

Вадим заканчивает обработку ночных наблюдений, убирает записи и линейку в чехле в папку и долгим взглядом смотрит на Эльбрус, призрачный, почти прозрачный на белесоватом чистом небе. Эх-х, какая красота!

Но… стоит Командору куда-нибудь отъехать и что-нибудь обязательно случается…

Вот, и на этот раз…

СЮЖЕТ ½

На лагерь нападают… коровы.

Здоровенный бугай с громоподобным сиплым рычанием принимается тереться об антенну и моментально срывает противовес. Коровы тоже подходят и становятся шеренгой, тупо глядя на лагерь. Бугай столь величествен, что Вадим сначала было решает трусливо отлежаться в палатке, надеясь, что все как-нибудь само собою утрясется. Но, бугай приглашает чесаться еще трех коров, видимо, самых любимых, и они начинают шумно мочиться у Вадима над ухом, а все стадо двигается прямо на лагерь. Тогда Вадим судорожно заряжает ружье и идёт искать пастуха, которого, разумеется, нигде нет! Тогда Вадим возвращается (коровы тем временем подходят вплотную) и орёт бугаю:

«У-у-у!» — замахиваясь на него руками.

«У-у-у!» — отвечает Бугай Вадиму и делает шаг вперед.

Вадим, трепеща, кидается за командирскую палатку и оттуда орёт уже коровам:

«Пошли вон — туда вас и растуда!»

Коровы отшатываются.

И вдруг…

… Вадима осеняет! Он берёт канат и начинает им хлопать, и крутить, и вопить:

«У-у-у!», — но, обращается он при этом исключительно к коровам.

Те, будучи всего лишь женщинами, начинают отступать. Бугай заценивает деликатность Вадима и тоже небрежно удаляется, по пути заигрывая с коровами. Потом, они все уходят.

Мораль:

Никогда не ори на начальника — ори на подчиненных и терпеливо ожидай, пока до начальника дойдет, в чем дело и как ему поступать надлежит… © С. Витицкий.

Но, коровы приходят опять! И опять Вадим сражается с ними как лев — у всякой убегающей от него коровы хвост вытягивается, а кончик хвоста расслабляется и болтается свободно. Кажется, что корова насмешливо делает ему ручкой. Забавно!

«Нужно записать, — думает Вадим, — Что, самое страшное на свете животное — корова! Хантер неправ: он считает, что леопард… какая ерунда!»

В итоге, Вадим разгромлен наголову! Противовес срывают дважды, рация не работает. Два раза Вадиму удаётся опятить бугая, но в третий раз он заходит с запада, оказавшись внезапно у Вадима за спиной, и останавливается в трех шагах. Он роет копытом землю, уставляет на Вадима рога и с сипением разевает пасть… видимо, грязно ругается.

СЮЖЕТ ⅓

Опять Вадим сидит за столом. К ящику прислонена дубина, рядом пирамида из булыжников. На психрометре — рогатка с запасом зарядов. Он ждёт врага, но враг от жары настолько ошалевает, что даже и не нарывается — только остервенело чешется об триангуляционный знак третьего класса…

Вадим берёт ручку, снова смотрит долгим взглядом на Эльбрус, вдохновляясь, и начинает писать в тетради:

«Вот и еще неделя прошла. Неплохая была неделька — жаркая и без дождей с градом, как я и хотел. Хотя, по утрам иней уже выпадает и мерзнет нос, высунутый из спальника. Время идет, а записывать совсем не хочется. Сидим на Харбасе. Каждый день одно и то же. Встали, поели горохового супа и — читать-перечитывать старые журналы. И, конечно же, споры обо всем, переходящие на личности. Потом вечер, разжигаем примус, запаливаем свечу и — шахматы, какао и снова споры обо всем, переходящие на личности».

СЮЖЕТ ¼

Хм-м, пожалуйте вам! Принимайте гостей! Давно не виделись! Это, оказывается, Магомет из селения внизу у реки, находящегося в прямой видимости из лагеря, пожаловал. Во всей своей дикой, грязноватой, небритой, хищной красе, всегда наводящей на Вадима спасительный первобытный ужас. На этот раз он, элегантно скособочившись в седле, держит в левой руке оцинкованное ведро. Как тут же и выясняется, с мясом. А точнее:

— Баранина… начальство посылает, — объясняет Магомет, останавливая лошадь и передавая ведро Вадиму.

Магомет, очень довольный произведенным впечатлением, блестит двумя рядами стальных зубов и говорит вслед Вадиму, двинувшему с ведром в кухонную палатку:

— Ведро верни, да?

Вадим предлагает:

— Спешься! Посидим!

— Спасибо, с утра сижу, — отвечает Магомет в своеобычной манере.

— Чайку попьем, — настаивает Вадим.

— Спасибо. Ехать надо. Начальство… Гостей ждешь? — спрашивает он, вдруг.

— Гостей? Откуда здесь гости, кроме тебя? Никого не жду.

— А командир где?

— В разведку поехал. На лошади. Вечером вернется.

Магомет принимает пустое ведро, подбрасывает его в руке, смотрит направо, смотрит налево, и небрежно говорит:

— Значит, гостей не ждешь? — и, не дожидаясь ответа, трогает лошадь.

— Эй, Магомет! Когда быка от нас заберете? — громко говорит Вадим ему в спину.

Магомет садится вполоборота и говорит наставительно:

— Это, дурной бык, никому не нужен! Ты бери камень и бей его между рогами. Изо всей сил бей! Он другого ничего не понимает. Дурной бык! Бери большой камень и между рогов… Понял?

— Свежее решение, — тихо говорит Вадим уже ему в спину. — Изменим жизнь к лучшему… Он любит выражаться рекламными слоганами, подбирая их к той или иной ситуации.

Магомет больше не оборачивается — слегка покачиваясь в седле, он начинает спускаться по крутому склону, почти пропасти — без всякой дороги, по осыпи, на север, в сторону затянутой сизой дымкой каменной горы, знаменитой не только своим чарующим именем Тещины Зубы, но еще и опасным автомобильным спуском, по которому мы кое-как сюда и заехали на нашем «Мормоне» и название которого в переводе означает «Вредно Для Души». Это, правильное название для узкой бугристой дороги, когда-то раскатанной грейдером прямо из горной породы и придавленной бульдозером, чтобы не разъезжалась в стороны. Дорога эта откровенно опасна и отчаянно нуждается в ремонте. Вопрос один — а кому и для чего её ремонтировать? «Мормон» с трудом, но проходит… а лошади и пешему человеку она в принципе не нужна…

«Какое плохое мясо, — думает Вадим, — И что с ним делать прикажете? Мы на нем себе последние зубы поломаем. Э-э-э, или сделаем харчо! Ну да… Харчо… Но, харчо вредно…. Тогда, сделаем баранью похлебку. С чесноком. И с макаронами. Снотворное и слабительное в одном флаконе. Не только вредно, но и вкусно… И как бы мне от этих дурацких коров избавится?»

Томительная жара окончательно установилась и теперь стоит вокруг, воздух струится и дрожит над восточным склоном. Это хорошо! Делать замеры под дождём, ой, как тяжело!

И вдруг…

СЮЖЕТ ⅕

…В дрожащем мареве горного воздуха на экране бесшумно возникают и словно плывут сквозь это дрожание пятнистые коровьи туши, рога, помахивающие хвосты, слюнявые морды. Вадим, задремывая в кресле, следит за ними слипающимися глазами. Ай, как хорошо, враги ушли сами! Великое побоище на Харбасе им, Вадимом, бесславно проиграно, но, Слава Богу, закончено…

Да, иногда на него находит… Он каким-то своим зрением видит будущее. Как в телевизоре. В странном таком телевизоре, с круглым экраном, как будто он вставлен в торец огромной газовой трубы большого диаметра и длины. Сколько раз он проверял… Это самое настоящее будущее. «Завтрашние новости» — а ха-ха!

Именно та футбольная команда выигрывала именно с таким счетом… В Америке избирали именно того президента… Наверное, всё это можно и нужно использовать в целях личного обогащения, например, зайти, сделать ставку на тотализаторе… Но, ничего этого Вадиму не нужно! Категорически! Ему, итак, хорошо — застиранная штормовка, китайские кеды, костёр, гитара, комары… хорошо!

Вадим, вдруг, резко просыпается, прислушивается и с недоумением спрашивает сам у себя (громкие разговоры с самим собой или в сторону в малолюдных экспедициях не считаются признаком шизофрении и даже рекомендуются, как пение за рулём в дальних рейсах):

— Командор едет⁈ Так, он же на лошади…. А, «Мормон», вот, стоит…

Но, кроме звона насекомых, пока ничего не слышно.

— Не может быть, — говорит он себе. — Откуда? Двух часов еще нет, — Но я же слышу. Машина едет. Оттуда, с дороги.

Вадим снова прислушивается. Кажется, и в самом деле раздаются какие-то посторонние звуки, но это было бы слишком хорошо, чтобы быть правдой, и из суеверия, и из чистого упрямства — он говорит себе:

— Да, не может этого быть! Ясно же сказано, что не раньше девятнадцати, а скорее — позже.

И вдруг…

* * *

Вадим Христофоров

Селение на реке

Бугай

Коровы в лагере

Магомет

Сцена 2. Эраст Бонифатьевич

СЮЖЕТ 2/1

Вадим стоит посреди лагеря и, сложив обе руки козырьком, смотрит на юг, в сторону дороги. На дороге из-за зеленого бугра показывается автомобильная крыша — черная, блестящая, роскошная, совсем в этих местах неуместная: крыша большого, богатого, очень богатого, неприлично богатого автомобиля. Потом появляется и сам автомобиль — выползает с натугой из-за бугра черный, сверкающий на солнце, угрюмо роскошный Jeep Grand Cherokee — «сухопутный крейсер», по пояс залепленный серой подсохшей грязью. Выползает и сразу остановливается, словно дальше ехать духу ему не хватает. Но, это не так. Он стоит неподвижно несколько секунд, уставясь на Вадима всеми своими фарами и подфарниками. А потом, распахивает разом четыре дверцы и принимается неторопливо и как бы нехотя извергать из себя седоков.

«Кто же это такие? — думает Вадим, — Это про них Магомет говорил, что мы ждем гостей?»

СЮЖЕТ 2/2

Трое идут к нему от джипа, а еще двое остаются у машины, но Вадим смотрит только на этих троих. Собственно, он смотрит только на того, что идёт посерединке — изящный, небольшой, очень аккуратный человек, весь в сером, элегантный, даже, кажется, с тросточкой.

О, старый знакомый! Он идёт легко и споро, но без всякой, впрочем, торопливости — идёт так, как ему удобно идти, идёт заканчивать дело, начатое еще в Санкт-Петербурге, и не законченное тогда, а теперь нуждающееся в быстром и эффективном завершении. Так, ходят энергичные молодящиеся политические деятели перед объективами телекамер — решительно, напористо и целеустремленно. Узконосые штиблеты его аристократически сверкают на солнце, совершенно неуместные здесь, в мире «Мормонов», лошадей, кирзовых сапог и грязных кроссовок.

Слева от него, чуть отставая, вышагивает здоровенный шкаф, на полторы головы его выше, обтянутый кожаной курткой, круглоголовый и, кажется, лысый, а может быть, выбритый наголо. Вадим его не рассматривает, как не рассматривает и третьего — маленького, на вид совсем безвредного, мелкого, узкоплечего, с большой головой в кожаной кепке и в коричнево-зеленом камуфляже.

Трое стремительно надвигаются и подходят к Вадиму уже почти вплотную. Серый знакомец приветливо машет своей тросточкой, которая у него вовсе не тросточка, а что-то вроде черной полированной указки, с которой он, видимо, всегда ходит. Не расставаясь. Как британский офицер со своим стеком. Здоровенный носорог огибает палатку справа и останавливается рядом с Вадимом, возвышаясь над ним, словно Голем. И теперь видно, что он никакой не бритый, а именно лысый — с остатками рыжего пуха над ушами и с конопатым теменем, на котором уже и пуха не остаётся. Морда у носорога круглая и неприятно асимметричная, словно он страдает флюсом. Серый же со вторым своим спутником огибает палатку слева и подходит к Вадиму со словами:

— Здравствуйте, здравствуйте, Вадим Данилович! Вот мы и снова свиделись. Что я Вам говорил?

Вадим смотрит, как он небрежно и элегантно усаживается за стол без всякого приглашения, задирает ногу на ногу, сверкает покачивающимся штиблетом, тросточкой своей лакированной сверкает — черной остроконечной указкой с шариком на ручке и острым жалом на конце.

СЮЖЕТ ⅔

— У вас такой вид, Вадим Данилович, будто Вы забыли, как меня зовут… Или не забыли?

— Не забыл, — говорит Вадим сквозь зубы.

— Замечательно! Поговорим?

— О чем?

— Да всё о том же. Запамятовали?

Вадим молчит.

— Напомнить?

Вадим молчит, глядя на него исподлобья.

Человек в сером, не улыбаясь, похож на светского льва, ведущего необязательный разговор о погоде. Или о политике. Или о футболе.

Большеголовый мелкий человечек в камуфляже за стол не садиться, хотя свободные стулья располагаются тут же, на виду. Он прислоняется спиной к наблюдательному столбу и сложным образом переплетает тощие свои ноги. Он тоже улыбается, но как-то рассеянно, словно он далеко отсюда и думает совсем о другом. В сочетании со змеиными неподвижными глазками улыбка эта смотрится странно и неприятно. Руки он держит в карманах куртки и все время шевелит там, в карманах, пальцами, словно что-то там, в карманах, разыскивает или ощупывает.

А здоровенный носорог нависает над Вадимом, словно Идолище Поганое, неподвижный, огромный, неуклюжий, будто бы надутый изнутри.

— Это, Вы, что же — через всю Россию перли сюда, чтобы опять говорить об этих глупостях? — спрашивает Вадим сквозь зубы.

— А я Вас сразу предупредил, что наш разговор — серьезный. Вы к нему несерьезно отнеслись, но это уж Ваша проблема. Есть люди, которые все это глупостью отнюдь не считают…

— Ну и напрасно. Я уже Вам всё уже совершенно ясно сказал…

СЮЖЕТ 2/4

— Стоп! Так у нас ничего не получится… — говорит серый человек с выраженным сожалением.

У него странное имя-отчество: Эраст Бонифатьевич. Впрочем, ниоткуда не следует, что его и на самом деле так зовут.

— Давайте, попробуем с самого начала, — предлагает Эраст Бонифатьевич. — Вы ведь знаете, кого выберут губернатором?

— Гос-спо-ди, — говорит Вадим, демонстративно закрывая глаза.

— Не «Господи», а просто отвечайте. Знаете, ведь?

— Ну, предположим, знаю.

— Нет уж, дорогой Вы мой! Давайте без всяких «предположим». Знаете или нет? Ведь, знаете же⁈

— Знаю, — соглашается Вадим неохотно. — Генерала выберут.

— Слава Богу! Наконец-то мы хоть о чем-то договорились.

— Да ни о чем мы не договорились. Я и раньше не отрицал, что знаю…

— Вот, именно! О том и речь, Вадим Данилович. Об этом и речь! А теперь вопрос номер два: откуда Вы это знаете?

Вадим морщится.

— Ну не могу я этого Вам объяснить! Откуда Вы знаете, что «Пройдет зима — настанет лето…»?

— «…Спасибо партии за это!». Неудачный пример. Это все знают.

— Ну, так и это все знают. Что Генерала выберут. Вы что, разве сомневаетесь?

— В высшей степени!

— Ну и зря. Во второй тур выйдут Генерал и Зюзючник. Победит Генерал. Дважды два — четыре!

— А я, вот, уверен, что выберут Интеллигента.

— Да? Вы хоть газеты читаете? Знаете, какой у Интеллигента рейтинг?

— Знаю. Но выберут Интеллигента, и Вы тому, Вадим Данилович, поспособствуете.

— Опять! Я же Вам ясно сказал еще в прошлый раз…

— То, что Вы мне сказали в прошлый раз, я прекрасно помню. А я Вам тогда ясно объяснил, что этот ответ нас никак не устраивает. Помните?

— Кого это «нас»?

— А Вы не знаете? НАС! Крупными буквами: Н-А-С.

— Не понимаю!

— Всё Вы прекрасно понимаете. Не валяйте Ваньку! Все Вам было уже сказано и совершенно определенно.

— Ничего мне не было сказано, — возражает Вадим упрямо. — Аятолла какой-то. При чем здесь аятолла? Аятолла здесь при чем⁈

— Перестаньте валять Ваньку, — повторяет Эраст Бонифатьевич с напором. — Я не шучу!

СЮЖЕТ ⅖

Большеголовый тем временем извлекает из кармана горсть орехов и принимается их один за другим очень ловко раскусывать маленькими специальными щипчиками. Зернышки он кидает в рот не глядя, а шелуху роняет на траву. Все это получается у него совершенно автоматически — глядит он только на Вадима, пристально и не мигая. Но… улыбаясь. Всё ещё. Только улыбка теперь делается у него совсем бледная, как это бывает на сильно недодержанной фотографии.

Несколько минут все молчат.

— Вы, Вадим Данилович, все-таки не молчите, — напоминает о себе Эраст Бонифатьевич. — Я еще раз Вам напоминаю и объясняю, если Вы действительно меня так и не поняли: разговор у нас серьезный. Очень серьезный. Так что Вы лучше отвечайте.

Вадим разлепляет сухие губы:

— Вы что же, на самом деле верите, что я могу делать будущее?

— Я не верю, — веско говорит Эраст Бонифатьевич, — Я это знаю!

— Но это же бред! — говорит Вадим беспомощно, — Бред же!

— Совсем нет! Нам хорошо известно, что Вы не только видите будущее. Вы еще умеете его, как Вы сами выразились, «делать». Мы знаем это из очень достоверных источников. Самых достоверных, Вадим Данилович!

— Бред, — повторяет Вадим. — Неужели Вы сами не понимаете, что это бред? Ну, не бывает же так!

«А вдруг, могу⁈ А вдруг, бывает⁈ — встревоженно думает Вадим, паникуя, — Погоду, ведь, все время нам делаю! Не предсказываю, не-е-ет, делаю! Всю дорогу. Когда устаем наблюдать — дождь. Когда надо наблюдений побольше — вёдро! Осень на дворе, а у нас здесь жара, без порток ходим… Нам же наблюдения сейчас нужны, чтобы ясное небо было, мы же не можем, чтобы ни одной звезды за ночь! И коров, вот, прогнал! Или сами ушли⁈»

— Не упирайтесь, Вадим Данилович, не надо. Все всё про Вас давно знают. В девяносто третьем все до одного были уверены, что победят демократы. Весь советский народ, как один человек. Только Вы говорили: «Не-е-ет, ребята, не будет этого, а будет вам Жириновский». Так оно и вышло! В девяносто четвертом все были уверены, что никакой войны в Чечне не будет, и только Вы один…

— Чего Вам от меня надо, вот я чего не понимаю, — говорит Вадим. — Кто я, по Вашему, волшебник, что ли?

— Не знаю, — отвечает Эраст Бонифатьевич проникновенно. — Не знаю, и даже знать не хочу. Нам надо, чтобы победил на губернаторских выборах человек, которого все называют почему-то Интеллигентом, а уж как Вы это сделаете, нас совершенно не касается. Волшебство? Пожалуйста, пусть будет волшебство. Колдовство, чары, телекинез… футурокинез, так сказать, да, ради Бога. Вообще, пусть это будет Ваше ноу-хау, мы не претендуем. Понятно?

— Мне понятно, что Вы с ума сошли, — говорит Вадим медленно.

Он, вдруг, поднимается.

— Хорошо, — говорит он, — Ладно. Сейчас. Я только принесу бумаги…

Но, только он шевелится к палатке, элегантный Эраст Бонифатьевич даже не посмотрев, а только лишь покосившись в сторону рыжего Голема и тот, единственный, кажется, шаг сделав, тотчас оказывается между входом в палатку и Вадимом.

— Рыжий-красный — человек опасный… — говорит ему остановленный Вадим и асимметричное лицо Голема перекашивается еще больше, он даже, кажется, прищуривается от напряжения мысли.

— Ч-чиво⁈ — спрашивает он чрезвычайно агрессивно, но неожиданно высоким и сиплым голоском.

— … А рыжий-пламенный поджег дом каменный… Извини, — дополняет Вадим поспешно, — Ничего личного. Это я так, от ужаса.

— Не обращай на него внимания, Кешик, — небрежно говорит Эраст Бонифатьевич, — Это он от ужаса. Шутит. Очень перепугался. Это, как известно, бывает… Вадим Данилович, Вы бы присели. Что Вы, в самом деле, вскочили, как прыщ⁈ Один мой замечательный знакомец говорит в таких случаях: сядьте на попу… Ну что там у Вас в палатке может быть? Двустволка какая-нибудь, я полагаю? Так ее надо, ведь, еще выкопать из-под барахла, потом патроны разыскать, зарядить… Смешно, ей-Богу, несерьезно. Бросьте, давайте лучше дальше разговаривать.

Вадим садится за стол и приглаживает волосы обеими руками:

— Как говорят в таких случая англичане, — произносит он с вымученной улыбкой, — My poodle light, on dick as all. Что в переводе означает: мой пудель лает, он дико зол.

Эраст Бонифатьевич не сразу, но понял в чём прикол сказанного и сейчас же осведомился: — Интересно, а что говорят в таких случаях голландцы?

— Не знаю.

— Ну хорошо, а… допустим… французы?

— Алён-алён трэ, — немедленно откликается Вадим, — Ма кар тэ ля пасэ. Что в переводе означает… Алена лён трёт, а Макар телят пасёт. Сельская картинка. Левитан. Крамской. «Идет-гудет зеленый шум».

СЮЖЕТ 2/6

В ответ на это, Эраст Бонифатьевич неопределенно хмыкает и говорит с одобрением:

— Остроумно! Вы остроумный собеседник, Вадим Данилович. Но, давайте вернемся к нашему маленькому делу.

— Но я не знаю, что Вам еще сказать, — говорит Вадим, устало прикрывая глаза. — Вы меня не слушаете. Я Вам говорю: это невозможно. Вы мне не верите… Вы в чудеса верите, а чудес не бывает.

— А ЗНАТЬ будущее? — говорит Эраст Бонифатьевич с напором. — Знать будущее — это, разве не чудо?

— Нет. Это, не чудо. Это, такое умение.

— Тогда, и исправлять будущее — это, тоже умение.

— Да, нет же! — говорит Вадим с досадой и отвращением. — Я же объяснял Вам. Это как газовая труба большого диаметра и длины: Вы смотрите в нее насквозь и видите там, на том конце, на выходе, картинку — это, как бы, будущее. Если бы Вы эту трубу повернули — увидели бы другую картинку. Другое будущее, понимаете? Но как ее повернуть, если она весит сто тонн, тысячу тонн — ведь это, как бы, воля миллионов людей! Понимаете? «Равнодействующая миллионов воль» — Это, не я сказал, это, Лев Толстой. Как прикажете эту трубу повернуть? Чем? Ху_м, простите за выражение?

— Это, полностью Ваша проблема, — возражает Эраст Бонифатьевич, слушающий, впрочем, внимательно и, отнюдь, не перебивая. — Чем Вам будет удобнее, тем и поворачивайте.

— Да, невозможно же это!

— А мы знаем, что возможно.

— Да, откуда Вы это взяли, Господи⁈

— Из самых достоверных источников.

— Из каких еще источников?

— Сам сказал!

— Что? — не понял Вадим.

— Не «что», а «кто». Сам. Понимаете, о ком я? Догадываетесь? САМ. Сам сказал. Могли бы, между прочим, и раньше сообразить, ей-Богу.

— Врете! — говорит Вадим, поперхнувшись.

— Невежливо! И даже грубо!

— Не мог он Вам этого сказать… он же меня инициировал… он как отец мне! И мне он ничего про это не говорил, а Вам, вдруг, сказал?

— И однако же — сказал. Сами посудите: откуда еще мы могли бы такое узнать? Кому бы мы еще могли поверить, сами подумайте?

И снова, молчание…

* * *

Jeep Grand Cherokee

Эраст Бонифатьевич

Сцена 3. Вторая инициация Вадима Христофорова

СЮЖЕТ 3/1

— Молчите… — говорит Эраст Бонифатьевич, так и не дождавшись не то чтобы ответа, но хотя бы какой-нибудь от Вадима реакции. — Продолжаете молчать. Проглотили дар речи… Ну, что ж. Тогда начинаем эскалацию. Кешик, будь добр!

Лысый носорог Голем-Кешик сию секунду надвигается сзади и берёт Вадима в свои металлические потные объятия — обхватывает поперек туловища, наваливается, прижимает к складному креслу, фиксирует, обездвиживает, сковывает — только хрустят внутри у Вадима какие-то не то косточки, не то хрящики. Теперь Вадим больше не может шевельнуться. Совсем. Да он и не пытается.

— Руку ему освободи, — командует между тем Эраст Бонифатьевич. Правую! Так. И подвинься, чтобы я его физиономию мог видеть, а он — мою. Хорошо. Спасибо…

— Теперь слушайте меня, Вадим Данилович, — продолжает он, придвинув свое неприязненно вдруг осунувшееся лицо в упор. — Сейчас я преподам Вам маленький урок. Чтобы Вы окончательно поняли, на каком Вы свете…

— Открыть глаза! — гаркает он неожиданно в полный голос, вскидывает свою черную указку и упирается острым жалом её в щеку Вадима пониже левого глаза, — Извольте смотреть глаза в глаза! Это будет серьезный урок, но, зато на всю Вашу оставшуюся жизнь… Лепа, делай раз!

Большеголовый мелкий Лепа освобождает горсть от орешков, вытирает ладонь о штаны и приближается, небрежно брякая челюстями щипчиков. Это блестящие светлые щипчики, специально для орехов — две металлические ручки с зубастыми выемками в том месте, где они скрепляются вместе поперечным стерженьком. Большеголовый мелкий Лепа неуловимым привычным движением ухватывает в эти зубчатые выемки Вадимов мизинец и сжимает рукоятки.

— Такой маленький и такой не-при-ят-ный… — говорит ему Вадим перехваченным голосом.

Лицо его делается серым, и пот вдруг выступает по всему лбу крупными каплями.

— Не паясничать! — приказывает Эраст Бонифатьевич и мгновенно раздражается. — Вам очень больно, а будет еще больнее! Лепа, делай два!

Мелкий Лепа быстро облизывается и ловко перехватывает второй палец.

— Н-ну, ты! — шепчет Вадиму в ухо рыжий Голем-Кешик, наваливаясь на него еще плотнее, — С-стоять!

— Всё! Хватит… — Вадим задыхается, — Хватит, я согласен!

— Нет! — возражает Эраст Бонифатьевич, — Лепа, делай три!

СЮЖЕТ 3/2

На этот раз Вадим кричит! Эраст Бонифатьевич, опасно откинувшись на спинку кресла, наблюдает за ним, играя шариком на ручке черной указки. На лице его проступает выражение брезгливого удовлетворения. Все происходит по хорошо продуманному и не однажды апробированному сюжету. Все совершается правильно. Непослушному человеку вдумчиво, аккуратно, умело и со вкусом давят пальцы, причем, так, чтобы обязательно захватить основания ногтей. Человек кричит. Вероятно, человек уже обмочился. Человеку преподали серьезный урок и человек расплющен и сломлен. Что, собственно, в конечном итоге и требуется: человек в совершенно определенной кондиции. И Эраст Бонифатьеич распоряжается:

— Все! Достаточно… Лепа! Я сказал, достаточно!

И они отступают. Оба. Возвращаются на исходные позиции. Как псы. В свои будки. Псы поганые! Шакалы! Палачи! Вадим смотрит на посиневшие свои пальцы и плачет. Пальцы быстро распухают, синее и багровое прямо на глазах превращается в аспидно-черное.

— Мне очень жаль, — произносит Эраст Бонифатьевич прежним деликатным голосом светского человека. — Однако это было безусловно необходимо. Необходимый урок. Вы никак не желали поверить, насколько все это серьезно, а это очень серьезно!

— Теперь следующее… — он суёт узкую белую ладонь за борт пиджака и извлекает на свет Божий длинный белый конверт.

— Здесь деньги, — говорит он. — Неплохие, между прочим, по нынешним временам. Пять тысяч баксов. Вам. Аванс. Можете взять.

Длинный белый конверт лежит на столе перед Вадимом, и он смотрит на него стеклянными от остановившихся слез глазами. Его сотрясает крупная дрожь.

— Вы меня слышите? — спрашивает Эраст Бонифатьевич, — Эй! Отвечайте, хватит реветь! Или прикажете мне повторить процедуру?

— Слышу, — говорит Вадим, — Деньги. Пять тысяч баксов.

— Очень хорошо. Они — Ваши. Аванс. Аванс не возвращается. Если шестнадцатого декабря победит Интеллигент, Вы получите остальное — еще двадцать тысяч. Если же нет…

— Шестнадцатого декабря никто никого не победит, — говорит Вадим сквозь зубы, — Будет второй тур.

— Неважно, неважно… — говорит Эраст Бонифатьевич нетерпеливо, — Мы не формалисты. И Вы прекрасно понимаете, что нам от Вас надо. Будет Интеллигент в губернаторах — будут Вам еще двадцать тысяч. Не будет Интеллигента — у Вас возникнут, наоборот, большие неприятности. Теперь, Вы имеете некоторое представление, какие именно это будут неприятности.

Вадим молчит, прижав к груди правую больную руку левой здоровой. Его всё еще трясёт. Он больше не плачет, но по виду его совершенно нельзя понять, в уме ли он или в болезненном ступоре — согнувшийся в дурацком складном кресле трясущийся потный бледный человек. Эраст Бонифатьевич поднимается:

— Всё. Вы предупреждены. Счетчик пошел. Начинайте работать. У Вас не так уж много времени, чтобы повернуть Вашу газовую трубу большого диаметра — всего-то каких-нибудь пять месяцев, даже меньше. Как известно, — он поучающе поднимает длинный бледный палец, — Даже малое усилие может сдвинуть гору, если в распоряжении имеется достаточно времени. Так что приступайте-ка лучше прямо сейчас…

— Если нет трения… — шепчет Вадим, не глядя на него.

— Что? Ах, да. Конечно. Но это уж Ваши проблемы. Засим, желаю здравствовать. Будьте здоровы. Он поворачивается и идёт было, но вновь останавливается:

— На случай, если Вы решите бежать в Америку или там, вообще, погеройствовать, — у Вас есть мама, и мы точно знаем, что Вы её очень любите… — лицо его брезгливо корчится, — Терпеть не могу такого, вот, низкопробного шантажа… но, ведь, с Вами, с поганцами, иначе, никак нельзя.

Он снова было собирается уходить и снова задерживается:

— В качестве ответной любезности за аванс, — говорит он, приятно улыбаясь, — Не подскажете, кого нынче поставят на ФСБ?

— Нет, — говорит Вадим. — Не подскажу.

— Почему, так? Обиделись? Зря. Ничего ведь личного: дело, специфический такой бизнес, и боле ничего.

— Понимаю, — говорит Вадим, глядя ему в лицо, — Ценю…

Говорить ему трудно и он произносит слова с особой старательностью, как человек, который сам себя не слышит:

— … Однако, любезность оказать не способен. Я знаю, чего хотят миллионы, но я представления не имею, чего хочет дюжина начальников.

— Ах, вот, так, оказывается⁈ Ну, да. Естественно. Тогда — всего наилучшего. Желаю успехов. И он идёт прочь, больше уже не оборачиваясь, помахивая черной тросточкой-указкой. Элегантный, прямой, весь в сером, уверенный, надежно защищенный и дьявольски довольный собой. Мелкий Лепа уже поспешает следом, не прощаясь, на ходу засовывая в карман свои ореховые щипчики, такой маленький и такой… не-при-ят-ный!

СЮЖЕТ 3/3

А вот Кешик задерживается. Поначалу он делает несколько шагов вдогонку начальству, но едва Эраст Бонифатьевич скрывается за кухонной палаткой, он останавливается, поворачивает к Вадиму своё рыжее лицо, вдруг исказившееся, как от внезапного налета зубной боли, и не размахиваясь, мягкой толстой лапой бьёт Вадима по щеке так, что тот моментально валится навзничь вместе с креслом и остаётся лежать с белыми закатившимися глазами. Кешик несколько секунд смотрит на него, потом еще несколько — на узкий белый конверт, оставшийся на столе без присмотра, потом, снова на Вадима.

— С-сука с-саная… — сипит он едва слышно, быстро засовывает конверт к себе в карман, поворачивается и, тяжело бухая толстыми ногами, скачет догонять своих.

Некоторое время Вадим лежит, как упал, на спине, нелепо растопырив ноги и раздавив собою сложившееся после падения кресло. Потом, в глазах его появляется цвет и смысл, он начинает, хоть, как-то дышать и пытается повернуться набок, опираясь на локоть больной руки. Поворачивается. Освобождается от зацепившегося кресла. Ползёт. Встать он даже и не пытается.

Он ползёт на локтях и коленях, постанывая, задыхаясь, глядя только вперед, на два ведра с нарзаном из близкого источника, поставленные им с утра под тент хозяйственной палатки. Доползает. Кое-как садится и, оскалившись заранее, погружает больную руку в ближайшее ведро.

— Ничто не остановит энерджайзер… — говорит он в пространство и обмякает, прислушиваясь к своей боли, к своему отчаянию, к опустошенности внутри себя, и к бессильной ненависти, слыша мрачное бархатное взрыкивание роскошного Jeep Grand Cherokee, неторопливо разворачивающегося где-то там, за палаткой.

И вдруг….

СЮЖЕТ ¾

Ненависть перестаёт быть бессильной и начинает совершать активные манипуляции с Вадимом! Говорят, что ненависть плохой советчик, вот, она ничего и не советует, а действует! Конечно, все эти манипуляции совершает сам Вадим, но, ему кажется, что всё это делает его ненависть. Для начала, она полностью заполняет и отгораживает сознание Вадима от всего другого кроваво-красной пеленой и заменяет собою боль и отчаяние. Практически, мгновенно, ненависть становится главным чувством Вадима! Затем, она сворачивается… и, вот, Вадим уже смотрит на отъезжающий автомобиль в невесть откуда взявшуюся у него в руках трубу. И это не огромная газовая труба большого диаметра и длины. На вид, это более чем скромная пластиковая дренажная труба глубокого терракотового, почти кровавого, цвета, с диаметром 90 мм, длиной полтора метра и с небольшим фланцем. 10 ₽ 22 коп. в любом строительном магазине.

Автомобиль начинает движение. Он уже на бугристой дороге. В дренажную трубу его отлично видно.

— Вам не туда! — говорит Вадим и слегка поворачивает трубу влево.

Поворачивать трубу легко. Прочный тонкий пластик — очень лёгкий материал.

— Равнодействующая одной, моей воли… — бормочет Вадим, — Вот и вторая инициация, фактическая! Спасибо Вам за неё, Эраст Бонифатьевич! Думаете, за 25 тысяч баксов и пытки купили себе губернатора⁈ Глупцы! Шакалы! Бандиты! Привыкли у слабых отнимать безнаказанно! И даже аванс дали, который тут же, сами и скоммуниздили. Ну-ну! Пришли бы… попросили… Мне же всё равно было, кого там выбирают в декабре! Я — за никого! Может и помог бы, по дружбе с Сенсеем, бесплатно. Если он говорит, могу… значит могу! Сейчас, я уже и сам это вижу, что, могу! Только не знаю, как. Но, теперь мне уже не всё равно! Это каким же долбоящером нужно быть, чтобы ехать через всю страну запугивать и пытать человека-бога, по Вашим же словам, способного делать будущее… Вот я Вам его сейчас и сделаю…

— А что Сенсей⁈ — продолжает рассуждать Вадим, при этом, внимательно следя за автомобилем с его мучителями, медленно движущимся по дороге, — Конечно, у него к нам несколько пренебрежительное и потребительское отношение…. Как у Демиурга, который нас для чего-то создал… и забыл, для чего… Но, я же не знаю точно, при каких обстоятельствах он отдал меня на растерзание и пытки этим гражданам. Пока не знаю! Но, теперь я точно знаю, что нужно, чтобы стать человеком-богом! Это не трудно, если имеешь инициированные Сэнсеем сверхспособности. Плюс, три чёрных раздувшихся пальца, раздавленные щипчиками для орехов. Всего-то!

СЮЖЕТ ⅗

… И на его глазах, Jeep Grand Cherokee с пятью негодяями внутри резко заваливается влево и вращаясь в движении, летит по насыпи вниз, в пропасть. Это, под его левым передним колесом, объезжающим очередную яму, неожиданно осыпается край дорожного полотна. Просто, его давно не трамбовали. Плюс дожди…

— СТОП! — командует Вадим и автомобиль прекращает быстрый вращающийся полет, на полпути к реке зацепившись передним мостом за какое-то кривое дерево, неизвестно как выживающее на круче. Ствол дерева качается, из последних сил удерживая на себе автомобиль.

— Не убивать! — командует трубе Вадим, — Сдохнут, кто же мне тогда заплатит за работу⁈ А так, месяца три — четыре в больнице… Три! Никак не меньше… С такими травмами и переломами долго лежат. Все же, непристёгнутые были, поди… Выйдут из больницы и бегом, со мною передоговариваться, ещё успеют.

… И автомобиль медленно встаёт боком, прямо на ровную намытую дождевыми потоками площадку рядом с вырванным с корнем деревом. Такое его новое положение придаёт автомобилю неплохую устойчивость. Но оттуда никто не выходит. Снизу, от селения на реке, уже скачет на своём коне Магомет и бегут жители. Все они видели удивительный «полёт шмеля» в исполнении роскошного Jeep Grand Cherokee. Повезло гражданам бандитам, не долетели они до реки.

Вот, из автомобиля уже вытаскивают и укладывают на одеяла недвижных людей. Все они без сознания. Все пятеро. Кровь на разбитых лицах и затылках, неестественно торчащие — вывернутые и переломанные конечности. Пополам сломанная тросточка-указка Эраста Бонифатьевича. Голем-Кешик, кажется, свернул себе шею и вряд ли выживет. Не беда… он платить всё равно бы не стал.

СЮЖЕТ 3/6

— Что это у нас происходит⁈ — слышит Вадим сзади себя встревоженный голос Командора и фырканье нашей экспедиционной лошади.

О-о-о, уже приехал⁈

Кровь отливает от головы. Красная пелена с глаз и дренажная труба из рук куда-то исчезают… Ненависть притупляется и до поры обездвиживается. Чувства возвращаются.

— Да, это… питерские… туристы… заблудились. Колесом край дороги зацепили, а он осыпался. Немудрено… сколько уж лет не ремонтировали.

— Я поеду… помогу местным, — тихо говорит Командор, трогая лошадь за поводья и явно намереваясь повторить путь Магомета вниз, прямо по насыпи. Он всё понял.

— Помоги, конечно…. У толстого в кармане белый пакет с деньгами. В нём 5 тысяч баксов. Забери. Ему уже не нужны. Поделим. Мы их честно заработали…

И это крайнее, что говорит Вадим, буквально, сражённый на месте внезапно пришедшей свинцовой усталостью. И ещё, он видит удивлённые глаза Командора, каждый по маленькому чайному блюдцу…

Спать!

* * *

Ведро с нарзаном

Jeep Grand Cherokee в пропасти

Лирическое отступление №1. «Дед Вадима Христофорова»

Семён Иванович Шейков, «Сима», 1915 г.р. Настоящий герой, вся грудь в орденах и медалях! Артиллерист, зенитчик, защищал ленинградское небо в Пулково. С двумя тяжелейшими контузиями, но выжил. И он как-то под рюмку рассказал Вадиму вот такую историю про жизнь и смерть на войне. Историю, которую вряд ли когда-нибудь опубликуют:

В сентябре 41-го его, 26-летнего лейтенанта и молодого коммуниста, послали с секретным пакетом из его зенитной части в Пулково в Главный штаб, что на Дворцовой площади. Ещё ходили трамваи…

И, вот, приехал ранним утром Сима на том трамвае на Невский проспект. Народу — тьма. Хотя фрицы уже и Бадаевские склады разбомбили, да и так постреливали, но кабаки ещё работали. Ну и зашёл Сима в какой-то подвальчик, время-то есть. Взял сто граммов водочки, то-сё… А там девушка симпатичная, одна сидит.

Дед Сима в кабачке на Невском, 1941 год

— Давай, — говорит, — солдатик, за Победу!

Ну и дали они с ней! Чего уж там она ему подлила… В общем, очнулся вечером лейтенант Шейков в какой-то грязной ленинградской подворотне. Без сапог, без пистолета, без документов и без… секретного пакета из части.

Босиком пришел Сима на Дворцовую. Не мог иначе — коммунист же… Умирать пришёл, ясное дело, виноват, а время военное. Его сразу в конвойную, мол, сиди и жди расстрела. А по тем временам стреляли ещё не сразу, проводили что-то вродедознания, и бумаги оформляли. Пришёл дознаватель, пожилой майор, пишет бумагу:

— Фамилия? Имя? Отчество? Где родился?

Хоп!

— Так ты что, Ивана Шейкова сын⁈ — кричит, — Да мы же с твоим батей всю Гражданскую прошли, я же дядя Николай! Он же тебе про меня рассказывать должен был⁈

— Рассказывал, товарищ майор, много рассказывал, — блеет Сима, — и как вы потом учительствовали вместе в Псковском уезде…

— Да как же ты так, Семён⁈

И короче… Отмазал этот дядя Коля деда, другие сапоги дал, бумагу какую-то с печатью и пинком в часть, дальше воевать. Судьба!

Тот дядя Коля умер в 70-х, и вся семья Вадима с тех пор ухаживает за его могилкой, молится за него, он деда спас и стал всем как родной. И Сима молился Богу, причём, всю жизнь. Вадим его спросил, мол, как так, офицер, коммунист… А дед на него посмотрел как на недоумка и сказал:

— А в окопах атеистов не было!

После войны Сима, пока мог ходить, работал военруком в соседней школе и дожил до 79 лет. Когда его отпели, морщины разгладились, и все увидели в гробу того самого молодого лейтенанта… А выносили гроб из Храма, звонарь дал в колокола и стая голубей сорвалась с высокой колокольни в голубое небо. Свечкой!

Салют тебе, герой-артиллерист, спи спокойно!

Сцена 4. Юрий Георгиевич Костомаров

…

СЮЖЕТ 4/1

Декабрь. Второй понедельник. Санкт-Петербург

Ночью, вдруг, в городе разражается оттепель — всё течёт, капает, стучит по железным карнизам. С внезапным грохотом обрушиваются подтаявшие ледяные пробки, проваливаются в многоэтажные жестяные колодцы водосточных труб.

Всю ночь он ворочается, просыпается и снова с трудом засыпает, слушает сквозь тяжелую дрему, как Жанка торопливо и неразборчиво говорит кому-то нечто совсем вроде бы несвязное, но, при этом, как ни странно, очень искреннее и беспримесно чистое — точно ручеек журчит среди зелени. В результате выспаться не получается: он поднимается в чертову рань, еще семи нет, с больной головой и злой как собака.

А день, между прочим, предстоит тяжелый: три контакта, причем все время с разными объектами и, при этом, один контакт, вообще, наружный.

СЮЖЕТ 4/2

Для начала, как и условлено, за пятнадцать минут до девяти он приходит на угол Малой Бассейной и Люблинской, где на доме с незапамятных времен мелом написано печатными буквами «Зюганов, спаси Россию!».

Рис.4/2. Юрий « Полиграф» Костомаров

Без одной минуты девять (немец паршивый, педантичный) на углу образовывается Работодатель — в обширном английском плаще до пят и с титаническим зонтом тоже английского происхождения. Он занимает позицию в шаге от Юрия, грамотно расположившись к нему спиной (мокрым блестящим горбом зонта), и дожидается клиента, который, видимо, ни немец, ни педант, а потому, опаздывает, как и полагается нормальному русскому человеку мужского пола, если свиданка не сулит ему ничего особенно хорошего или такого уж совсем плохого. Не проходит, однако, и пяти минут, как выясняется, что клиент еще вдобавок и не мужчина вовсе.

СЮЖЕТ 4/3

Юрий отвлекается на статью о коррупции в органах милиции, а когда вновь возвращается к реальности, на Работодателя уже наседает статная, яркая особа в коричневом кожаном пальто и с огромными красными пушистыми волосами, красиво усеянными водяной пылью. В руках у нее мощный оранжевый ридикюль, и говорит она, хотя и шепотом, но необычайно напористо и энергично. Весь вид ее вызывает в памяти полузабытое ныне понятие «Бой-Баба», равно как и любимую Работодателем по этому поводу формулу: «Конь с яйцами».

Рис.4/3. Бой-Баба

Поскольку особа всячески старается сохранить приватность, слышно ее, особенно поначалу — плохо. Но шепот ее громоподобен, да и не умеет она шептаться — она из тех, кто провозглашает свое мнение во всеуслышание и на страх врагу — резко и зычно. Поэтому, Юрий довольно быстро оказывается в курсе дела, тем более что Работодатель под напором коричневого пальто вынужден все время пятиться (чтобы не оказаться растоптанным под копытами) и вскорости упирается своим мокрым зонтом в плечо Юрию, так что и тому тоже приходится отступить-подвинуться, сохраняя, впрочем, дистанцию достаточной слышимости.

А обстоятельства дела таковы, что клиента, оказывается, сегодня ночью прихватывает радикулит. Встаёт он это, часов в пять, по малой нужде, тут его и крючит… да так, что из сортира до дивана приходится его, бедолагу, на руках нести («Буквально!») и теперь он не способен передвигаться не то что как люди, но даже и на костылях. (А костыли припасены у них в доме заранее, с незапамятных времен, и именно для таких вот случаев!) Пришлось сделать даже инъекцию диклофенака, и теперь он спит. Так что не подумайте: ни о каком манкировании своими обязательствами речи не идет, а идет речь только лишь и исключительно о неблагоприятном сочетании обстоятельств и, можно сказать, о несчастном случае…

…И они шепчутся задавленными голосами уже по второму кругу. Когда все это кончается (яркая, статная особа удаляется так же внезапно, как и налетает: сорвавшись с места, штурмом взяв подошедшую «четверку» и затоптав по дороге какую-то зазевавшуюся старуху), Работодатель, не скрывая огромного своего облегчения, переводит дух и, поглядев небрежно вправо-влево, двигается (походкой фланера) вверх по М. Бассейной в направлении станции метро. Выждав положенные по конспирации две минуты, Юрий двигается за ним (походкой совслужащего, опаздывающего на работу). В подземном переходе они воссоединяются:

— А почему, собственно, шепотом? — спрашивает Юрий (вспомнив старый анекдот про генеральский автомобиль на правительственной трассе).

— Пива холодного после бани хватимши… — сипло и немедленно ответствует Работодатель, вспомнив, надо полагать, тот же самый анекдот. Представления не имею, что он ей там наплёл такого, что ее на конспирацию потянуло… А вообще-то странная какая-то история, должен тебе признаться.

— Радикулит, видите ли, у нас возникает в самый ответст… — и оборвав себя таким вот образом, буквально, на полуслове, Работодатель замолкает, глубоко задумавшись.

Юрий тоже пробует обдумать происшедшее, но у него ничего интересного не получается. Он не отличается способностями к дедукции, индукции и всякой прочей формальной логике. Он обычно видит только суть вещей, совершенно при этом не понимая подоплеки. Он любит Жанку! Жанка любит его, он точно знает. Что ещё надо для счастья?

СЮЖЕТ 4/4

Самому Юрию проблема видится сейчас только одна и совсем другая. Работодатель скуп, как двадцать четыре Плюшкина. Заплатит он теперь за несостоявшийся сеанс или же уклонится? На вполне законных, между прочим, основаниях:

«За что платить, если не за что платить?»

И получается (после применения дедукции и индукции), что двадцать гринов, в скобках — баксов, только что накрылись медным тазом — старым, дырявым и с прозеленью. И с длинной гладкой ручкой притом — для удобства накрывания… Он пытается вспомнить, сколько у него осталось в последний раз на книжке, но вспомнить не может. Вспоминает только, что немного. То ли сто черно-зеленых, то ли двести…

И в этом есть проблема. Именно, проблема!

Чему нас учит модная наука «маркетинг»? Проблема, это то, что не решается самостоятельно ни при каких условиях, силёнок не хватает… и нужно искать специалиста. За деньги, естественно. Всё остальное — это несделанная работа… Внимание, вопрос — сколько же ему надо сделать той работы, что бы купить Жанке модное кожаное пальто, и им вместе — свою квартиру? Небольшую, такую, но, уютную однокомнатную квартиру… всего-то, пятнадцать тысяч баксов, он приценивался.

Некоторое время они идут молча, огибая ажурную ограду парка, чтобы попасть на автостоянку, где у Работодателя мокнет под дождем машина «Нива», мрачная и грязная, словно тягач в разгар осеннего наступления. Они грузятся и все окна в машине тотчас запотевают до полной непрозрачности.

— Я одного не понимаю, — объявляет, вдруг, Работодатель, который к этому моменту уже протирает наиболее важные стеклянные поверхности и теперь чистил от грязи отвратительно скрипящими «дворниками» ветровое стекло,

— Я не понимаю, зачем надо так затейливо и очевидно врать?

— А кто это тебе, бедненькому, врет? — спрашивает Юрий, тотчас профессионально насторожившись.

— Да, бабель эта красноволосая… Ну, сказала бы, что простудился, мол. Или что, на службу срочно вызвали… А то — «радикулит», «костыли», «инъекция»… Какая там еще инъекция — от прострела?

Юрий смотрит на него с подозрением. Проверяет, что ли? «Тестирует» (как он любит выражаться)? А, ведь, непохоже! Работодатель скуп, но, справедлив. Призрак «хрустящего Джексона», вдруг, снова брезжит в пространстве возбудившегося воображения.

— Она тебе не соврала ни слова, — говорит он по возможности веско.

— То есть? — Работодатель поворачивается к нему всем телом и смотрит на Юрия едкими светло-зелеными глазами.

— То есть, всё, что было тебе сказано, всё правда.

— Ручаешься?

— Ну.

— Точно?

— Ну! — говорит Юрий с напором и как бы для вящей убедительности решается тут же и ввернуть, — Зря ты мне, что ли, деньги платишь⁈

Работодатель мотает малиновым лицом:

— Нет. Уж надеюсь, браток, что не зря… Но, и удивляться тебе при этом тоже не устаю. Ей-Богу. Ладно, поехали!

СЮЖЕТ ⅘

И они едут. Катят, хрюкая двигателем, по чёрному, мокрому проспекту Героев Шипки, освещенному оранжевыми фонарями, сквозь безнадежный сеющий дождь пополам с туманом, опасно, с выездом на встречную полосу, обгоняя гигантские грузовики и бесконечной длины трейлеры дальнобойщиков, а потом поворачивают направо (по чистому «желтому» и из левого ряда) и сразу же ныряют в тоннель под площадью Свободы.

Рис.⅘. Работодатель и Юрий в «Ниве»

Молча доезжают они до своей родной Елабужской, молча выгружаются, молча заходят в подъезд. Охранник Володя, сидящий за столиком у входа в АО «Интеллект», делает им приветственно ручкой, они молча и дружно ему кивают. Перед дверью в офис задерживаются и наконец издают некий звук: Работодатель с неразборчивым шипеньем поправляет снова сбившуюся на сторону, временную, от руки писанную (Юрием) табличку ЧАСТНОЕ ДЕТЕКТИВНОЕ АГЕНСТВО «ПОИСК-СТЕЛЛС», после чего вступают в приемную.

Здесь светло и, слава Богу, тепло. Секретарша Мириам Соломоновна говорит по телефону и, увидев их, делает строгие глаза и длинным черно-багровым ногтем тыкает в Работодателя.

— … Да, он уже пришел, минуточку… — говорит она в трубку и, прикрыв микрофон ладонью, сообщает: — Это, Кугушев. Очень недоволен, звонит сегодня второй раз.

Работодатель тотчас же проходит к себе в контору, а Юрий раздевается и размещает мокрое пальто на вешалке.

— Кофе будете? — спрашивает его Мириам Соломоновна.

Рис.⅘-1. Мириам Соломоновна

Она уже на подхвате — полная фигура ее выражает стремительную готовность сей же час обслужить: кофе, чай, рюмка бренди, сигаретка «Винтер», распечатать файл, найти ссылку, сгоношить бутерброд, дозвониться до ремонтной службы, вызвать ментов, сделать инъекцию, заштопать дырку в кармане, вправить вывих — она все умеет и никогда ни от чего не отказывается.

Она — клад. Ей пятьдесят шесть лет, дети ее отираются не то в Израиле, не то в Штатах, муж пребывает в длительных бегах, она свободна и скучает.

— Спасибо, — говорит Юрий и тут же добавляет, предвидя новый вопрос, — Спасибо, нет!

— У нас клиент сейчас, — объясняет он, хотя ничего объяснять не требуется — Мириам Соломоновна не нуждается ни в каких объяснениях. Она вполне самодостаточна — эта белая рубенсовская женщина с антрацитовыми волосами Гекаты.

— Почту разбирать будете? — спрашивает она, протягивая ему желтокожую папочку с аккуратно завязанными тесемками.

— Пожалуй… — он принимает папку; ищет, что бы такое ей, гекатоволосой, сказать приветливое, дружелюбное что-нибудь, теплое, и говорит (вполне по-американски), — Прекрасно смотритесь сегодня, Мириам Соломоновна!

Она улыбается блестящими губами.

— Это из-за дрянной погоды, — объясняет она. — Повышенная влажность мне идет, как Вы могли уже не раз заметить.

Это неправда (он чувствует характерный «Толчок в душу», как он это про себя называет, у медиков же это называется сердечная экстрасистола), и улыбка у него в ответ на ее неправду получается фальшивой, хотя, казалось бы, ну, какое ему дело до этой маленькой, бытовой, бескорыстной, исключительно для гладкости разговора кривды?

— Пойду плодотворно трудиться, — говорит он, поспешно закругляясь, — Чего и Вам от души желаю.

В конторе Работодатель все еще разговаривает по телефону.

СЮЖЕТ 4/6

Юрий не слушает его, а проходит прямо к своему рабочему месту, усаживается, откладывает в сторону желтую папку с почтой и принимается настраивать аппаратуру. Включает компьютер, проверяет магнитофон, проверяет сигнальную кнопку — всё вроде бы O’Kей: магнитофон пишет и считывает, кнопка нажимается легко и бесшумно, оставляя в пальце приятное ощущение шарика от пинг-понга, но, сигнальная лампочка на столе у босса срабатывает так, что красноватый блик ее можно при специальном старании заметить на подошве Работодателя, находящейся сейчас примерно там, где в момент делового контакта должна находиться работодателева физиономия.

Вообще говоря, это неудачное решение — с сигнальной лампочкой. Клиент может заметить этот отблеск и насторожиться, или удивиться, или даже заинтересоваться, а это совершенно ни к чему. Но, ничего другого они придумать не могут, все другие способы сигнализации оказываются либо сложными, либо малонадежными, а опыт показывает, что клиенту, как правило, не до того, чтобы следить за таинственными красноватыми отблесками на загадочном малиновом лице Великого Сыщика.

— Надо табличку на двери закрепить как следует, — распоряжается Работодатель. Он уже вешает трубку и теперь распутывает себя, хрустя суставами, — Займись.

— Ладно, — говорит Юрий. — Сейчас?

— Как только, так сразу. А сейчас, уже три минуты одиннадцатого. Клиент на носу.

— Опоздает, — говорит Юрий уверенно, — Такие всегда опаздывают.

— Откуда ты знаешь? — спрашивает Работодатель с любопытством. — Ты ж его даже и не видел еще.

— По голосу. Такие всегда опаздывают.

— Какие?

— Ну… — Юрий затрудняется, — Неуверенно-мямлистые. Ни шаткие, ни валкие…

— Слушай, может быть, у тебя еще и такой талант имеет быть…?

Юрий ответить не успевает, потому что строго-казенный голос Мириам Соломоновны из селектора на столе объявляет:

— Павел Петрович, здесь господин Епанчин. Ему назначено на одиннадцать.

Работодатель корчит Юрию рожу, означающую что-то вроде «хрен тебе, а не талант», и бархатно произносит в микрофон:

— Просите, пожалуйста!

Сцена 5. Тельман Иванович Епанчин

СЮЖЕТ 5/1

Господин Епанчин (Тельман Иванович, 68 лет, вдовец, пенсионер бывшего союзного значения, бывший штатный чиновник Общества филателистов Российской Федерации, известный филателист, старинный и заслуженный консультант компетентных органов, проживающий по адресу-телефон… факс… без вредных привычек, без политических убеждений, состоит в разводе, жена проживает в Москве, сын — астрофизик, живет отдельно, работает в ГАИШе… и тэ дэ, и тэ пе, и пр.) оказывается сереньким маленьким пыльным человечком с разрозненными золотыми зубами и с быстрыми мышиными глазками на морщинистом лице Акакия Акакиевича Башмачкина.

Рис.5/1. Епанчин Тельман Иванович

Входит и здоровается без всякого достоинства, быстро-быстро потирая озябшие сизые ручонки, подшмыгивая серым носиком (не граф де ля Фер, нет, совсем не граф, и даже не канцлер Сегье, а скорее уж господин Бонасье, но заметно съежившийся от старости и аскетического при советской власти образа жизни). Чинно присаживается в предложенное кресло, скрытно, но внимательно оглядывается и тотчас же затевает маленькую склоку насчет Юрия, присутствие коего кажется ему, естественно, необязательным и даже излишним.

СЮЖЕТ 5/2

— У меня, знаете ли, дело чрезвыча-а-айно деликатное, чрезвычайно…

— Разумеется, дорогой ТЕльман Иванович! За другие мы ведь здесь и не беремся…

— ТельмАн, — поправляет его клиент, голосом раздраженным и даже капризным. — Меня зовут ТельмАн Иванович, с Вашего позволения.

— Прошу прощенья. И в любом случае вы можете рассчитывать у нас на полную и абсолютную конфиденциальность.

— Да-да, это я понимаю… Фрол Кузьмич мне Вас именно так и аттестовал…

— Ну, вот видите!

— И все-таки… Здесь случай совершенно особенный. Дело это настолько щекотливое… Мне придется называть звучные имена, очень даже звучные… А немцы, между прочим, знаете как говорят: что знают двое, знает и свинья, хе-хе-хе, я извиняюсь. Двое!

— Совершенно с Вами согласен, уважаемый ТельмАн Иванович. И с немцами — тоже согласен. Но ведь сказал же понимающий человек: «Два — любимое число алкоголика». А в Писании так и совсем жестко сформулировано: где двое вас собралось, там и я среди вас. И соответственно, я предупреждаю, просто обязан предупредить, что вся наша беседа записывается.

— Ах, вот даже как! Но, в этом случае я вынужден буду, к сожалению…

И оскорбленный в лучших своих ожиданиях господин Епанчин принимается демонстративно покинуть сей негостеприимный кров — двинается, изображая сдержанное дипломатическое возмущение, шевелится лицом и всем телом, начинает приподниматься над креслом, но никуда, разумеется, не уходит и даже спорить перестает, а только усаживается попрочнее и произносит с покорностью:

— Ну хорошо, ну раз так… Раз иначе нельзя…

— Нельзя, Тельман Иванович! — бархатно подхватывает Работодатель, — Никак нельзя иначе. Ноблес, сами понимаете, оближ. На том стояли и стоять будем, а что касается гарантий, то они абсолютны — здесь у нас тоже ноблес неукоснительно оближ. Вы можете быть совершенно уверены: ни одно сказанное вами слово этих стен не покинет. Без вашего, разумеется, специального позволения.

СЮЖЕТ 5/3

Господин Епанчин произнесенными заверениями, видимо, удовлетворяется. Он снова в двух-трех беспорядочных фразах подчеркивает чрезвычайную и особливую щепетильность предлагаемого дела, снова без особой связи с предметом, но с явным нажимом напоминает о таинственном (для Юрия) Фроле Кузьмиче, рекомендовавшем ему Работодателя как серьезного профессионала и в высшей степени порядочного человека.

И только после этого совершенно бессвязного и даже, пожалуй, бессюжетного вступления принимается излагать наконец суть. Суть эта (изложенная, напротив, отточено гладкими, ясными, хорошо отредактированными и, может быть, даже заранее отрепетированными фразами) состоит в следующем.

Господин Епанчин, оказывается, не просто видный коллекционер-филателистом, он («доложу вам без ложной скромности») обладатель крупнейшей в СССР (он так и сказал — «в СССР») коллекции марок, включающей в себя выпуски всех без исключения стран мира, ограниченные, впрочем, одна тысяча девятьсот шестидесятым годом. Марки, выпущенные в мире после шестидесятого года нашего века, его почему-то не интересуют, но все, что выпущено ДО ТОГО, составляет предмет его интереса и в значительной — «в очень значительной степени, что-нибудь порядка девяноста пяти процентов» — в его замечательной коллекции представлено. Среди многочисленного, прекрасной красоты, но, так сказать, «рядового материала», находится в его сокровищнице и некоторое количество «мировых раритетов», подлинных филателистических жемчужин, а правильнее сказать бриллиантов чистейшей воды и неописуемой ценности. Каждый из этих бриллиантов знаменит, известен по всему миру в количестве двух-трех, максимум десяти экземпляров, и когда — редко, крайне редко! — появляется подобный на аукционе, то уходит он к новому владельцу по цене в многие десятки и даже сотни тысяч долларов. И вот один из этих бриллиантов, самый, может быть, драгоценный, у него несколько месяцев назад пропал, а правильнее сказать, был варварски похищен. И он догадывается, кто именно совершил это хищение. Более того, он (Тельман Иванович) догадывается, когда в точности это произошло и при каких конкретных обстоятельствах. Однако доказать что-либо у него (Тельмана Ивановича) никаких возможностей нет, есть только обоснованные подозрения, и задача, которую он хотел бы перед Работодателем поставить, и которая как раз и состоит в том, чтобы в этой деликатнейшей ситуации найти хоть какой-нибудь реально приемлемый выход и по возможности восстановить попранную справедливость, а именно: защитить законное право личной собственности, пусть даже и без наказания преступника, буде таковое наказание окажется затруднительным…

Любопытно: начинает он говорить по заранее заготовленному и говорит поначалу казенно, бесстрастно и осторожно, словно по минному полю идёт на ощупь, но постепенно начинает горячиться, история этого отвратительного, низкого преступления, этой глубоко личной несправедливой обиды бередит старые раны, и он делается страстен и зол.

Как он только посмел, этот подлый вор⁈ Как посмел он затронуть самое святое⁈

— … Он, знаете ли, английские колонии собирает, а я — весь мир. Так вот МОИ английские колонии лучше его в два раза, и это его озлобляет, это его выводит из себя совершенно… Как же так: ведь он академик, миллионер, а я кто? Да, никто. А моя коллекция в два раза лучше. Он этого уже не способен переносить и на все готов, чтобы меня опустить — не так, так иначе… Сначала слухи обо мне унизительные распространял, будто я в НКВД… в КГБ… Неважно, гнусности всякие. Интриги строил, чтобы меня из руководства Общества исключить. А теперь вот — пожалуйста! — докатился и до уголовщины…

Это был душный августовский вечер, гроза надвигалась, было жарко, потно, Академик — грузный, одышливый мужчина — поминутно утирался роскошным шелковым платком, они пили чай за обеденным столом и говорили «о редких вариантах ретуши ранних марок Маврикия». Они были одни в квартире, Полина Константиновна накрыла им чай и ушла до понедельника (а происходило все в пятницу, часов в восемь-девять вечера). Окна были открыты от духоты — толку от этого было немного, но это важное обстоятельство, потому что все началось, видимо, именно с предгрозового порыва ветра: ветер вдруг ворвался в комнату, ахнули с дребезгом тут же захлопнувшиеся створки окна, полетели со стола бумажные салфетки, он кинулся их (зачем-то) ловить, зацепил стакан, чайник, вазочку с конфетами, еще что-то, все полетело на скатерть, на пол, Академик с неприличным смехом (хотя чего тут, спрашивается, было смешного?) выскочил из кресла, спасая штаны от разлившегося чая.

Нет, марок, разумеется, на чайном столе не было. Все альбомы и кляссеры оставались там, где они их рассматривали — на отдельном столике в углу, где шкафы с коллекцией. Но вот что странно: почему-то и некоторые кляссеры тоже оказались на полу, хотя до них от места чаепития было не меньше трех метров, а скорее, даже больше. Он не может толком объяснить, как это произошло. Он и сам этого не понимает. Словно затмение какое-то с ним внезапно тогда приключилось. Только что вот сидел он за чайным столом и ловил улетающие салфетки и вдруг, без всякого перехода, сидит уже на диване у дальней стены, Академик с лязгом орудует щеколдами, запирая окна, а кляссеры — лежат на полу, четыре штуки, и несколько марок в клеммташах из них выскочило и тут же рядом пребывает — на полу, рядом с журнальным столиком и под самим столиком.

Нет, тогда он этому никакого значения не придал — испугался только, не попортились ли выпавшие марки. Но все оказалось в порядке, марки были целы и невредимы, они с Академиком тут же собрали их и положили в соответствующие кляссеры на нужное место. Нет, он уже не помнит, что это были за марки. Кажется, Британская Центральная Африка. Да, это неважно, рядовые какие-то, по сто-двести «михелей», ничего особенного, поэтому и не запомнились.

Вообще-то, по правде говоря, многие обстоятельства тогдашних событий ему не запомнились, и весь тот вечер в памяти до сих пор как бы затянут этакой смутной дымкой, и по поводу каких-то простейших вещей остались и остаются неясные недоумения. Например: был телефонный звонок сразу после аварийного чаепития или ему это только кажется теперь? Вроде бы все-таки был. А может быть, и не было. Разогревали они с Академиком чайник по второму разу, или он, Академик, тут же после инцидента и удалился, сославшись на позднее время? Не вспоминается. Провал. Неясность. Вряд ли это важно для дела, но факт тот, что в памяти все это смотрится до странности нерезко, словно в расфокусированный бинокль

Он грязный, грязный тип! У него внуки в институте уже учатся, а он все за девками гоняется, старый козел. И язык у него грязный, что ни слове — похабщина. Можете себе представить — вдруг ни с того ни с сего сообщает мне: он у врача, видите ли, был, анализы какие-то делал, так у него все сперматозоиды, видите ли, оказались живые! А⁉ Какое мне, спрашивается, дело до его сперматозоидов? Грязный он, грязный, и все мысли у него грязные. И вор. Я вам сейчас скажу откровенно, что я сам об этом думаю: он меня чем-то отравил. Он же химик. Подсыпал мне в чай какую-то дрянь и, пока я лежал в беспамятстве, взял из коллекции, что ему захотелось. А кляссеры на пол бросил: как будто они от ветра туда свалились. Не зря же про него ходит дурная слава, что он гипнотизер: является к человеку, якобы честно купить у него коллекцию, наведет на него дурь, тот и отдает ему за бесценок. Потом спохватится, бедняга, да только поздно, и ничего уже никому не докажешь Тем более: академик же, лауреат! «Как Вы можете даже подумать о нем такое?!. Ай-яй-яй!» А вот и не «ай-яй-яй». Очень даже не «ай-яй-яй».

СЮЖЕТ 5/4

Юрий слушает все эти сбивчивые жалобы пополам с инвективами почти отстраненно — он близок к обмороку. Сердце бьётся с перебоями и уже даже не бьётся теперь, а лишь судорожно вздрагивает, как лошадиная шкура под ударами вожжей. Он отчаянно борется с наползающей дурнотой, его мучает одышка, а в голове крутится, как застрявшая пластинка, единственная фраза из какого-то романа:

«И вот тут-то я и понял, за что мне платят деньги!»

Пару раз он уже ловит на себе косой, сердито-обеспокоенный взгляд Работодателя, но отвечает на эти взгляды только раздраженным насупливанием бровей, а также злобными гримасами в смысле:

«Да, пошел ты! Занимайся своим делом!».

Такой сумасшедшей концентрации вранья давно ему встречать не приходилось, а может быть, и не встречал он ничего подобного и вообще никогда. Серый-пыльный Тельман Иванович врёт, буквально, через слово, почти поминутно, причем без всякого видимого смысла и сколько-нибудь разумно усматриваемой цели. Каждая его очередная лживость хлестает несчастного Юрия вожжой по сердечной мышце, поперек обоих желудочков и по коронарным сосудам заодно. Он уже почти перестаёт улавливать смысл произносимых Тельманом Ивановичем лживых слов и молит Бога только об одном — не обвалиться бы сейчас всем телом на стол, прямо на всю эту свою регистрирующую и контролирующую аппаратуру, а в особенности — на Главную Красную Кнопку, об которую он уже указательный палец намозоливает, непрерывно её нажимая.

— Вы меня спрашиваете, почему я ничего не предпринял. (Удар по коронарам: вранье — ничего подобного никто у него не спрашивал!) А что? Что мне было делать? Я, между прочим, еще как предпринимал! Какие только варианты не перепробовал! Лично к нему ходил и знал же, что пустой это номер, но пошел! «Как Вам не стыдно» — говорю! (Вранье.) В лоб его спрашиваю: «Где же ваша совесть, господин хороший?» (Вранье, ложь, ложь.) «Ведь вы же заслуженный, — говорю, — пожилой человек! О Боге пора уже подумать!» (Врет, врет, серый крыс — никуда он не ходил, никого в лоб ни о чем не спрашивал)

— И что же он вам на это ответил? — Работодатель наконец включается (и как всегда, в самый неожиданный момент).

— Кто?

— Академик. Что он вам ответил на поставленные в лоб прямые вопросы?

— Ничего. А что он мог ответить? Молчал себе. Улыбался только своими искусственными челюстями.

— Не возражал? Не возмущался? Не угрожал?

Тут Тельман Иванович словно бы затормозит. Жуёт серыми губами. Вытаскивает клетчатый платок, вытирает лоб, губы, руки почему-то вытирает — ладони, сначала левую, потом правую.

— Плохо вы его знаете, — говорит он наконец.

— Я его вовсе не знаю, — возражает Работодатель, — Кстати, как Вы сказали его фамилия?

— А я разве сказал? — спрашивает Тельман Иванович. У него даже остроконечные ушки встают торчком.

— А разве не сказали? Академик… академик Вышеградский, кажется?

Тельман Иванович ухмыляется только, с некоторой даже глумливостью.

— Нет, — произносит он почти высокомерно, — Не Вышеградский. Отнюдь.

— А какой?

— Я не хотел бы называть имен, — произносит Тельман Иванович еще более высокомерно, — Пока мне не станет ясно, готовы ли Вы взяться за мое дело и что именно намерены предпринять.

Однако, Работодателя осадить и тем более нахрапом взять невозможно. Никому еще (на памяти Юрия) не удавалось взять Работодателя нахрапом. Он ответствует немедленно и с неменьшим высокомерием:

— Не зная имен, — говорит он, — Я совершенно не могу объяснить Вам, что я намерен предпринять, и вообще не могу даже решить, готов ли я взяться за Ваше дело.

Сцена 6. Любовь к неуплате почтового сбора

СЮЖЕТ 6/1

Тельман Иванович молчит, наверное, целый час, а потом шмыгает носом и говорит жалобно:

— Я ведь с ним и сам без малого до уголовщины докатился. Вы не поверите. Серьезно ведь раздумывал подослать лихих людей, чтобы отобрали у него или хотя бы, — лицо его искажается и делается окончательно неприятным, — Хотя бы уши ему нарвали… чайник начистили хотя бы. И главное — недорого ведь. Пустяки какие-то. Слава Богу, Фрол Кузьмич отговорил, спасибо ему, а то вляпался бы я в уголовщину, вовек бы не расхлебался…

— И сколько же с Вас запрашивали?

— Да пустяки. Пятьсот баксов.

— Хм. Действительно, недорого. С кем договаривались?

Тельман Иванович немедленно ощетинивается:

— А какая Вам разница? Зачем это Вам?

— А затем, — произносит Работодатель наставительно, — Что я должен знать всех, без исключения, кто в эту историю посвящен. Без всякого исключения!

— Да никто в эту историю не посвящен…

— Ну, как же — «никто». Фрол Кузьмич — раз…

— Да, ничего подобного! — протестует Тельман Иванович и даже для убедительности привстаёт над креслом своим, застывши в позе напряженной и вовсе не изящно, — Я ему только в самых общих чертах… без имен… без никаких деталей…

«Деликатнейшее дело. Затронуты важные персоны». И все. Что Вы⁉ Я же все понимаю!

— Это хорошо. А как все-таки насчет бандюги Вашего, ценой в полштуки баксов?

— Да я вообще ни с какими бандюгами не общался! Что Вы! Просто есть знакомый мент один. Ему я вообще ничего не сказал, сказал только что, надо бы одного тут проучить…

— Академика.

— Да нет же! Просто одного типа. И все!

«Это правда. Во всяком случае здесь нет ни грана прямого вранья — и на том тебе спасибо, серый пыльный человечек», — думает Юрий, вконец замученный сердечными экстрасистолами.

Работодатель выжидает секунду (не загорелся ли красный) и продолжает:

— И в Обществе Вы никому об этом не рассказывали?

— Еще чего! Конечно, нет.

— Друзьям?

— Нет у меня друзей. Таких, чтобы.

— Знакомым филателистам?

— Господи, нет, конечно.

— Сыну? Жене?

— Да перестаньте. Какое им до меня дело? — вздохает Тельман Иванович, — У них свои заморочки.

— Но, таким образом, получается, что об этой прискорбной истории не знает никто?

— Да. Именно так. Что я Вам и докладывал. Никто.

— А почему, собственно? — спрашивает Работодатель вроде бы небрежно, но так, что Тельман Иванович сразу же напрягается и даже вцепляется сизыми ручонками в подлокотники.

— Н-ну… как «почему»? А зачем?

— Я не знаю, зачем, — Работодатель пожимает плечами. — Я просто хотел бы уяснить себе. Для будущего. Как же это получается? У вас украли ценнейшую марку. Вы знаете, кто. Вы догадываетесь, каким образом. Проходит четыре месяца, и теперь оказывается: никаких серьезных мер Вы не предприняли… никому о преступлении не сообщили… даже в милицию не обратились. Почему?

Это интересный вопрос! И Тельман Иванович на него не отвечает. Точнее, отвечает вопросом:

— Я не понимаю, Вы беретесь за мое дело? Или нет?

— Пока еще не знаю, — отвечает Работодатель, — Пока еще я думаю, размышляю… А какую, собственно, марку мы будем разыскивать?

Тельман Иванович весь морщится и моментально делается похож на старую картофелину:

— Слушайте. Вам так уж обязательно надо это знать?

— Мину-у-уточку! — произносит Работодатель бархатным голосом, — А Вы сами взялись бы разыскивать украденный предмет, не зная, что это за предмет?

— Да, да, конечно… — мямлит Тельман Иванович. Ему очень не хочется называть украденный предмет. Ему хочется как-нибудь обойтись без этого, — А разве нельзя просто указать: редкая, ценная марка? Очень редкая, очень ценная… Уникальная. А?

— Где «указать»?

— Н-ну, я не знаю… Как-нибудь так… Без названия. Описательно… Все равно же это только для специалистов. Для профессионалов, так сказать… А так — зачем…? Кому…?

Он говорит все тише и тише, а потом замолкает. Бормотать и дальше маловнятную чепуху ему уже неприлично, называть предмет не хочется, а как со всем этим клубком противоречий быть, он не знает — сидит молча, склонив головушку на грудь и рассматривает сложенные на коленках ладошки.

— «Британская Гвиана»? — вдруг спрашивает, а вернее, негромко произносит Работодатель.

Тельман Иванович трепещет и сразу делается бледен.

— Откуда Вы знаете? — шепчет он спертым голосом.

Работодатель пожимает плечами:

— Какая Вам разница? Знаю. Догадался.

СЮЖЕТ 6/2

Некоторое время они смотрят друг на друга, не отводя взглядов. Работодатель — уверенно, с горделивым смирением ученика, одержавшего замечательную, но неожиданную победу над господином учителем. А Тельман Иванович — испуганно, даже затравленно, не понимая, поражаясь, медленно оправляясь от нанесенного удара и в ожидании новых ударов…

— Да, ничего Вы не знаете! — произносит он облегченно и уже с пренебрежением, — Слышали звон да не поняли, откуда он. Вы же про одноцентовик красный думаете… Нет, батенька, не туда попали! Эка хватил, одноцентовик! А впрочем, откуда Вам знать. В детстве, небось, марки собирали?

— В детстве, — признаётся Работодатель.

Называется марка «Британская Гвиана, первый номер». Как бы расшифровывая это лошадиное (из области рысистых испытаний) название, Тельман Иванович описывает ее также, как «два цента на розовой бумаге». Таких марок на свете не так уж и мало, целых десять штук, но все они, оказывается, «гашеные», «прошедшие почту», а Тельман-Ивановичева марка «чистая», «правда, без клея», и это обстоятельство («чистота» ее, а не отсутствие клея) является решающим: мало того, что она переходит в силу этого обстоятельства в категорию «уникум», так вдобавок еще никто, оказывается, не знает о существовании таковой, никто в мире, ни один живой человек: она великая и сладкая тайна Тельмана Ивановича, символ его абсолютного над всеми превосходства и, похоже, ось всего его существования среди людей и обстоятельств…

— А откуда она у Вас? — спрашивает Работодатель и Тельман Иванович тотчас же замолкает, словно ему перехватывают горло.

СЮЖЕТ 6/3

Работодатель терпеливо ждёт. В комнате так тихо, что Юрий, кажется, даже слышит слабое сипение магнитофонной ленты в кассетнике.

— Зачем? Ну, зачем Вам это знать? — шепчет, наконец, Тельман Иванович, да с такой мукой в голосе….

Но, Работодатель, похоже, несколько смягчается.

— Можно, ведь, без деталей, — говорит он сочувствующе, — Как, что, когда — это, не важно. Я хотел бы только знать, кто был последним владельцем? До Вас?

— Не знаю, — говорит (выдавливает из себя с очевидным трудом) Тельман Иванович. (Правда, констатирует Юрий — не без удивления.)

— Как так? — говорит Работодатель. Он тоже удивлен, — Как это может быть? Чтобы, Вы этого не знали?

Тельман Иванович молчит. Он опять молчит — снова серый, крысоватый, унылый, и снова рассматривает сизые свои ручонки, смирно сложенные на коленях.

— Ну, хорошо, — говорит Работодатель, — Ладно. Господь с Вами. Не хотите — не надо! Обойдемся. А как все-таки зовут Вашего академика? Да не упрямьтесь Вы, в самом деле! Вы ведь уже все про него рассказали: академик, химик, марки собирает, крупный спец по английским колониям… Петербуржец. Неужели Вы полагаете, что мы его теперь не вычислим? Да вычислим, конечно же, только лишний шум поднимем своими расспросами. Подумайте сами: ну зачем нам с Вами лишний шум?

Тельман Иванович, видимо, этой энергичной речью вполне убеждается, но ведёт себя тем не менее несколько неожиданно. Он вдруг поднимается из кресла, наклоняется над столом Работодателя и, сказав негромко: «Где тут у Вас можно…?», принимается ему что-то царапать на четвертушке листка.

— Только не надо «ля-ля-ля». Я вам ничего не говорил! — объявляет он не без торжественности и демонстративно двигая листок Работодателю под нос. Потом возвращается в кресло, смотрит почему-то на Юрия (впервые за все это время — с вызовом смотрит, горделиво, «знай наших») и повторяет:

— Не надо «ля-ля-ля». Не сказано, значит, не сделано!

Некоторое время Работодатель разглядывает его с видом, пожалуй, слегка ошеломленным, берёт листок, читает написанное, удовлетворенно кивает, а затем извлекает из нагрудного карманчика тускло блеснувший «Ронсон», выщелкивает длинный синеватый огонек, подносит к нему листочек и, подождав, пока огонь доберется до пальцев, бросает обугленные останки в медную пепельницу.

— Так? — спрашивает он у Тельмана Ивановича.

— Можно и так, — соглашается Тельман Иванович как бы равнодушно, но на самом деле очень довольный.

— Только так! — произносит Работодатель строго и принимается размешивать и растаптывать пепел огрызком карандаша,

— У меня сложилось несколько противоречивое впечатление о Вашем деле, — говорит он, — Мне нужно подумать, прежде чем я приму окончательное решение.

Тельман Иванович печально кивает. Он со всем согласен. Он, кажется, вообще больше не слушает, что ему говорят. И едва только Работодатель делает паузу — значительную паузу перед тем, как сформулировать самое деликатное, Тельман Иванович вдруг сообщает:

— У меня отец был филателистом…

СЮЖЕТ 6/4

Работодатель вежливо замолкает, ожидая продолжения, но продолжения все нет и нет, минута проходит (это очень долго, когда в разговоре возникает минутная пауза, это мучительно долго — безнадежно глухая пропасть немого времени), потом идёт другая, и тут наконец Тельмана Ивановича прорывает:

У него отец был филателистом. Не знаменитым каким-нибудь, нет, денег вечно не хватало, но зато самоотверженным и знающим, Тельман Иванович многому у него научился и вообще пошел по стопам. Так вот отец привез из Германии, после войны, в качестве трофея, некоторое количество марок время тогда было такое, многие целыми чемоданами привозили, и некоторые, ныне замечательные, коллекции начали произрастание свое именно тогда, из этих самых чемоданов. У отца же никаких чемоданов в помине не было — так, несколько альбомов и обувная коробка, набитая марками разных стран и времен. И вот много лет спустя, уже отца в живых не было, уже сам Тельман Иванович выбился в люди и стал известен в кругах специалистов, попалась ему под руки эта коробка, и решил он разобраться, что там за материал и не найдется ли там что-нибудь интересненькое.

В коробке среди прочего обнаружился желтый, плотный конверт из-под фотобумаги «Кодак», а в конверте этом — несколько десятков самых разных марок, в том числе и на обрывках конвертов. Вообще говоря, «марки на вырезке» (то есть аккуратно вырезанные из конверта таким образом, чтобы остались тут же при марке почтовые штемпеля, служебные наклейки и прочая специфическая мутотень), такие марки ценятся особо, но здесь, в желтом конверте, наличествовали только какие-то драные обрывки конвертов и открыток, грязноватые, иногда даже замасленные и совершенно неколлекционные на вид.

Рис.6/4. Кювета с марками

Он собрал их в общую кучу и положил в кювету с теплой водой, чтобы отмокли от бумаги сами марки — в основном «рядовые немецкие княжества и кое-какая небезынтересная Швейцария». Каково же было его изумление, когда полчаса спустя обнаружил он в остывшей воде — среди обрывков размокшей бумаги и отклеившихся свободно плавающих рядовых марок это ослепительное чудо на розовой бумаге, Британскую эту Гвиану номер один, в великолепном состоянии, прекрасно обрезанную, «экземпляр кабинет» или даже «люкс-сьюперб», чистую, негашеную, но, к сожалению, правда, без клея. Не исключено, между прочим, что изначально она была даже с клеем, как и положено быть чистой почтовой марке, да в теплой воде клей безвозвратно растворился, но, возможно, что клея у нее не было никогда, как это встречается частенько у марок, выпускаемых в жарких тропических странах.

Теперь можно только гадать, кто был предыдущим владельцем этого уникума. Ясно только, что был это человек осторожный и предусмотрительный, равно как и человек грамотный и хорошо понимавший, какое сокровище находится у него в руках. И в ожидании нелегких времен и дурных перемен он принял надлежащие меры — не без остроумия спрятал свою драгоценность: положил на небрежный обрывок старого конверта и сверху аккуратненько наклеил какую-то обыкновеннейшую Баварию, скорее всего, двадцатых годов выпуска, чтобы размером была побольше, а привлекательностью — поменьше. Простейший расчет: если кто-нибудь и покусится на коллекцию, то рядом с красивыми золочеными «альбомами Шаубек» кого заинтересует и соблазнит ботиночная коробка, набитая второстепенными марками, и тем более в этой коробке — невзрачный желтый пакет из-под фотобумаги «кодак»?

Рассказывая всю эту авантюрную, в манере Луи Буссеара, историю, Тельман Иванович проникновенен и откровенен настолько, насколько это вообще в силах человеческих. И вся его история, как это ни удивительно, правда, на редкость чистая, беспримесная правда. За одним, впрочем, но довольно существенным исключением: не было желтого конверта в коробке из-под обуви. Не было его там. Он попал к Тельману Ивановичу каким-то другим образом. Совсем другим. И Тельман Иванович почему-то не желает рассказывать, каким именно.

Лирическое отступление №2. «Отец Тельмана Ивановича Епанчина»

В большом и даже огромном кабинете (где всё огромное — кресла, электрический свет, стол, окна, занавешенные титаническими портьерами, портрет Ленина во всю стену) находятся два маленьких человечка, похожие чем-то друг на друга: оба серые, с редкими серыми волосами, зачесанными назад, со щеками, навсегда изуродованными оспой, только один из них спокойно стоит у стола и лицо его неподвижно, а другой сидит тут же, у этого же стола, в гигантском кресле и весь, вместе с лицом, мучительно подергивается, словно кресло обжигает ему задницу.

То ли встать ему хочется руки по швам, то ли уменьшиться до нуля, вообще исчезнуть и оказаться в другом каком-нибудь месте, и мысли его так же лихорадочно и болезненно подергиваются, как и он сам. Он, разумеется, вглухую молчит и вообще старается не дышать. И молчит (долго, непереносимо долго молчит).

Второй человек — смотрит в простенок между окнами, в никуда, словно догадывается, что, посмотрев на человечка в кресле, может нечаянно убить его этим взглядом. Потом он говорит, тихо и почти неразборчиво:

— Есть мнение, что надо сделать хороший подарок нашему другу и союзнику господину Рузвельту. Мне сообщили, что он филателист. Занимается филателией. Это правда, товарищ Епанчин?

— Так, точно, товарищ Сталин! — человечек в кресле запинается и судорожно откашливается, — Извините… И говорят, что — страстный филателист!

Наступает новая долгая, изнуряюще долгая, мучительная пауза.

— А что это означает — «филателия»?

— Собирание почтовых марок, товарищ Сталин. С целью их коллекционирования, а также…

— Это я знаю. Я спрашиваю: что само это слово означает «фи-ла-те-лия»? На каком языке?

— Это греческий, товарищи Сталин. А перевод… как бы это точнее выразится… Буквально?

— Конечно. Лучше всего буквально.

— «Нелюбовь к почтовой оплате»… Наверное, так, будет точнее всего.

— Как Вы сказали?

— «Нелюбовь к почтовой оплате», товарищ Сталин. А еще точнее: «любовь к неуплате почтового сбора».

Стоящий человек говорит с удивлением:

— Глупость какая-то… — он молчит и добавляет, — И вообще, занятие глупое. Взрослый, умный человек, политик, а занимается глупостями.

Он снова молчит.

— А может быть, он никакой не умный? Может быть, все только считают, что он умный, а на самом деле — глупец?

И он смеётся — тихо, весело и неожиданно, словно смеётя, вдруг, известный всему миру портрет. И так же неожиданно снова мрачнеет.

— А как Вы думаете, советские марки у него в коллекции есть?

— Думаю, что есть, товарищ Сталин. Думаю, что у него очень хорошая коллекция советских марок.

— Все советские марки у него есть?

— Думаю, что нет, товарищ Сталин. Думаю, всех советских марок ни у кого на свете нет.

— Почему?

— Существуют редкости, которых всего пять-шесть штук известно, и даже меньше.

— Это хорошо. Это очень хорошо. Задача Ваша определяется. Надо собрать полную коллекцию

— Он будет в восторге, товарищ Сталин. Но это невозможно.

— Почему?

— Невозможно собрать полную коллекцию…

— Считайте, что это партийное поручение, товарищ Епанчин. Надо собрать. Срок — один месяц. Мы думаем, этого будет достаточно. Обратитесь к товарищу Берия. Он в курсе и поможет.

— Слушаюсь, товарищ Сталин! — говорит маленький человечек Епанчин, обмирая от ужаса.

… Но, независимо от этого ужаса, мысль его уже работает привычно. Консульский полтинник придется отдать свой, думает он озабоченно. И ошибку цвета «70 ₽» без зубцов… Где взять перевертку Леваневского с маленьким «ф»?.. Она есть у Гурвиц-Когана, но, он ее продал — кому? Должен знать. Знает. И скажет. Не мне скажет, органам скажет… Товарищу Берия скажет, думает он с внезапным ожесточением, удивившим его самого: он чувствует себя сильным и большим, как это бывает с ним иногда во сне…

Вот так, или примерно так, проходит его единственный и последний в жизни звездный час. Так, или примерно так, он рассказывает об этом сыну своему — маленькому, плаксивому, капризному, но умненькому Тельману Ивановичу. Но, он ничего не рассказывает о том, что переживает, пока везут его в Кремль на огромной черной машине. И как героически сражается он в огромном кабинете с приступами медвежьей болезни. И как сваливается на другой день с сердечным приступом — от нервного перенапряжения.

«В скучных разговорах о людях прошлого сокрыты тайны их великих свершений».

И уж, конечно, ничего не рассказывает он о том, как, сидя на специальной квартире, четыре страшные недели лихорадочно составляет подарочную коллекцию для чертова американца из тех многих коллекций, которые приносит ему неприятный человек в штатском — иногда молчаливый, иногда почему-то болезненно разговорчивый, иногда сдержанный, а завтра вдруг развязный, вчера красивый (кровь с молоком), а сегодня никакой, но всегда крайне неприятный в общении, и глаза у него всегда волчьи, несытые, нацеленные и как бы приценивающиеся.

Есть, есть что рассказать!

Как в промерзшем насквозь, до последнего винтика, самолете летит вынутый среди ночи из постели неизвестно куда, оказывается, в Ленинград, на улицу Попова, в Музей связи, где замерзает в ледяном, промерзшем до подвала, некогда роскошном доме Государственная коллекция — бесценное филателистическое сокровище под присмотром полумертвого хранителя, не похожего уже на человека, а, скорее, на черную мумию, запеленутую в три шубы и в извозчицкий тулуп…

…Как руки у него трясутся и делалается нехорошо, когда в принесенной штатским человеком очередной коллекции он узнаёт коллекцию знакомую, сто раз виденную раньше, вылизанную до блеска его завистливыми глазами. И хозяин, естественно, вспомнился сразу же, но не как живой человек, а как уже покойник, хотя он догадывается, конечно, что никого они не убивают, просто конфискуют для нужд государства и соответствующую расписку дают… ну, сажают — в крайнем случае… в самом крайнем.

Ему не хочется об этом думать.

…Как теряет он однажды сознание, когда вместо привычного волка в штатском является вдруг на спецквартиру какой-то чин в мундире и орёт с порога:

«Саботируешь, сука, в рот тебе нехороший? Препятствуешь следствию?».

Оказывается, что он в списке указал неправильно фамилию одного филателиста, «с» написал вместо «ц» — откуда же ему знать, как эта сволочная фамилия пишется, в паспорт же он к нему не заглядывал, а они найти его не могут, весь Горький переворачивают — нет такого, как в землю проваливается.

Слава Богу, все тут же выясняется и обходится одним неистовым этим криком да небольшим расстройством до конца дня. Потом все кончается.

Его вызывают, благодарят, подписку берут о неразглашении, а через несколько месяцев (война уже тоже кончается) дают квартиру, — правда, в Ленинграде, но зато хорошую, двухкомнатную, на третьем этаже (в Москве он живёт в полуподвале с окнами на общественный туалет). А еще через полгода приглашают к большому начальнику и тот, с улыбкой, вручает ему ордер на получение конфиската: разрешение получить конфиската в количестве «два экз.», на его собственный выбор. Как сотруднику, проявившему себя, («Вы же свои марки отдали, из своей коллекции, мы же знаем, не забыли…»).

На складе конфиската сонный толстомясый старшина выбрасывает перед ним на прилавок штук двадцать альбомов. Господи, это, как в прекрасном сне! Он выбирает и выбирает, листает, проглядывает, откладывает, принимает решение и тут же берёт его назад. О, сладкие муки выбора на халяву! А потом, уже решившись, уже выбрав, уже отложив, уже даже раписавшись в получении, не выдерживает, ноет, принимается просить, клянчить, канючить со слезами в голосе: ну, еще что-нибудь, ну, вот, хотя бы этот маленький кляссерчик (с подборкой, «черного пенни», между прочим), малюсенький, его, наверное, и в описи-то нет.

И представьте себе: толстомясый оказается человеком с сердцем в груди. Кляссерчика он, конечно, не даёт, но выставляет на прилавок несколько картонных коробок, по виду, из-под обуви, и предлагает: выбирай, не жалко. И он выбирает… Чепуха там какая-то, «Altdeutschland» на маленьких вырезках с гашениями, но тоже ведь — на дороге не валяются. Взял. Пусть лежат.

Этих деталей, он тоже никогда, даже сыну не рассказывал, и уж конечно, ни слова никому не сказал, что до конца жизни так и проработал «на них» консультантом по конфискату. И ни разу, между прочим, об этом не пожалел.

Сцена 7. Малое Мотовилово

СЮЖЕТ 7/1

Декабрь. Санкт-Петербург

— Чаю, чаю накачаю, кофию нагрохаю, — задумчиво поёт Работодатель на некий не вполне определенный, но безусловно варварский мотивчик.

— Это ещё что такое? — спрашивает Юрий без особого интереса.

— А хрен его знает! Ситуация навеяла.

Рис.7/1. Чаепитие

Они сидят за столиком для подписания договоров и пьют чай, поданный и сервированный Мириам Соломоновной. Чай безукоризненно горячий, рубиновый, цейлонский, в тонких стаканах с серебряными подстаканниками. К чаю предлагается песочное печенье «Нежность» и божественные плюшки домашней выпечки — Мириам Соломоновна, как всегда, на недосягаемой высоте.

Юрий, впрочем, пьёт чай без всякого удовольствия и все время судорожно зевает. Ему не хватает кислорода после перенагрузки и хочется прикорнуть минуток, хоть, на десять.

«Слечу когда-нибудь с нарезки, — думает он обреченно, — Ну, и работку я себе подобрал, мама дорогая… заработаешь тут… инфаркт»

СЮЖЕТ 7/2

— Я все-таки не понимаю: у тебя что-то внутри щелкает, или как? — спрашивает, вдруг, Работодатель и смотрит пристально.

— Или как, — неприветливо отвечает Юрий.

Он выбирает себе плюшку поподжаристей, неохотно откусывает, отпивает из ложечки.

— Нет, но все-таки… — настаивает Работодатель, — Я и сам не лаптем деланный, слава Богу, не жалуюсь, как-нибудь вранье от правды отличу, но не на сто же процентов, в самом деле.

— А я — на сто. Вот и вся между нами разница. Ты мне за эту разницу деньги платишь.

— Хорошо, хорошо. Деньги… Тебе бы все о деньгах… А ты объясни. Сколько раз уже обещал. Ну, вот что ты чувствуешь, когда он врет, какое при этом у тебя ощущение? Физически?

Юрий мучительно хрустит челюстями, подавляя в зародыше очередной зевок.

«Ну, как это можно объяснить, — думает он обреченно, — И в особенности здоровому человеку объяснить, у которого сердце, как метроном… Никак не объяснить. Да и незачем»

— Как будто жизнь уходит через плечи! — говорит он медленно.

И тут же сам себе удивляется. Не хотел ведь говорить, а все-таки сказал. И совершенно напрасно, разумеется.

— Это, что — цитата? — осведомляется Работодатель.

— Нет. Это, такое ощущение.

— Только не надо наводить хренотень на плетень!

— Да шел бы ты!

— Не крал у него никто этой марки — вдруг, меняет тему Работодатель.

— То есть?

Работодатель заканчивает со своим чаем, откидывается на спинку дивана, переплетает голенастые ноги диковинным джинсовым винтом и занимается «Ронсоном» с сигареткой — аккуратно закуривает, пускает два аккуратных колечка в потолок, смотрит на Юрия, прищурившись:

— Ты, главное, не углубляйся, — советует он проникновенно, — Зачем это тебе? При твоих-то моральных принципах?

«Вот, уж, точно говорят, — думает Работодатель, — Простота хуже воровства… Чудной парень. Другой бы, с этим его уменьем отличать ложь, уже огромное состояние бы себе сколотил, мне бы такое… А этот? Сколько я его знаю, даже машину не купил, так и ходит пешком…»

СЮЖЕТ 7/3

«Мои моральные принципы… — думает Юрий, — О, Боже! „Не бери чужого и не слово говори ложно“. А в остальном: „перекурим — тачку смажем, тачку смажем — перекурим“. Роскошная нравственная палитра, снежные вершины морали…».

— Перекурим — тачку смажем, — говорит он вслух, — Тачку смажем перекурим…

— Воистину так! — восклицает Работодатель и, словно спохватившись, принимается затаптывать окурок в пепельнице, — Поехали! Нам еще пилить и пилить — сорок пять кэмэ по слякоти.

— Пусть принесёт остальное! — вдруг, гаркает Работодатель кому-то по телефону, — Так ему и передай. И таким же вот тоном. Пускай в штаны поднавалит, Простатит Аденомыч неоперабельный!

«Простатит Аденомыч» — это жемчужина дня и Юрий с удовольствием аплодирует, отдавая Работодателю должное. Однако Работодатель настраивается уже на серьезный лад.

— Собирай писалку, — командует он, — Да, пошевеливайся, я уже одет, как видишь.

— Секретку или обычную? — спрашивает Юрий.

— Бери обе. На всякий случай. Обе пригодятся.

— Слушаюсь, командир, — говорит Юрий и принимается собирать регистрирующую аппаратуру.

СЮЖЕТ 7/4

В машине Юрий налаживается подремать — расслабляется, пристроив голову в щели между спинкой и стенкой, закрывает глаза и пытается думать о приятном. Как он идет в подвальчик «24 часа» и накупает там вкуснятинки для Жанки: карбоната, семги, осетринки горячего копчения… французкий батон… маслица «фермерского»… «икорки, понимаю-с»… И бутылку 'Бефитера", и швепс-тоник, разумеется…

«Пусть это у нас будет пир духа, — думает он со сладострастием, — Вечер плотских утех и радостных возлияний… Только вот если клиент попадется нехороший, ничего из плотских утех не получится, измотаюсь, как жесть на ветру…»

— И где это всё будет у нас происходить? — спрашивает Юрий.

— В населенном пункте Мотовилово.

— О, Мотовилово! Пуп земли русской.

— Нет, браток, — возражает Работодатель, — Пуп земли это Большое Мотовилово, а мы с тобой едем в Малое.

Юрий снова закрывает глаза и расслабляется. Малое, так Малое. Хоть и вовсе Микроскопическое. Микро-Мотовилово — это звучит даже недурно. Макро-Мотовилово и Микро-Мотовилово…

«Еще часа три, — думает он, — Ну, пускай четыре, и все кончится, и я дома, и можно будет на все наплевать. Лишь бы клиент не оказался тяжелым».

— А кто он такой — этот твой, Галошин? — спрашивает Юрий, не раскрывая глаз.

— Не Галошин, — говорит Работодатель наставительно, — и не Калошин, а Колошин. От слова «колоситься». «Раннее колошение хлебов»… Он секретоноситель.

— То есть?

— То есть, лицо, которому известны сведения, оставляющие государственную тайну.

Услышав это, Юрий тревожится и раскрывает глаза:

— Еще чего нам не хватало! Зачем это тебе?

— Не боись, не боись. Все схвачено. Никто — ничего. На самом деле он у нас глубокий инвалид, бесконечно от всего далекий. Так что успокойся и дрыхни дальше. Нам еще пилить и пилить, а дорога — вон какая.

СЮЖЕТ 7/5

Дорога — каток.

«Вляпаемся сейчас в какой-нибудь „Мерседес“, — думает Юрий, окаменело уставясь в роскошные красные фонари впереди ползущей иномарки, — Вовек не расплатимся… Или в нас кто-нибудь вмажется, мэн крутой. С тем же результатом»

Машину ведёт без всякой видимой причины. Юрий крепче вцепляется в скобу правой рукой, а левой упирается в Торпедо — для прочности.

«Для прочности, для легкости и для удобства стекания крови», — проносится через сознание ни с того ни с сего.

В лучах фар впереди сверкает синий указатель «М. Мотовилово, 6 км». Работодатель снижает скорость до минимума и с величайшими предосторожностями поворачивает направо (хорошо хоть, что, не налево!), на заметенную девственным снегом дорогу с неглубокой колеей. По обеим сторонам здесь высятся восхитительно безопасные сугробы, за сугробами чернеет шатающийся под ветром кустарник, а в лучах фар, слава Богу, теперь нет ничего, кроме столбов крутящейся снежной крупы и серебристо-черной пустоты.

А если встретите ее на воле вы,

То не старайтеся собой увлечь

Здесь, за решеткою, в темнице каменной,

Лишь я любовь ее могу сберечь…

С последними словами этой древней тоскливой песни, сочиненной, говорят, знаменитым тюремным бардом еще времен Великих Посадок, подъезжают они к настежь распахнутым, с покосившимися створками воротам в дощатом высоком заборе.

СЮЖЕТ 7/6

Малое Мотовилово

Обширный двор внутри изгороди пуст. В глубине светится разноцветными зашторенными окнами трехэтажный плоский дом с заснеженными автомобилями у подъезда. В светлом и пустоватом вестибюле висит некий незнакомый, но крепкий дух, не больничный какой-то, скорее, зоологический или ботанический, а может быть, просто сердечных капель в смеси с легким, словно бы мерцающим, запашком какого-то неопределенного говнеца.

Работодатель, видимо, уже бывал здесь. Они входят без стука в стеклянную, но закрашенную белой краской по стеклу дверь с табличкой (которую Юрий прочитать не успевает: что-то вроде «дактилоскопия» или «отоларингология» мелькает и в памяти не задерживается). За дверью оказывается комнатушка — стол, стеклянные стеллажи (с лекарственными пузырьками) справа-слева, страшноватые медицинские схемы-расчленёнки, развешанные по стенам.

За столом читает газету «КоммерсантЪ» человек в белом несвежем халате, похожий на кого угодно — на палача, на мясника, на гардеробщика, но никак не на врача и даже, пожалуй, не на санитара. Газету он тотчас же опускает и откладывает в сторону, а сам начинает смотреть на вошедших светлыми, редко мигающими глазами — круглоголовый, коротенькие волосы белобрысым ежом, тяжелая челюсть и массивные плечи профессионального вышибалы.

— Алексей Матвеевич нам назначил, — поспешно сообщает ему Работодатель с некоторой даже (как Юрию показалось) угодливостью и снова глядит на часы, — Романов, Павел Петрович. Контора «Поиск-стеллс».

Плечистый доктор опускает глаза, разбрасывает толстым пальцем на столе беспорядочные бумажки и тем же пальцем ведёт сверху вниз по какому-то явно списку. Видимо, обнаружив там царственные ФИО Работодателя, он легко поднимается и, подойдя к дверям в глубине кабинетика, два раза деликатно стукает костяшками пальцев по филенке. Никто и никак ему вроде бы не отвечает, но он легонько толкает дверь и делает Работодателю приглашающий жест: прошу!

СЮЖЕТ 7/7

Они входят. Войдя, Юрий сразу же слепнет и покрывается нервическим потом. В помещении стоит тьма и оглушающе горячий воздух, словно в деревенской бане по-черному. Освещена только неестественно белая постель со скомканными простынями и человек посреди этих простыней — вернее нижняя половина человека: ноги в кальсонах, босые и словно бы неживые, словно бы брошенные кое-как кем-то посторонним.

— Чего ж ты опаздываешь, голубок? — скрипит из темноты сварливый голос, — Сказано было, как? Сказано было: с четырех до пяти. А сейчас сколько?

Голос с неприятной то ли трещинкой, то ли хрипотцой — слыша его, мучительно хочется откашляться.

— Мы так с тобой не договаривались. Сейчас вот отправлю тебя в обратный зад и буду в своем праве!

Работодатель, ничего на этот внезапный выговор не отвечая, извлекает у себя из-за пазухи зеленый пакетик, перетянутый резинкой, и аккуратно кладёт его на прикроватный столик среди стаканов, бутылок, бокалов и тарелок с засохшими объедками.

— Хм… — неприветливый человек в кальсонах немедленно смягчается.

— Ладненько, — говорит он тоном ниже, — Плюнули и забыли. Что так задержался? Дорога плохая?

— Гололед, — подхватывает Работодатель как ни в чем не бывало, — Еле добрались, честное слово. Думал, разобьемся…

— Не тот первый прибежит, кто быстрее бежит, — произносит хозяин постели назидательно, — А тот, кто раньше выбежит! Раньше выезжать надо было, тогда бы и не опоздал. Тогда бы и меня, старого человека, не заставил бы нервничать…

— Виноват, Алексей Матвеевич, — говорит Работодатель смиренно, — Более не повторится.

— Уж я надеюсь! — говорит хозяин заносчиво и спрашивает с отчетливой неприязнью в голосе, — А это кто с тобой? Он — с тобой, я полагаю?

— Со мной, со мной, — успокаивает его Работодатель, — Это, мой сотрудник. Юра его зовут. Он будет Вас записывать, Алексей Матвеевич. Для истории.

— Ха! «Истории для истории». Отчего же. Можно и для истории, это значения не влияет…

К этому моменту Юрий уже привыкает к темноте и начинает помаленьку разбираться в обстановке. Теперь он видит, что комната велика (дальняя часть ее, та, что за кроватью, совершенно скрывается во тьме), есть поблизости, слева, большой овальный стол со стульями вокруг, какие-то циклопические не то шкафы, не то буфеты вдоль стены… толстый ковер под ногами… черные квадраты окон, плотно закупоренные мохнатыми шторами…

Юрий кланяется неловко и принимается расстегивать на себе куртку, одновременно озираясь в поисках подходящего седалища. Ан, не тут-то было!

Рис.7/7. На пол садитесь, на пол!

— На пол садитесь, на пол! — распоряжается хозяин, — На ковер! Ковер хороший, удобный, садись на попу… И раздеваться не велю! Нечего тут у меня блох трясти.

Совсем уже ошеломленный Юрий замирает с пальцами на последней пуговице, а Работодатель — ничего: тут же, не говоря лишнего слова, скрещивает свои длинные ноги и ловко усаживается по-турецки в двух шагах от кровати, ничуть не смущаясь того обстоятельства, что голова его теперь оказывается как раз на уровне хозяйских кальсон. Юрий все еще колеблется, но тут Работодатель так глядит на него (снизу вверх), что приходится немедленно опуститься на корточки, а потом и перейти в позу лотоса — преодолевая хруст в суставах и мучительные боли в нерастянутых, совсем не приспособленных к таким внезапным подвигам сухожилиях.

А странный (и страшный) хозяин уже говорит…

Сцена 8. Алексей Матвеевич

СЮЖЕТ 8/1

…Палата у них была огромная, широкая и длинная, может быть, старинная казарма или царских еще времен казенная больница: высоченные сводчатые потолки, полы, выстеленные расписным кафелем, тюремного вида окна — высоко, три с лишним метра, над полом — и забраны двойной решеткой — одна изнутри, а другая снаружи, по ту сторону стекла. Шестьдесят восемь койко-мест, и почти все время — полный комплект нашего брата: шесть десятков гаврилоидов в возрасте от шестнадцати до шестидесяти.

…Холодно всегда было в этой палате, вечно они там все мерзли, как плешивые собаки, а им говорят: так и положено, цыц! Холодина, скучища, никакого женского персонала, санитары — сплошь мужики, солдатня, да еще и кормят впроголодь: «пятый стол», кашки-машки-какашки, а мясо вареное — по большим только праздникам: на октябрьские, да на майские, да на Новый год.

Но кровати — хорошие, с пружинными матрасами, деревянные, и чистое белье всегда, меняют два раза в неделю, халаты теплые, фланелевые, с полосками, кальсоны и рубахи, правда, похуже, чем здесь, солдатские, проштемпелеванные:

«Шестое Особое Управление ННКВ».

А что это за ННКВ неизвестно, и никогда не было известно никому……Главное, от скуки все подыхают. Книжки читать — не тот контингент, чтобы книжки читать. Прогулок не положено. Остаётся одно: перекуривать да языки чесать. Их всех, конечно, предупредили строго, чтобы не трепались между собой.

«Враг, блин, подслушивает!»

СЮЖЕТ 8/2

— Но как тут можно было удержаться? И о чем еще людям разговаривать, кроме как о своих мучениях. Опять же — все ведь кругом свои. Какие тут могут быть, к растакой матушке, враги, когда я — питерский, а Вован Кривоногий — из Чкалова, а Толька Лапай — вообще даже из лагеря, сука приблатненная…

— … Один был — кавказец, то ли грузин, то ли осетин — он всегда молчал, а когда обращались к нему, только буравит в ответ поганым черным взглядом, так что и не порадуешься, что затеялся с ним разговаривать. Он круглые сутки только спал да жрал, кормили его отдельно от нас, держали на особой диете, но он не толстел и всегда голодный, как волчара, смотреть страшно, как пожирает он курятину вместе с костями или ложкой гребет свою кашу — ни крошки никогда после него в тарелках не остаётся, а пайку ему дают двойную, а может быть, и тройную. Ну, и недаром, конечно. В этом мире ничего даром не бывает. Его брали на процедуры не часто, раз, много два раза в неделю, но уж обратно привозили на каталке, сам идти не мог, и черно-синий становился он после этих процедур, что твой удавленник. Лежит пластом (тихо, без звука, даже дыхания, бывает, не слышно) сутки, и снова — как зеленый огурец…

И вот однажды вечером, все уже помаленьку спать укладываются, разговоры сворачивают, затихают один за другим, он вдруг поднимается с койки, огромный, как статуя какая-нибудь, и идёт, идёт, идёт, ни на кого не глядя, к выходу, где дежурный сержант задницу свою просиживает, в носу ковыряет от скуки. Сержант этот вскидывается (тоже не цыпленок, к слову сказать, мужик ядреный, как сейчас говорят — накаченный), но он его с дороги смахивает, как хлебные крошки со скатерти смахивают, сержант этот без единого пука грохочет по кафелю по проходу между койками да так и остаётся лежать, как Буратино, до поры до времени. А он, прямой, как шкаф, выходит на коридор, грохочет там что-то, верещит, будто кошку прищемили, и — все. Больше мы его не видели никогда, как не было человека… Да и был ли он человеком вообще? Не знаю, судить не берусь. То есть поначалу-то был, конечно, как все, но вот что они потом из него сделали? Это, знаешь ли, вопрос!

СЮЖЕТ 8/3

— … Был еще такой Костик, Костя Грошаков — маленький был шмакодявчик, черненький, армянчик такой… На самом деле, никакой он не армянин, но как прилипло к нему с самого начала «Карапет» да «Аванес», так уж и не отлипло до самого конца. Так вот с ним что сделали? Он ходить перестал. То есть в туалет. Ни писать, ни по большому делу. Совсем. Месяц не ходит, второй не ходит. Все это уже замечают, ржут, жеребцы, шуточки отстегивают, а чего тут смешного? Представляешь, на подводной лодке — экипаж, которому гальюн не нужен? Или космонавты, например? Полезная вещь, и ничего смешного… Потом его от нас перевели. Почему? Куда? Зачем? Явился однажды с процедуры, собрал личные вещи и объявил:

«Прощайте, ребята, переводят меня от вас, не поминайте лихом!»

Причем, веселый весь, будто орден ему дают. Да и мы, надо сказать, тоже не слишком огорчаемся: пахнуть от него стало нехорошо последнее время, карболовкой какой-то, химией, причем особенно сильно — к вечеру…

СЮЖЕТ 8/4

— … В большинстве своем они все самые обыкновенные на обыкновенных. Ширяют их какой-нибудь дрянью по три раза в день, растягивают на станках из металлических серебристых трубок, крутят на этих станках разнообразно, пока кости из суставов не выползают… поят микстурами, таблетки заставляют глотать по пригоршне в день… держат — кого в полной темноте, кого, наоборот, при ярком свете, на жаре, а кого в ванной со льдом… Варят. Бля буду, варят — вкрутую! Сам вижу: в таких специальных чанах… Мне однажды две кишки сразу засаживают — одну в глотку, другую — с нижнего конца, и так вот я и лежу врастопырку чуть ли не полдня, думаю, Богу душу отдам совсем… Тольку Лапая кусают змеей, красной, живой, настоящей, он потом бредит всю ночь — про баб… Мы от всех этих процедур блюём, дрищем, мочой исходим, по сто раз в ночь бегаем, волдырями идём по всему телу, кто — желтеет, как при печенке, кто, наоборот, чернеет, словно последний пропойца… Но, в общем-то и целом, остаёмся мы, как нас Бог создал: дураки умнее не становятся, а умные — глупее. Не меняемся мы, и ничего с нами не происходит такого, о чем стоит поговорить за полбанкой вечерком. А нам и плевать! Денежки капают, каждый месяц — пять кусков на книжку, причем книжки эти — именные и всегда при нас. А время тогда какое: «Москвич», «горбатый», стоит тогда в магазине пять с половиной тысяч, свободно, а «Волга» — двенадцать… Не было тогда «Волги»? Ну значит, «Победа», какая тебе разница? Так что за такие-то денежки мы и по три кишки принять в себя готовы, и даже с благодарностью, было бы куда вставлять. Между прочим, никого из нас силком туда не затаскивали все добровольцы, все как один:

«За Родину, за Сталина!».

СЮЖЕТ 8/5

…Главный у них — маленький, толстенький, розовый, чистенький такой, хорошо отмытый боровок. Волосы всегда прилизанные и словно бы мокрые, как из душа, на носу — пенсне, лапки белые, слабые, он их держит всегда одну на другой поверх брюшка, а брюшко вечно у него торчит из распахнутого халата. И усики квадратные под носом. Смешной такой, безобидный человечек. Зайчик такой. Но — видит насквозь.

«Опять мастувбивовал, павшивец⁈»

Тоненьким своим противным голоском и с таким к тебе отвращением, будто ты куча говна.

«Я тебя пведупвеждал или нет⁈ Не давать ему мяса, павшивцу, до самых октябвьских…»

Не знаю, что другим, а мне он всегда говорит, когда меня наизнанку в процедурной выворачивает:

«Тевпи, казак, атаманом непвеменно будешь. Бегать будешь, как Нувми, а забивать будешь, как Бобвов».

Бобров — это понятно, экстра-форвард тогда в ЦДКА, а Нурми — бегун какой-то, по-моему, финский, а может быть, и шведский…

(Работодатель слушает его, словно древнего скальда, поющего ему Эдду Младшую в самопальном переводе на солдатский, но иногда вдруг врывается в паузу и принимается одолевать вопросами.

— А как была фамилия Тольки-Лапая?

— Тольки-то? Лапая? Хрен его знает. Не помню. Может быть, Лапаев? Или Лапайский какой-нибудь…

— А за что он сидел?

— За кражу. Корысть наживы. Квартиру какую-то обнес и сразу же сел, раздолбай с Покровки, даже проспаться ему менты не дали. Пятерку отхватил, а выпустили через два года — за примерное поведение и как социально-близкого.

— Питерский?

— Ну. С Нейшлотского. Я там с ним потом бывал. Не знаю только, сохранился этот переулочек сейчас или уже нет — там большая стройка, помню, происходила — гостиницу строили, «Ленинград».

— А Главного как звали?

— Слушай, настыряга, я ж тебе уже все это объяснял…

— Ну, а вдруг вспомнили. Неделя ведь прошла.

— Не могу я вспомнить того, чего не знаю и не знал никогда. Объясняю еще раз: солдатики звали его «товарищ полковник». Холуи, в глаза, — то же самое. А между собою называли его «Главный» или — «Папаша»)

СЮЖЕТ 8/6

— … Точно помню, случилось это седьмого марта. Я проснулся — меня кто-то трясет за плечо. А я после вчерашнего сеанса совсем больной, ничего не соображаю и перед глазами — как тюлевая занавеска. А это меня расталкивает Толька-Лапай, очи, как плошки, не бачут ни трошки: вставай Алеха, надо когти рвать, никого уж не осталось.

«Как не осталось⁉»

— А палата и в самом деле — пустая, никого нет, и койки не застелены, все брошено, как на пожаре. Я вскакиваю, а одежи-то нет! Не положено одежи. Белье да халат с тапочками. Куда в таком виде? А от нервов зуб на зуб уже не попадает. Кинулись мы с Толиком на выход — везде пусто! В операционной пусто, в перевязочных — пусто, в процедурных — пусто, в комнате отдыха пустота, на постах — никого… Выскочили в вестибюль — огромный, что твой вокзал, и опять же никого нет, только дверь выходная на сквозняке хлопает. И вот тут у меня наступает помрачение рассудка. В глазах делается темно, и я все забываю. Помню какой-то переулок булыжный… старые, облупленные, ободранные дома над головой… старуха какая-то чёрная на меня смотрит из подворотни… А когда полностью очухиваюсь, оказывается, что я уже на Толиковой малине, среди воров и бандитов… ну, это уже не так интересно.

СЮЖЕТ 8/7

— … Что ты! Были очень странные! Например, помню, были двое… Один мальчишка совсем, лет шестнадцати — я и сам был тогда сопляк, но он даже мне пацаном кажется, абсолютным шкетом. Звали его Денис, фамилию не помню, а вернее сказать — не знаю. Лопоухий, шея — с палец толщиной, ручки тощие, а лапы красные, как у гусака, и здоровенные. Щенок… А второго мы звали все Сынуля. Не знаю уж, чей он там был сынуля, но его сам Главный так звал:

«А тепевь, Сынуля, довогуша моя, займемся вами певсонально…»

Так вот этих двоих мучают совершенно особенным образом. Вообще-то, что именно с ними делают, я не знаю, и никто из нас этого не знает. Они кричат. День и ночь кричат, по нескольку суток подряд. Врачи около них бегают, перекошенные, со шприцами, с капельницами, туда-сюда, отгораживают их от нас в дальнем конце, да что толку — они же кричат, в полный голос, до смертного хрипа… Тогда их вообще увозят и держат где-то вдалеке, аж за второй процедурной, но, бывает, лежишь пластом в первой процедурной с кишкой в этом самом месте и слышишь, как он там криком кричит через четыре стены и коридор. Не понимаю, как такую муку можно перенести, и однако же, ничего — перенесли как миленькие. Человек — он на все способен. Пять дней вопит от непереносимой боли, пусть даже и в полной бессознанке, а потом сутки проспится — и снова как зеленый огурец. Только не помнит ничего, что с ним было эти дни…

— Я говорил тебе, что из них хотели там сделать? Нет? Ну и правильно поступил: нечего об этом трепаться. Вдруг, правда? Не дай Бог, если правда…

— … А про дом, в котором вас держали? Про само здание? Неужели ничего не помните?

— Ничего. И не то чтобы не помню — не знаю. Привезли меня туда ночью, в закрытом фургоне… помню: какой-то двор, дождь проливной, черные стены вокруг, ни одного окна горящего… Даже сколько этажей там было, и того не скажу — не знаю. Загадка, полная тайн…

— А на прогулку вас никогда не выводили?

— Какая прогулка, милок? Когда? Между процедурами? Так между процедурами ты спишь нездоровым сном и смотришь кошмары про баб… Вот что я очень хорошо запомнил, так это вестибюль. Бывал на Витебском вокзале? Так вот точно такое же зал, кафель двухцветный под ногами, потолок застекленный, и какие-то, вроде железные, ажурные решетки по стенам…

— … Вместо прогулок были у них заведены регулярные встречи с товарищем оперуполномоченным. Два раза в неделю плюс как потребуется. Кто что кому сказал, когда, зачем и кто при сем присутствовал. Обычная система, очень удобная, между прочим, для сведения личных счетов. В Библии как сказано? Око за око, блин, зуб за зуб. Я человек мирный, но задевать меня никому не советую. Морды бить — это занятие для слабоумных. Я тебя помимо морды твоей так вдарю, что всю жизнь помнить будешь и десять раз задумаешься, чем меня в другой раз задеть…

Сцена 9. Настойка на фиолетовых муцзинь

,

СЮЖЕТ 9/1

— … Нет, ни с кем он из них не видится. Откуда? Столько с тех пор прошло! Был, правда, интересный случай: приходит один, приводит свою, говорит, жену. Бабе лет пятьдесят и еще с довеском, а ему от силы лет тридцать, ну пусть даже тридцать пять. Баба красивая, надо признаться, но совсем плохая… ладно, не об том речь. А я смотрю не на нее, я смотрю на него и глазам своим не верю: Дениска. Один к одному, в натуральную величину.

«Дениска! Браток! Не узнаешь?»

Он смотрит бесцветными глазами: ошибаетесь, говорит, я вас не знаю.

«Как так не знаешь⁉ Денис?» «Денис». «А я Лешка-Колошка! Лабораторию помнишь?»

Нет, не помнит он никакой лаборатории, плечами только пожимает.

«И Сынулю, что ли, не помнишь?»

И Сынули никакого не помнит… Вижу же, что врет нагло, в упор, но ничего поделать не могу. И, главное, не понимаю: почему? Почему не признается? Боится? Так сколько лет прошло, никто ничего давно уже про те дела не помнит… Я даже злиться на него начал:

«Не понял, говорю, чувства юмора! Тебе что — мозги в голову ударили?», — но очень быстро спохватился: какой Дениска⁈

Дениске сейчас под семьдесят должно быть, старый должен быть пердун, вроде меня… Родственник, может быть? Сынуля?.. Не признается и как Сынуля. Полностью проглотил дар речи. Ладно, я от него отстал, а потом, много спустя, подумал: неужели же и на самом деле получилось у Папаши? Неужели же он с тех пор так и не стареет, а злобу на меня держит, что я тогда про них с Сынулей куму доложил?..

— … Что-то там произошло между ними. Что-то неблаговидное, стычка какая-то. Что-то он случайно подслушал: как они орали друг на друга в курилке, ослепшие и оглохшие от собственной злобы — куренок этот, малолетка, Денис, и Сынуля, человек уже на возрасте, солидный, казалось бы, не из крикливых, высокомерный барин, седой, плешивоватый, с огромным родимым пятном на ползатылка… Он подслушал и, видимо, стукнул на них куму, не по злобе даже, а просто, чтобы барин этот не слишком много о себе воображал, буржуй недорезанный… А спорили они о товарище Сталине, причем произносились какие-то странные, несусветные слова: «вытяжка из грибов жоучжи», «настойка на фиолетовых муцзинь», но это еще ладно, китайская медицина, а там были слова и похлеще: «мучения нечеловеческие», «проклятия», «бессмертие»…

Совершенно несвязная, не в лад, невпопад, история (как обычно) без начала, без конца, и Юрий не успевает даже толком зацепиться вниманием за эти примечательные слова о «родимом пятне вползатылка», как хозяин неожиданно, сам себя обрывает на полуслове, скрипит вдруг почти с надрывом:

— Все, все, все! Валите отсюда. С песнями. Сеанс окончен. Какать сейчас буду. Хотите полюбоваться, как паралитик какает? Зрелище, достойное кисти пера. Самсон, раздирающий пасть манекену-пис…

И тут же ниоткуда, нипочему, без зова, без приказа, неслышно, появляется дебелая красавица в неприлично прозрачных шелках; и сам собой включается, сияет вдруг спектральными красками гигантский безмолвный телеэкран у левой стены; в руках у красавицы обнаруживается вдруг бело-фарфоровое чудо сангигиены; жаром пышет из черных недр комнаты совершенно уж нестерпимо, и Юрий, рта не успев захлопнуть, обнаруживает себя в медицинском предбаннике, в атмосфере божественной прохлады и внезапной безопасности, и дежурный вышибала за столом показывается ему старинным и до слез добрым знакомцем…

СЮЖЕТ 9/2

В машине они некоторое время молчат, и хотя дорога по-прежнему дрянь, Работодатель тихонько посвистывает сквозь зубы. Юрий вытягивает из-за пазухи диктофон, отматывает немного назад и слушает неприятный голос с трещинкой.

— Как он тебе? — спрашивает Работодатель.

— Нормально. Четыре балла. Даже четыре с плюсом.

— Но один-то раз он точно наврал?

— Пожалуй. Как он остался в пустом здании.

— Именно, — соглашается Работодатель, — И знаешь, почему я догадался? В прошлый раз он мне эту историю совсем по-другому рассказывал: будто его вывезли в крытом фургоне за город и там выбросили, прямо в снег…

— Угу. И еще эта история про Дениску… который к нему пришел со своей женой…

— Ну?

— Тоже какая-то… неубедительная… Подвирает он там, не пойму только в чем… Ладно. Слушай, ты что, много раз с ним уже общался?

— Да. Сегодня — в третий раз.

— И что, он так и не вспомнил, как звали этого… ну… Сынулю этого? Барина?

— Силецкий, — быстро отвечает Работодатель, и сразу делается очевидно, что врет. Он и сам это понимает, смеётся и говорит, — Не вспомнил. Или не захотел вспомнить. В самом деле, клянусь… А почему ты спрашиваешь?

— У меня знакомый есть, — говорит Юрий по возможности небрежно, — У него тоже такое же вот пятно на ползатылка.

— Да? — Работодатель быстро на него косится.

— И сколько же ему лет, знакомому твоему? — спрашивает он, тоже небрежно.

— Лет шестьдесят, наверное. Или шестьдесят пять.

— Нет. Это не тот. Не получается. Тому должно быть сегодня лет сто и еще с хвостиком, — он снова смотрит, на этот раз откровенно пристально, — Хотя вообще-то, с другой-то стороны, если подумать… Познакомишь?

— Вряд ли, — говорит Юрий, спокойно выдерживая его знаменитый взгляд, — Зачем это тебе? Только зря тревожить старого человека.

СЮЖЕТ 9/3

Работодатель молчит. Юрий достаёт второй диктофон, секретный, проверяет запись — здесь тоже все в порядке.

«Ладно, — думает он, — Потом. Все потом. Не хочу сегодня думать вообще. Ни о чем. К чертям».

— А кто он вообще такой, этот твой Алексей Матвеевич? — спрашивает он.

— Как? Ты так и не понял? Это же Алексей Добрый. Великий целитель. Ты что, газет не читаешь?

— Не читаю. И радио не слушаю.

— И рекламу тебе в ящик не бросают?

— И рекламу не читаю. И телик я не смотрю. Серый я, чего и тебе от всей души желаю… А от чего он исцеляет?

— От всего, — говорит Работодатель тоном щедрого хозяина.

— И на хрен он нам с тобой сдался?

— Не нам, — говорит Работодатель, — Это — заказ.

— Какой заказ?

— Выпотрошить. Он много чего знает, этот Лешка-Колошка. Ты же сам видел.

— А кто заказчик?

Работодатель отвечает не сразу, но все-таки отвечает:

— Аятолла, — говорит он. — Извини.

«Опять Аятолла» — хочет сказать, но, конечно, не говорит Юрий, — Неужели не понятно, что — нельзя. Опасно. Да и попахивает. Баксы не пахнут? Еще как пахнут. Если принюхаться. Но если не принюхиваться специально, тогда, разумеется… Тогда не пахнут. Я не хочу работать на Аятоллу, понятно тебе? На Павла Петровича Романова — с удовольствием. На себя, любимого, пожалуйста. А на Аятоллу не хочу. Тошнит. И не только от страха'.

СЮЖЕТ 9/4

Работодатель останавливается у подвальчика «24 часа», не сказав ни единого слова в поучение, отслюнивает шестьдесят баксов двадцатками и уезжает, сделав на прощанье ручкой.

— До завтра. В десять ноль-ноль, как штык, на рабочем месте — будем потрошить еще одного дяденьку с бородой…

— Да хоть с рогами — Юрий спускается в подвальчик и набирает там на сорок баксов всякого. (Все в подвальчике его старые знакомые и принимают у него хоть баксы, хоть дойчемарки, хоть юаровские рэнды — по специальному курсу, разумеется, но такова уж се ля ви…)

Руки у него (на американский манер) занимают два титанических пакета, и, чтобы не рисковать драгоценными бутылками, он, добравшись до двери съёмной квартиры, нажимает на кнопку звонка подбородком. Жанка, слава Богу, прискакивает тут же, распахивает дверь, и он по квадратным глазам ее моментально понимает: что-то не так.

— Что?

— Вадим там твой… — говорит Жанка тихонько и как бы с испугом. Знаешь, он, по-моему, немного не в себе, честное слово.

— О, Господи!.. — говорит Юрий, но более с облегчением, нежели с раздражением или неудовольствием. Вадим, как вернулся из своей дурацкой экспедиции на Северный Кавказ, так с тех пор и пребывает в состоянии для него совершенно необычном. Он какой-то… растерянный, что ли? Впрочем, и раньше он был довольно-таки скромен.

«Да, что с тобой, скотина? — допрашивают его ребята, — Что у тебя болит?»

Мариша, не выдержав, затащила Вадима в знакомую частную поликлинику, где, впрочем, нашли его физически здоровым, но психически подавленным (что и без них было всем очевидно). Сейчас он спит в кресле перед включенным — без звука — телевизором, рот полураскрыт, а опущенные веки судорожно подергиваются. Юрий обнюхивает его — спиртным не пахнет. Ладно, пусть дрыхнет. Пока. А там посмотрим.

Он возвращается в кухню, где Жанка уже орудует вовсю — шуршит замаслившейся оберточной бумагой, вскрывает пакеты, раскладывает снедь по тарелкам, что-то там нарезает — розовое и жирное, хлопает холодильником, брякает вилками-ножами — тоже, видимо, проголодалась, старушка моя, и взалкала выпить. (Интересно, можно так сказать: взалкала выпить?) Ему остаётся только откупоривать бутылки и готовить джин-тоник, первую порцию, самую смачную.

И вдруг…

СЮЖЕТ 9/5

На кухню входит проснувшийся, несколько помятый Вадим и… встаёт на колени:

— Жанночка, прости, дорогая, прости! Юра, умоляю… — говорит он, — Не пей пока! Съезди со мною, буквально, на полчасика… Здесь, рядом. После, вместе выпьем!

Юрий недовольно… но… соглашается:

— Встань с колен, скотина! Куда я денусь… — бурчит он себе под нос, ощущая волшебный запах рыбной нарезки и буквально, захлёбываясь слюною.

СЮЖЕТ 9/6

В полчаса они, конечно, не укладываются, но… через полтора часа совершенно обалдевшая Жанка смотрит, теперь уже круглыми глазами, на стол с россыпью выпавших из обычного газетного свёртка черно-зелёных купюр номиналом 100 долларов каждая.

— Семнадцать тысяч… как с куста, — тихо говорит Вадим, вытаскивая из россыпи три купюры и засовывая их себе в кармашек рубашки, — Без трёх сотен. Юра только что помог мне их выиграть в покер в казино «Мираж» на Большом П. С… Это ваши деньги, ребята, мне столько не надо. Забирайте. Вам нужнее.

Жанка смотрит на Юру, а Юра смотрит на Жанку. Сбылась их мечта⁈ Так просто?

«Ну, а что я могу поделать? — думает Юрий, — Стил, контбет, флоат, сквиз, овербет, трипл баррель! Это, оказывается, виды блефа в покере»

Но Юрий их не различает и реагирует просто: блеф, не блеф. Но, как оказалось, совершенно не обязательно быть «шпилем» (крутым игроком) в этой довольно сложной карточной игре, если ты умеешь безошибочно угадывать, блефует противник или нет. Или тебе кто-то подсказывает…

Ох-х, как они с Вадимом сейчас оттянулись в казино! Они бы вынесли и всё это заведение… но, чувство меры сродни чувству самосохранения. Вовремя остановиться — спасти жизнь себе и близким.

СЮЖЕТ 9/7

Шпокают взломанные баночки тоника, звенит лед в прозрачной синеве божественного напитка, они чокаются толстыми стаканами и выпивают, и сразу же в усталых головах весело шумит, и мир делается вполне приемлемым, и даже более того — уютным и хорошим. Мир становится добр, но требователен — срочно требуется повторить…

Когда звонит телефон, они уже целиком не от мира сего — добры и дьявольски хороши. Жанка, не очень-то уверенно ступая, удаляется трепаться, как выясняется, с Маришкой о какой-то кулинарии — обсуждается рецепт торта «Аристократ». Юрий же, вдруг, обнаруживает себя чокающимся с Вадимом, который уже хорошенько выпил и даже порозовел от удовольствия.

И у них происходит странный разговор.

— Полчаса… Всего, полчаса! — возбуждённо восклицает Юрий, — Ну, почему же я сам-то не догадался? Спасибо, тебе, брат! Мне бы за эти деньги годы работать — не заработать…

— Ты за кого голосуешь? — спрашивает, вдруг, Вадим, тыкая вилкой в распадающийся кусок осетрины горячего копчения.

— В каком смысле?

— Ну, на выборах.

— На каких выборах?

— Блин. Ты что — газет не читаешь?

— Да, не читаю! Не читаю я газет! Что вы все ко мне привязались? Не читаю, и тебе не советую!

— Я могу изменять будущее и я чуть не убил четверых бандитов, а одного убил… видимо… вернее, он сам убился, наверное, — говорит, вдруг, Вадим и, сказав, выжидательно смотрит на Юрия.

— Ну и? — говорит обалдевший Юрий.

— Что — «ну»? Могу? Или нет?

— Я не знаю, — говорит Юрий честно, — Ты про что?.

— Ещё раз, слушай, мать твою! Я — МОГУ — ИЗМЕНЯТЬ — БУДУЩЕЕ. Это правда? Или нет?

— Господи, брат… — говорит Юрий. Он наконец понимает, что от него требуется, но ведь он же ничего не может сегодня, ибо, пьян, — Слушай, брат, давай лучше выпьем еще по одной. Ей-Богу… завтра скажу.

Вадим, весь словно вздернутый — прямой, напряженный, — смотрит на него непонимающе, а потом облизывает губы и расслабленно обмякает.

— Ну да… — бормочет он. — Ты же поддатый, я забыл совсем… Извини. Понимаешь, мне показалось, что я могу… мне спросонок показалось. Такой был хороший сон. Там, в экспедиции… Давай, наливай!

— А ты зачем это сделал? — через какое-то время спрашивает также, вдруг, Юрий.

— Что, «это»?

— Ну… потащил меня в «Мираж», деньги эти? Я же теперь на работу больше не пойду. Какой смысл?

— Э-э-э… Затем и потащил. Чтоб ты понял… И себя понять… Нас понять…

— Ну, и что, понял?

— Пока нет., но в эту сторону…

Лирическое отступление №3. «Главврач Папаша»

— Кто там у тебя все время орет? — спрашивает Большой Начальник, болезненно от собственного вопроса перекосившись.

Похоже, у него болит голова после вчерашнего. А может быть, газы мучают. Он явно и откровенно страдает метеоризмом. Кроме метеоризма, у него еще огромное жирное лицо — репа хвостом вверх — и белесое, как репа, и с темными пятнами, словно репа эта местами подгнила. Глаза на этом лице смотрятся как некое биологическое излишество.

— Испытания идут, товавищ геневал, — объясняет главврач со всей доступной ему предупредительностью, — Полным ходом. Не пвекващаясь ни на час, товавищ геневал.

— А заткнуть его никак нельзя?

— Можно, конечно же. Но это сковее всего пов’ведит экспевименту.

— Какому эксперименту?

— Тому самому, товавищ геневал, — говорит главврач со значением.

Репа смотрит на него, мигая человеческими глазами, и находится как бы в напряженном размышлении… И вдруг раздаётся длинный сипящий звук, и начинает вонять, как в сортире. Видимо, напряжение превышает некий допустимый предел.

— Я извиняюсь, — произносит репа с простодушным облегчением.

— Вам показан актививованный уголь, товавищ геневал, — замечает главврач.

Но, товарищ генерал не развивает эту интересную тему.

— Вы, доктор, уже шестой месяц эти свои эксперименты ставите, — говорит он, перейдя вдруг на «Вы», — А где результаты?

— Везультаты обнадеживающие, товавищ геневал.

— Вы мне шестой месяц толкуете про результаты Ваши. Обнадеживающие. А где они?

— Очень сложная задача, товавищ геневал. Никто в миве…

— Знаю, знаю! — Большой Начальник молчит, а потом произносит с нажимом, — Если бы где-нибудь это умели, мы бы, товарищ профессор, и без тебя бы обошлись. Понял⁈

— Так точно!

— Вот, так! — Начальник снова молчит, прислушиваясь, — А чего он, вообще-то, орёт? Непонятно.

— Больно, — объясняет главврач, — А пвименять паваллельно болеутоляющие пвепаваты…

— То есть как — больно? Кому — больно?

— Подопытному. Добвовольцу. Это очень болезненный пвоцесс, товавищ геневал… (Начальник слушает, приоткрыв рот с золотыми зубами. Белесые щеки его медленно розовеют. Пунцовеют. Багровеют.) В этом вся пвоблема, к сожалению. Собственно, пвоцесс нами уже отваботан, по квайней мере в пев’вом пвиближении, но вот сопутствующие…

Тут начальник становится окончательно цвета свежего мяса и орёт:

— Курва недобитая, картавая! Вредитель недоёб_нный! Бл_ть, сука белогвардейская! Ты понимаешь, кому ты свои препараты сраные готовишь? Ты понимаешь, кто их принимать будет, бляд_на пухломордая, пид_р гнойный, мудила, говно еврейское⁈ Семейственность, понимаешь, развел в учреждении и вредительством занимаешься? Встать, полковник, когда разговариваете с генерал-лейтенантом!

Главврач с готовностью поднимается и терпеливо, руки по швам, слушает выговор, дожидаясь возможности оправдаться. Не то чтобы он привык, обычно с ним разговаривают вежливо и даже почтительно, но этот репоголовый пердун всегда орёт, нравится ему орать, и он всегда находит повод, к чему придраться, чтобы всласть поорать. Разрядиться. Метеоризм — поганая штука, мучительная и унижающая. И полный идиот, к тому же. Бабка говорила: на копейку луку, а на рубль бздуку — это о нем, и в прямом смысле, и в переносном… Вот, кажется, и все — иссяк. Успокоился. Сейчас предложит сесть…

— Садитесь, товарищ главврач, — говорит Начальник утомленно, — Вы и сами понимаете, что такое положение недопустимо. Надо что-то предпринимать.

— Конечно, товавищ геневал-лейтенант. Именно над этим мы и ваботаем сейчас.

— Правильно. Так держать. И если нужны какие-нибудь лекарства… микстуры, препараты, немедленно докладывайте, мы обеспечим.

— Слушаюсь.

Начальник некоторое время осторожно и даже с нежностью ощупывает себе щеки белыми золотоволосыми пальцами, потом спрошивает:

— Но, в основном, Вы говорите, дело продвигается?

— Так точно. Главная задача уже вешена.

Начальник кивает, глазки у него вдруг делаются как щелочки.

— И как же эта штука у вас работает? Я никак не представлю себе, что это. Защита от болезней? Или? — он так и не решается выразить словами, что именно «или» и только руками показывает нечто неопредленно опасное.

— Я не уполномочен обсуждать эти вопвосы, — говорит главврач сухо и мстительно добавляет, — С Вами.

Это производит должное впечатление. Товарищ генерал-лейтенант снова пукает — смачно, от души, и тогда главврач поднимается, извлекает из стеклянного аптечного ящика тюбик активированного угля и протягивает его через стол.

— Всячески Вам векомендую, — говорит он поощряюще.

Сцена 10. Сэнсей

СЮЖЕТ 10/1

Декабрь. Санкт-Петербург

Распечатка для ФСБ вчерне готова:

… Его зовут Стэн Аркадьевич Агре. Имя, казалось бы, необычное, но только для нашего нынешнего деидеологизированного безвременья. На самом деле Стэн — это «Сталин-Энгельс». У него, между прочим, был когда-то ещё и старший брат, которого звали Марлен: Маркс плюс Ленин. А вот откуда взялась у него, совершенно русского человека, такая экзотическая фамилия, мне выяснить пока не удаётся. Знающие люди объясняют, что «агрэ» на санскрите значит «первый» или даже «наивысший», по-грузински это — «вот» («вот какой рассеянный…»), а на иврите «агра» (ударение на последнем слоге) означает «налоги». Вот и все, что удаётся мне выяснить об этом предмете. То есть, ничего.

Я согласился сейчас писать о нем не потому, что боюсь вас. Не надо преувеличивать. И уж, конечно, не потому, что хочу помочь вам. Вообще — не потому, что усматриваю в этом занятии хоть какой-нибудь корыстный или прагматический смысл. Я начинаю эти записки потому, что, кажется, понимаю теперь окончательно: после меня в мире не останется ничего, кроме этих записок.

СЮЖЕТ 10/2

Есть история, как он оживил человека — девяностолетнего старца, который тихо угасал на руках рыдающей родни, а очухавшись, вдруг возопил:

— Дядя Стэн! Это же я — Щуренок! Вы меня на коленке подкидывали, помните?.

Вообще подозрительно много историй про людей, которые старше его возрастом или как минимум такие же немолодые, но помнят его с детства — со своего собственного детства — именно таким, каков он сейчас. Я сам присутствовал при подобном случае, когда он привел (в приступе последнего отчаяния) свою жену, Татьяну Олеговну, к какому-то великому целителю, а тот, его увидев, возопил:

— Сынуля! Ты что, меня не узнаешь, что ли? Я же Лешка-Колошка!

Из его слов получалось, что они оба лет пятьдесят назад сидели в одной камере или что-то в этаком же роде. Странная какая-то история, если учитывать, что он никогда и ни по какому поводу не сидел и что, по словам целителя, «совсем за эти годы не переменился». Это за пятьдесят-то лет? Правда, целителю этому — грош цена, ничем он Татьяне Олеговне не помог…

СЮЖЕТ 10/3

Впрочем, о его прошлом вообще мало что известно. Сам он никогда ничего о себе не рассказывает. И никогда ни о чем не вспоминает. Может быть, ему нечего вспоминать? Или, может быть, он все позабыл, и существует теперь только в настоящем и будущем? Когда я однажды спросил его напрямик, рискуя даже нарваться на высокомерное его неудовольствие, он ответил мне, неожиданно, спокойно и даже с каким-то удивлением:

«Но мне и в самом деле нечего рассказать о своем прошлом. Там нет ничего, кроме многочисленных проб и ошибок. Мне не нравится все это вспоминать. Удачные пробы давно уже сделались моим настоящим, а о неудачных я рассказывать не хочу — стыдно. До сих пор стыдно. Достаточно того, что я не повторяю ошибок».

Это неправда. Он ПОВТОРЯЕТ ошибки. Он совсем не Господь Бог, он даже не гений, он — интерпретатор. Вот его собственные слова:

«Поймите же, я не творец. Я всего лишь интерпретатор. Я ничего не создаю, все уже создано, без меня и до меня. Я — лишь НАЗЫВАЮ».

СЮЖЕТ 10/4

По утрам он читает газеты. (Он выписывает четыре газеты разных направлений, и еще одну — «Общую» — ему вот уже несколько лет выписывает некий доброхот, полагающий почему-то за благо оставаться неизвестным.) Читает жадно. Пыхтит. Покряхтывает. Вдруг начинает остервенело ковырять в носу. Елозит локтями по расстеленным полосам, мнет их безжалостно, а потом принимается бездумно разглаживать сухими своими белыми ладонями. Щелкает ножницами. Вырезает заметки. Или таблицы. Или куски текстов. Совершенно невозможно понять, что именно его интересует. Всё.

«Врожденный запрет братоубийства» (статья Конрада Лоренца).

«Настоящее и будущее литературы» (обзор за год).

«Операция ГРИФ» (как Скорцени пытался ликвидировать Эйзенхауэра в декабре 1944 года).

«Осада "Уотергейт» (скандал, из-за которого обвалился Никсон).

«Ад» и «Рай», затерянные в океане' (о Галапагосских островах).

«Поиски ответа на трудный вопрос» (по поводу полового воспитания детей и подростков).

«Капитуляция лейтенанта Оноды» (история самурая, в одиночку продолжавшего воевать на Филиппинах аж до 1972 года).

«Средний возраст — 900?» (популярно о проблеме долгожительства).

«Признания убийцы» (откровения террориста Баруха Наделя, организовавшего убийство графа Бернадотта).

«Толпа одиноких» (о рокерах, блузон-нуарах и прочих таких же)…

Но прежде всего — статистика. Самая разнообразная.

«Удельный вес военных расходов в ВНП США».

«Текучесть кадров: причины и предупреждение».

«О проблеме рождаемости и демографическом неведении».

«Интеллект ученых Кембриджа»: Поколение 2000 года'.

«Продуктивные районы океана»…

СЮЖЕТ 10/5

Вырезки распихиваются по папкам, тесемочки завязываются, разрезанные и помятые листы швыряются в корзину. Не могу вспомнить ни одного случая, ни единого, чтобы он хоть как-нибудь воспользовался всеми этими сведениями. Он никакой не эрудит, памяти у него совсем нет или он ею ленится пользоваться.

Память его — это я. Для того меня и держат, дабы помнил все, что вдруг и зачем-то понадобилось. Только нечасто, ох, как редко, возникает во мне такая нужда. Обычно же меня используют не как банк данных, а как самую обыкновенную записную книжку.

«Когда я должен встретиться с этим кретином из „Дейли Ньюс“?»,

«Я хочу видеть Маришу, свяжитесь с ней и назначьте на среду, на пятнадцать тире шестнадцать…»,

«Мы забыли ответить Институту прикладной астрономии? Забыли. Очень мило. Набросайте текст с вежливым отказом, я подпишу…»

С тем же успехом он мог бы завести себе перекидной календарь. Это обошлось бы ему гораздо дешевле. Но тут, я полагаю, все дело в том, что помыкать перекидным календарем неинтересно, да, пожалуй, и вовсе невозможно. Кроме газет и журналов, он не читает ничего. Он давно уже и глубоко погрузился в тот возраст, когда беллетристику не читают совсем, и вообще читают мало, а если уж читают, то литературу, так сказать, «фактическую» словари, энциклопедии, исторические опусы или самые неожиданные учебники.

СЮЖЕТ 10/6

Живёт он один, вот уже четыре года. У него есть жена, Татьяна Олеговна, сильно больная женщина, но вот уже четыре года, как она переселилась в специальную клинику и, видимо, навсегда. Он ездит к ней по понедельникам и, вернувшись, каждый раз, черный и злобный, как дракон, шипит мне:

«Всё! Больше туда не поеду. И напоминать мне не смейте! Всё!»

.…Я ничего толком не знаю об ее болезнях. Знаю, что у нее рак. Почему её не смог вылечить Богдан, я не знаю. Вырезали, вроде бы, благополучно («…как в мешочке вынули…»). Знаю, что она с тех пор ждала возвращения этого рака, дождалась, перенесла вторую операцию, тоже, вроде бы, благополучную. Наверное, ждет его и сейчас, если она сейчас вообще чего-нибудь ждет.

Я помню ее молодой и прекрасной. Я был влюблен в нее по уши, как и все мы, вся наша бригада Драбантов. Гарцевали вокруг нее, словно лейб-гусары, через всю комнату, толпой, бросались — огоньку поднести к сигаретке, остроумием блеснуть, выпендриться друг перед другом в меру своих возможностей, а потом, когда она уходила из комнаты, очумело глазеть друг на друга: что это с нами, ребята, Господи?

На наших глазах она превращалась в сухую крючконосую ведьму с длинной белесой щетиной на подбородке. Оставались только ореховые глаза и бархатный ее голос, но и этого было достаточно для нашего ею восхищения. Однажды — она как раз вернулась домой после второй операции — я подслушал случайно, как она говорит ему с ужасом:

«Вот, это, вот — я, посмотри».

Это происходит на кухне. Потрошеная курица лежит на кухонном столе — белая, голая, с пупырчатыми ляжками и бесстыдным черным отверстием между ними…

«Потрошеная курица, — говорит она с ужасом и повторяет: — Кура потрошеная…»

Именно с той поры она и начинает пить. Бесконечные карточные пасьянсы за кухонным столом. Ликеры. Наливки. А потом и обыкновенная водочка — по бутылке в день, а потом и по две… Приемник на подоконнике, на голове — скоба наушников, по клеенке — россыпь карт, полупустая бутылка и стакан тут же — обыкновеннейший наш вечерний натюрморт. Я думал, она слушает музыку, но однажды, когда она засыпает, уткнувшись лицом в клеенку, я осторожно снимаю с неё наушники и слушаю — чистый детский голосок выводит там:

Ave Maria Gratia plena,

Maria Gratia plena,

Maria Gratia plena

Ave, ave dominus

Dominus tecum

Benedicta tu in mulieribus

Et benedictus

Et benedictus fructus ventris

Ventris tui Jesus

… а детский печальный хор подхватывает:

Ave Maria

Ave Maria Mater dei

Ora pro nobis pecatoribus

Ora, ora pro nobis

Ora ora pro nobis pecatoribus

А потом тишина, космическое молчание и снова — «Аве Мария грацъя плейна…»

Я зову его, и он с трудом тащит ее, волоком, до постели — она уже худая, но большая и все еще тяжелая тогда. Это теперь она съеживается, словно мертвый воздушный шарик…

СЮЖЕТ 10/7

Рис. 10/8. Черепаха «Старуха»

К животным он вполне равнодушен. Но у него живет черепаха по имени Старуха. Шуршит мятой бумагой по углам. Смотрит старушечьими бессмысленно-зоркими глазами, словно видит что-то за горизонтом событий, (Легко могу представить себе, как глухой осенней ночью, запершись в пустой своей шестикомнатной квартире, он берет ее на ладонь, гладит пальцем прохладную гладкую кость панциря, заглядывает в мертвенно-неподвижные глазки и — помирает от тоски и одиночества.)

СЮЖЕТ 10/8

Квартира у него гигантская, старинная, с крепко выдержанными запахами прошлого. Потолки — четыре метра с хвостиком, лепнина (морские боги, водоросли, наяды, нереиды), проводка наружная, на старинных фарфоровых роликах, могучие люстры в гостиной и в кабинете, а спальни (их две) обшиты дорогим деревом, и окна там — разноцветные витражи, изображающие желтое солнце над коричневым горизонтом.

Есть еще дальняя комната, маленькая комнатушка без окон, по сути дела, чулан, заставленный стеллажами. Там стоит компьютер, всегда включенный (всегда работающий в программе CROSSYST — представления не имею, что это за программа), и сквозняки жутковато раскачивают развешанные поверх стеллажей бесчисленные шерстяные вязаные хвосты, длинные, узкие, в пять рядов петель, серо-черные, словно вшивые косы кочевника.

Здесь всегда полутемно, страшно, как на капище, и душно пахнет пылью и паутиной. Есть ли у него друзья? Интересный вопрос. Я и сам хотел бы понять, есть ли у него друзья. Друзья — это люди, которых ты любишь «за все», за все без исключения. По сути, как самого себя, ибо только с самим собой ты всегда можешь о чем угодно договориться, яростно отхлестать по щекам, а потом простить, плача от нежности. Так вот таких у него нет.

СЮЖЕТ 10/9

У него есть мы, но мы не друзья ему, мы ему, скорее, дети, но — любимые. Но — не на равных. Но — без которых нет смысла существования. Но — ступенькой пониже. Словно вымученная, выстраданная книга — для писателя, статуэтка — для скульптора, бриллиант — для мастера. Можно радостно и нежно любить драгоценный камень, извлеченный тобою из грубого нечистого алмаза, но нельзя с этим камнем дружить.

К нему время от времени приходят. Как правило, это старые люди, как правило — старики, очень редко — старухи. Иногда это бывают довольно странные визиты. Но самое странное, что никто и никогда (за редчайшими исключениями) не приходил к нему дважды. Хотя почти каждый раз видно, что это старинные знакомцы, «вась-вась», «ба, какие люди!», «сколько лет, сколько зим!».

Чаще прочих бывает у нас Академик. Человек-гора. Куинбус Флестрин. Огромный, пузатый, ручищи, плечищи, ножищи, щеки, как два пирога. Он его так и называет: Академик. И еще — иногда — Лауреат. Он и в самом деле академик (физико-химик, нефтяник), очень известный в своих кругах и лауреат самых немыслимых премий: в прошлом году, например, получил весьма престижную премию саудовского короля — немыслимую кучу баксов (за вычетом налоговых сумм, разумеется). Но с сэнсеем они говорят отнюдь не о физике с химией и даже не о нефти, а о почтовых марках и о деньгах. Только о почтовых марках и деньгах. Сэнсей жалуется, что денег постоянно не хватает и что предложили ему вот давеча «Четвертый Номер» (не бюстгальтера, разумеется, а какой-то очень ценной марки — «на вырезке с московским гашением»), а он вынужден был отказаться, нищета проклятая. На что Академик отвечает ему что-нибудь о том, что не в деньгах, мол, счастье, и в свою очередь жалуется, как он давеча (на деньги саудовского короля) купил несколько хороших марок у одного старого маразматика, а тот возьми и передумай и теперь вот требует «все назад» и грозит милицией, общественностью и даже якобы на все готовыми якобы «братками»… Разговоры о деньгах мне понятны и даже интересны: деньги — это всегда интересно. Но когда речь у них заводится о марках…

Тенгиз утверждает, что они оба большие знатоки. Возможно. Во всяком случае, я в их разговорах о марках не понимаю абсолютно ничего.

— … Это безводные?

— Нет, с водой.

— Горизонталки?

— Три горизонталки, а на вырезке — вертикалка.

— Угу. Хорошая калоша… Тройка. Это Кронштадт, кажется? Жалко, что смазана.

— Уж какая есть. Не я ставил.

— А крупнозубых у него нет?

— Есть единичка, чистая, в квартблоке.

— А пятерки нет?

— Гашеная. Штрайф из трех…

И так далее. Отдайте это вашим шифровальщикам, а-ха-ха.

Сцена 11. Мы ищем таланты

СЮЖЕТ 11/1

У нас есть один очень странный посетитель. Однажды, он заявился без звонка — не молодой, не старый, красно-коричневый, словно курительная трубка и так же провонявший никотином, по последней моде плохо выбритый (эн-дневная щетина), маленький, но страшный и какой-то весь неестественный, как Божий грех. Я не хотел пускать его, но он только глянул на меня глазами Дракулы (не знаю, что это значит: исподлобья, радужка — сплошной зрачок, а белки в кровавых прожилках) глянул и представился наждачным голосом, неприятно картавя, что, мол, агент социального страхования и обязан срочно побеседовать с достопочтенным господином Агре, имея в виду его же, Стэна Аркадьевича, насущную нужду… Не Дракулу он напоминал (бог с ним с Дракулой, что я про него знаю?), а старика Пью, слепого убийцу из Стивенсона. Мне стало страшно, до омерзения, до потери личности, и я его пропустил. Оказалось, что они знакомы, и, видимо, давно.

Битый час толковали о чем-то неудобопонятном, какие-то дурацкие анкеты обсуждали, заполняли вместе, грызлись по поводу ответов на совершенно идиотские вопросы

(«Прожил большую часть жизни в крупном городе? Да-нет»…

«Регулярный уход за зубами? Да-нет»…

«Физические упражнения: нерегулярные; регулярные, умеренные; регулярные, активные…»)

Я почти не слышал их — я только пялился на страхагента, как загипнотизированный. Смотреть на него без содрогания, почти физического, было мучительно трудно, не смотреть же совсем невозможно. И я смотрел, ничего почти не слыша и не понимая. Но потом стали возникать имена, как правило, незнакомые, но вдруг мелькнули и знакомые: Костомаров, Хан… (Какой такой Хан? Тенгиз?) Тут достопочтенный Агре поднялся величественно и произнес:

«Попрошу Вас ко мне!»

(Как будто до сих пор они были не у него, а на лестничной площадке.) И они удалились в чулан и еще добрый час бубнили там о чем-то, время от времени резко покрикивая друг на друга, а затем вновь появились: страхагент впереди (с довольным видом и уже не такой страхообразный, каким был изначально), а достопочтенный Сэнсей — следом, весь перекошенный лицом и с фужером коньяка в руке. Этот коньяк он потом, сидя на рабочем месте, еще полчаса после ухода социального страхования, молча потягивал, словно оттаивал, словно отходил от сильного стресса. А когда я осмелился спросить, в чем, собственно, дело и кто это, он ответил:

«Ангел Смерти это» — и снова занялся своим фужером.

СЮЖЕТ 11/2

И я ему верю. Почти. Потому что не поверить было, знаете ли, довольно трудно, а поверить — совершенно невозможно… Я привел здесь этот эпизод, чтобы продемонстрировать: пользы от меня вам будет немного — ничего интересного вы о связях его от меня не узнаете, как ничего об этих связях не узнал я сам за десять лет беспорочной службы. Что касается его клиентов, то десятки и десятки их прошли передо мною, все они совершенно официально занесены в соответствующие файлы, и файлы эти могут быть представлены в любой момент — по соответствующему запросу, скажем, Налогового управления.

Десятки и десятки, главным образом, мам и бабушек со своими отпрысками… Попадаются среди них и папы с дедушками, но это вариант более редкий, почти экзотический. Жадные родительские глаза в жадном ожидании чуда сегодня, сейчас, желательно в середине сеанса… Испуганные детские, испуг в которых так быстро и трогательно заменяется испуганным интересом, а потом и обстоятельной деловитостью, и вот перед тобою сосредоточенно сопящий пацан, словно занятый каким-нибудь сногсшибательным, чудесно пахнущим, новым с иголочки дареным конструктором…

И вечный страдальческий вопль: ну почему же нельзя девочку?!! Он и сам не знает толком, почему он не может работать с девочками. С девочками, с девушками, с матронами… Он сказал как-то (не мне, но в моем присутствии), что видит людей как бы на просвет — прожилки, сложнейшая ячеистая структура, нити, шевелящееся цветное с богатыми оттенками сложно организованное месиво, но совсем не видит женщин: они для него все, как сплошные терракотовые, бирюзовые, графитовые, малахитовые сосуды — они непрозрачны, хотя и невероятно, почти божественно, красивы… Но: любоваться — да, работать с ними — нет. И это при том, что родители девочек особенно — невероятно, удивительно, неправдоподобно! — настырны…

СЮЖЕТ 11/3

Он скромен. Этого у него не отнимешь. Он невысокого о себе мнения — и на словах, и на деле. Величайшим и непростительным грехом своим он считает лень и категорическое неумение заниматься тем, что ему неинтересно. Когда я пристаю к нему в том смысле, что надо, мол, наконец и поработать, он отвечает мне из Екклезиаста:

«Во дни благополучия пользуйся благом, а во дни несчастья размышляй…»

Но на самом деле, он так не думает. Просто налетающие приступы творческого ступора мучают его, словно какая-нибудь экзема — от которой не умирают, но и никогда не вылечиваются до конца. Я знаю, он не любит думать об этой своей экземе. Ему скучно и тошно об этом думать. Ему (как мне кажется) вообще — и уже довольно давно — скучно и тошно существовать. С тех пор, наверное, как он пережил свой двадцать второй приступ профессиональной импотенции и понял вдруг, что эти приступы теперь — навсегда… Это, по-моему, единственное, что страшит его и беспокоит по-настоящему. Он, наверное, и сам не помнит уже, когда это произошло впервые и окончательно. Наверное, это было как открытие в себе семени смерти: вдруг понимаешь впервые и окончательно, что ты смертен и ждать осталось не так уж и долго — ну, пятнадцать лет, ну, двадцать… А ведь только вчера ты полагал себя (а значит, и был) бессмертным!

СЮЖЕТ 11/4

Что такое двадцать лет жизни по сравнению с бессмертием? Что такое скупые дозы… разовые взрывы… счастливые пароксизмы вдохновения, сделавшиеся отвратительно редкими, в сравнении с тем ликующим сознанием мощи, которое сотрясало тебя еще совсем недавно, какой-нибудь десяток лет назад… Ощущение беспредельного всемогущества.

Ощущение Бога в груди — вот здесь, под самой ямочкой, под ключицами, где теперь — с некоторых пор — не бывает больше никаких ощущений, кроме, разумеется, тупой ишемической боли, если вздумаешь, как встарь, догнать уходящий автобус… Я вижу, как желчно завидует он людям, которые могут реализовать свой профессионализм в любой момент, когда им только этого захотелось. Художникам завидует. Музыкантам. Акробатам. Захотелось акробату сделать сальто назад — напружинил мышцы, присел, вскинул тело, перевернул себя в воздухе и снова стал на ноги — прочно и точно, как влитой. Или — ударил по клавишам и родил мелодию, которой только что не было и которая вдруг стала быть… Главное — в тот самый момент, как только тебе захотелось… пришло в голову… зачесалось… Несколько раз он при мне (по разным поводам) повторял:

«Я знаю, почему так много людей охотно занимаются колкой дров по крайней мере, сразу видишь результат своей работы…».

Это не его слова, это цитата, я только не помню, откуда. И он очень сочувствует сочинителям всех родов. Потому что сочинительство — это изобретение не существовавшего без тебя, до тебя и помимо тебя. Изобретение, повторяющееся вновь, и вновь, и вновь — в конечном счете открытие знания о человеке, который перед тобой — сидит и ничего не понимает, только глаза на тебя таращит, и в голову даже не берет, что все уже СЛУЧИЛОСЬ, что ты видишь перед собою уже не его, глазами лупающего, не оболочку его бренную, а суть, подноготную, душу. Сущее его и будущее, на многие годы вперед, аминь…

СЮЖЕТ 11/5

Я, как вы видите, постепенно приближаюсь к главному, к его работе, приближаюсь как бы по неуверенной шатающейся спирали, приближаюсь, новее никак не могу приблизиться, потому что не знаю, как поточнее о ней рассказать. Здесь нет никаких тайн! Сам он охотно и без какого-либо внешнего или внутреннего принуждения рассказывает о своей работе всякому, кто его об этом спросит.

Иногда мне кажется, что он и сам пытается разобраться в себе и в том, чем он занимается, — именно пытается, тужится, тщится — как правило, неуклюже, иногда — не без изящества, но всегда — безуспешно. Мне кажется замечательным и странным, что, охотно соглашаясь на интервью с газетчиками и журналистами, он словно нарочито и выборочно отказывает всем мало-мальски авторитетным изданиям.

«Московские новости» — решительное «нет».

«Известия» — нет.

«КоммерсантЪ» — нет, нет и нет.

«Московский комсомолец» — н-нет.

«Аргументы и факты» — пожалуй… а впрочем, нет, извините, нет…

Зато какой-нибудь «Логос и Космос» — с удовольствием!

«Голос Неведомого» — да-да, завтра в двенадцать.

«Черная аура» — пожалуйста!..

(Я понимаю, помимо всего прочего, его работа его же и кормит, реклама нужна ему, как хлеб насущный, хотя бы только для того, чтобы поддерживать определенный уровень жизни. Я не говорю уж о задачах высоких и целях неназываемых… Впрочем, если подумать, на кой ляд ему реклама, если мы имеем по пять-шесть заявок в неделю и разборчивы, словно до неприличия раздраженный Ниро Вульф? Но он обожает получать гонорары за свои интервью.

«Ха! — восклицает он, полный радостного удовлетворения, — Сто баксов! Не село, не пало! Ай да мы, ай да мы — работнички заработливые!»)

СЮЖЕТ 11/6

Вот, например, кусок из его интервью корреспонденту желтоватого журнальчика «Багровое утро магии»:

…Значит, это все-таки чудесный дар?

— Дар — да. В том смысле, что — от Бога. Не пито, не едено. Из немыслимого переплетения хромосом. Но почему вы говорите: «чудесный»? Инстинкт, побуждающий синицу в некий момент времени заинтересоваться прутиком, подобрать его, тащить куда-то на дерево, еще не зная, куда, а потом вдруг каким-то образом — каким? — понять: вот сюда, вот в эту развилку, только в нее и никуда больше… Это чудо?

— Но это… как бы… чисто инстинктивная деятельность…

— А ученый, среди ночи, в полусне-полубреду, вдруг понявший, что надо тензор энергии-импульса приравнять, черт его побери, к тензору масс, и тогда все встанет на свои места и Вселенная обретет новый смысл? Это не инстинкт? Только не говорите мне, что это разум! Я специально спрашивал у математиков, у физиков. Разум нужен, чтобы объяснить открытие, сделать его понятным для окружающих, а главное, для себя. Само же открытие к разуму никакого отношения не имеет. Оно возникает из пустоты, с белого потолка, из указательного пальца… А врач, который по выражению лица, по тоскливым глазам, по цвету кожи на ладонях ставит точный диагноз?

— Ну, это просто опыт… накопленная с годами информация…

— У компьютера информации может быть и поболе, но что толкует она, если нет программы? А какая программа работает в голове этого врача? Кто ее заложил туда? И откуда следует, что эта программа — в голове? А может быть, она в клетках всего тела сразу? А может быть, в душе?

— Да, но без информации любая программа бессильна…

— А кто вам сказал, что я обхожусь без информации?

Мальчишка сидит передо мной, я вижу его руки, пальцы, краску на щеках, шевелящиеся его уши… Я слышу его запах. Голос. Сами слова, которые он произносит, ответы его на мои вопросы, и как именно он на них отвечает… Да здесь столько информации, что любой компьютер спасует… А ведь я даже не знаю, что мне из этого нужно, а что нет! Программа решает без меня. Такая же программа, может быть, как в маленьком горячем тельце синички, только гораздо более хитроумная… А впрочем, откуда нам знать? Может быть, как раз наоборот гораздо более примитивная и совсем тупая.

— То есть вы просто задаете вопросы?

— Например. Например я просто задаю вопросы. И слушаю ответы. НАБЛЮДАЮ ответы. В этих ответах есть все, что мне нужно… Только вот вопросов становится все меньше и меньше, к сожалению. — И любой мальчишка… — Любой мальчишка. Строго говоря, любой человек вообще. Любой человек — это ходячая могила таланта.

— И вы раскапываете эту могилу?

— Грубо говоря, да. Но не раскапываю, а — вскрываю.

— И вы уверены, что при этом делаете его будущее счастливым?

— Представления об этом не имею. Я не делаю людей счастливыми. Я не делаю людей лучше. Я только ищу у них таланты и выбираю самый мощный, тот, что доминирует.

— А если таланта нет?

— Не знаю, что тогда. Но до сих пор такого не случалось. Может быть, мне не всегда удается найти ГЛАВНЫЙ талант, но какой-нибудь ОДИН талант я до сих пор находил всегда… Полная бесталанность — это, видимо, очень редкий талант…

Сцена 12. Я пишу будущее…

СЮЖЕТ 12/1

Так оно все и есть. Он задает вопросы. Мальчишка сидит перед ним, более или менее вольготно развалясь в специальном ласковом кресле по одну сторону стола, а он, скрючившись на полумягком древнем стуле (с прямой резной спинкой), по другую сторону стола лязгает ловкими спицами и задает вопросы. А иногда поет и требует, чтобы ему подпевали. Или читает стихи. Или их придумывает. Или вдруг принимается решать логические задачки. Масса вариантов, и никогда заранее не известно, какой именно вариант он выберет. Он и сам этого, по-моему, не знает… Любимое его занятие во время этой работы — вязать длинные шерстяные косы, абсолютно ни к чему не применимые. Три клубка — черная, белая и серая шерсть. Он ведет свой… — опрос? урок? диалог? — щелкает спицами, не глядя, коса растет, ползет у него из-под пальцев, а потом он ее либо распустит (бормоча с придыханием какие-то сумрачные шаманские проклятия-заклинания), либо торжественно пронесет через всю квартиру, как боевую хоругвь, и повесит в чулан, где таких уже десятки…

СЮЖЕТ 12/2

Дочитав распечатку до этого места, он, не глядя, откладывает ее в сторону — поверх накопившегося за месяц на журнальном столике слоя книг, рукописей, газет, мятых писем, коробочек из-под снотворного и таких же распечаток на дорогой голубоватой бумаге, поднимается и садится, спустив босые ноги на пол.

Необходимо сходить. В квартире стоит привычная глухая тишина, но через несколько секунд он слышит сухое тоненькое потрескивание, издаваемое торшерной лампочкой, готовящейся перегореть. Потом на фоне тишины и этого потрескивания появляется некий новый звук — он не сразу догадывается, что это в ванной плохо закручен кран и течет вода в рукомойник. А потом снаружи проезжает грузовик, ухает железом по колдобинам, и тишина исчезает, словно бы оскорбленная, раздасадованно прячется в коридоре, в глубине дома, в чулане. Он суёт ноги в шлепанцы и прошаркивает по коридору в туалет.

Потом он заходит в ванную и долго там мылит руки, разглядывая свое лицо в зеркале над рукомойником. Что-то с этим лицом не в порядке, что-то было в нем не так, как всегда, и тут он вдруг обнаружил, что бровей у него совсем не осталось. Он поспешно сдвигает очки на нос: бровей почти нет. То есть они и раньше у него были, прямо скажем, не как у Брежнева и даже не как у Никсона, но теперь вместо правой торчат три одинокие дикорастущие волосины, а от левой остался вообще только какой-то жалкий серый пушок.

— Да, — говорит он громко и откашливается, — Не как у Никсона.

Ритм ему нравится, и, вытирая руки полотенцем, он поёт на мотив кукарачи:

«Не как у Ник-сона, не как у Ник-сона…»

Полотенце несвежее. Под шлепанцем крякает и хрустит вылетевшая из своего гнезда кафельная плитка. Он наклоняется вставить ее на место и видит в углу под батареей Старуху. Черепаха мирно дрыхнет, подобрав лапы и толстый свой короткий черный хвост. Тут же валяются и ее какашки, похожие на вывалившиеся из какого-то текста крупные запятые.

— Черт знает в каком состоянии дом! — говорит он громко. Тишина вдруг перестаёт нравиться ему. Ночная ватная тишина. Ватная, но зато — приватная. Личная. Персональная… Бесплотные сумерки звуков. Тени звуков. Призраки… Это одиночество — вот что это такое. Он чувствует озноб и торопливо натягивает старый вязаный халат, запахивает полы, туго перепоясывается шелковым шнуром. Халат попахивает…

Халат попахивает. Полотенца — несвежие. Кафель везде повываливался. Ванна рыжая, унитаз -серый. Не как у Ник-сона… Он возвращается в спальню, садится на постель и, не ложась, берёт в руки распечатку. Там остаётся не прочитано еще страниц десять, он проглядывает две последние.

СЮЖЕТ 12/3

…Рукопись его: мельчайшие буквы-бисеринки, ровная, как по линеечке, скрупулезная вязь, арабески — вовсе это даже не похоже на текст, кажется, и в голову никому не могло бы прийти читать такое. Рассматривать да: в лупу, задерживая дыхание, как рассматривают древний орнамент, как филателист изучает любимую марку. Но уж никак не читать.

Однажды я осмеливаюсь спросить его:

«Что Вы пишете, Сэнсей? Мемуары?».

И происходит странный разговор, точнее — монолог. Сначала он несколько раз повторяет:

«Мемуары… Хм, мемуары… Мемуары?» — он словно дегустирует это слово. А потом произносит со странным и неожиданным пренебрежением:

«Но, ведь, мемуары — это же… Вы же понимаете, Роберт: это — нечто прошлое. Это, уже состоявшееся. Я же Вам не историк какой-нибудь. Какое мне дело до прошлого. Я пишу будущее…»

Он так и сказал: «пишу будущее». Просто. Простенько. Со всею откровенностью. И ничуть не красуясь.

Как художник сказал бы: «Я пишу пруд».

Как бухгалтер сказал бы: «Я пишу квартальный отчет».

Не знаю, что он имеет в виду. Рукописи его я, разумеется, не читал. Только однажды, случайно, через плечо его, увидел две строчки на новой странице:

«Если ты хочешь, чтобы через сто лет что-то в этом мире изменилось, начинай прямо сейчас. Божьи мельницы мелют медленно».

Тридцать часов я потратил и тридцать страниц настучал (на клавиатуре, разумеется; я имею в виду «настучал на клавиатуре компьютера»), чтобы только лишь повторить то, что уже тридцать раз разные люди говорили вам раньше.

СЮЖЕТ 12/4

Я ничего не знаю о нем. Никто и ничего не знает о нем. У него словно нет прошлого. Он ниоткуда. И он — никто. Восторженный циник Тенгиз считает его последним чародеем на нашей земле, и вот этот последний из чародеев возомнил себя способным вернуть племя исчезнувших волшебников — людей, знающих свой главный талант, а потому бескомплексных, спокойных, уверенных, самодостаточных, добрых. Он плодит их десятками ежегодно и никак не поймет (или не хочет поверить?), что жизнь идет следом, как свинья за худым возом, и подбирает, перемалывает их всех своими погаными челюстями: дробит, мельчит, ломает, корежит, покупает, убивает…

СЮЖЕТ 12/5

Вадим, разумеется, мнит его «делателем будущего». Для него он — Мойра мужеска пола. У древних:

Клото — прядет нить судьбы;

Лахесис — проводит человека через превратности;

Атропос — перерезает нить.

Так вот Сэнсей един в трех лицах. Он не знает будущего, он его делает. Щелкает серебряными спицами, вяжет черно-белые шарфы судьбы… Не помню точно, кто, кажется, Мариша красиво говорила о горьком аггеле — исполнителе воли Бога на Земле. О раздавателе наказующих ударов и ласковых наград. Но мерзостей в мире много, а доброты — так мало. И вот все молнии давно уже растрачены, а наград — полный шкаф: раздавать их некому и не за что… Не раздавать ли теперь их всем подряд — ведь каждый грешник есть и праведник тоже?

Нет ведь во всей Вселенной никого, кроме мечущегося, замученного, страдающего и побеждающего человека… А вот Матвей, этот певец рациональных фантасмагорий, считает его пришельцем, прогрессором сверхцивилизации. Получается довольно стройно. Они тщатся хоть что-то изменить в ходе нашей истории. Уже давно всем известно, что изменить ничего нельзя, однако отдельные безумцы все еще пытаются, не жалея ни себя, ни других. И Татьяна Олеговна, жена его, — оттуда же, из них же. Когда заболела, отказалась вернуться, шел 1991 год, не до того было, вот и сожрала ее болезнь, а потом сошла сума — забыла, где находится, говорит на своем языке, перестала узнавать мужа…

СЮЖЕТ 12/6

9 декабря

Вообще эти прогрессоры здорово поработали в XIX веке: энергичная попытка решительно двинуть вперед технологию, смягчая технический прогресс мощным развитием гуманитарии (Пушкин, Достоевский, Толстой, Диккенс, Дарвин, Фрейд и пр.). Но все равно ничего не вышло — победила животная инерция толпы.

Изменить ход истории нельзя. Можно только попытаться изменить Человека. Но как? Что в нем поменять и на что? Сделать всех добрыми? Но доброта ведь делает пассивным. Сделать умными? Но это возможно не с каждым, как не каждого получится натренировать бегуном-разрядником. Сделать терпимыми? Так нет же ясной грани между терпимостью и равнодушием — терпимость на практике есть равнодушие в девяти случаях из десяти… Не знаю. Греческие боги частенько вмешивались в ЛИЧНУЮ жизнь смертных, но никогда даже не пытались повлиять на ход человеческой истории, на прогресс.

А теперь вот и людей стало слишком много — боги не успевают уследить за всеми и за каждым. Я вообще не верю в Бога и в богов. Я не верю, что существует разумная сила, способная влиять по своему усмотрению на мою жизнь. Но я верю, что бывают на свете очень странные люди. Я просто знаю это.

СЮЖЕТ 12/7

Дочитав, он складывает распечатку поаккуратнее, поднимается и проходит в кабинет. Включает люстру. Включает настольную лампу. Кладёт распечатку на стол, но сам не садиться — проходит к окну и некоторое время смотрит на заснеженную улицу и черный дом напротив.

«А на дворе белым-бело — это снегу намело… А за окном черным-черно — это ночь глядит в окно…»

Возвращается к столу, опускается на полужесткое сиденье резного стула с прямой высокой спинкой, берёт шариковую ручку и сразу же начинает писать выводить, чертить, разрисовывать свои арабески — тут же, пониже даты, благо свободного места хватает.

СЮЖЕТ 12/8

Теперь становится значительно лучше. Но надо постараться, чтобы получился совсем гнусный, вонючий старикашка.

1. Иногда его схватывает позыв на низ (это называется императивным позывом), он все бросает и мчится в сортир.

2. Когда питается — весь подбородок замаслен.

3. Халат никогда у него не стирается, попахивает козлом.

4. Еще что-нибудь. Подумайте. Не забывайте, что Ваше умение «помнить все без исключения» должно быть им хорошо известно. Поэтому обратите внимание на Ваши неудачные выражения типа «если не ошибаюсь», «не помню точно, кто», которые в свете названного факта выглядят для внимательного читателя странновато и малоестественно…

Он пишет еще с абзаца: «Не надо так много об обстоятельствах личной жизни. Это бесполезно…» Но, тут же перечеркивает эти слова крест-накрест и приписывает:

«А впрочем, пишите, как хотите».

Сидит, вертя ручку в пальцах, и вдруг тихонько запевает, отбивая ритм ребром ладони:

— Несите меня бережно, несите меня бережно, ведь я защитник родной страны. Благодарите! Благодарите! Благодарите!..

— Где храбрец? — кричит он, прерывая ритм и тут же снова подхватывая его:

— Его несут к печи, его несут к печи…

— Где трус? Бежит доносить, бежит доносить, бежит доносить!

Он обрывает себя и быстро приписывает в самом низу:

«Не надо имен. Я никакой знаток чекизма-кагэбизма, но я понимаю одно: они о нас знают ровно столько, сколько мы сами говорим о себе и пишем. А значит, чем меньше мы говорим и пишем, тем меньше они о нас знают»

Потом он перечитывает все только что написанное и кладёт ручку.

— Я не трус, — произносит он убежденно, — Я просто предусмотрителен. А точнее, стараюсь быть таковым. Так что — «несите меня бережно!»

Сцена 13. Роберт Валентинович Пачулин

СЮЖЕТ 13/1

Четверг

Я — Роберт Валентинович Пачулин, по прозвищу «Винчестер», секретарь Сэнсея.

Сегодня мы выходим на работу особенно не в духе. Даже не побрились, что служит у нас признаком самого категорического неприятия реальной действительности. Сопим с раздражением. Массируем свое красно-коричневое пятно на затылке — видимо, ко всему вдобавок, и затылок еще ломит вследствие атмосферных перепадов и нехватки кислорода в городе и области. На своего верного и единственного секретаря-референта мы смотрим мельком, неприязненно поджав губы, киваем ему как бы в рассеянности и сразу же лезем в архив. При этом мы изволим напевать на мотив кукарачи какую-то ритмическую белиберду:

«Ни-ка-ку-ник са-на, ни-ка-ку-ник са-на…"»

Девять часов две минуты. Не дождавшись от начальства доброго слова, я снова сажусь за свой стол и на всякий случай вывожу на принтер расписание сегодняшнего утра. Сеанс назначен на десять и пароль — «Аятолла».

Детали не сообщаются, однако, стоит пометка: «С отцом и с сопровождающим». Понимай, как захочется. Я понимаю так, что кроме папани (а не мамани, — и это уже само по себе явление скорее редкое), мальчишку будет сопровождать еще некто — например, казначей с чемоданом зеленых. Что было бы весьма и весьма своевременно. У нас в казне осталось денег на один месяц (при наших-то потребностях), а в списке предстоящих пациентов числятся всего двое, причем одна из них — девочка, дохлый номер.

СЮЖЕТ 13/2

В девять тридцать ровно звонят в дверь, я поглядываю на Сэнсея и, поскольку ни указаний, ни даже намека на указания не следует, иду открывать. Недоумевая. Впрочем, тут же выясняется, что это не пациент пришел раньше назначенного времени, а какие-то двое мальчишек, шмыгая соплями, просят клей «Момент» — шина у них спустила, велосипедная. Я без всякой жалости посылаю их этажом выше (или ниже, по их собственному выбору) и возвращаюсь на рабочее место, где в ответ на вопрошающий взгляд докладываю обстановку.

Мы усмехаемся. Это особенно ненавидимая мною усмешка. Усмешка Подавляющего Превосходства. За такой усмешечкой обычно следует краткая, но исчерпывающая лекция на тему: поразительно, как нынешняя молодежь плохо разбирается… Поразительно, как мало разбирается нынешняя молодежь, да и молодежь вообще, в окружающей ее реальности (произнесено в манере зануды-Хирона, поучающего малолетку-Геракла). Эта ваша велосипедная история — замечательно характерная реплика дремучих представлений начала века. Даже ему (Хирону) известно, что нынешние сопляки используют клей «Момент» исключительно для того, чтобы его нюхать. Они его нюхают, паршивцы (сказано было мне). Ловят кайф. Что еще за велосипеды, сами подумайте, в разгар декабря?.. Какое сегодня число, кстати?

Я (с каменным, надеюсь, лицом) сообщаю ему, какое сегодня число, а заодно — день недели и московское время, после чего разговор наш естественным образом прекращается и каждый занимается своим делом. Он листает древние вырезки из газеты «За рубежом», а я думаю о двух мальчишках, которые (синие от холода и сопливые, отравленные и жаждущие новой отравы) обходят сейчас квартиру за квартирой и выпрашивают «Момент», чтобы потом в подвале каком-нибудь, провонявшем кошками и бомжами, словить свой дешевый кайф — сладостный и тошнотворный, как сама наша вонючая жизнь, в скобках — житуха.

СЮЖЕТ 13/3

В десять ноль четыре раздаётся звонок, и Сэнсей ворчит:

«Еще бы минута, и я бы приказал гнать его в три шеи. Вовремя прийти не способны, новороссы…»

Я отправляюсь открывать. В дверной глазок наблюдаю по ту сторону решетки три фигуры: одна очень большая, черная, вторая значительно поменьше — элегантно-серая, а третья совсем маленькая, черненькая с беленьким. Я открываю дверь и выхожу к решетке.

Главный у них, конечно, человек в сером костюме, дьявольски элегантный, с матово-бледным (как у графа Монте-Кристо) застывшим «фарфоровым» лицом и совершенно змеиной улыбкой на блестящих (словно бы намакияженных) устах. Когда он говорит, его губы слегка двигаются, открывая безупречно-белые зубы, но выражение лица, при этом, остаётся без изменения, подчёркнуто доброжелательным. Так, разговаривают театральные куклы и люди, перенесшие несколько тяжёлых пластических операций. В правой руке у него, при этом, обнаруживается какая-то длинная черная остроконечная палочка, наподобие школьной указки. Но, не указка, разумеется. Странная, такая, палочка — слишком уж остроконечная, на мой взгляд… Однако, человек опирается на неё при ходьбе, он заметно хромает на правую ногу.

Который в черной обтягивающей коже, — огромный качок, рыжий, лысый, конопатый и круглоголовый, — тот, несомненно, у них «сопровождающий». На шее у него… «Странгуляционная борозда?» — проносится в голове.

А собственно пациент, разумеется, пацаненок: мальчик лет семи, а может быть, и десяти (я не специалист) — в строгом черном костюме, белая сорочка с галстучком, блестящие лакированные туфельки, держится за папанину ручку и выглядит противоестественно и даже, на мой взгляд, неприятно, как и всякий ребенок, одетый нарочито по-взрослому.

Без сомнения, это были «они», но я как человек педантичный и склонный все формализировать, решетку им не открываю, а только здороваюсь со всей доступной мне вежливостью:

— Добрый день. Чем могу служить?

— Здравствуйте, — отчетливо говорит пацан-джентльмен, а человек с застывшим лицом и змеиной улыбкой щеголяет безукоризненными искусственными зубами и, не теряя зря времени, произносит пароль:

— Аятолла приветствует Вас, милостивый государь мой! — и добавляет, уже от себя, как бесплатный довесок к паролю, — Мир дому сему и всем его добрым обитателям!

Я отпираю им калитку в решетке, после чего рыже-конопатый брахицефал немедленно удаляется — не произнеся ни единого слова, погружает себя в кабину лифта и так грохает, мудила, дверцей, что весь дом дрожит. На его шее виден неаккуратный келоидный красно-багровый послеоперационный рубец.Круговой.

— О, Боже! — говорю я не удержавшись, а серый элегантный папаня только руки разводит, всем видом своим изображая полнейшее сочувствие пополам с искреннейшим раскаянием.

— Автокатастрофа! С того света вытащили, — извиняющимся тоном произносит он, — Три месяца в гипсе, без движения…

Я препровождаю их в прихожую, где они не раздеваются, поскольку снимать им с себя нечего (естественно — прямиком сюда из лимузина, где всегда тепло, сухо и пахнет кедром). Здесь я их оставляю перед большим нашим зеркалом, огромным и мрачным, как дверь в чужое пространство, а сам заглядываю в кабинет и киваю Сэнсею — в том смысле, что все о’кей.

Сэнсей кивает в ответ, и я их ввожу — пацан впереди, папаня следом, а Сэнсей уже дожидается, возвышаясь над своими компьютерами, кварцевыми полусферами и горами папок, на фоне распахнутых дверец грандиозного архивного шкафа, тысячи папок подслеповато глядят оттуда плоскими рыжими, синими, белыми и красными обложками своими, и запутанные щупальца тесемок шевелятся, потревоженные сквознячком, и каждому сразу ясно становится, что и речи быть не может найти в этом хранилище прошлого хоть что-нибудь полезное простому обитателю настоящего.

СЮЖЕТ 13/4

Надо признаться, в таком вот ракурсе и с таким видом (возвышаясь, утопая костяшками пальцев в ворохах газетных вырезок, в багровом своем свитере, обширном и одновременно обтягивающем, с немигающим взором из-под нависающего безбрового лба) Сэнсей не может не производить известного впечатления, и он его, да, производит. На всех. Даже на меня. К этому зрелищу невозможно привыкнуть, как никогда я не привыкну к трагическому пожару заката или, скажем, к страшному свечению Млечного Пути в черную зимнюю ночь.

— Здравствуйте! — ясным голоском (как учили) провозглашает малоразмерный джентльмен, а родитель его издал что-то вроде «рад видеть…», но тут же прерывается свирепо-величественным жестом, как бы выметающим его из поля зрения, а я уже тут как тут — подхватываю под элегантный локоток, нежно, но с твердостью направляю в кресло, усаживаю, делаю глазами «тихо! помалкивайте, please!» и бесшумно проскальзываю на свое место, так, что джентльменистый малец остаётся посреди кабинета один.

Ему сразу же делается страшно и неудобно, даже вихор на темечке встопорщивается, он заводит за спину крепко сжатые кулачки и совсем не по-джентльменски почесывает их один о другой. Сэнсей осторожно садится и делает ладони домиком, как дяденька на плакате «Наш дом — Россия». Вдохновение приближается. Глаза у Сэнсея делаются ореховыми, а голос низким — теплым и мягким, словно драгоценный мех.

— Как Вас зовут, молодой человек?

— Алик.

— Оч-хор, Алик. Замечательно. Подходите, садитесь. Кресло мягкое, удобное… Вот так, превосходно, устраивайтесь, как Вам удобнее. Меня зовут Стэн Аркадьевич. Можно по-американски — просто Стэн. Сейчас мы будем с Вами играть в одну полезную игру. Я буду задавать вопросы, а Вы будете на них отвечать. Понятно?

— А зачем?

— Алик, вопросы задаю только я. А Вы только отвечаете. Отвечаете все, что Вам захочется, но — обязательно. Договорились?

— А если непонятно?

— Алик, вопросы задаю только я. Больше никто. Отвечать можно все, что захочется — понятно вам или непонятно, это совершенно несущественно. Главное, чтобы на каждый мой вопрос получился бы Ваш ответ. Начнем?

— Да.

СЮЖЕТ 13/5

Сеанс начинается. Сэнсей откидывается на спинку кресла и спрашивает (небрежно, без всякого нажима):

— Где храбрец?

— Его будут в печку сажать, — немедленно откликается Алик и радостно улыбается, ужасно довольный, что у него так быстро и ловко получается. Я давно уже привык к странным вопросам. И к странным ответам я привык тоже, но это, видимо, случай, неожиданный даже для Сэнсея. Он молчит, разглядывая радостного Алика со странным выражением: то ли ему сделалось вдруг интересно, то ли он вообще ошеломлен.

— А где трус? — спрашивает он, наконец, с недоверием в голосе.

— Побёг всех закладывать!

Сэнсей молчит и осведомляется вкрадчиво:

— Джека Лондона почитываем?

— А кто это?

Но, Сэнсей не задерживается на Джеке Лондоне (рассказ «Зуб кашалота» в переводе Клягиной-Кондратьевой).

— Кто скачет, кто мчится под хладною мглой? — спрашивает он требовательно.

— Рыцарь.

— Какой рыцарь?

— Железный. Блескучий. С копьем.

— А как он скачет?

— Во всю ивановскую! — радостно выпаливает находчивый юный джентльмен.

Я слушаю их вполуха, а сам смотрю на элегантного родителя и только диву даюсь поразительному его равнодушию к происходящему. Поначалу он, надо сказать, заинтересовывается: глазки блестят, сидит он пряменько и, полуоткрыв змеиный рот, с любопытством переводит взор свой с Сэнсея на мальчишку и обратно, явно пытаясь понять, что происходит, — обычная реакция свежего человека на наши экзерсисы. Но потом, довольно скоро, отчаивается что-либо понять, скучнеет, тускнеет, откидывается в креслах и принимается задумчиво играть со своей зловещей указкой, — ловко, виртуозно, неуловимо для глаза то отправляя ее в небытие, то снова возвращая из ниоткуда, словно это у него волшебная палочка.

Странный, однако, родитель. Хотя, видим мы, бывает, и не таких, конечно…

Сцена 14. Сеанс с сыном Аятоллы

СЮЖЕТ 14/1

— Что сделала эта кошка?

— Она съела тигра.

— А что сказала кошка?

— Я победила тигра! Я съела тигра!

— Откуда взялся тигр?

— Он там был. Светлогорящий.

— Тигр, о… тигр светлогорящий в глубине полночной чащи? Этот?

— Нет. А тот, который любит все.

— Не тигр, а Тигра?

— Да! Я победила Тигру! Я съела Тигру!

Сэнсей уже вяжет — щелкает спицами, высоко поднимает руки, продергивая нити, но глядит он только на мальчишку и не видит он сейчас никого и ничего, кроме мальчишки. И не слышит. И не замечает. Можно, например, уронить на пол компьютер или запустить на полную мощь «Полет валькирий», или, скажем, подраться с родителем — Сэнсей ничего этого не заметит, только голос повысит, да задерёт до потолка свои голые брови.

Вообще-то я все понимаю: вопросы — это серьезно. В конце концов, с вопросов начинается все-все-все в этой жизни. Например, вся наука. Это любой дурак знает. Даже последний дурак знает, что правильно поставленный вопрос содержит в себе половину ответа.

Не будем спорить о цифрах, половину — вряд ли и далеко не всегда, но заметную долю, да, несомненно, содержит. Однако сэнсей-то не ставит ПРАВИЛЬНЫХ вопросов! Правильно поставленные вопросы его совершенно не интересуют. Было время, когда я часами сидел, уставясь в стену, и перебирая в памяти какой-нибудь сеанс, мучительно пытался уловить стратегию, или хотя бы тактику, или хотя бы мимолетный смысл в этой череде вполне бессвязных фраз с вопросительной интонацией. И не находил ничего…

— У папы черные глаза, у мамы черные глаза, а у сына — серые. Верите, что такое может быть?

— Верю. (Они уже играют в «веришь-не веришь».)

— А что у папы серые глаза, у мамы серые глаза, а у сына черные, верите?

— Не-а. Не верю.

— Правильно, не верите. А что кузнечик слышит ногами, верите?

— Верю.

— А что есть такие утверждения, что их нельзя ни доказать, ни опровергнуть, — верите?

— Верю!

— Умница. А пример привести можете?

— Могу. «Бог создал все». Ничего не докажешь.

— Хм… А что Бог существует, верите?

— Верю.

— А я вот — нет…

СЮЖЕТ 14/2

A propos: я СОВЕРШЕННО не помню тех вопросов, которые задавал он мне двадцать лет назад, когда мама привела меня к нему на тестирование. У меня абсолютная память (бывает абсолютный слух, а у меня абсолютная память). Я помню все. Помню, что сеансов было четыре. Помню, как была одета мама во время каждого из этих сеансов, и тогдашний коричневый шлафрок Сэнсея (с пятном от мороженого на левом обшлаге) тоже помню прекрасно. Даты помню, и соответствующие дни недели помню, и погоду помню температуру воздуха, атмосферное давление, скорость ветра. А вот вопросов не помню. И совершенно не помню своих ответов.

СЮЖЕТ 14/3

…Может быть, он ищет гёделевские вопросы (приходит мне иногда в голову) — те самые вопросы, на которые нельзя ответить ни «да», ни «нет», не погрешивши при этом против истины? Сомнительно. Но если даже он их и в самом деле ищет, то — зачем?.. Он постоянно жалуется, что ему не хватает вопросов. Но некоторых вопросов он не задает никогда. Например, великий вопрос любой современности:

«Почему — я⁈».

Вопрос-вопль. Вся наша Ойкумена стоит на нем, как Петербург на болотах. Довольно трудно, правда, представить себе контекст, в который встраивается этот вопрос. Но, какое ему дело до контекста?

«Мы переходим сейчас в новую фазу культуры, в которой ответом на вопросы будут не утверждающие высказывания, а новые, более глубоко сформулированные вопросы». Это написал В. В. Налимов в своем философском трактате «Канатоходец».

Не знаю, не знаю. Почему-то все современные философы оставляют у меня впечатление безответственных говорунов. Никакой солидности. Никакой, понимаете ли, обстоятельности. И даже спецтерминология (испытанное оружие классиков) им не помогает — только возрастает протестное ощущение, что тебя, кроме всего прочего, еще и дурят. Что-то кашпировское вдруг обнаруживается в серьезном тексте, что-то чумаковское…

— Кому это принадлежит?

— Его все равно нет.

— Кому это будет принадлежать?

— Кто первый придет.

Та-а-ак. Начитанный мальчик. Конан Дойла он тоже почитывает. «Обряд дома Месгрейвов», перевод Д. Лившиц. Но, цитирует неточно. Надо было: «Тому, кто ушел» и «Тому, кто придет»

— В каком месяце это было?

— В летнем месяце.

Надо было: «В шестом, начиная с первого».

Но все равно — очень и очень недурственно. Какая смена подрастает. Конкуренция, Боб Валентиныч, конкуренция! Рынок.

— Где солнце?

— Над елкой.

— Где тень?

— Под палкой.

— Сколько надо сделать шагов?

— Десять и десять, а потом еще пять и пять…

— Что мы отдадим за это?

— Все, что у нас есть, все и отдадим.

Сэнсею вдруг надоедает «Обряд Месгрейвов», а может быть, этот сюжет попросту исчерпывает себя, и он, вдруг, резко меняет тему.

— Голова буйвола, рога его и четыре ноги проходят через окно. Почему же не проходит его хвост?

— Потому, что зонтик раскрылся!

— У всех есть родина. Какая родина у тебя?

— Утром я ел рисовую кашу, а на обед будет суп с фрикадельками и блинчики с абрикосовым вареньем.

— Чем мои руки похожи на руки Бога?

— Играют на пианино.

— Почему мои ноги напоминают ноги осла?

— У нашего Барсука они разного цвета.

Это, какие-то незнакомые мне тексты. Или, может быть, он принимается придумывать вопросы сам — такое тоже бывало, хотя и нечасто.

— Что надо делать по двенадцать часов в сутки?

— Этот вопрос я по стеночке размажу!

— Что такое Будда?

— Такая специальная палочка.

— Вот, как? А что такое чистое тело Дхармы?

Тут пацан вдруг задумывается. До сих пор он отвечает, словно блиц-партию разыгрывает, а тут замолкает, насупливается и неуверенно говорит:

— Это грядка. С клубникой…

Сэнсей, кажется, не слушает его больше. Он быстро спрашивает:

— Его слуги — Шакьямуни и Майтрея. Кто он такой?

— Гражданин города Петербурга, страшный дурак Юрий Бандаленский! А слуги его — заметчики, потому что всё замечают.

СЮЖЕТ 14/4

Тут у родителя за пазухой верещит мобильник. Родитель его выхватывает, как Джеймс Бонд выхватывает свою «Беретту» из наплечной кобуры, а сам мечется из кресла вон, к двери, от людей подальше — вести свои дико секретные сверхделовые переговоры. Я отвлекаюсь на него, на характерную его позу: «Новый русский разговаривает по мобильному телефону» — аллегорическая фигура начала тысячелетия, сюжет для нового Родена…

А когда возвращаюсь к текущим событиям, то обнаруживаю, что игра в вечер вопросов и ответов прекращается, они играют теперь в «вечер поэзии»:

— … Дожди в машины так и хлещут, — читает мальчишка с упоением, — Деревья начало валить. Водители машин трепещут, как бы старух не задавить…

Сэнсей в ответ ему читает про кошку, которая «отчасти идет по дороге, отчасти по воздуху плавно летит». А мальчишка ему отбарабанивает считалку:

«Жили-были три китайца: Як, Як-Цидрак, Як-Цидрак-Цидрак-Цидрони. Жили были три китайки: Цыпа, Цыпа-Дрипа, Цыпа-Дрипа-Лимпомпони. Поженился Як на Цыпе, Як-Цид-рак на Цыпе-Дрипе, Як-Цидрак-Цидрак-Цидрони на Цыпе-Дрипе-Лимпомпони…»

А Сэнсей с наслаждением преподносит ему свое любимое:

— При-ки-бе-ке-жа-ка-ли-ки в и-ки-збу-ку де-ке-ти-ки, В то-ко-ро-ко-пя-кях зо-ко-ву-кут о-ко-тца-ка: "Тя-кя-тя-кя, тя-кя-тя-кя, на-ка-ши-ки се-ке-ти-ки При-ки-та-ка-щи-ки-ли-ки ме-ке-ртве-ке-ца-ка…

Мальчишка сдаётся и спрашивает:

«Что это такое?»

«А вы сами догадайтесь», — предлагает Сэнсей. (Спицы так у него и мелькают, пыльно-серая коса вязания свисает аж до самого пола.)

Мальчишка несколько секунд думает, сосредоточенно шевеля губами, а потом, вдруг, весь сияет, как именинник:

«Прибежали в избу дети!..»

— Молодца! — гаркает Сэнсей и поднимается, обеими руками бросивши вязание на стол, — Всё! На сегодня — всё.

— Э-э-э… — оборачивается он к элегантному родителю, и тот немедленно выскакивает из кресла. — Оставьте адрес… — говорит ему Сэнсей, — Впрочем, зачем? Я знаю Ваш адрес… Письменное заключение я пришлю по е-мейлу. Предварительное, разумеется. Следующий сеанс — через пять дней, во вторник, в то же время. И проследите, чтобы мальчик все это время ничего не читал. Любые игры, телевизор, кино, музыка, но — ни единой книжки, пожалуйста. До свидания, сударь. До свидания, Алик. Роберт, будьте добры…

Мальчик подаёт папочке ручку, и я веду их обоих к решетке. Конопатый брахицефал с жутким шрамом на шее, как будто ему пришили новую голову, уже тут как тут — громоздится посреди лестничной площадки, отсвечивая черным и рыжим. Мальчик вдруг говорит:

— Эраст Бонифатьевич, а можно мы сейчас заедем в зоомагазин?

Видимо, я непроизвольно зыркаю по сторонам в поисках этого Эраста Бонифатьевича (какой еще Эраст Бонифатьевич? откуда взялся?), и, видимо, серый-элегантный замечает мое недоумение. Он усмехается кончиками губ (вылитая гюрза!) и произносит снисходительно:

— Вы заблуждались, Роберт Валентинович! Я вовсе не Аликов папа…

И сейчас же Алику:

— Конечно, конечно. Куда захочешь, душа моя…

И снова мне:

— Ин локо парентис, всего-навсего. Ин локо парентис!

Я это кушаю со всей доступной мне покорностью и отпираю решетку, стараясь как можно тише лязгать ключами. В конце-то концов, какая мне разница: папаня он джентльменистому пациенту или всего лишь заменитель? Главное — сумма прописью. Впрочем, я прекрасно понимаю, что и сумма прописью — это еще далеко не главное.

СЮЖЕТ 14/5

Когда я возвращаюсь, Сэнсей сидит на своем месте, прямой, как дипломат на приеме, и заканчивает вязанье.

— Ну? — говорит он мне нетерпеливо, — Какие впечатления?

— Это, оказывается, вовсе не отец его… — начинаю было я, но тут же решительно прерван.

— Знаю, знаю! Я не об этом. Как Вам мальчишка?

— Забавный, по-моему, мальчишка, — говорю я осторожно.

— Забавный⁈ И это все, что Вы находите мне сказать?

— Почти.

— Что — «почти»?

— Почти все, — говорю я, уже горько сожалея, что вообще ввязался в этот разговор. Ясно, что Сэнсей воспламенен, а в этом случае лучше держаться от него подальше. Чтобы не опалить крылышки.

— Вы заметили: я спросил его, кто такой Будда…

— Да, и он ответил, что это «такая палочка».

— А Вы знаете, какой ответ корректный? «Палочка для подтирания зада». Знаменитый ответ Юнь-мэня в коане из «Мумокан»…

— По-русски, если можно, пожалуйста.

— Неважно, неважно… «Что такое Будда?» — «Палочка для подтирания зада». «Что такое чистое тело Дхармы?» — «Клумба пионов»… — А он сказал: «Грядка с клубникой»… — По-вашему, все это забавно?

— Я неточно выразился. Это не забавно, это — странно.

— Почему странно?

— Я не верю в телепатию, Сэнсей.

— При чем здесь телепатия? Какая, в задницу, телепатия! Вы ничего не поняли. Он говорил мне то, что я хотел услышать! В меру своих сил, разумеется.

— Да, Сэнсей, — говорю я покорно.

— Что — «да»?

— Он говорил то, что Вы хотели от него услышать. Не понимаю только, чем это отличается от телепатии. В данном конкретном случае.

Сенсей не отвечает. Швыряет спицы в стол, поднимается, высоко поднимает убогое свое вязанье и стремительно, как молодой, двигается вон из кабинета, и пыльный серый хвост взвивается, словно странная языческая хоругвь, следуя за ним.

— Обедать! — гаркает он уже из коридора, — Мы сегодня заслужили хороший обед, черт их всех побери и со всеми концами!

Сцена 15. Обед с Сэнсеем

СЮЖЕТ 15/1

Я жарю ему любимое: казенные «бифштексы из мяса молодых бычков». С макаронами. И с корейской морковкой на закуску. И соевый соус грею. И ставлю на стол томатный сок с солью и перцем. Все это время он сидит на своем месте — в уголке дивана у окна и смотрит сквозь меня, делая бессмысленные гримасы, похожий не то на академика Павлова, не то на пожилого шимпанзе, а может быть, сразу на них обоих.

Чтобы отвлечь (и развлечь) его, я рассказываю анекдот про кавказца перед клеткой гориллы-самца («Гурген, это ты?»). Он хихикает и вдруг приказывает подать водки. Я, потрясенный (белый день на дворе, впереди еще часов шесть работы…), молча выставляю бутылку «Петрозаводской» и любимую его стопочку с серебряным дном.

— «Кровавую Мэри»! — провозглашает он, — Сегодня мы с Вами заслужили «Кровавую Мэри». Будете?

— Нет, спасибо, — говорю я.

— Зря. Нет ничего лучше, как посреди трудового дня, наплевав на все правила и установления, выпить кровавым потом заработанную стопку «Кровавой Мэри»!

Я помалкиваю, смотрю, как он творит свой любимый коктейль в два слоя («выпивка-закуска») и слушаю рассказ о могучей дискуссии, которая давеча разразилась в Интернете: делать «Мэри» в два слоя или же, напротив, размешивать; как стороны в течение недели обменивались мнениями, случаями из жизни и цитатами из классиков; и как (по очкам) победили сторонники смешивания.

— Вот, Вам классический пример, Робби, когда тупое, грубое, невежественное большинство одерживает незаслуженную победу над врожденной интеллигентностью и хорошим вкусом!

Он выпивает с наслаждением, сощурившись облизывается, и цепляет вилкой пучок морковных стружек.

СЮЖЕТ 15/2

— Мальчишке, может быть, понадобится опекун, — объявляет он без всякого перехода, — Ваше мнение?

У меня нет мнения. Я не совсем понимаю, почему, собственно, мальчишка вызывает такие восторги. Ну, начитанный мальчик. Ну, даже телепат. Да, ради Бога. Что мы здесь — телепатов не видали, в этом доме?

— Маришку? — спрашиваю я наугад.

Он только глядит на меня укоризненно, и я тут же затыкаюсь. Потому что у нее четверо собственных детей и еще совершенно беспомощный муж — по прозвищу Недоеда. («Недоеденный паук», — намек на обыкновение некоторых членистоногих дам поедать своих самцов сразу после или даже во время интимных игр. Недоеда — у нее второй муж. А первый не съеден, как мы все сначала полагаем: в незапамятные времена он прямо по анекдоту — уходит от нее, но не к другой женщине, а к другому мужчине.)

А она — директор-воспитатель-менеджер-спонсор-ангел-хранитель интерната для слабоумных детей. Квартира её — тут же, при интернате. Адский рай — шум, гвалт, смесь слабоумных и вполне здоровых детишек, рев, смех, сопли, все чем-то заняты, по полу — рулоны обоев через всю комнату (для рисования картинок), куклы Барби, разноцветные пирамиды, неумолкающие трубы и барабаны, сверкают мониторы компьютерных приставок, веревочные лестницы свисают с потолка — и через все это с благожелательной улыбкой на длинных устах шествует Недоеденный Паук, пробирается к себе в норку, где кропает детские стишки и рассказики для журналов, упорно, но беспобедно соревнуясь с Григорием Остером, Хармсом, Эдуардом Успенским и прочими корифеями

(«Лягушка квакает, сияет ночь, и утка крякает — чия-то дочь…»).

Больше он не умеет ничего, так что у Маришки на самом деле не четверо, а пятеро детей… Плюс весь интернат.

СЮЖЕТ 15/3

Сэнсей делает себе второй коктейль, любуется стопочкой напросвет и…

(«в малых дозах водка безвредна в произвольных количествах»)

…выпивает, основательно крякнув и тянется за морковкой. Я смотрю, как он ест свои любимые котлетки, изящнейше и даже грациозно управляясь с вилкой и ножом. Он ничего не говорит, но я знаю, что он все еще ждет ответа.

— Матвея, может быть? — спрашиваю я.

Я знаю, что Матвей не годится, но больше я никого предложить ему не могу. К сожалению, Матвей из тех, кто любит человечество, но совершенно равнодушен к отдельным его представителям и в особенности же — к детям.

СЮЖЕТ 15/4

«Чистый, как хрустальный бокал, талант математика». Мальчик Мотл. Велмат — Великий Математик. Классический еврей, узкогрудый, сутулый, бледный, горбоносый, с ушами без мочек — безукоризненная иллюстрация к Определителю Еврея из газеты «Народная правда».

Он попал к Сэнсею на прием довольно поздно — в возрасте тринадцати лет, и Сэнсей подарил ему тогда книгу Юрия Манина «Кубические формы» (Книга эта начинается словами: «Любой математик, неравнодушный к теории чисел, испытал на себе очарование теоремы Ферма о сумме двух натуральных квадратов».)

В четырнадцать лет мальчик Мотл решил так называемую «Вторую задачу Гилберта» (правда, как выяснилось, уже решенную задолго до него), а в пятнадцать — «Восьмую задачу», никем еще в те поры не решенную. В университет его приняли прямо из восьмого класса без экзаменов и сразу на второй курс. При этом нарушили несколько советских законов и сломали сопротивление неописуемого множества советских бюрократов. Открывающиеся перспективы ослепляли, два восхищенных академика, начисто лишенные почему-то антисемитской солидарности, двигали его, не щадя своей репутации, и, разумеется, в конце концов заслуженно на этом погорели. Их (и его самого) подвело утрированное у вундеркинда до абсурда чувство социальной справедливости.

Вместо того чтобы добивать (в тиши кабинета) почти добитую уже гипотезу Гольдбаха, он принимается вдруг подписывать заявления в защиту узников совести и сочинять страстные послания советскому правительству а ля академик Сахаров. Но он-то не академик Сахаров. Он не умеет делать бомбы, он только умеет доказать, что количество так называемых пар простых чисел бесконечно. Этого оказывается недостаточно. Излишне восторженные академики предупреждены о служебном несоответствии, а сам мальчик Мотл объявлен — для начала — невыездным, потом отовсюду вычищен, моментально превращается в профессионального диссидента, забрасывает математику и наверняка сгнил бы, в конце концов, в тюрьме либо в психушке, но тут, слава Богу, приходит Перестройка и компетентным органам становится е до него.

Он уцелел, но уже в новом качестве. Талант борца за справедливость оказывается в нем сильнее таланта математика. И теперь он — сутулый, вечно голодный и лохматый, как шмель-трудяга, организатор и вдохновитель нескольких микроскопических партий и не думает ни о чем, кроме блага народного, которое понимает не слишком оригинально:

«Раздави гадину!», и все дела…

Сэнсей подбирает на вилку остатки макарон, запивает томатным соком и — в знак благодарности — тихонько поет (в мой адрес):

«Ой, найився варэников, водыци напывся, опрокинув маки-терку, Богу помолывся!»

— Матвея, говорите? — переспрашивает он, утирая губы салфеткой, — Велмата нашего, никем не превзойденного? Велмат в своей нынешней ипостаси годен только на то, чтобы штурмом брать цитадели коррупции. А также бастионы социального зла. Из него опекун, как из господина Робеспьера. Огюстена Бона Жозефа.

Я молчу. Я не знаю, кого ему еще предложить. Новенькие мне почти незнакомы, а из дедов предлагать некого. Я убираю посуду в мойку и ставлю чайник — вскипятить воду для кофе. Потом я говорю:

— А почему Вы вообще думаете, что ему понадобится опекун?

— Я не сказал «понадобится»! — возражает он, раскуривая сигарету, — Я сказал: «может быть».

— А может быть, и нет.

— А может быть, и нет, — соглашается он, — Я уже не об этом. Я уже о другом…

И он замолкает, глядя в окно, затягиваясь время от времени и с силой выдувая из себя дым, — он словно отплевывается дымом. Я жду продолжения, мою посуду, протираю влажной губкой стол и расставляю толстенькие чашечки коричневого фаянса. Он продолжал молча курить, и я занимаюсь кофе.

— Ни черта не получается, — говорит он наконец, — Я так обрадовался сегодня этому мальчишке. Вы не видите, Робби, и, наверное, не можете этого видеть, но я-то знаю точно: мальчишка — экстра-класс, он всех нас за пояс заткнет, дайте только срок. Он — УЧИТЕЛЬ!

Я внимаю ему с самым (надеюсь) почтительным видом. Он, разумеется, верит тому, что сам говорит. Но я-то знаю, что это само по себе ничего еще не значит. Просто очередной приступ оптимизма. У нас бывали и раньше приступы оптимизма. Как правило, они у нас кончаются приступами угольно-черного пессимизма. Такова жизнь. Приливы-отливы. Подъемы-спады. Восходы-закаты. Черно-белое кино.

— Не верите… — говорит он осуждающе, — Ладно. Дело Ваше. Я не о том. Я вот о чем. Он — учитель, и ему не нужны никакие опекуны. Но я почему-то вдруг подумал: ну, а если бы опекун понадобился? Если бы нужен был позарез! Сегодня. Сейчас. Где нам его взять? Из кого выбрать? А? Не знаете? И я не знаю…

СЮЖЕТ 15/5

Он тыкает окурком в блюдечко — с ненавистью, словно это глаз заклятого врага.

— Вы ленивы и нелюбопытны. Бог подал вам со всей своей щедростью, как никому другому, а вы — остановились. Вы стоите. В позе. Или — лежите. Вы сделались отвратительно самодостаточны, Вы не желаете летать, вас вполне устраивает прыгать выше толпы, вы ДОВОЛЬНЫ — даже самые недовольные из вас…

Он пытается снова закурить, но тут уж я начеку. Он отдаёт коробку сигарет без сопротивления, даже не заметив.

— Богдан? Любимчик, да, не спорю — любимчик. Благоносец. Кладезь добра… Где он теперь — этот наш кладезь добра? Коралловый аспид! Гадюка рогатая. Подойти страшно. Я боюсь с ним разговаривать при встрече, Вы можете себе это представить?

— У него сейчас уже есть опекуемый, — напоминаю я на всякий случай, но он меня не слушает.

— Кладезь добра… Боже, во что вы все превратились! А Тенгиз?

«Бороться со злом, видите ли, все равно, что бороться с клопами поодиночке: противно, нетрудно и абсолютно бесполезно…».

…и поэтому не надо больше бороться со злом, а давайте лучше таскаться по бабам или устраивать эстрадные представления для новороссов…

— Юра Костомаров честно и бездарно зарабатывает на хлеб насущный, Полиграф наш Полиграфыч…

— Андрей Страхоборец — старик. В пятьдесят лет он — старик! Что с ним будет через сто? Через двести? Руины? И ведь это все — драбанты, спецназ, старая гвардия! Деды! А молодые ни к черту не годятся, потому что ничего пока не умеют. Они, знай себе, галдят: «Дай, дай!..» О, проклятая свинья жизни!

— Вы еще Вадима забыли, — говорю я, — Resulting Force.

— Вот, именно. Резалтинг Форс. Только почему вы решили, что я его забыл?

— Мне так показалось.

— Я никого не забыл, — он явно не хочет говорить о Вадиме, — Я помню вас всех. Я вас во сне вижу, если хотите знать. Что же, по-вашему, я не понимаю, что вот вы, лично вы, Роберт Валентинович Пачулин, лорд Винчестер, попросту гниете здесь, при мне, на тепленьком местечке, без доступа воздуха? И я знаю, кто в этом виноват!

— Проклятая свинья жизни.

Он смотрит на меня, высокомерно задрав безволосые брови,

— Вы полагаете, я неправ?

Я пожимаю плечами и занимаюсь кофейной посудой. Конечно же, он прав. Как и всегда. Я мог бы еще добавить всякого к тому, что он здесь наговорил. Я много еще грустного мог бы к этому добавить… Роберт лорд Пачулин, по прозвищу Винчестер… К чертям. К собакам. Не хочу об этом думать… Но, почему все это — так? Ведь все мы ДОВОЛЬНЫ! Мы же все вполне удовлетворены… Проклятая свинья жизни.

— Но, Сэнсей, — говорю я, — Ведь мы все довольны. Можно сказать, с нами все о’кей… Разве не этого вы хотели?

Он отвечает мгновенно:

— Конечно, нет! Я вовсе не хотел, чтобы вы были довольны. Я даже не хотел, чтобы вы были счастливы. Если угодно, я как раз хочу, чтобы вы были НЕ довольны. Всегда. Во всяком случае, большую часть своей жизни… Я хотел, чтобы вы были ДОСТОЙНЫ УВАЖЕНИЯ. Ощущаете разницу?

Он поднимается, тяжело опираясь на столешницу.

— Ладно. Спасибо за обед. Пойду, поваляюсь немножко. А вы — уж пожалуйста — сделайте распечатку. Прямо сейчас. Там были прелюбопытнейшие повороты!

Он удаляется к себе в апартаменты, а я засаживаюсь за компьютер и принимаюсь восстанавливать рабочий диалог. Никаких «прелюбопытнейших поворотов», естественно, я в этом диалоге не обнаруживаю, если не считать случаев, когда пацан выдаёт свои ответы совсем близко к опорному тексту, и еще мне нравится «гражданин Петербурга, страшный дурак Юрий Бандаленский». При случае, обязательно преподнесу этот перл Юрке-Полиграфу, это будет «стрёмно» (как любит произносить мой непутевый племянник, ударник капиталистического труда).

СЮЖЕТ 15/6

В четыре часа звонит Вадим и просит Сэнсея, если можно, конечно.

— Он разлагается. На диване. Тебе срочно?

— Да нет… Не обязательно.

Он уже в четвертый раз звонит Сэнсею, каждый раз «не обязательно», и каждый раз ничего не получается. По-моему, Сэнсей явно не хочет с ним встречаться. А он этого не понимает. (Я, впрочем, тоже.)

— Ты как, вообще? — спрашиваю я на всякий случай.

— Нормально. Ты придешь?

— Куда?

— К Тенгизу.

— Когда?

— Завтра, к семи. Все собираются.

— Первый раз слышу.

— Тебе что, Тенгиз не звонил?

— Нет.

— Ну, значит, позвонит еще, — обещает Вадим и вешает трубку.

Несколько минут я думаю о нем и опять ничего не придумываю, и тут, действительно, звонит Тенгиз и в обычной своей отрывистой манере сообщает, что «завтра… у меня… в девятнадцать. Сможешь?».

— А в чем дело? — спрашиваю я на всякий случай: вдруг что-нибудь изменилось.

— Надо.

— Что-нибудь изменилось? Новые обстоятельства какие-нибудь?

— Увидишь, блин. Надо же что-то делать. Выборы на носу.

— Ладно, — говорю я без всякого энтузиазма, — Надо — значит, надо. Тем более давно не собирались. С собой приносить?

— А как же, блин! Что за дурацкий, блин, вопрос⁈

— А других, по-моему, не бывает, — говорю я, глядя на экран монитора, — Умные давно кончились. Да и с ответами затрудненка. (На экране у меня: «-Чем мои руки похожи на руки бога? — Играют на пианино. — Почему мои ноги напоминают ноги осла? — У нашего Барсука они разного цвета…»)

— Ты лучше скажи: у тебя тачка — как? Бегает? — спрашиваю я его, вспомнив про понедельник.

— Н-ну, с утра бегала, блин… Но, была бледная!

— В понедельник Сэнсея везти, ты не помнишь, конечно, блин.

— А, блин… Действительно. Третий понедельник. К которому часу подавать?

— К десяти — сюда. Я тебе еще напомню, не беспокойся.

= А чего мне, блин, беспокоиться? Это ты беспокойся. Это ты у нас лорд, блин, Винчестер.

СЮЖЕТ 15/7

Он даёт отбой, а я вдруг понимаю, что думаю о нем. Не о работе, и не о понедельнике, и не о несчастном Вадиме, а о нем. И о себе. О нас всех, будь мы все неладны… Сверхбоец, психократ, Великий Мэн. Красавец, лентяй, яростный еще совсем недавно плейбой, а теперь — безнадежно утомленный борьбой со злом страстный филуменист. Собирает спичечные этикетки! Тенгиз! Гос-споди!.. Да, возможно ли такое? Возможно. Увы. Сейчас он годен разве что удалить препятствие: заставить кого-нибудь «забыть», например. Только и осталось от него, что чугунный взгляд исподлобья, да веки, надвинутые на половину глазного яблока, да брезгливые губы. Люди по его нынешним понятиям — все, без исключений — полное говно. Мерзкие хари. Слюнявые пасти. Гнойные глазки. Мокрые лапы. Вонючие подмышки и подштанники.

Черный матерщинник, каждое второе слово «блин». Натужный бабник, баб своих меняющий еженедельно. И при этом — безнадежно влюбленный в лживую, кокетливую шлюшку. На эту его «Олюшку» (женщину легкомысленную и даже, пожалуй, развратную) почему-то совсем не действуют психократические Тенгизовы пассы, и, наверное, именно поэтому он влюблен в нее, как гимназист, — смотрит в рот, стелится ковриком, прощает (не видит) измены, умоляет жениться и завести ребенка. Не знаю более душераздирающего и непристойного зрелища, чем Тенгиз, умоляющий эту шлюшку панельную пойти с ним на Пласидо Доминго. Можно себе представить, что она с ним делает в окрестностях постели…

Сэнсей, бедолага, только догадываться может, какое основное у Тенгиза занятие теперь: халтура эта позорная в частных психдиспансерах и вытрезвителях, где он «лечит внушением» расслабленных, проспиртованных и наркозависимых. А иногда, совсем уж без затей, занимается этим же самым и просто на дому, за хорошие деньги, ready cash, благо, что квартира у него хорошая, двухкомнатная. От родителей.

СЮЖЕТ 15/8

А Андрюха-Страхоборец — не просто старик, Сэнсей, всевидящий Вы наш. Он — мерзкий, поганый, въедливый, зануда-старикашка. Хотя и смотрится при этом, словно картинка из «Vogue» — пестро-лакированная, душистая, лизнуть хочется.

'Его боится сама бабушка Старость и сама госпожа Смерть!.

Возможно, Сэнсей, возможно. Струльдбругов, помнится, тоже Смерть, так сказать, бежала, но они не становились от этого симпатичнее. Почему бесстрашие порождает именно бессовестность? Бессовестность, безнравственность и вообще — равнодушие, холодное, словно задница проститутки. Тайна сия велика есть. Человек будто слетает с последних тормозов. «Ничего не боится». А бояться — при прочих равных — видимо, должен… «Страх божий»

СЮЖЕТ 15/9

А Богдан-Благоносец заделался бухгалтером в каком-то АО или ТОО, я не понимаю деталей, да и не хочу уточнять. И ему там нравится. Благоносцу! Фирма производит леденцы «Матушка Медоуз», спрос на них обалденный, Богдан ходит — пузо вперед, и когда ему говорят:

«Ну ты, бухгалтер, — он важно поправляет, — Я тебе не бухгалтер, я ГЛАВНЫЙ бухгалтер!». Когда в последний раз дарил он свое пресловутое «благо»? Кому? Да он их всех терпеть не может, он зол на них, как Господь на Дьявола.

СЮЖЕТ 15/10

А Юрка-Полиграф служит при частном сыщике, определяет искренность-ложность показаний хныкающих свидетелей и почти не пьет, потому что под балдой теряет способность отличать правду от вранья.

СЮЖЕТ 15/11

А про Костю-Вельзевула Сэнсей вообще не вспомнил. Между тем, наш Повелитель Мух занимается (за деньги!) уничтожением («уговариванием») тараканов, истреблением подвальных комаров и «выпроваживанием» крыс. Очень хорошо, оказывается, можно также заработать, вытравливая плод у домашних кошек — всего в два сеанса, совершенно безболезненно и абсолютно безвредно для здоровья. Пятнадцать баксов, ни пито, ни едено.

СЮЖЕТ 15/12

И все ДОВОЛЬНЫ! Никто из нас не жалуется. И не думают даже! Проклятая свинья жизни! Снова звонит телефон.

— Папа, — пищит из трубки, — С тобой мама хочет поговорить…

— Подожди! Ляпа! — воплю я, но в трубке уже моя любимая Номер Два. Она хочет знать, куда я опять засунул эту проклятую сберкнижку.

— А как ты думаешь, золотая моя чешуйка, куда человек может засунуть свою сберкнижку? Попробуй поискать в холодильнике.

— Знаешь что, шутник ты мой хренов! Изумруд мой яхонтовый, деван лез анфан! Сберкасса сейчас закроется, а ты тут меня шуточками обшучиваешь…

Я срочно докладываю, где хранится эта проклятая сберкнижка, и тут же снова остаюсь один. И оставшись один, я вдруг (совершенно некстати и даже недостойно) думаю, что если бы вот сегодня, не дай Бог, конечно, но все-таки, моя Сашка, перламутровая моя пуговка, ушла бы от меня к этому своему горному орлу Володе Хергуани, я бы, черт меня побери совсем, остался бы, подлец, и жив, и цел, как ни кощунственно это звучит: скрипел бы зубами, залетел бы в запой, наверное, но в конце концов вполне бы уцелел, бедолага. Но вот если бы она при этом забрала бы у меня Валюшку! Мою Копуху… Валяху мою… Мою Кутю… с серыми трогательными глазами — и это при том, что у папы и у мамы глаза темные и нисколько не трогательные… Никогда не вопит, не орет, не выгибается. А когда обидят ее — тихо и горько плачет, и в такие минуты я готов отдать ей все, что у меня есть, и все неразрешенное — немедленно разрешить…

Нет, какое это все-таки счастье, что она у меня девчонка и что никогда мне не надо будет решать эту проклятую дилемму: вести или не вести ее на прием к Сэнсею! Хотя иногда — редко, ночью, когда не могу заснуть и лежу с открытыми глазами, — я понимаю с холодным ужасом: наступит время и поведу, поведу как миленький, и буду жалким голосом умолять Сэнсея, чтобы сделал исключение, и принял, и поговорил, и приговорил… Потому что я не знаю, что такое быть «достойным уважения» (чьего там еще уважения? зачем?) и что такое «счастье», я тоже не совсем понимаю, но зато я точно знаю, какая это мука — неудовольствие от жизни, я все время вижу эту суконно-унылую тошноту вокруг себя, и я не потерплю, чтобы моя Кутя, моя Валяха, моя Тяпа погрузилась бы в эту суконную, унылую, тошную тошноту. Пусть уж лучше она будет ДОВОЛЬНА, что бы это ни означало.

Лирическое отступление №4. «Немного статистики»

.

Родители девочек особенно — невероятно, удивительно, неправдоподобно! — настырны… Эти, например, приходят уже четыре раза.

Первый раз — втроем (полный комплект: папаня плюс маманя плюс любимая дочурка, она же «подросточек-девица»), второй раз — вдвоем (папахенс плюс мамахенс) и еще дважды — маман единолично. Папочка — фигура неопределенная, без имени-отчества и фамилии, но несомненный, впрочем, госчиновник, муниципального уровня. Маманя же, Элеонора Кондратьевна, — женщина того типа, что с самых юных лет выглядят «хорошо сохранившимися». Она из породы бойцовых дам, обитающих в райкомах, профсоюзах и собесах — Бой-Баба высочайшего класса и невероятной пробивной силы. Баллиста. Катапульта. Стенобитная пушка. Единорог. Да только не на таковских напала: Сэнсей стоит, словно Великая Китайская стена под напором кочевников.

Неприятная девочка — выломанная, тощая, неприветливая, с темным взглядом исподлобья. Роберт получает задание напоить ее какао, пока в кабинете происходят деликатные переговоры.

(Запись включить, беседу не слушать, развлечь ребенка и быть на подхвате.)

Ребенок без всякого энтузиазма копает грязноватым пальцем в вазе с печеньем. Выбирает, откусывает и бросает обратно. Крошки сыпет на скатерть. Бумажки от конфет роняет на пол. Роберт, разозлившись, приказывает подобрать — подбирает, кладёт на край блюдца и смотрит темным взглядом, словно запоминает гада навсегда. Потом (выхлебав две кружки какао) выбирается из-за стола (молча) и упирается лбом в оконное стекло — стоит неподвижно минут двадцать, наблюдая, как мальчишки гоняют шайбу на детской площадке. Очаровательное существо двенадцати лет от роду и без единого располагающего просвета в облике.

Чтобы разрядить обстановку, Роберт ей поёт:

Одна подросточек-девица

Бандитами была взята,

Принуждена им покориться,

Была в мансарде заперта

(Старинный комический романс. Там с девочкой вытворяют разные ужасы в манере девятнадцатого века — морят голодом и холодом, заковывают в кандалы, бросают в океан, однако же — после каждого куплета припев:

«Но поутру она вновь улыбалась перед окошком своим, как всегда, рука ее над цветком изгибалась, и из лейки лилась вновь вода».

Неугнетаемая и непотопляемая девица. Очень смешно.)

Не помогает. Все тот же темный взгляд «из-под спущенных век» ему награда.

Бормоча под нос классическое

«И утка крякает, чия-то дочь»,

он прибирает со стола и терпеливо ждёт окончания переговоров.

Сэнсей, разумеется, отказывается с ней работать. Объяснение предложено стандартное (предельно вежливое):

— У меня не получается работать с девочками, увы. Благодарю вас за щедрое предложение, — нет.

Но, дело оказывается не так просто. Немедленно и вдруг (на другой же день) появляется в доме жуткий страхагент и они спорят битый час о непонятном и неприятном. В ход идут сплошные эвфемизмы и Роберт понимает только, что страхагент предрекает гадкой девочке огромное будущее, а Сэнсей отказывается это будущее ковать.

— У меня здесь вам не скотоводческая ферма. Я не умею выводить породу. Я только умею замечать то, что уже есть. А то, что я здесь замечаю, мне не нравится. Категорически!

Что-то нехорошее видится ему в этом неприятном ребенке. Какое-то обещание зла. И страхагент, собственно, этого видения не оспаривает. Он только полагает, что имеет место обещание не «зла», а «пользы» — титанической пользы для этого мира («вашего мира», говорит он) — «заевшегося, опаскудевшего, упертого чавкающим рылом в тупик». Такого еще не бывало: сосредоточенное наступление на Сэнсея длится две недели. Родители — страхагент, снова родители и снова страхагент. Сэнсей выстаивает.

Когда в последний раз Роберт провожает страхагента к выходу и возвращается в кабинет, мрачно сидящий за столом Сэнсей спрашивает его, вдруг:

— Вы можете себе представить этого человека кругленьким розовеньким поросеночком с усиками квадратиком и с картавым говорком капризного Гогочки?

Роберт задумывается и говорит:

— Нет, не получается, воображения не хватает.

— И у меня тоже, — признаётся Сэнсей, — Что с нами делает время! А вы можете представить себе меня стройным, как тополь, и с черной тучей волос на голове, из-под которой не видно, между прочим, этого чертова подзатыльника, даже и догадаться о нем невозможно?

— Могу! — честно говорит Роберт, хотя и не сразу понимает, о каком «подзатыльнике» идет речь.

— Льстец, — говорит ему Сэнсей без улыбки и, вдруг, цитирует Монро (почти дословно):

— Человек не меняется на протяжении жизни, он просто становится все больше похожим на самого себя…

Это звучит убедительно, и Роберт решает не спрашивать, кого он имеет в виду — себя или страшного страхагента… И в чем здесь дело с этой дурной девочкой, он тоже решает — лучше не спрашивать пусть все идет своим чередом, в любом случае сэнсей наверняка знает, что должно быть, а что нет Но может быть, как раз в том-то все и дело, что мы не работаем с женским полом? (Позволяет он себе подумать тогда.)

Сто двадцать семь математиков-физиков у нас получается (или сто двадцать восемь? — если считать и Велмата, который возник еще в доисторические времена). И лишь только трое врачей, все как один — кардиологи (почему, кстати?). Сто двенадцать инженеров-управленцев-технарей-изобретателей

По мелочам: гуманитарии, искусствоведы там, журналисты, один писатель… И ни одного политического деятеля. И — главное — ни одного учителя. Ни единого! Ведь Маришка — не учитель, Маришка — детсадовская воспитательница и вообще Мать. А больше девочек в наборе никогда и не было.

Сцена 16. Григорий Петелин

СЮЖЕТ 16/1

Декабрь.

Григорий Петелин по прозвищу «Ядозуб», ученик-изгой.

Когда Вадим замолкает, Гриша-Ядозуб некоторое время ещё продолжает стоять у окна, глядя во двор. Во дворе ничего интересного нет. Хищные костлявые мужики в бандитских вязаных шапочках разгружают фургон с какими-то огромными кубическими коробками. На Вадима смотреть было бы гораздо интереснее: греющее душу зрелище полностью уничтоженного человечишки. Унылого и коленопреклоненного. Раздавленного.

Однако, ничего этого нет и эстетически правильно сейчас стоять вот так: спиной, не глядя и как бы даже не видя. В этом «драматургия». И он спрашивает (все еще не оборачиваясь):

— Ну, и что ты от меня хочешь?

— Не знаю, — говорит Вадим, — Я ко всем нашим обращаюсь, давайте вместе, хватит гнить по одиночке, мы можем… я же смог.

— А все-таки? Чем я тебе могу помочь? Ты же не слабый, больной человек…

— Да, ладно тебе, Гришка. Все всё давно про тебя знают…

— Что именно они знают⁈ Что, собственно, они могут знать⁈

— Ну, не знают. Но, догадываются. Ты умеешь по желанию мгновенно накачивать себя ненавистью. Научи. Мне надо!

— По-моему, мы никогда с тобой не были такими уж друзьями, — говорит Ядозуб, — Или я ошибаюсь?

— Откуда мне знать? Я к тебе хорошо отношусь. Это ты со мной ссоришься, неизвестно почему.

СЮЖЕТ 16/2

Ядозуб поворачивается, наконец, и смотрит на Вадима нарочито пристально. Он видит его чуть бледное лицо с красными пятнами возбуждения на щеках. Правильный нос. Приоткрытый рот с неуверенной полуулыбкой. Глаза — совершенно как у голодного волка и быстро-быстро мигают. А между прочим, именно этот вот человек придумал ему кличку Ядозуб. Тенгиз предлагал звучное, но очень уж экзотическое — «Олгой-хорхой», однако, «Ядозуб» в конечном счете победил — в честной конкурентной борьбе. И правильно. Кличка простая, но хорошая, точная…

— А где он живет — Аятолла? — осведомляется Ядозуб со всей возможной благожелательностью.

— Не знаю. Пока.

— А Эраст, этот твой, Бонифатьевич?

— Тоже пока не знаю, — говорит Вадим, — Может, уже и не живет после нашей встречи. Их джип упал в пропасть, возможно, погиб.

Ядозуб снова отворачивается к окну.

«Ваша поза меня удовлетворяет». Он, поганец, конечно, даже не помнит ничего. Для него это было тогда всего лишь маленькое привычное удовольствие — процитировать, якобы, к месту, любимого классика и перейти к очередным делам. Любимое это его дурацкое занятие: приспосабливать к случаю разные цитаты. Дурацкие. Ему ведь даже и в голову не приходило тогда, как это было для меня важно: блокадный архив, шестнадцать писем из Ленинграда в Вологду и обратно. Никогда больше ничего подобного мне не попадалось. И не попадется уж теперь, наверное, никогда…

— Ладно, — говорит он, выдержав основательную, увесистую, как булыжник, паузу, — Я тебя понял. Я подумаю.

— Да уж подумай, сделай милость.

— Сделаю. Милость — сделаю.

«Ваша поза меня удовлетворяет». Так, кажется, у классиков? Восхитительно бледная дурацкая улыбочка ему в ответ. Теперь этот любитель цитат имеет то несчастное выражение глаз, какое бывает у собак, когда они справляют большую нужду.

— Не понимаю, правда, что я тут могу сделать. Все эти намеки твои, глупости. Так что ты губу не раскатывай… А этот ваш Интеллигент, он что за птичка такая в виде рыбки?

— Да, ничего особенного. Профессор. Членкор. Честный человек, вполне приличный.

— Я видел его по телику. Породистый конь.

— Да. Безусловно… У него, между прочим, штаб-квартира тут, у тебя же в доме, за углом.

— А-а… То-то я смотрю, там стада «мерседесов» всегда, как на водопое… Слушай, так в чем же дело? Если он такой у тебя вполне приличный — напрягись! Присядь, надуйся и организуй ему соответствующий рейтинг.

Вадим снова улыбается волчьей своей улыбочкой (похожей теперь уж вообще на оскал) и тихо говорит:

— В этом все и дело, я не знаю как… маленькую трубу могу повернуть ненавистью, а большую нет.

— Ладно, — говорит Ядозуб, — У тебя все? Тогда иди с Богом. Привет мамане. Она у тебя пока еще жива, я полагаю?

Он видит гнев, и бешенство, и ярость, и желание ударить (в пах, с ноги!), но ничуть не боится — некого ему здесь бояться. Хотел ненависть — получи! Наоборот, он испытывает острое наслаждение, тем более острое, что точно уже знает: ничего он делать для Вадима не станет, палец о палец не ударит, пусть получает свое сам. Все, что ему причитается по жизни. Jedem das seine.

СЮЖЕТ 16/3

Когда Вадим уходит (со своей бессильной яростью), он садится за стол, включает яркую лампу и придвигает поближе папку с письмами.

…Уважаемый Николай Димитриевич! Шлю сердечный привет и спешу известить Вас, что я нахожусь в центре кратера вулканического извержения. Тут национальная болезнь настолько развивается, что грозит запрудить трупами Северный Кавказ. С уважением…

Открытое письмо в Петроград, датировано 7 февраля 1918 года, с ятями еще и с ерами, но без подписи. Неужели уже понятно ему сделалось, что такие посланьица лучше не подписывать? Вряд ли. Но, судя по тексту, прозорливый человек и не без юмора… Достоин известного уважения, хотя наверняка белая кость, высокомерная сволочь дворянского происхождения… Просрали державу.

…Господину Директору Курсов Десятников земельных улучшений для увечных воинов. Уволенного вовсе от военной службы рядового 8-го Стрелкового полка Сергея Николаевича Чеповского, жительст. раз. Кабаклы 927 вер. Омской жел. дор. Я получил от Вас извещение о начале курсов и проспект, отправленные 21 дек. 917 года, я получил 14 февраля 918 г., мне надо быть в Петрограде 20 фев., что, к сожалению, я за такой срок не мог явиться, но ввиду переживаемого момента в России и труднаго почти не возможного проезда по ж. д. я не выезжал; но покорнейше прошу, если курсы не состоялись, а в будущем будут, то непременно известить меня своевременно, я явлюсь. Сергей Чеповской

Сбоку, на свободном местечке, аккуратная и обстоятельная пометка: «1918 года февр. 16 дня отправл.». Да-а-а. Этот уж точно ничего не понял еще. Уволенный от службы рядовой. Скорее всего, контуженный какой-нибудь, а может быть, и безрук-безногий. И не зажиточный, нет — в панике и отчаянии ищет возможности хоть как-то обустроить жалкое свое будущее и не понимает, козявка, что нет у него будущего, нет и быть уже не может… «в центре, кратера Вулканического извержения».

…15 мая по старому. Дорогая Нюся! Сообщи пожалуйста в добром ли ты здоровье и не сидишь ли по приказу большевиков где-нибудь в подвале Смольного? Зная их манеру начинать с конца т.е. сначала схватить и посадить, а затем уже искать причину почему садить, то мы и опасаемся не случилось ли и с тобой такой штуки…

Без всякого сомнения — жирная, дебелая корова. Мещанка. Дура. Ни единой собственной мысли в голове. Если выжила, двадцать лет спустя с такой же идиотской самоуверенностью повторяла за газетами, что «правильно их стреляют… органы не ошибаются, а дыма без огня не бывает…»

…Живем не важно, но еще не умерли от голода, хотя и был один момент, когда мы решили, что нам пришел капут. Живем, собственно, как студенты, всегда случайными деньгами. Вещи продаются очень дешево, ибо наши покупщики почуяли как вороны нашу нужду, а им значит поживу и не дают хоть сносную цену. Как на грех седло не покупается, а это главный козырь в наших руках. Если бы оно продалось то отец немедля поехал бы в Москву хлопотать о пенсии. А то если предоставить естественному ходу вещей то можно будет прождать и еще года или до своей кончины от голода…

Седло какое-то. При чем здесь седло? Может быть, они из помещиков, и осталось у них от прежнего выезда одно лишь роскошное седло. С чепраком. Смотри «Три мушкетера». Впрочем, маловероятно: какая пенсия может быть для помещика в восемнадцатом году? Но с другой стороны, откуда в мещанской или, скажем, чиновничьей семье седло?

…Хорошо бы нам выхлопотать пенсию и уехать скорее отсюда. Уж очень дорогие здесь продукты. Скоро вот продукты будут нам не по карману. Хотя по газетам судя, куда мы собираемся там уже началась холера, но это нас не пугает, ибо от холеры можно умереть или нет, а уж голод то не помилосердствует.

Не-ет, никакой голод вас не возьмет. И уж никакая холера, конечно. Вечные. Вечные! Будьте вы неладны, с пенсиями вашими и с вашими продуктами.

…Что будет, Нюся, что только будет дальше если еще будет этот год неурожай. Все людское зверье поднимется и станет грызть друг друга тогда. Ну да на все воля Господняя…

Это уж точно. И про зверье точно, и про волю Господню. Сколько же лет… сколько веков вы это повторяете: воля Господня, воля Господня. Удобрение.

…Дело в том что хозяин наш всем и каждому говорит, что квартирантами он тяготится, что стоит ему посидеть день и пошить как вся плата за квар. пополнится. А ему важен покой собственной персоны. Но, конечно, он все это лжет и пренахально, ибо такого скупца и спекулянта я еще не видывала. На-днях еще продал картофель тете Катерине за меру 45 ₽ а сам платил своим род. за нее 25 ₽ Это той тете Катерине, за которой посылали в Зч. ночи прося ея обмыть покойницу жену. А послушать его речи, так это прямо святой…

Штамп на письме: «Тверь, 28.5.18». Без малого век миновал, а что изменилось? Картошка подешевела. А может быть, и нет. Это смотря что такое «мера»… Так, теперь у нас почтовая карточка. Вот странно: вся мухами засижена. Что они ее, на стенку вешали, что ли?

…Ваня, привези одну керосиновую лампу, одну оставь для себя и для Нюши. Нюша просит оставить с ея вещами маленькую подушку. Бачил в Сар. не поехал и пожалуй вовсе не поедет…

Отправлено 2.11.18 из Москвы в Петроград. Где они теперь, эта Нюша и этот таинственный Бачил? А керосиновая лампа, очень может быть, и цела. Впрочем, нет, вряд ли. Кто станет хранить керосиновую лампу? Разве что какой-нибудь в конец сдуревший коллекционер.

…Милая Лета. Поздравляю тебя с прошедшим днем ангела. Лета, спасибо тебе за сухари, они очень нужны, т. к. я теперь получаю паек меньше. Отпусков у нас не дают (такое свинство), а то я бы прикатила. Пришли, если можешь, картошки. Поцелуй за меня, только обязательно, Мииксю и Вопи-ка. Борусу Ал. привет. Леля.

Эта открытка отправлена в Петроград из Орла 26.7.19. Сухари, картошка, паек… Они вообще о чем-нибудь еще говорили тогда между собой? Ведь, между прочим, война идет. Генерал Деникин, рейд Мамонтова, Буденный Первую конную организует… На самом деле не Буденный, а совсем другой человек, впоследствии ликвидированный за ненадобностью, но не в этом же дело… А, да на хрен их всех! Получили то, чего заслуживали. Все. Все до одного… А это еще что за ракообразное?

…Estimata sinjoro! Mi tralegis Vian anonceton kaj kuragas skribi al Vi…

Писано из Иркутска в Cerveny Nostelec, Чехо-Словакия, и это уже декабрь двадцать первого. Это мы отложим в сторону. В языках не сильны, нет, совсем не сильны: немецкий со словарем. Странно, как открытка, отправленная в Чехословакию, попала в этот сугубо российский архив?

…Верунчик дорогой, стоим в Армавире. Денечки жаркие, как предыдущие, но очень хорошо. Набегают легкие облачка, ласкающий ветер. Я побывал в городе на рынке и очень разочарован ценами. Черешня 8−15милл фунт. Какая маленькая разница с Петроградом! Малина 15 милл. В Крыловском масло было не дорого (2ф — 25 милл), но, к сожалению, не во что было взять. В бумаге оно расплавилось бы. В другой раз надо собираться в дорогу иначе. С собою провизии брать очень мало, но брать сосуды для молока, масла. Взятая мною провизия почти вся испортилась. Котлеты выдержали 1 день, пирожки дня 2, колбаса вся погибла. Бросать ужасно жаль особенно то, что сделано заботливыми ручками. Целую крепко…

Послано из Армавира в Петроград, 22.6.23, уже отъелись, уже котлеты жрут, масло фунтами. Пирожки… Как с гуся вода! Будто и не было ничего ни голода, ни войны, ни катастрофы. Все проходит! Одни котлеты вечны, сделанные заботливыми ручками…

Сцена 17. Прогулка с Тимофеем

СЮЖЕТ 17/1

Он пристраивается к компьютеру, чтобы занести все данные по конвертам и открыткам в базу, но тут Тимофей объявляется, вдруг, из своего логова — сначала кладёт горячую морду на бедро, а потом, оставшись без ответа (в скобках привета), тыкает носом под локоть, крепко и настойчиво. Ядозуб смотрит на него сверху вниз и говорит:

— Животное. Обоссался уже⁈

«Еще нет, но скоро», — откликается Тимофей, усиленно вращая обрубком хвоста, попискивая и страстно дыша.

Потом он, задрав тощую задницу, ложится на передние лапы и так мотает головой, что черные уши его разлетаются как лохмотья на ветру и слюни летят во все стороны. Надо и пора выводить. С семи утра человек не ссамши. Не то что некоторые, привилегированные, которые по два раза в час… Смешной пес, ей-богу. Хорошие люди — собаки. В отличие от людей. Собаки — хорошие люди, а вот люди, как правило, — паршивые собаки…

— Интересно мне знать: почему Вадим называет тебя Ермак Тимофеевич? — приговаривает он вслух, приспосабливая поводок к ошейнику, — Какой же ты Тимофеевич? Ты у нас какой-нибудь Рексович. Уж, как минимум, Артемонович… Артемонович не возражает — он рвётся гулять и согласен на любой вариант.

СЮЖЕТ 17/2

Перед выходом он смотрится в зеркало. Поправляет берет. Ласкает горстью восьмидневную щетину. Остаётся вполне доволен собою и осторожно приоткрывает входную дверь. Маловероятно столкнуться здесь с опасностью, но… как известно, самые неприятные случаи в жизни именно маловероятны. Осторожность еще никому не вредит…

Он выходит в коридор и, придерживая беззаветно рвущегося с поводка Тимофея, принимается тщательно запирать дверь на свою территорию. Здесь, за этой дверью, у него все свое: свои шесть с половиной квадратных метров, и своя кухонька с газовой плитой, и свой санузел со своей страшненькой на вид, но вполне годной к употреблению ванной. Когда-то здесь жила прислуга. Как же ее звали на самом деле? Анастасия Андреевна ее звали, вот как, а он звал ее Асевна и любил больше всех на свете. Она была большая, мягкая, добрая, и около нее всегда замечательно пахло тянучками… Собственно, никого, кроме нее, он, пожалуй, никогда не любил, так что и сравнивать, пожалуй, было не с кем…

Пока он возится с замками (замков три плюс специальное стопорное устройство для надежности), из-за поворота бесшумно появляется, вдруг, фигура в белом и останавливается там, в деликатном отдалении, — странная и даже жутковатая в колеблющемся свете невидимой лампады. А он вдруг слышит монотонное пение, на самом пределе слышимости, и не пение даже в привычном смысле этого слова, а как будто в несколько голосов полушепотом читают нараспев что-то ритмичное.

СЮЖЕТ 17/3

— Здравствуйте, — говорит он на всякий случай в адрес белой фигуры и получает в ответ беззвучный поклон со сложенными у груди руками. Узкоглазое темное лицо неподвижно и не выражает ничего, кроме абсолютного нечеловеческого спокойствия. Он ждёт две секунды, но более ничего не происходит, да и не может происходить: арендную плату они внесли (строго в соответствии) четыре дня назад, а больше предмета для общения у них нет, да и быть не может, и он вежливо говорит: «Саёнара», мгновенно исчерпав свои познания в японском на добрую четверть.

Он всегда вежлив с этими людьми, но, на самом деле они не нравятся ему — точно так же, как и все прочие люди на этой земле. Однако, эти узкоглазые платят деньги, хорошие деньги за те четыре комнаты, где он жил когда-то с родителями и куда теперь вход ему запрещен. Не потому запрещен, что загадочные арендаторы не хотят его там видеть — может быть, они как раз и не имеют ничего против того, чтобы пригласить, познакомиться поближе, обласкать, может быть, даже попытаться приобщить его к этому своему пению шепотом, к странно пахнущим своим лампадам и к белым одеяниям, а потому запрещен ему туда вход, что он сам себе его запретил, раз и навсегда отрезав себя от того, что было когда-то, и оставив от прошлого только комнатку Асевны с личным своим сортиром и персональным вход-и-выходом, который в прошлом назывался «черный ход».

СЮЖЕТ 17/4

Он, осторожно прислушиваясь и оглядываясь, спускается по черной лестнице, которая на самом деле не черная, а грязно-серая, с грязными окнами во двор (которые не моют со времен становления советской власти), с прихотливо изуродованными, скрученными каким-то невероятным силачом железными клепаными перилами (пребывающими в этом первозданном виде еще со времен блокады).

На Тимофея здесь вся надежда: он чутко не любит незнакомых, и никакой бомж, никакой посторонний бандюга не имеет шанса уклониться от его неприязненного внимания. Впрочем, по черепу на этой лестнице можно получить и от хорошо знакомого человека — например, от Кости-Драника с четвертого этажа…

СЮЖЕТ 17/5

Оказавшись на бульваре, он предоставляет, наконец, Тимофею свободу постоять с задранной правой задней столько времени, сколько это необходимо для полного удовлетворения, а сам между тем внимательно оглядывает окрестности. Час Собаки уже наступил, но в поле зрения, слава Богу, ничего по-настоящему опасного не наблюдается. Есть там мраморный дог, вышагивающий, словно собственный призрак, рядом со своей элегантной хозяйкой, этакой накрашенной сукой в мехах и с неестественно длинными ногами; есть знакомая старая овчарка с отвислым пузом и провалившейся спиной; и еще какая-то мелочь мелькает между деревьями: извечно унылая такса длиной в полтора погонных метра, визгливая, но безопасная болонка с шестого этажа и еще какая-то черненькая, незнакомой породы и вообще незнакомая, с хозяином в виде шкафа, с ножищами, словно у Идолища Поганого.

Главного врага, черного терьера Борьки, не видно пока, и, даст Бог, не будет сегодня вообще. Он со своим омерзительным новороссом иногда пропадает на несколько дней совсем, а иногда гуляет в другое, не как у всех нормальных собак, время. Задерживаясь у каждого дерева, они шестуют до самого конца бульвара, ни с кем не подравшись и вообще тихо-мирно-индифферентно. Тимофей идет без поводка: он не из тех, кто уносится, вдруг, в полном самозабвении — пусть даже за самой привлекательной дамой. Он так боится снова потеряться, что даже не отбегает дальше второго дерева, а если это и случается ненароком, то тут же останавливается и ждет, совершая ритуальные вращения обрубком хвоста.

СЮЖЕТ 17/6

Смешной пес, ей-Богу. Здорово, надо полагать, натерпелся он от предыдущих своих хозяев, а может быть, просто забыть не может ужасов безпривязного своего существования в большом городе, равнодушном, как поребрик, и жестоком, как голодная смерть. Он совсем уже собирается развернуться на сто восемьдесят (тем более, что природа, а точнее — проклятая аденома, уже напоминает, что «пора вернуться в хазу, к родному унитазу»), но задерживается, обнаружив за углом, видимо, в районе той самой штаб-квартиры, о которой говорил закаканец-Вадим, небольшую, но вообще-то не типичную здесь толпу обывателей, запрудившую все пространство тротуара и даже разлившуюся отчасти на мостовую.

Блестящие крыши своеобычных «Мерседесов» плавают в этой толпе, как островки в половодье. Что-то там происходит. Митинг какой-то. А вернее сказать — встреча с кандидатом в губернаторы: рослая фигура в светлом пальто имеет там место — возвышается над толпой, обращаясь к ней с верхней ступеньки у парадного входа в офис, широко помахивая над нею распростертыми руками. И доносится оттуда голос — слов не разобрать, но слышно даже с расстояния в полста метров, что голос — сытый, бархатистый и раскатистый, словно у незабываемого доцента Лебядьева (теория функций комплексного переменного), провозглашающего свои знаменитые принципы выставления отметок на экзаменах:

«Кто безукоризненно ответит на все вопросы билета и на все дополнительные вопросы, тот получает пя-а-ать… Кто безукоризненно ответит на все вопросы билета, но слегка запнется на дополнительном вопросе, тот получает четы-ы-ре…»

Он ощущает мгновенную вспышку ненависти и — почти неуправлямо, ноги сами несут — пересекает улицу, чтобы приблизиться… Зачем? Он не сумел бы объяснить, зачем, даже если бы вздумалось ему это кому-то объяснять. Он должен услышать и увидеть ЭТО. И все. Вблизи. В подробностях. Должен.

Как всегда в подобных случаях, нет ни одной связной мысли в голове и никаких ясно осознаваемых или хотя бы на что-то знакомое похожих желаний. Физиология. Транс. Ноги идут сами собой, а в голове крутится несвязица, изрекаемая отвратительно бархатным голосом:

«…Сегодня мы с вами начали позже, а потому, надлежит нам закончить раньше…» (все тот же Лебядьев, который на факультете крутой партийно-общественный деятель и перманентно опаздывает к началу собственных лекций).

СЮЖЕТ 17/7

Он даже не слышит ничего, ни единого слова. Он видит только, как открывается и закрывается благородных очертаний аристократическая пасть с безукоризненными зубами. И сверкают влажно вдохновенные очи. Он видит бисеринки измороси на белоснежном ежике, белые широкие ладони, ломающиеся в профессионально точном ритме неслышимой речи… (У него всегда было великолепное зрение, он, как легендарная мамаша Тихо Браге, видит простым глазом фазы Венеры и способен кучно посадить все пять пуль в «восьмерку» точно на одиннадцать часов.)

Ненависть вспыхивает и принимается расти в нем как гнойная опухоль безболезненно, но быстро. Ее, оказывается, уже порядочно накопилось за последние полгода, но до этого момента она живет в нем тихо, безобидная и безопасная, как застарелая скука, а сейчас вот вдруг пробуждается, и принимается пожирать пространство души, и пульсирует там, выдираясь на волю, зеленовато-желтая, ядовитая и опасная, как боевой хлор. Она душит. Хочется кричать, а она застревает в горле — не даёт дышать и жить.

Хочется вонзить ее в это белое, холеное, тренированное, вечно здоровое тело, как белая кобра вонзает кривые зубы свои, чтобы ворваться в жертву ядом. Убить. Смутно он помнит и понимает, что — опасно. Вокруг слишком много народу. Охранники с сумрачно-напряженными лицами шарят глазами, а один уже уставился и смотрит в упор, старея лицом, уже приготовившись, уже целясь… Это не остановило бы его. Его и выстрел в горло не остановил бы сейчас, наверное, — подступает, вздувается, напрягается, готовится взорваться, прорваться, вспыхнуть, словно чудовищный, противоестественный, сверхъестественный оргазм… вот сейчас — вылетит ядовито-желтым, удушающим, выжигающим, стометровым языком… еще немного… вот сейчас… нельзя, нельзя, опасно, двое уже смотрят…

СЮЖЕТ 17/8

И тут, вдруг, подступает снизу, схватывает мгновенно и остро (у врачей это называется — «императивный позыв»), и ненависть мгновенно поникает, растворяеятся обессиленно, уходит на дно, уходит в ничто, а ноги — опять же сами собой — несут его прочь, домой, скорее, еще скорее. А тот, вальяжный, безукоризненный и любимый массами, даже ничего не замечает. Охранники — да, замечают, явно что-то заподозривают, хотя, конечно, так и не понимают что к чему, а барин этот демократический даже и не чувствует ничего. Глухарь на току…

Вернуться, думает он с вялой злобой. Вернуться и добить гада… Он знает, что не вернется. Сегодня — нет. Завтра. Потом. Он вспоминает, что говорил давеча Вадим, и хихикает: не отломится тебе ничего, не выберут его никогда, потому что я его выбрал, а ты — знай себе надейся, ты получишь то, что тебе только и причитается по жизни — горестное разочарование. Ибо сказано: разочарование есть горестное дитя надежды…

Сцена 18. Тенгиз

СЮЖЕТ 18/1

Телефон звонит неожиданно громко. Особенно громко именно потому, что неожиданно. Семь часов. Кто бы это мог быть? «Полковнику никто не звонит…» Оказывается, — Тенгиз. Психократ. Он побаивается Тенгиза. С этой зверюгой свирепой следует держать ухо востро. Этот не шутит и шутить не любит…

— Олгой-хорхой? Приветствую тебя.

— А, господин Психократ, лично? Ты еще жив?

— Не дождешься, Олгоша. Он же — Хорхоша. Слушай, ты Димку Христофорова давно видел?

— Сегодня видел. Отвратительное зрелище.

— Значит, ты в курсе?

— В курсе чего именно?

— В курсе его проблем и предложений.

— Да. К сожалению. Всю жилетку мне своими соплями залепил.

— Понятно. Так вот имею тебе сообщить. Мы собираемся у меня завтра, в девятнадцать часов…

— Кто это — «мы»?

— Драбанты. Деды. Все.

— А я здесь при чем?

— Не п_зди, Григорий! Это серьезное дело. Это нас всех касается. Сегодня — Димка, завтра — ты.

— Это, ты не… это, самое… Ради меня вы уж никак не стали бы собираться.

— Уверяю тебя, стали бы.

— Да вы же все меня терпеть ненавидите!

— Не преувеличивай, Олгоша. Не преувеличивай своего общероссийского значения. Ты человек малопривлекательный, это, блин, верно, но ты — один из нас, и никто этого обстоятельства пока не отменял. Да и не сможет отменить…

Проще было не спорить. Проще было — соглашаться, а потом делать по-своему.

— Ладно. Убедил. Я подумаю. В девятнадцать часов, говоришь? А завтра у нас что — пятница?

— Да. Завтра, у меня, в девятнадцать часов.

— Я подумаю.

— И не п_зди!

— Постараюсь. А ты — живи. Если получится.

— Я же тебе уже сказал, блин: не дождешься!

СЮЖЕТ 18/2

Тенгиз кладёт трубку на рычаг осторожно, словно она тончайшего фарфора, и шумно выдыхает через нос.

— Жуткий тип, — говорит он.

— Придет? — спрашивает Ольга.

— Не знаю. Вообще он меня побаивается, так что, может быть, и придет.

— А ты его разве не побаиваешься? — она внимательно разглядывает себя в зеркале, будто видит впервые после долгого перерыва.

— Есть немного.

— Но почему? Я с ним как-то разговаривала по телефону. Вежливый. И совсем безвредный, если судить по голосу.

— Да. Но внешность обманчива, как сказал еж, слезая с сапожной щетки.

— Не пошли, пожалуйста. А какой у него талант?

— Он замечательно умеет ненавидеть.

— Значит, ваш Сэнсей и ненависти учит тоже?

— Сэнсей никого и ничему не учит. Он только открывает ворота.

— Как-это-как-это?

— Человек смотрит и видит: перед ним забор. Или даже — стена. Каменная. А сэнсей говорит: вот дверь, отворяй и проходи…

— Ну?

— И человек проходит.

— А как же ненависть?

— Он вошел не в ту дверь. Это ошибка.

— Сэнсей ошибается?

— Да. И не так уж редко. Он дал Гришке «Американскую трагедию», а Гришка вместо этого прочел «Путешествие на край ночи».

— Не понимаю.

— А никто не понимает. Сэнсей, думаешь, сам понимает? Хрена с два.

— Ты можешь без крепких выражений?

— Вообще-то могу, но зачем?

— По просьбе трудящихся.

— Слушаюсь. Голос трудящихся — голос Божий.

— Расскажи лучше про этого своего Олгой-хорхоя. Что это, кстати, значит — Олгой-хорхой?

— Олгой-хорхой в переводе с монгольского значит «страшный червяк». Есть такая легенда, будто он водится в пустыне и убивает на расстоянии — то ли ядовитым газом, то ли электрическим разрядом.

— А при чем здесь твой Гриша?

— Слушай, княгиня, зачем тебе все это знать?

— Мне его жалко, — говорит Ольга.

— Вот, тебе и на. Ты же его не видела никогда.

— Вот, и расскажи.

— Он маленький, толстый, всегда небритый человечек с неподвижным взглядом. Очень неопрятный.

— С плохими зубами?

— Не помню. Кажется. Он не имеет обыкновения показывать зубы.

— И не улыбается никогда?

— По-моему, никогда. С чего это ему улыбаться? Он один как перст — ни родственников, ни друзей… — Почему? — Родственники все померли, а друзей он разогнал.

— Зачем?

— А как ты думаешь, приятно общаться с человеком, который при встрече всегда спрашивает: «Ты еще жив?». С изумлением.

— Не знаю. Наверное, неприятно. Но он же не всерьез это спрашивает?

— Откуда мне знать, может быть, и всерьез. Было время, он входил в компанию, но потом отошел. Просто перестал появляться. И звонить перестал. Сделался сам по себе. Сидит в своей каморке, как каракурт в норе, и читает чужие письма.

— Зачем?

— Хобби у него такое. Скупает старые семейные архивы. Бродит по свалкам, по разным помойкам, собирает старые письма. Как бомж. Если стоит дом, предназначенный к сносу, он тут как тут, наш Олгой-хорхой, с мешком и с фонариком… Спелеолог хренов.

— Ты его здорово не любишь, правда?

— А за что его любить? За то, что он всех нас ненавидит?

— Ну и что? Ты тоже всех ненавидишь.

— Неправда. Меня, просто, тошнит иногда. А вот он — да — ненавидит.

— Откуда ты взял?

— А вот ты приходи ко мне завтра — посмотришь.

Ольга делает гримасу.

— Нет.

— Что — нет?

— Не приду. Мне с вами не нравится.

— Почему, кстати? Давно хотел спросить.

— Сама не знаю. Мне с вами жутко. Или противно. Или жутко противно.

— Вот, странно! Ведь это все нетривиальные люди. Что ни личность, то фигура.

— Ладно, Я не хочу об этом говорить. Расскажи еще лучше про своего Олгоя-Хорхоя.

— Он как раз из нас самый, наверное, серый. Совершенно не знаю, что еще о нем рассказывать.

— А кто у него родители?

— Они померли все. Мать — ему еще года не было. Отец — лет уж тридцать, наверное, как помер. Выдрал его однажды ремнем, дико, со злобой, за какую-то мелкую пакость, и сам же тут и отрубился. Сердце. Он у него был тоже нетривиальный человек — знаменитый архитектор, строил виллы для начальства, лауреат, академик, партайгенацвале. Пил по-черному всю жизнь. Человек могучих страстей и слабого здоровья. Любимое присловье у него было: «все на свете херня или залепуха»…

СЮЖЕТ 18/3

Он замолкает, идёт на кухню, извлекает из холодильника банку джин-тоника, откупоривает, хлебает, а потом, спохватившись, спрашивает:

— Хочешь?

Она нетерпеливо мотает волосами и говорит:

— Рассказывай дальше.

— Да я не знаю ничего толком. Ну, остался он с мачехой. Ему, скажем, десять лет, а мачехе — двадцать. Судя по всему, была она неописуемая красавица и вполне законченная блядь… Извини, но из песни слова не выкинешь. Пережила своего архитектора на двадцать лет, пила по-черному, а под конец жизни еще и кололась. Жила одна в пяти комнатах, продала в конце концов все — все ковры, все хрустали, до последнего стула, оставила после себя голые стены и Гришанин закуток, где он ютился с какой-то старухой, с прислугой, она ему была что-то вроде Арины Родионовны… Да ну его к черту, лапа, иди ко мне.

— Не смей называть меня лапой!

— Что это вдруг?

— Потому что это твой Роберт придумал.

— Хорошо. Я буду тогда называть тебя ногой. Ножкой. Нога моей судьбы. Прощайте, други, навсегда, страдать я боле не могу: судьбы рука сломала любви ногу…

— Господи, как я от тебя устала!.. Подвинься.

— М-м-м?

— Нет. Не хочу. Прекрати.

— Головка болит?

— Все болит. Я, между прочим, целый день стирала… Отстань.

— Вымрем!

— Ничего, не вымрем. Одна знаменитая ваша Мариша обеспечит воспроизводство, и с лихвой.

— Ну, не знаю. У Маришки трое. Или четверо? Не помню. Пусть даже четверо. У Эль-де-преза — двое. У Роберта — один. У Юрки-Полиграфа — ноль, и ничего не предвидится. У Димки — ноль…

— Зато у Андрей Юрьевича…

— Да, это верно. Но, они у него все незаконные.

— А какая разница?

— Никакой. М-м?..

— Отстань, я тебя прошу. Лучше посуду помой.

— Ей-богу, вымрем! Вот увидишь, нога души моей!..

Лирическое отступление №5. «Отец Ядозуба»

Он возвращается домой рано, снимает пиджак, аккуратно вешает его на плечики и говорит жене (не глядя, распутывая галстук):

— Водки!

Она мечется в столовую, возвращается со стопочкой на подносике (три четверти стопки, пикуль на блюдечке, салфетка углом). Он брезгливо принимает стопку, выплескивает ее на ковер, сам проходит к буфету и наливает полный фужер. Выпивает в три глотка. Всасывает воздух через побелевшие ноздри. Стоит неподвижно несколько секунд, потом спрашивает (по-прежнему, не глядя):

— Дома?

— Дома — говорит жена шепотом.

Она уже безусловно все знает: позвонили, доложили, обгадили своим радостным сочувствием с ног до головы… Через всю квартиру, ступая тяжело (словно весь день грузит мешки на станции), проходит по коридорам, распахивает дверь с табличкой (украденной где-то в присутственном месте) «ПРОШУ СТУЧАТЬ», входит в комнату и останавливается у порога, не закрывая за собой дверь: намеревается только два слова сказать и сейчас же уйти (ненависть душит, пополам со стенокардией).

Наследник занимается любимым делом: перебирает старые бумаги. Старыми бумагами все в комнате завалено, словно это не комната подростка, а какой-нибудь архив домжилуправления. И пахнет все старой бумагой, а у стены стоят, перекосившись, два рыжих облупленных чемодана — давеча притащил с какой-то свалки, с клопами и тараканами. На отца он глядит мельком и прячет глаза — лицо, только что розовое и азартное, сразу делается неподвижно и словно бы желтеет. Он хочет сказать мальчишке только одну фразу, но такую, чтобы в ней было все.

«Ты понимаешь хоть, в какую яму меня свалил? — метается беспорядочно в голове у него, — Что теперь со мной сделают эти говнюки, понимаешь?»

И — вдруг — всплывает:

«Ох, ему и всыпали по первое! По дерьму спеленутого — волоком…»

Это он Галича вспоминает. Как будто время и место вспоминать Галича! Но уж очень это точно и про него:

«Раздавались выкрики и выпады, ставились усердно многоточия, а потом, как водится, оргвыводы: мастерская, выговор и прочее…»

«Мемориалу моему конец!», — вдруг понимает он с пронзительной ясностью.

Впервые понимает и принимает это как неизбежную данность.

«Покаюсь я, не покаюсь, осудю, не осудю этого мелкого паразита — мемориал мне теперь не дадут. И ничего больше не дадут никогда. До конца жизни буду частные заказы клепать. Конец архитектору Петелину — полный и окончательный пизд_ц внакладку».

Но, сказать, как тут же выясняется, нечего. Нечего ему сказать этому желтолицему толстенькому подростку, у которого два деда не вернулись с Отечественной и который в компании дружков (уже третий год подряд, оказывается) празднует день рождения Гитлера. В компании у него: сын первого секретаря райкома; сынок зампредседателя горисполкома; племянник директора завода, члена бюро обкома…

И всем им сказать бы нечего, даже если бы они все оказались внезапно здесь, перед ним.

— Ну почему — Гитлера? — говорит он, наконец, спертым голосом, — Объясни, я этого не понимаю.

— Потому что — двадцатое апреля, — говорит сын Главного Архитектора неожиданно охотно и даже глаза на Главного Архитектора поднимает, и глаза эти честные, круглые, но со странной желтизной.

Впрочем, ответа главный архитектор все равно не понимает.

— Ну и что из того, что двадцатое? — спрашивает он.

— День рождения, — объясняет наследник и мельком улыбается.

Видимо, ему нравится, как удачно он отвечает. Видимо, он сам себе вдруг нравится — здесь и сейчас. Видимо, он совсем не понимает своего положения. Гаденыш. Вша.

— Ты что, не любишь евреев? — спрашивает он — просто по инерции. Чтобы не ударить. Чтобы не размазать гаденыша по стене.

— А кто их любит? — лениво, вразвалочку отвечает наследник.

И рот кривит презрительно. На отца он не глядит теперь совсем и, может быть, именно поэтому не понимает, что происходит.

— Они сами себя терпеть не могут, — добавляет он. Как бы между прочим.

— У тебя же мать была наполовину еврейка, — говорит главный архитектор Петелин.

— А я-то здесь при чем? — возражает наследник и добавляет с отвращением, — Это, ваши дела. Разбирайтесь.

Тогда Петелин-старший шагает к нему через всю комнату, уже не помня себя. Все перед ним делается желтым, стены плывут, в ушах возникает механический не то вой, не то дребезг — и он — как на рогатину, как на пулю — налетает, вдруг, на желтый немигающий светящийся взгляд. Его словно ледяным гноем окатывает, и он оказывается на полу, на спине, затылком и спиной в обломках развалившегося стула, а грудь ему словно режет ножом.

Последние минуты приходят, он это понимает сразу же и принимает, соглашается принять, как последний и окончательный приступ катастрофического невезения последних дней. Он пытается подняться, елозит ногами, руками, опирается кое-как на ковер, который ходит под ним ходуном. Невыносимо воняет горелой бумагой, душит вонью, дышать совершенно нечем, а в голове бродит какая-то несообразная чушь.

«Желтый дьявол, — бродит почему-то там, — Зубы желтого… Зубы желтого обломаны…».

(Название какой-то трилогии из далекого детства, что-то патриотическое, про самураев и пограничников, про озеро Хасан и сопку Безымянную…)

Он мучительно возится на полу, все еще надеясь встать, и смотрит на наследника, потому что ничего другого нет у него в желтом тумане перед глазами. Как наследник шарит лупой по очередной дряхлой бумажке. Как бережно бумажку свою поднимает и смотрит ее напросвет. Как улыбается мерцающей своей, слабой, но довольной улыбкой.

Видимо, ему удаётся подняться: он обнаруживает себя в коридоре — еле передвигая онемевшие ноги, он ползет вдоль стены, распластавшись по ней грудью, срывая одну за другой гравюры в багетах за стеклом, развешанные на уровне лица…

Потом гостиная, где он лежит на ковре, рядом со столом красного дерева, скомканная скатерть — под головой, жена со шприцем, розовые губы шевелятся, глаза стеклянные от слез, молодая еще совсем, девчонка, всего шесть месяцев как женился, ее еще драть и драть…

— Желтый, — говорит он, и это его последние слова, — Зубы желтого. Зубы желтого обломаны!

Сцена 19. Матвей Аронович Вул

СЮЖЕТ 19/1

Декабрь. Пятница

— Ну и ночка получилась, распронаетить-ее-по-полам-с-дерьмом!

С такой вот энергичной, но малоинтеллигентной фразой на устах или, правильнее было бы сказать, — в мыслях своих просыпается (очухивается? оклемывается?) Матвей Аронович Вул, более известный среди друзей и знакомых как Велмат, то есть Великий математик.

Утро еще не начинается по-настоящему, однако же ночь (жуткая ночь, бредовая ночь) уже основательно призадумывается и звезды над дальней лесопосадкой бледнеют в предчувствии неизбежного рассвета. Семь утра. Уныло-тухлая капель прекращается совсем, но и мороз настоящий пока еще не наступает, только прихватывает тоненьким ледком края луж на дороге, а сосульки, свисающие с крыши, делаются больше и выглядят самоуверенно — не то что вчерашним вечером. Комната за ночь выстужается основательно.

Вадим пластом лежит на кровати, уткнувшись носом и лбом в стену, одеяло поверх него выглядит плоским, как будто ничего под этим одеялом нет, только торчит из-под одиноко и трогательно — босая нога с грязноватой ступней и огромной костлявой пяткой. Тулуп валяется на полу, распахнув лохматые внутренности. Жуткая ночь. Чадная ночь.

СЮЖЕТ 19/2

Когда они приезжают сюда, Вадим все время мерзнет, его бьёт крупная дрожь, по лицу катится пот, а руки ледяные, словно гусиные лапы. Он все время подбрасывает и подбрасывает дрова в печку, в конце концов в комнате делается невыносимо жарко, тянет по дому угаром и дымом, а он все равно мерзнет, и трясётся, и подбрасывает, и в конце концов натягивает на себя овчинный тулуп, который Матвей специально достаёт для него из дедовского сундука. Но и тулуп этот не помогает ему тоже.

И он пьян. Он пьян уже с вечера, когда Матвей заехал навестить его — на всякий случай, голос Вадима не нравится ему по телефону: пьяный, надтреснутый голосишко. De visu Вадим оказывается еще даже хуже, чем его голос по телефону. Нет Вадима. Совсем. Перед Матвеем вихляется и ерзает, поминутно теряя равновесие и чуть не падая со стула, расхристанный, потный, белолицый с красным носом человек, отдаленно напоминавший, правда, Вадима, но не Вадим, а на него карикатура. Он дома один, и он вдребезги пьян — давно и горько, словно пьет уже добрую неделю смертным запоем (хотя вчера еще по телефону вполне человекообразен и даже шутит в обыкновенной для себя манере).

— А Софья Ефимовна где?

В ответ на этот вполне невинный и даже естественный вопрос он еще более перекашивается лицом, многозначительно мотает пальцем у Матвея под носом (в смысле: «Не-ет, голубчик… не получится у тебя и не надейся даже»), а потом и вовсе показывает фигу — чтобы никаких уже сомнений в отрицательном ответе не оставалось. Матвей сначала не понимает, почему такие тайны, но понимает однако сразу же, что мамы Вадимовой дома нет, давно нет и, видимо, не скоро будет, а поэтому придется ему, Матвею, здесь сидеть, сидеть и сидеть, потому что оставлять Вадима в таком виде одного попросту безответственно, а Матвей, при всех своих недостатках, полагает себя человеком ответственным. Поэтому — остаётся и допивает вместе с Вадимом большую бутылку синеватого терпкого водянистого дерьма, а потом еще одну бутылку дерьма (какую-то древнюю наливку из затхлых запасов), и — ночка летит…

СЮЖЕТ 19/3

Слава Богу, хоть в собеседниках Вадим не нуждается. Он все время говорит сам, сам к себе сочувственно прислушивается, сам над своими рассказами хихикает, сам себя перебивает, пару раз принимается плакать, но сам же эту свою слабость и пресекает без всякой пощады. Три — совершенно не связанные — истории причудливо переплетаются в его бормотании.

Одна, видимо, вполне реальная — про страшного дьяволоподобного человека, про Сатану с жалом вместо указательного пальца — знакомая уже Матвею кавказская история про угрозы и требования (но теперь из нее, в частности, получается, что Вадиму не просто грозили, как он рассказывал об этом раньше, а еще и пытали его какой-то поганой пыткой).

Вторая история без начала и конца, про то, как некая компашка пытается выйти из перевернувшегося джипа (на Бермамыте? в Каменномосте? — в общем, все там же, на Кавказе) выходит, выходит и все никак выйти не может, до такой степени все переломались пока летели, а некоего огромного гражданина вообще выносят на руках, он сломал себе шею и умер, и большой охотничий кинжал (между прочим, незарегистрированный) вылетает у него из ножен у пояса и с лязгом скачет по камням. И все, похоже, что тоже уже мёртвые, и среди них тот Сатана с переломленным указательным пальцем… и он, вдруг, открывает глаза и молча смотрит на Вадима. Все довольно правдоподобно и даже вполне жизненно, непонятно только — к чему и зачем.

А третья история совсем странная. Там фигурирует Юрка Полиграф, пасмурная ночь с дождем, казино Мираж на Петроградке, карточный стол для покера, неприятный какой-то человек, который сидит с ними рядом за столом и всё время им проигрывает. И вдруг поблизости от них каким-то волшебным образом образуется Жанка с большой пачкой долларов… но, в обмороке и с белыми закаченными глазами.

А потом появляются еще какие-то люди, двое, тоже невесть откуда взявшиеся, плачущие над трупами из джипа и произносящие угрозы в адрес Вадима, и обвиняя его в их убийстве. А тот Сатана, знай себе, лежит и притворяется мёртвым. Странная, малоправдоподобная, явно выдуманная зачем-то (зачем?) история без сколько-нибудь определенного конца, да и без определенного начала, пожалуй…

СЮЖЕТ 19/4

В большой комнате Вадимовой квартиры, где все разбросано и горит верхняя люстра, а торшер лежит на боку рядом с диваном, стоит атмосфера болезненного бреда и страха, превратившегося в ужас… Темный ужас. Бледный ужас…

«Что такое темный ужас начинателя игры (крутится у Матвея, совсем потерявшего управление и представления не имеющего, что со всем этим делать) и бледный ужас повторяют бесчисленные зеркала».

Он только хватает Вадима за руки, не давая ему еще что-нибудь разбить, повалить, разгромить, и растоптать. Вдруг звонит телефон — глухо, задавленный диванными подушками, неожиданный, словно внезапный человек на пороге.

— Кто это? Мама? Мама, я же просил не звонить! Все в порядке у меня, просто насморк… Мама, я же просил не звонить. Не звони больше.

И вешает трубку и, сразу же, без перехода, уже Матвею:

— Просил же: не звони! Прослушивается же все. Теперь они ее засекли. Спрятал, называется…

Сигарета, трясущаяся рука с зажигалкой, красные скошенные глаза.

— Убьют — ладно. Это еще не так страшно. Плевать. Но ведь пытать будут. Искалечат, суки, изуродуют. В инвалидную коляску посадят на всю оставшуюся жизнь. И я не успею их убить ДО, ненависти не хватит. Я маленький человек, ты понимаешь это? Маленький. Мне ничего не надо, я ничего не прошу и тем более не требую. Да, бывает со мной. Бывает. Знаешь, как это бывает? Я, вдруг, вижу как бы связь вещей… дорогу вижу… по которой все катится, как по рельсам. Но ведь ничего же больше этого! Почему им мало? Почему они хотят, чтобы я делал невозможное? Это же так понятно: если человек видит дорогу, это же не значит, что он может ее проложить… А это даже не дорога. Это труба — бетонная, тесная, у меня от нее клаустрофобия начинается… Маленький я, поймите вы, Христа ради. Маленький…

СЮЖЕТ 19/5

Слово «маленький» поворачивает его на сто восемьдесят градусов, он вдруг тревожится:

«Где маленькая⁈ На утро же оставалась маленькая. Специально оставил. Ты взял? Отдай, не будь гадом! Верни, ну, пожалуйста, ну я тебя прошу… Матвей, чтоб ты сдох, блин, отдай маленькую, евр-рей, сука…»

Лезет за диван, отпихивает поваленный торшер, находит бутылек, обнимает ладонями, прижимает к щеке, как любимого котенка… Матвей пытается уложить его баиньки, но куда там! Его вдруг несёт на кухню: варить кофе. Кофе ему, бедолаге, срочно нужен. Слышно сначала, как у него там посуда летит на пол, а потом, вдруг, тянет по квартире газом. Оказывается: включил все конфорки, ни одну не зажег, стоит с джезвой в руках и, весь перекосившись от ужаса, смотрит в кухонное окно на двор, где какие-то (вполне мирные, и женского пола в том числе) люди то ли загружаются в черную «Волгу», то ли, наоборот, выгружаются из. Уже основательно заполночь, когда Матвей принимает решение увезти его отсюда на хрен. Подальше. Пусть хоть отоспится спокойно, на природе.

Поразительно, но Вадим не возражает. Даже наоборот, сам тут же бредёт в прихожую одеваться, злобно приговаривая:

— А вот, хрен вам… не достанете… Сегодня четверг, а завтра уже пятница… хрена вам за щеку… Буду большим, раз так хотите. Всех убью, нахрен, я уже умею. Мотли! — кричит он, — А как насчет хеджирования пакета ГКО с помощью фьючерсов на завтра, по факту⁈

СЮЖЕТ 19/6

В машине он сразу же засыпает, словно выключают электричество, и спит самым благополучным образом, тихо и крепко, но на подъезде уже к Хвойному просыпается, а на даче начинается все сначала, включая беспорядочное бормотание по поводу кавказских дел (выдуманных и реальных), а также истерические попытки разыскать забытую и оставленную в городе маленькую…

Матвей одевается и выходит на воздух. Надо сходить в сарай, пополнить запасы дров в доме, но он задерживается на крыльце, изо всех сил вдыхая и выдыхая чистейший воздух, колючий от мороза и свежий, как хвойная лапа прямо из леса. Морозная тишина лежит над миром, даже собак не слышно, и мертво светится сквозь елки окна соседнего слева особняка, где, по обыкновению, весь свет включен и при этом ни единой души, ни малейшего движения не видно, словно не особняк это, а заколдованный дворец. Все как всегда. Матвеев «жигуленок» — в полном порядке — стоит там, где и полагается ему стоять, тихонечко мигая красной точкой включенной сигнализации. В доме справа уже, видимо, народ просыпается — толстый белый дым поднимается из печной трубы, — но и там все тихо и недвижимо.

«А чего ты, собственно, здесь ожидаешь, Жорж Данден, — думает Матвей, спускаясь с крыльца, — Филера, примерзшего плечом к телефонному столбу напротив? Или, может быть, толпу бандитских „мерседесов“, сгрудившихся перед воротами? Не смеши людей. Не так все это делается. Если делается вообще, кстати. Странная какая-то история, есть в ней некая раздражающая избыточность. Чрезмерность какая-то…»

Он пытается уловить быстро промелькнувшую трезвую (очень ценную в этом бредовом хаосе) мысль, но упускает, — она уходит в муть и мрак подозрительных артефактов. Теперь надо ждать, когда она снова вынырнет. Ничего, время есть, подождем. Сегодня еще только четверг… пардон, пятница. Пока еще только пятница, и сегодня мы все встретимся у Тенгиза и найдем решение. Если оно есть.

Он притаскивает и укладывает в прихожей три вязанки дров, топит печку в комнате, идёт на кухню и ставит на газ полчайника воды. Потом, шарит по сусекам. Еды не то чтобы нет совсем, но она вся какая-то безнадежно далекая от окончательной готовности к употреблению. Сырье. Даже не полуфабрикаты, а именно сырье: мука, крупа, свекла, морковка… Впрочем, в холодильнике обнаруживаются куриные яйца. В трех экземплярах. Но с хлебом совсем плохо: каменная полубуханка ржаного, вся в мрачных трещинах, словно среднеазиатский такыр.

СЮЖЕТ 19/7

Когда он возвращается в комнату, чтобы подбросить дров в печку, Вадим уже сидит в постели, накинув на плечи тулуп, и рассматривает в маленькое зеркальце свою распухшую физиономию со смешанным выражением отчаяния и крайнего отвращения.

— Слушай, — говорит он, — Сегодня среда или четверг?

— Пятница сегодня.

— Врешь!

— Зуб даю.

— Так сегодня нам к Тенгизу идти?

— Всенепременнейше.

Вадим стонет и принимается мять себе щеки и лоб, словно пытается таким образом привести все это свое хозяйство в порядок.

— Ну, а как насчет хеджирования портфеля ге-ка-о с помощью завтрашних фьючерсов? — спрашивает Матвей осторожно.

Это контрольный вопрос. Несколько секунд Вадим молчит, но потом отвечает:

— Увы. Могу гарантировать только результаты вторичных торгов ге-ка-о о-эф-зе из дилингового зала. И курс доллара на завтра… оборотную массу займи у Полиграфа.

«Слава Богу! Очухался! -мысленно произносит Матвей и присаживается перед печкой с кочергой наизготовку, — Хм-м, если иметь такую точную информацию на завтра и оборотный капитал… мы миллиардерами станем!».

— Как я был вчера? — спрашивает Вадим.

— По-всякому. Хорош тоже был. Иногда.

— Много всякого наплел? — спрашивает Вадим смущенно.

— О, да! Не без того.

— «Иногда лучше жевать, чем говорить!» — сообщает Вадим, как бы демонстрируя свое благополучное возвращение в мир реальностей, и тут же осведомляется, — А пожевать ничего не найдется в этом доме? Солененького бы чего-нибудь, а?

— Соль есть, — говорит ему Матвей, — Килограмма два. Сейчас организуем. Имей в виду, мне к двенадцати надо в Зеленогорск, на семинар. Поедешь со мной или здесь останешься?

— Я подумаю, — говорит Вадим.

Сцена 20. Андрей

СЮЖЕТ 20/1

…В это самое время Андрей Юрьевич Белюнин (имеющий среди друзей прозвище Страхоборец) держит стрелку с Корнеем Аверьяновичем Есауловым, известным в определенных кругах главным образом как Корень, а также Есаул. Беседа происходит в новой, абсолютно пустой многокомнатной квартире нового, только что отстроенного элитного дома, переговорщики сидят на больших ящиках из-под какой-то роскошной аппаратуры (кроме упаковочных ящиков в квартире нет ничего, но зато ящиков этих здесь великое множество), оба курят «Мальборо», а пепел стряхивают на брошенную между ними прямо на пол обширную газету «День Икс». Голоса в пустой огромной квартире звучат странновато, вроде бы даже реверберации временами возникают, пахнет свежестью, краской, лаком, все вокруг блестит и отсвечивает — рамы, филенки дверей, богатый пол, выложенный каким-то совсем уже немыслимо роскошным трехцветным паркетом.

Хозяин всему этому благовеликолепию соответствует вполне: серое с иголочки пальто до щиколоток, галстук цвета бордо (с черной искрой), бледное аристократически вытянутое лицо, выбритое идеально, вдохновенные русые кудри под молодого Бетховена — перед Андреем сидит несомненно русский дворянин в десятом поколении, дитя тургеневских усадеб, чудом сохранившийся элитный экземпляр, — только вот глаза выдают его, осторожные, неспокойные глаза опытного хищника вполне от мира сего, причем в самой грязной и страшной мира сего ипостаси. Впрочем, все это игры неспокойного воображения. Просто Андрей знает, кто перед ним, и это знание накладывает вполне естественный отпечаток на восприятие. И правильно делает, что накладывает: ухо с этим Есаулом надобно держать востро. Предупрежден — значит, вооружен.

СЮЖЕТ 20/2

— А что же сам Александр Александрович со мной не связался? — как бы между делом спрашивает Есаул, вроде бы разглядывая дымящийся кончик своей сигареты, а на самом деле внимательнейшим образом, искоса, наблюдая за собеседником.

— А он в отъезде. Далеко отсюда. Очень далеко.

Есаул кивает, давая таким образом понять, что ответом удовлетворен, и сейчас же спрашивает — и снова как бы между делом:

— А как Вы с ним познакомились, Андрей Юрьевич? Если не секрет, разумеется.

— Разумеется, не секрет. Мы с ним вместе искали Шамбалу.

— Нашли?

— Нет. Не успели. «Пришел лесник и всех выгнал к чертовой матери»… Анекдот! — поспешно объясняет Андрей в ответ на короткий, мгновенно уколовший его настороженный взгляд (словно осиное жало скользнуло вдруг из полосатых ножен). — На самом деле пограничники налетели и, не говоря худого слова, выдворили нас вон вместе со всем нашим скарбом и с разрешительными документами в придачу. Китайские погранцы — это серьезно, могу вас уверить.

— О да! — соглашается Есаул с таким видом, будто всю свою сознательную жизнь имеет дело именно и только с китайскими пограничниками. (Хотя, если подумать: Бог знает, с кем он только не имеет дело, этот примечательный человек, за невозможно долгие, неправдоподобно долгие свои тридцать шесть лет… может быть, и с китайцами тоже.)

— Так чем же все-таки я могу быть Вам полезен? — спрашивает он и, легко наклонившись, тщательно гасит свой окурок о газету.

— Александр Александрович рекомендовал мне Вас как человека, который знает все и обо всех.

Есаул коротко кланяется.

— Благодарю вас. Но это Вы уже говорили. Что конкретно вас интересует?

— Александр Александрович представил Вас также, как человека, который требует конфиденциальности, но и сам гарантирует полную конфиденциальность.

— Безусловно. Итак?

— Меня интересует человек, которого все зовут Аятолла.

СЮЖЕТ 20/3

На этот раз Есаул отвечает не сразу. Видимо, совсем не это ожидает он услышать — длинное лило его становится как будто бы еще длиннее, кажется, он разочарован услышанным. Или встревожен. Или, возможно, обижен?

— Надеюсь, я не задел Вас этой своей просьбой? — спрашивает Андрей, — Если да, то…

— Нет-нет, нисколько. Но понимаете ли Вы сами опасность такого рода вопросов?

— Понимаю, — говорит Андрей, успокаивающе улыбаясь.

— Боюсь, что нет, — возразжает Есаул жестко, — Однако, впрочем, это совсем не мое дело. Итак, что именно вас интересует?

— Вообще-то меня интересует все, но я понимаю… Вам нужны конкретные вопросы… Хорошо, начнем с самого начала. Имя?

— Его зовут Хан Автандилович Хусаинов.

— Вот странное сочетание имен! Татарин?

— Возможно. Но родился он в Ленинграде в тысяча девятьсот семидесятом. Отец был известным декоратором, рано умер, Хан рос без отца. Кончил Военмех, специалист-электронщик. В бизнес вошел на компьютерах, сейчас занимается всем на свете: электроникой, машинами, станками, нефтью, держит сеть ресторанов…

— Игорный бизнес?

— Нет.

— Наркотики?

— Нет. Ничего противозаконного. Никогда. Принцип.

— Женщины? Мужчины?

— Нет. Жена, маленький сын, души в нем не чает. Примерный семьянин и считает это нормой.

— Слабости?

— Смотря что считать слабостями, — возражает Есаул.

— Верно. Как насчет семи смертных грехов?

Есаул задумывается.

— Чревоугодие, пожалуй, — любит покушать, вкусно и много.

— Болезни?

— Здоров.

— Фобии?

Есаул вдруг смеётся.

— Есть такое. Боится пауков, жуков, тараканов — до смерти боится! Как ребенок.

— Ясно. Арахнофобия. Дело житейское. Пьет?

— Только грузинское, полусухое. «Твиши», «ахашени», «хванчкару», «киндзмараули»…

— Как товарищ Сталин.

— Он мало похож на товарища Сталина.

— Однако же основной принцип его благополучно исповедует: «Нет человека — нет проблемы».

Есаул качает головой.

— Не доказано, — произносит он, — Ни одного случая не известно, чтобы он физически убирал соперников своих… конкурентов… да и вообще кого-либо. У него совсем иная методика.

— Вот как? И какая же?

— Я бы сказал: щадящая. Он вызывает человека к себе и беседует с ним. Как, о чем — никто еще не рассказывал. Но после беседы человека этого уже не узнать. Другой человек.

— Вполне миролюбивый?

— Вообще — другой. В частности, вполне миролюбивый. — И все время улыбается. Как та девочка.

— Какая девочка?

— Послушная. Которая на стройке всегда носила каску. А непослушный мальчик — не носил. И на них упали строительные леса. Мальчика — всмятку, а она — идет себе и только улыбается…

— Да. Помню. «С тех пор так и ходит в каске и все время улыбается…» Ну что ж. Похоже. И даже очень.

— Страшные вещи Вы мне рассказываете, Корней Аверьянович.

— Сами же напросились, Андрей Юрьевич.

— Ну а если, будучи приглашен, человек вдруг уклонится от такой чести?

— Не знаю. Таких случаев пока не наблюдалось. Впрочем, гарантировать не могу. Просто не знаю. Нет такой информации.

СЮЖЕТ 20/4

— Хорошо, — говорит Андрей, — То есть ничего хорошего, но все очень интересно и полезно. А как у него насчет хобби?

— Ну, главное его хобби — это работа. Но есть и какие-то дополнительные увлечения. Например, он собирает старое оружие — мечи, доспехи, пистолеты…

— У меня есть два старинных пистолета, — говорит Андрей, — От предков достались. Очень старые, пушкинских времен, а может быть и еще старее. Один даже со штыком.

— Со штыком? Зачем?

— Ну как же: выпалил, промахнулся — коли басурмана штыком.

— Понятно… Да, это то самое. Вы собираетесь их ему продать?

— Возможно.

— Хм.

— Ну, может быть, не продать, — говорит Андрей легко, — Может быть, подарить.

— Богатая идея, — замечает Есаул, раскуривая новую сигарету.

— А вы не смейтесь. Вы, небось, Бог знает что обо мне подумали, а ведь я всего-то и хотел бы: встретиться с ним, поговорить, подружиться, попросить кое о чем.

— Это, как раз несложно, — возражает Есаул, — Дондуреева, шесть. Там его офис. Там он бывает каждый божий день, включая субботу и воскресенье, с десяти до шести. Ради бога: приходите, записывайтесь на прием…

— Так просто?

— Проще простого.

— В любой день?

— В любой день. Если он, конечно, вообще в городе.

— Это, замечательно, — говорит Андрей, — А где он живет?

— Дома он не принимает. Никогда и никого.

— Ах, вот как… А все-таки?

— Обратитесь в справочное, — холодно говорит Есаул.

СЮЖЕТ 20/5

Некоторое время они молчат. Есаул курит, время от времени поглядывая на Андрея со спокойным ожиданием. У него сейчас вид человека, который долго колебался, принял наконец определенное решение и теперь готов сидеть здесь и ждать хоть до ночи. Впрочем, это, по-прежнему и несомненно, все те же игры раздраженного воображения. Андрей вытягивает из нагрудного кармана длинный узкий конверт и с полупоклоном предлагает его Есаулу.

И вот тут происходит заминка. Долгую секунду, а может быть, и целых две, Есаул смотрит на конверт, оставаясь в неподвижности, и Андрей, разумеется, сразу же вспоминает, что ему сказано по этому самому поводу:

«…но если не возьмет, тогда — молись. Тогда тебе лучше сразу уезжать отсюда, и куда-нибудь подальше, за бугор, в Тасманию…»

Есаул протягивает, наконец, руку и принимает конверт (не заглядывая внутрь, суёт его в карман пальто, словно сдачу с десятки). А Андрей тем временем вспоминает и начало фразы:

«Если он возьмет гонорар, это вообще-то еще ничего не значит, но если не возьмет…»

— Благодарю Вас, — говорит Есаул вежливо, — Надеюсь, вы удовлетворены?

— Вполне.

— Может быть, у Вас есть еще вопросы?

— Пожалуй, что и нет.

— Тогда послушайте бесплатный совет: оставьте эту затею.

— Какую затею?

— Не знаю. Вам виднее. В любом случае — оставьте. Ничего не получится. Не вы первый, не вы и последний.

— А почему вы думаете, что ничего не получится?

— Ну, например, потому, — говорит Есаул, — Что я, разумеется, сообщу ему об этой нашей беседе.

— Ха! — говорит Андрей, развеселившись, — Ловко! А как же конфиденциальность? Была ведь обещана полная конфиденциальность.

— Я предупреждал вас, что Вы задаете опасные вопросы.

— Не бывает опасных вопросов, бывают опасные ответы.

— Верно. Но в данном конкретном случае это одно и то же.

СЮЖЕТ 20/6

— Слава Богу, что Вы ничего обо мне не знаете, — говорит Андрей, — Вы опасный человек, Корней Аверьяныч. Вы — опасней моих вопросов и уж заведомо опасней своих собственных ответов.

— Почему Вы решили, что я ничего о Вас не знаю? Я знаю о Вас все, что необходимо, и вдобавок еще много совсем ненужного.

— Да? Например?

— Я знаю, сколько Вам на самом деле лет. Сколько раз вы были женаты, сколько у вас детей, сколько внуков. Я знаю, как Вы искали Шамбалу. Гора Кайлас. Долина Смерти. Обитель Голодного Черта… Все знаю. Как раскапывали Кала-и-Муг и чем у Вас там все кончилось. Как ныряли за «Черным Принцем»… Долго перечислять. Вы человек бесстрашный, но при этом очень расчетливый, отсутствие страха сочетается у вас со звериной, прошу прощения, точностью поступков: вы инстинктивно выбираете каждый раз самый правильный маршрут, самый ловкий финт, чтобы миновать опасность. Отлично поете и недурно бренчите на гитаре… И еще многое. Продолжать, нет?

Андрей выслушивает все это, сохраняя вид, самый что ни на есть доброжелательный и в то же время ироничный. Вместо ответа он цитирует:

— «Женился Иван Дурак на Василисе Прекрасной, и стала она Василиса Дурак…».

— Да-да, об этом я тоже слышал: большой знаток анекдотов.

— Oh, yes! Здесь я на коне.

Есаул пожимает плечами.

— Тогда расскажите самый последний, — предлагает он.

— Последний? — переспрашивает Андрей, улыбаясь.

Есаул не отвечает. Молча смотрит прозрачными глазами, которые у него вдруг делаются неподвижные, как у фотографии.

— Пожалуйста, — говорит Андрей, — Собирают грибы Ленин с Дзержинским. И вдруг за деревьями появляется еще какой-то грибник. Ленин хватает Дзержинского за шинель и кричит: «Феликс Эдмундович! Батенька! Что же Вы смотгите. Стгеляйте же скогее!». Дзержинский — ба-бах! Ленин подбегает к трупу, переворачивает его ногой и говорит с удовлетворением: «Навегное, меньшевик».

Есаул улыбается — исключительно из вежливости.

— Какой же это последний? У этого анекдота седая борода росла, когда я еще под стол пешком путешествовал.

— Наверняка. Я его рассказал исключительно по наитию.

— То есть?

— Словечко Ваше — «последний» — навеяло, знаете ли.

Есаул снова улыбается и снова без всякой охоты.

— Да. Вы не робкого десятка, Андрей Юрьевич.

— Безусловно. Истинно так, Корней Аверьянович: совсем не из робкого. Так и передайте.

На этой оптимистической ноте стрелка благополучно завершается. Без никаких жертв и разрушений. И можно было теперь со спокойной совестью отправляться к Тенгизу. Он уже опаздывает, но это уж как водится. Все опаздывают. Никогда не опаздывает только тот, кто ничего не делает…

Сцена 20. Кафе на Дондуреева

СЮЖЕТ 20/1

До полудня Тенгиз успевает принять троих «расслабленных» и, заряженный мучительным отвращением к себе и ко всему этому миру, отправляется на Дондурееву улицу, дом шесть. Напротив, там кафе, и весь народ из логова Аятоллы имеет обыкновение в этом кафе обедать. Тенгиз занимает столик у окна и заказывает чохохбили из баранины, зелень и хачапури. Выпить? Минералку, пожалуйста. Любую. С глубины пять тысяч метров? Очень хорошо, давайте с глубины…

За окном чистая тихая улочка без автомобилей и почти без прохожих — сухой асфальт мостовой, плиткой выложенные тротуары без единого окурка, а по ту сторону: светло-желтый двухэтажный особнячок с трогательными башенками на крыше, с двумя широкими (приветливыми) проездами во внутренний двор по обе стороны от роскошного парадного, сияющего безукоризненными стеклами и резьбой по черному дереву. И — ни одного человека охраны в пределах видимости. И даже своеобычных слепо настороженных телекамер. И уж, разумеется, никаких — на стене рядом с подъездом — досок с золочеными буквами, рекламных плакатов, неоновых надписей по краю крыши и прочих купеческих банальностей. Строгий, но приветливый частный дом очень богатого человека. Ни одной машины у подъезда, но зато в глубине двора их усматривается несколько, и все — роскошные.

Пока Тенгиз неторопливо поедает чохохбили, во двор въезжает одна черная машина (кажется, роллс-ройс, а впрочем, хрен их теперь разберет), и один человек с кейсом приходит (откуда-то справа) пешим ходом и совершенно беспрепятственно проникает в здание через парадный подъезд. И по-прежнему — ни малейших признаков охраны в камуфляже или даже хотя бы швейцара какого-нибудь ветхозаветного (в галунах от шеи до пят) так и не обнаруживается.

Все это смотрится довольно-таки странно, но, впрочем, и не более, чем странно. В конце концов, Аятолла устами народа объявлен человеком, который никого не боится и которого, наоборот, боятся все. Все без исключения. От и до.

«Кроме меня, — думает Тенгиз со злобным удовлетворением, — И кроме Андрея Юрьевича нашего, разумеется… Кстати, неужели он не боится даже зубодеров, Страхоборец хренов? Быть того не может. Надо будет обязательно его спросить. Ага. И он в ответ расскажет самый свежий анекдот про зубодеров и коротко хохотнет — хохотком своим ледяным, от которого странно зябнет и съеживается сердчишко каждого смертного или, может быть, душонка?»

СЮЖЕТ 20/2

Между тем, роскошные двери парадного подъезда распахиваются, извергнув из себя первую порцию клерков. Тенгиз медленно цедит ледяную воду, потревоженную кем-то на глубине пять тысяч метров, и смотрит, как они идут, рассыпаясь веером, — кто направо, кто налево за пределы видимости, а кто прямехонько сюда, под гостеприимные кровы специализированного заведения с громокипящим названием «Шашлыки — Чебуреки». Один за другим появляются они в дверях, все — по-легкому, без пальто и без шапок — все они здесь завсегдатаи: неспешно занимают хорошо знакомые насиженные места, оживленно обмениваются гастрономическими замечаниями, а иногда без всякого стеснения перекликаются через весь зал, по-дружески заговаривают с официантами, заказывают «как обычно, Володя», и Тенгиз ловит на себе несколько вопросительных и даже, пожалуй, настороженных взглядов, а двое амбалов прямо с порога глядят на него и вовсе неприязненно: видимо, он захватил ихний хренов персональный столик. Однако, запнувшись у порога лишь на секундочку, они все-таки подходят, разрешения, как это водится между приличными людьми, не спросив, по-хозяйски энергично отодвигают стулья напротив Тенгиза, снова поглядывают на него с откровенным недружелюбием, а когда он остаётся к этим взглядам отстраненно равнодушен (сидит себе, полузакрыв глаза, откинувшись на спинку, и потягивая свой экзотический напиток), перестают его магнетизировать и по-хозяйски кличут официанта Толю по прозвищу (надо думать, а не по фамилии все-таки) Марадона.

СЮЖЕТ 20/3

Несомненно, это охранники («охранные структуры») — могучие молодые парни с одинаковыми башками на конус, стриженные по-борцовски и с борцовскими же покатыми плечами длиною семьдесят пять сантиметров каждое. Впрочем, они похожи друг на друга только самыми общими своими очертаниями да, пожалуй, еще и повадкой, но никак не более того. Тот, что уселся напротив, красивый малый, смуглый, беловолосый, с черными писаными бровями шире плеч, с худощавым лицом аскета и киногероя. Другой же смотрится отнюдь не столь авантажно: морда у него как румяная двухпудовая гиря, бока и брюхо выпирают из пиджака, он не столько даже могуч, сколько жирен — светлоглазый хряк, мясо с жиром, гуманитарный тупик эволюции… Они заказывают чанахи в горшочках и обслуживаются молниеносно, словно на кухне там уже заранее, с самого утра ждут: сейчас вот придут Хряк с Красавчиком, так надобно немедленно… сию же минуту… без задержки…

Тенгиз смотрит, как они яростно глотают из своих горшочков, рвут кусками лаваш, откусывают от пучков зелени — жадно, в темпе, азартно, словно делают хорошо знакомую и любимую работу; дожидается, пока они покончат с чанахами и возьмутся за чебуреки, поданные им с пылу с жару, и за баночное пиво «Туборг», — возьмутся в точности так же жадно, азартно и умело, и так же молча… Он их готовит, доводит до необходимой кондиции, осторожно, исподволь, так, чтобы ни они сами, ни — упаси Бог! — кто-нибудь со стороны ничего не заметил бы, а когда момент наступает, он выключает Хряка и одновременно включает Красавчика, как более на вид сообразительного и годного к употреблению. Тот сразу же охотно и быстро говорит, словно давно у него наболело, словно давно уже дожидался он такой вот редкой возможности — многословно и даже витиевато, приличествующим образом понизив голос, рассказать хорошему человеку о самом насущном, о своем, о теплом. Речь его, как ни странно, оказывается неожиданно правильной, вполне интеллигентной, почти без вульгаризмов и совсем уж без своеобычной теперь сплошной безвкусно-бессмысленной матерщины. Впрочем, говорит он какую-то чушь, про беспросветность нынешнего его бытия, про джунгли быта, про трудности свои с потенцией, которые возникли у него последнее время из-за нервных, видимо, перегрузок, — Тенгиз прерывает его без всякой жалости и спрашивает небрежно, на месте ли сейчас хозяин?

Оказывается: нет, на месте его пока нет, но ведь, с другой стороны, судите сами, откуда ему, Красавчику, знать — на месте начальство или в отъезде, он, Красавчик, человек на фирме небольшой, живет по приказу, знаете, как говорится: «нас толкнули — мы упали, нас подняли — мы пошли», — он ведь вообще хозяина толком не видел, можно сказать, ни разу, если не считать, конечно, случая, когда он ему докладывал про обои… Про какие еще обои? Про моющиеся, с драконами, божественно красивые, японские… или китайские?

— Ладно, — говорит ему Тенгиз, — Не надо подробностей. А где он сидит, хозяин, как к нему пройти?

Оказывается, сидит хозяин на втором этаже, за Белым Залом, но пройти к нему просто так нельзя, надо сначала записаться… у секретарши… там секретарша у него всегда на посту — замечательно, говорят, злоебуч_я баба, простите за выражение…

Тут углубленный в себя Хряк вдруг выныривает из временного небытия (разбуженный, видимо, крепким словечком) и спрашивает хрипло и с неприязнью:

— А чего это ты вдруг раззвонился тут? Звонарь недодолбаный.

Тенгиз глядит на него исподлобья, и Хряк тут же отступается. Замолкает. Отсасывает из банки — основательно, словно воздуху набирает перед тем, как нырнуть. И ныряет. И его здесь снова нет. Можно было спокойно работать дальше, но, к сожалению, Красавчик уже иссякает. Да и не знает он ничего.

«Мы с Коляном — дежурим по стоянке. Наше дело — машины. Подогнать, откатить. Прозвонить, осмотреть. Оберегать. А в доме мы ведь никогда, по сути дела, и не бываем. Вам бы следовало не с нами, а с кем-нибудь из клерков поговорить. Вон девочки сидят — из бюро…»

Тенгиз отпускает его. Он отпускает их обоих, и они тотчас же поднимаются, аккуратно ставят стулья на место, прощаются, неумело кланяются, и идут себе, посасывая на ходу из своих банок, — огромные, тяжелые, бездарные… Но, Красавчик при этом смотрится все-таки очень даже недурственно: хорош, не просто громоздок, а элегантно-спортивен и даже красив — смотреть приятно. Но человечек явно никакой да и тупой при этом, как колено горничной. И господь с ними обоими…

СЮЖЕТ 20/4

Девочки из бюро, между тем, с лязгом и дребезгом обрушивают что-то у себя на столе, кувшин какой-то с соком — стол моментально заливает, текет на пол, летят в стороны вилки-ложки, — девочки, заливаясь смехом, вскакивают, спасая наряды и сумочки, официант Марадона уже спешит к ним, ничуть не сердясь и весь в готовности услужить и обслужить, а девочки оглядываются, видят свободные места и со щебетанием перепархивают к Тенгизу, так ничего в происшедшем не поняв и уже вполне готовые к немедленному употреблению. Впрочем, он ждёт, пока Марадона перенесет им с разгромленного столика их чуть надкушенные хачапури и новый кувшинчик им организует, и уберет остатки пиршества охранных структур, а они тем временем все оживленно перехихикиваются друг с другом 'и щебечут, щебечут, щебечут… дуры проклятые" (в полном соответствии с любимым Андрей Юрьевича анекдотом про молодожена и про его впечатления от нового образа домашней жизни).

На Тенгиза они не обращают внимания, казалось бы, совсем, но он знает, что они внимательно и вполне профессионально обследуют его и колеблются по его поводу (достоин ли он внимания или так, пенек придорожный), и он не дожидается, пока они сделают свой выбор, а сам берёт их в оборот, да так, что у них только ребра хрустят, и в течение десяти тихих, интимно-доверительных, почти любовных минут они по очереди рассказывают ему все, что они знают, и все, о чем только могут догадываться, и все, о чем слышат, но сами в это не очень-то верят.

Яркие, как тропические бабочки, и такие же безмозглые. «Крылышками бяк-бяк». Совершенно обе никакие и по имени никто. Утомительно-великолепные самочки, гнусненько-божественные сосуды для сброса известных излишков жизнедеятельности наслаждающегося организма. Кошечки. Упоительно смердящие ядовитые кошечки. Двуногие роскошные машины для многократного соития. Он закрывает глаза, чтобы отогнать наваждение, и они, обе, тотчас же освободившись, затихают испуганно, словно прислушиваясь к отзвукам собственного бессмысленного и опасного щебетанья, куриные мозги их, ничего не поняв, ощущают черную угрозу, им становится страшно, неуютно, — студеная зима врывается вдруг к ним в откровенные вырезы платьев и леденит их, покрывая гусиными пупырышками роскошную атласную шкурку.

Они, не сговариваясь и не доев едва начатое, срываются с мест и отчаянно мчатся к выходу, размахивая яркими сумочками на длинных ремешках, только что не переходя на панический бег, не замечая и не слыша ничего вокруг себя, не видя весело-изумленных взглядов жующих сослуживцев, не слыша их шутливых вопросов и желудочно-сортирных намеков. Он и не думает их удерживать. Он знает уже все, что ему было надо. Или почти все. Скажем так: многое и достаточно. Потому, что всего не знает даже сам Аятолла. Он смотрит через улицу на приветливый дом богатого человека. Человека и властелина…

СЮЖЕТ 20/5

«Пойти прямо сейчас, — думает он, — И сделать все самому. Резко. На раз-два.»

Он представляет себе последовательно: как он входит, куда поворачивает, по какой лестнице поднимается, что говорит и кому…

Получившееся кино кажется ему вполне правдоподобным и даже достоверным. Прямо сейчас. Даже не одеваясь (куртку оставить здесь же в гардеробе — сказать, что скоро вернусь). Покончить с этим делом, раздавить гадину, и можно еще будет успеть к пятнадцати тридцати в диспансер на Бармалеева… Он ловит взглядом Марадону и приглашает его к себе расплатиться. Воду с глубины пять тысяч метров он так и не допивает. Не осиливает. Вода как вода, и чего только в ней люди находят.

Сцена 21. Команда в сборе

СЮЖЕТ 21/1

Декабрь. Всё ещё пятница.

К назначенному времени никто, разумеется, без опоздания не приходит. Первыми, опоздав всего на десять минут, являются: Маришка, нагруженная кошелками со съестным, и Костя-Вельзевул с двумя бутылками «Кристалла». В квартире, однако, никого не оказывается, и, поцеловавши замочную скважину, они привычно располагаются на лестничной площадке у мусоропровода и выкуривают по сигаретке.

Разговаривают главным образом о предвыборных скандалах, а также о странном поведении доллара. Электоральные предпочтения у них не совпадают. Маришка намеревается голосовать за Интеллигента, а Костя считает Интеллигента занудой, рохлей и треплом. Он — за Генерала.

— По Скалозубу соскучился? — говорит ему Маришка в сердцах, — Он в две шеренги вас построит, а пикнете, так мигом успокоит…

— Ну и давно пор, — возражает непримиримый Костя, — И в две шереренги нас всех давно пора, и успокоить не мешало бы. Растявкались, понимаешь. Моськи…

Длинный, тощий, весь из углов, локтей, рычагов и шарниров, в своем вечно-зеленом пальто до пят, он похож не столько на Вельзевула, сколько на Дуремара. Да он и есть, в определенном смысле, Дуремар. Только Дуремар любит пиявок, а Костя — вообще всех малых сих. Без какого-либо исключения. (Пиявок он тоже любит. А они его.) Но больше всего он любит (обожает, уважает, ценит, всячески воспевает, только что не лобзает) членистоногих. Например — тараканов. Он часто и с удовольствием повторяет:

— Каждый отдельный человек умнее таракана, это верно, но каждая человеческая толпа безмерно глупее любой стаи тараканов.

СЮЖЕТ 21/2

Богдан (он же «Благоносец») присоединяется к ним в самый разгар электорально-энтомологической дискуссии на тему

«Возможны ли выборы у тараканов, а если да, то как это должно выглядеть?»

Он кивает Вельзевулу, прикладывается губами к теплой Маришкиной ручке, пахнущей сладко и уютно, как домашняя пастила, и, прервав поток Костиных разглагольствований, на всякий случай представляет своего спутника:

— Вова. Опекуемый! — поскольку абсолютно не помнит, с кем из дедов он своего опекуемого уже знакомил, а с кем еще нет.

Как и следует ожидать (Богдан уже успевает к этому привыкнуть), опекуемый Вова производит на присутствующих свое обычное впечатление. Разыгрывается сцена. Опекуемый Вова неуклюже раскланивается, и огромная серо-белого меха шапка тут же съезжает ему на глаза. Он поправляет шапку судорожным движением толстой, как полено, руки — разумеется, именно той самой руки, в которой держит он полиэтиленовый пакет с бутылками, — и бутылки крякают в пакете, да так опасно, что Костя, рассыпая искры из сигареты, дергается было их спасать, но, слава Богу, все обходится благополучно. Все напряженно улыбаются, Маришка произносит нежнейшим из своих голосков:

— Да мы ведь знакомы уже… Вовочка, хотите жвачку?

Костя же Вельзевул (для него все это в новинку) молчит, и ясно, что внешность (равно как и манеры) опекуемого Вовы продирают его до самых печенок.

(Образцово-показательная уродливая жертва беспощадно-равнодушной трисомии по двадцать первой хромосоме… И сумрачный, бесценный, жестокий дар — глубоко-глубоко под этой тошнотворной оболочкой, на самом дне странной его души. Вова абсолютный диагност).

— Можешь благополучно успокоиться, — говорит Богдан, глядя на Вельзевула с усмешкой, — Вова абсолютно безопасен. Он даже полезен иногда. Вова, как у дяди Кости со здоровьем?

— Камни! — тут же откликается дядя Костя. Он не любил терять инициативы и никогда не теряет.

— Камни, а под камнями — рачок.

И поскольку Вова ничуть на это не реагирует и смотрится как человек, смутно представляющий себе, о чем здесь идет речь и вообще какое нынче число, Костя тут же принимается пересказывать свой разговор с последней любимой девушкой. Диалог, типа:

— Кто такой Брэдбери?

— Психиатр.

— ⁈

— Ну знаю, знаю, писатель…

— И что же он написал?

— Записки сумасшедшего…

— Нет, — говорит Вова неожиданно.

Он, оказывается, не слушает про Брэдбери и смотрит он только на Богдана, — Ничего этого нет. Но, будет грипп. Завтра.

Костя замолкает на полуслове.

— Вот, видишь, — говорит Богдан, с удовольствием наблюдая за быстро изменяющимся спектром Вельзевуловой мимики, — А ты боялся.

— Костя! — говорит Маришка, немедленно встревожившись, — Значит, ты сейчас бациллоноситель? Кошмар!

Она роется в обширной своей сумке и, как фокусник кролика, извлекает оттуда длинную марлевую повязку.

— Надень.

— Еще чего! — возмущается Костя.

— Надень немедленно!

СЮЖЕТ 21/3

Тут лязгает дверь лифта, и появляется, наконец, хозяин — в роскошной черной хромовой куртке, мрачный как туча и неприветливый, как таможенный инспектор. Он глядит своими тяжелыми полуприкрытыми глазами на собравшуюся компанию, смотрит на часы и говорит неразборчиво:

— Ну все, все. Пошли в дом…

И все послушно бредут к нему в дом. В маленькой прихожей возникает обычная толкотня и суета, все мужики двигаются галантно принимать у Маришки дубленку, а Вова, опекуемый, снимает с себя титаническую шапку сам и стоит с нею посреди суеты, всем мешая и не умея ничего полезного предпринять. И не успевают они все толком разоблачить себя, как звенит дверной звонок и запоздалый гость идёт косяком.

СЮЖЕТ 21/4

Андрей-Страхоборец объявляется, безукоризненно точный в движениях души и тела и вообще безукоризненный, как человек коммунистического будущего (или — аристократического прошлого, если вам будет угодно). Он расцеловывается с Маришкой, прочим делает ручкой и тут же рассказывает свежайший анекдот про хакера и его ДНК.

Тенгиз, едва дождавшись окончания анекдота, бурчит ему:

— Встречался?

… и Страхоборец, глядя в упор ясными глазами, откликается почему-то на мове:

— А як же ж!

… у них, как всегда, свои дела, впрочем, сегодня можно без труда догадаться, какие именно.

СЮЖЕТ 21/5

А тут и виновник торжества прибывает Вадим Христофоров-Кавказский, он же — Резалтинг Форс, мученик своего таланта, а с ним и «временно его сопровождающий» Матвей, озабоченный, безобразно плохо выбритый и даже, кажется, сутулый более обыкновенного. Увидевши эту парочку, Богдан внутренне поджимается, но, видимо, только он один. Остальные принимаются, наоборот, шуметь, галдеть и суетиться еще больше, хотя это у них безусловно тоже лишь реакция на ту же парочку, только другая, более истерическая.

СЮЖЕТ 21/6

Стоящий по всей квартире галдеж вдруг усиливается: прибывает Юрочка-Полиграф, румяный, рослый и толстощекий.

— Полундра! — раздаётся ему навстречу, — Ахтунг-ахтунг, ас Костомаров в воздухе!.. Водки ему, срочно! Пока не поздно, водки, умоляю.

И уже несут из кухни стакан водки, и несчастный Костомаров уже послушно принимает его и бестрепетно поглощает, проливая алмазную влагу на кашне и на обшлага полуснятого с плеч пальто.

— Выглохтал? Слава Богу! Теперь хоть можно разговаривать по-человечески…

— Слушай, Юрка, только честно: а Сэнсей как — тоже врет? Ну хоть иногда?

— Да все врут, брат, можешь быть уверен…

— Так уж и все?

— Все как один. Только это не имеет никакого значения, потому что никто никого все равно не слушает.

— Хорошо сказано, однако!

— Это, к сожалению, не я, брат. Это называется «закон Либермана»…

— Которого Либермана?

— А хрен его знает, брат. Одного из.

— А разок⁈

— Буду рад.

— А пару?

— Умру от счастья.

— А три?

— Можно четыре.

— А пять?

— Как дома побывать!

— А шесть?

— По уставу не положено.

И прочие прибаутки-фенечки ДМБ-восемьдесят пять.

СЮЖЕТ 21/7

«Боже мой, — думает Богдан, — Как же я все это любил раньше! Совсем недавно ведь, и пятилетки даже еще не прошло. Этот веселый общий гам, дым сигарет, звякание приборов у накрываемого стола, и запах гренок с луком и сыром, которые уже запекает в духовке Маришка, и предсмертное пшиканье откупориваемого пива, и толкотню по всей гостиной („извини, брат“, „ничего страшного, брат, топчи меня и дальше, такого-сякого“) — весь этот милый гармидер, всю эту раблезианскую, почти даже олимпийскую атмосферу предвкушения божественной Жрачки Духа и Тела. Ничего теперь не остаётся, кроме раздражения и желания уйти, похожего на тягучую ишиасную боль, и стыдной мысль: ладно, пусть, еще два, ну три часа, и все это кончится, и можно будет отправиться домой».

Галдят, как всегда, совершенно как обычно, будто ничего особенного не случается, — ни о чем и обо всем одновременно. О фигурном катании. О последнем сериале (который никто не смотрел, но почему-то все при этом в курсе). О ценах на нефть. О литературе, разумеется. И о философии. Мы испокон веков обожаем погалдеть насчет литературы и философии.

— Изъятие себя извне!

— Это еще что такое?

— Не помню. Вычитал где-то. «Эдипальность как изъятие себя извне».

— Юнг какой-нибудь?

— Очень даже может быть. Там что-то про ребенка мужского пола, который хочет скомпенсировать каким-то хитрым образом нехватку фаллоса у своей родной матушки.

— Жалко, Винчестера нет — он бы тебе настрогал цитат.

— Ничего, брат. Во-первых, он не столько их строгает, сколько идентифицирует. А во-вторых, мы и без Винчестера обойдемся: «Постмодернизм метафоризировал всеобщую метонимию авангарда-тоталитаризма».

— Круто. Красиво сказано. Сам выдумал?

— Нет. Это оттуда же.

— Бросьте, у каждой науки — свой язык.

— Однако же, есть наука, а есть — «созерцание стены», брат.

— Или еще лучше: есть физика, а все остальное — коллекционирование марок.

— Попрошу не касаться коллекционирования марок! Филателия — это святое.

— Я давеча полистал Ясперса — «Философскую автобиографию» — и ничего, ну ничегошеньки оттуда полезного не почерпнул. Кроме того, что Хайдеггер был, оказывается, нацистом. Откуда немедленно следует: в каждом море Ума обязательно найдутся острова Глупости. Но это я, положим, знал и раньше…

— Не Глупости, а Гнусности.

— Брось. Какая в данном случае разница?

— Не говори, брат! Еще какая. Как между карьерным дипломатом и карьерным самосвалом.

— Все равно: есть наука, а есть — «созерцание стены».

— Это Гильберт, кажется, сказал про какого-то бедолагу: «У него не хватило воображения для математики, и он стал поэтом». Погорячился великий человек. Тут дело ведь не в количестве воображения, а в качестве. Это все равно, что сказать про Беккенбауэра: у него не хватило силенок, чтобы стать тяжелоатлетом, и он пошел в футболисты…

— А кто такой Беккенбауэр?

— О боже! С кем мне здесь приходится общаться!

— Я давеча в одном доме уговаривал тараканов. Девчушка. Лет шестнадцати, очаровательная, как умывающийся котенок. Я стал ее клеить. Вижу — не врубается. Я спрашиваю: «Вы что, не знаете, кто такой Брэдбери?». «Знаю, — говорит, — психиатр»

СЮЖЕТ 21/8

Галдят, впрочем, не все. Тенгиз по-прежнему остаётся мрачен и молчалив. Глотает охлажденную водку, запивает минералкой, совсем не закусывая, только смотрит в пустую тарелку, а когда поднимает глаза, выпуклые, мрачные, с тяжелыми красными веками, мало кто выдерживает этот взгляд — неуютно становится и зябко и хочется сделать вид, что никакого этого взгляда нет, просто маленькое недоразумение возникло, а сейчас вот все разрешится и разъяснится наилучшим образом. И красив он страшен и великолепен одновременно, словно врубелевский демон.

'Красавец и здоровляга, и уж, наверное, не еврей".

«Дрянь дело, — думает Богдан, поглядывая на него украдкой, — Видимо, совсем ничего не получается. Видимо, кусок этот нам совсем уж не по зубам. А может быть, у него просто что-нибудь опять не ладится с княгиней Ольгой? Впрочем, княгиня просто терпеть не может нашу Маришку, вот почему ее здесь нет. И не надо. Господь с ней, без нее даже лучше»

А Маришка есть, как всегда, очаровательна (словно умывающийся котенок). Васильковые глаза. Грудной, с хрипотцой голос. И чудный смех, которым она награждает, словно орденской лентой. Своих дорогих паршивцев. Своих любимых мальчиков. Она точно знает, что мальчики не подведут. Никогда не подводили и теперь не подведут. А если кто-то дрогнет, она тут же окажется рядом и подставит плечо. Или улыбнется ему. Или просто скажет:

— Я здесь!

«Откуда в ней эта непостижимая вера в нас? — думает Богдан, — Ведь мы же, на самом деле, абсолютно бессильны перед мерзостью, перед любой злобной силой. Я не говорю уж про гангстеров и про сексотов — перед обыкновенным хулиганьем бессильны! Вот ты, Благоносец хренов, — можешь ты отбиться от пары гопников? Дать в рыло? Заехать гаду по яйцам? Зла ведь никогда у меня на это не хватает. А она все равно в нас верит. И эта вера, она так дорого стоит, что ее почти уже невозможно приобрести. Как любовь. Как здоровье. Как талант. Неужели мы и в самом деле лучше, чем выглядим?.. „В конце концов, все зависит только от нас самих!“. Увы. В том-то и дело. Я бы предпочел, чтобы все зависело от кого-нибудь понадежнее»

СЮЖЕТ 21/9

А герой дня Вадим бледен, глаза красные («Так вот ты какой — человек третьего тысячелетия!»). Хлопотливый Матвей очень нежно его опекает, настоятельно пододвигает закуску, бегает в кухню за минералкой, подбирает за ним падающие на пол вилки-ножики, видимо, фундаментально и основательно пугает его Вадим своими бабскими фокусами, и Великий Математик уже и не знает теперь, чего еще ему следует опасаться.

— М-м-м! Маришка! (Хрум-хрум.) Какие гренки! Божественно!

— А это что такое? Бифштексы?

— Не тормози! Бифштексни!

— Это не бифштексы, брат. Это ГОВНАТРУБ.

— Чево-о-о!

— Говядина натуральная рубленая, брат. Извини, брат.

— Слушайте! Прекратите жрать. Боба еще нет!

— Боба ждать — знаешь… Боб — человек подневольный: когда отпустят, тогда и придет. И ни минутой раньше…

— Ты только закусывай, пожалуйста. Я тебя умоляю, Вадим, не надирайся. Подожди…

СЮЖЕТ 21/10

Дзынь-дзынь-дзынь — ножом по краю рюмки. Тенгиз. Решает, что пора, и возбуждается к действию.

— Господа! Леди и джентльмены! Внимание! Вы что сюда — жрать пришли? Прекратите обжираловку, блин! Сначала — дело!

— Вот, именно! (Это Вадим. Уже на взводе и уже даже с перебором.) Объявляется дело Вадима Христофорова, погоняло — «Резалтинг-форс»! Пр-рашу! Вот стою я п’р’д вами, словно голенький…

— Да помолчи ты, ради Бога! Отдай стакан!.. Не умеешь ведь пить, жопа с ручкой, совершенно…

— Д-да! Но зато я умею напиваться!

— Тихо! Заткнитесь все! Начинаем, Обстоятельства дела всем известны? Я полагаю, всем…

— Вове не известны.

— Вова перетопчется. Я к дедам обращаюсь: все в курсе?

Деды в курсе. Все. Некоторые слышали эту историю уже неоднократно, — и от Вадима, и друг от друга. Всем и все понятно. И никто не знает, что надо делать.

— У меня вопрос к Димке, — говорит Богдан, — Они прорезались последнее время? Или нет?

— Откуда мне знать, — говорит Вадим, пьяно растягивая слова, — Они у меня телефон пр-р’слушивают, суки…

— Когда ты их видел в последний раз? — терпеливо настаивал Богдан.

— «Не в этой жизни…» — Вадим истерически хихикает.

— Отстань от него, — говорит Богдану озабоченный Матвей, — Что ты пристал к человеку? Не знает он ничего больше. И не соображает.

— Вижу-вижу, — говорит Богдан и замолкает.

«Ничего у нас не получится, — думает он, — Мы либо безразличны, либо бессильны. Бессильные мира сего… Но вот что поразительно: ведь я, кажется, завидую ему. За ним охотятся, от него чего-то еще ждут, он нужен кому-то, или мешает кому-то, или, может быть, кому-то полезен. Трепло, слабак, размазня, но представляет, ведь, собою некую ценность, причем, похоже, немалую. А я вот — пуст. И никому не нужен. Как высосанная банка из-под пива…»

Сцена 22. Различные мнения

СЮЖЕТ 22/1

Вадим между тем стремительно надирается. Матвей хватает его за руки, отбирает стакан, отставляет подальше бутылки — ничего не помогает. Кажется, Вадим буквально цель перед собою ставит: надраться вглухую — как можно основательнее и как можно быстрее. А скорее всего, так оно и есть на самом деле. Может быть, он устает быть трезвым.

— Все, кто вам дорог, достойны самого лучшего… — провозглашает он, никого не слушая и ничего не слыша, — Я просто мою голову и иду… Что вы вообще можете понять? Слышали про такого: Эраст Бонифатьевич зовут… Педераст Бонифатьевич… Если бы у меня была под рукой двустволка, я бы набил этой суке морду… но, боюсь, он уже мёртв, я убил его.

И он заливается смехом, кашляет смехом, задыхается смехом, беспорядочно раскачиваясь всем телом, словно воздушный шар на ветру.

— Отдай стакан, говорю!

— Да отстань ты от него в самом деле!

— Заткнись. Ты что — не видишь, что он вытворяет?

— Сидеть!

— Св-вбоду Вадиму Христофорову!

СЮЖЕТ 22/2

Тут напольные часы (мрачная черная башня, отсвечивающая лаком и медными виньетками) подают голос — всхрапываю и ударяют, глухо, с благородно-сдержанной мощью, так что все тотчас же замолкают, словно вдруг говорит среди них старший, — да так оно и есть, по сути дела: часы эти старинные, немецкие, привезенные в свое время из Веймара в счет репараций. Они размеренно отрабатывают свое «хр-р-баммм!» восемь раз подряд, вздохают напоследок и стихают.

И Юра-Полиграф традиционно произносит с демонстративным благоговением:

— Ей-богу, клянусь, встать хочется!

И все переглядываются, и улыбаются, и почему-то всем делается хорошо… Всем, кроме Вадима, конечно, которому хорошо стать не может уже ни при каких обстоятельствах. Ему теперь может стать только плохо, и ему-таки становится плохо, и Матвей с Маришкой поспешно уводят его в ванную, а остальные вновь гомонят — главным образом для того, чтобы заглушить мучительные звуки, доносящиеся оттуда.

— Вэл-вл!

— Что, горе мое?

— Перестань врать!

— Никогда! Настоящих жуков больше не осталось. Я еще застал жуков-носорогов — Oryctes nasicornis. Под Лугой их было довольно много. Но вот жука-оленя живого не видел ни разу. Сейчас все они исчезли навсегда. Бронзовка обыкновенная — Cetonia aurata — заделалась редкостью. Жужелицы крупной на огороде не встретишь…

— А в Японии, между прочим, жуков до черта. Их там разводят.

— Сравнил! Япония войну проиграла. Тоталитарным государствам полезно проигрывать войны — они от этого сразу идут на поправку.

— Мы тоже проиграли войну.

— Верно. Но, во-первых, гораздо позже. А во-вторых, явно идем на поправку.

— Что-то не видно.

— Видно, видно. Но жуков нам уже теперь не вернуть. Разве что в Японии станем закупать. Но нет худа без добра: у нас появились удивительные тараканы!

— Полундра! Не надо про тараканов!

— Слушайте, жлобье, мы будем языком болтать или мы будем, блин, делом заниматься?

— … Открывает жена. Руки опущены, подбородок открыт…

— Недурно. Но мне больше нравится про новоросса. Выходит из Эрмитажа и говорит «Ну, что ж. Не бог весть что, конечно, но ничего, ничего — чистенько»

— Машка, женушка моя дорогая! Родила? Сколько? Трое? Мои есть?

— А ты представь себе «Ревизора» с точки зрения чиновника. История про то, как мелкий проходимец и негодяй обманул приличных и порядочных людей…

— Слушай, вот интересно, что было бы, если бы у Николая хватило сообразительности дать Александру Сергеевичу сразу камергера вместо камер-юнкера?

— Между прочим, я только к старости узнал, что Ольга, оказывается, была сестра Татьяны…

— Господи! А кто же она тогда была, по-твоему?

— Ну, не знаю, брат. Приятельница. Подружка. «Скажите, девушки, подружке вашей».

СЮЖЕТ 22/3

Потом Маришка снова появляется, растерянная и встрепанная, и сразу же, не садясь, наливает себе минералки и жадно выпивает.

— Ну и ну, — говорит она и опускается на ближайший стул.

Андрей произносит с недурным французским прононсом:

— Monsieur Christoforoff va s’animaliser.

Кто понял — молчит, кто не понял — тем более. А Вельзевул осведомляется деловито:

— Уложили?

— Там с ним Матвей… — отвечает Маришка невпопад, — Ребята, он так долго не протянет, надо что-то делать, честное слово. Богдан, ты не хочешь им заняться?

— Нет, — говорит Богдан так резко, что все сразу же замокают и теперь смотрят на него. Даже Тенгиз. Даже опекуемый Вова.

— Извини меня, конечно, но почему? — спрашивает Маришка беспомощно, — Это же сейчас — совершенно очевидно — твой клиент.

— Я предпочел бы не давать объяснений, — говорит Богдан таким тоном, что разговор прекращается.

— Что ты выяснил? — спрашивает Тенгиз, переведя тяжелый взор свой на Страхоборца, — Ты узнал что-нибудь?

— Да. Я узнал, что Аятолла — замечательная личность, и что у него есть два слабых места.

— Целых два? — говорит Юра-Полиграф, — Да он у нас просто слабак!

— Первое — он любит жену. Второе — он любит сына.

— О боже! — говорит Маришка нервно.

— Сын маленький? — осведомляется Юра.

— Да. Десять лет.

Некоторое время все молчат, уткнувшись в тарелки, и только Маришка оглядывает всех по очереди, постепенно закипая.

— Это, не для нас, — говорит она решительно.

— Но он-то этого не знает, — возражает Страхоборец.

— И думать на эту тему не хочу, — говорит Мариша, — И вам не разрешу. Забудьте. Прямо сейчас.

— «Гордость составляет отличительную черту ее физиономии», — произносит Юра-Полиграф, безусловно кого-то цитируя.

— Хорошо, хорошо, — говорит ему Мариша нетерпеливо, — Но я на эту тему даже разговаривать не желаю.

— Ну, вот что, золотко мое, — говорит Тенгиз, глядя ей в лицо, — Либо мы тут будем обливаться соплями, блин…

— Да, мы будем обливаться соплями! И всё! Нет темы для разговора!

— Ты скажи это Димке… — мрачно предлагает Тенгиз, отводя, впрочем, глаза.

— Скажу, не беспокойся. И он со мной согласится. Со мной, а не с тобой.

«Ну, это, положим, дело темное и отнюдь не очевидное, — думает Богдан, но в дискуссию ни с кем не вступает, а только спрашивает Тенгиза, — Подобраться к нему вплотную можно?»

— Можно, — говорит Тенгиз.

— Так за чем же дело стало?

Тенгиз не отвечает, как бы находясь в затруднении. Все смотрят на него и ждут.

— Слишком уж легко к нему подобраться, — говорит наконец Тенгиз медленно, — Мне это не понравилось.

— То есть?

— Я прошел к нему в офис свободно, блин, как в собственный сортир. Гада не оказалось на месте, но все равно — легкость эта… эта вседозволенность… там же охраны должно быть, как в Кремле. Тут что-то явно не так, блин. Так не бывает. Мне показалось, что это западня. Капкан для дураков.

СЮЖЕТ 22/4

Появляется Матвей, запыхавшийся, но веселый.

— Слава тебе, Господи, — говорит он, — Задрыхнул наконец. Ну, что вы тут без меня решили?

— У него есть еще одна слабость, — говорит Страхоборец, уклоняясь от ответа на вопрос, — Он страдает арахнофобией.

— Это еще что за зверь такой? — осведомляется Юра.

— Он боится пауков, жуков, мокриц и все такое прочее.

— О! Это интересно! — оживляется Вельзевул, — И сильно боится?

— Было сказано: до смерти. Как ребенок.

— Отдайте его мне! — говорит Вельзевул радостно, — Где он живет? Адрес?

— Он живет в Царском Доме. Тебя туда не пустят.

— Ничего! Тенгиз проведет.

— Хрена, — говорит Тенгиз, — Царский Дом, знаешь, — там все на автоматике…

— Ну, нет, и не надо, — легко соглашается Костя, — Чего мне там у него в квартире делать, в конце-то концов? И так прекрасно обойдусь.

Все смотрят на него с ожиданием, а он сияет и радуется, даже на стуле подскакивает от удовольствия — он уже понял решение, Дуремар заполошный, да и не так уж трудно сообразить, что именно он задумывает, только выглядит этот его замысел дураковато и несерьезно на фоне сложившихся обстоятельств — инфантильно и легкомысленно, как и все Вельзевуловы замыслы.

Потом он вдруг перестаёт сиять, морщится, отчаянно чихает в торопливо сложенные ладони и тотчас же, под грозным взглядом Маришки, лезет в карман за марлевой повязкой.

— Накаркал ты мне, Вова, — гнусаво говорит он, укоризненно моргая слезящимися глазами, — Опекуемый хренов, куда только твой опекун смотрит…

Богдан говорит:

— Опекун все-таки хотел бы окончательно понять, о чем здесь у нас идет речь. Мы же знаем Димку сто лет. Он же выдумщик, артист, почему я должен ему верить?

— Ну, знаешь! — говорит Матвей, ошеломленный и возмущенный одновременно.

— Нет уж, позволь! В прошлом году он устроил нам спектакль по поводу падения дойчемарки. В позапрошлом году мы все, как идиоты…

— Перестань, Благоносец. Не срамись, — Матвей, весь скривившись, наливает себе водки, — Не знаешь — не берись и судить. Видел бы ты его этой ночью.

— А что такого особенного произошло этой ночью?

— Не хочу рассказывать. Он подыхает от страха, понимаешь?

— Нет. Не понимаю. Где гарантия, что он не разыгрывает перед нами очередной свой водевиль? Что я — Димку не знаю?

Матвей на это ничего не говорит, а только кривится еще больше и выпивает свою водку, не закусывая и даже как бы не заметив.

— Я ему верю, — говорит Маришка.

— Я тоже, — говорит Тенгиз, как бы нехотя.

— Ты, Благоносец, по-моему, просто ищешь предлога уклониться, — говорит Андрей-Страхоборец, вежливо улыбаясь, — Подчеркиваю: по-моему. Извини. Без обид, ладно?

— Ладно, -говорит Богдан.

— Ты же видишь, на что он похож…

— Вижу. На переполненный нужник.

— Ну, допустим. Но разве это не твоя работа?

— Допустим. Наверное, я должен его осушить. Но — не буду.

— Это — твои проблемы, — говорит Страхоборец, вежливо улыбаясь, — У нас — свободная страна…

— Он одинок, как я не знаю кто, — говорит Матвей с проникновенностью, совсем ему не свойственной, — Он знаешь, что мне сказал? Представь, говорит, километровый столб посреди степи. На одной табличке у него — одна тысяча тридцать пять кэмэ, а на другой — три тысячи сто сорок четыре. И я стою около этого столба. Один…

«Что вы понимаете в настоящем одиночестве, — думает Богдан с каким-то даже мрачным удовлетворением. Сказал бы я вам, что такое настоящее одиночество. Это когда никого не хочется видеть. Никогда». Но сказал он другое:

— И за километраж ты тоже ручаешься?

— И за километраж я ручаюсь тоже, — говорит Матвей вполне серьезно.

Богдан решает не развивать эту тему. Хотя ему очень хочется спрашивать и дальше. А помните (хотелось ему спросить), как он всех нас почти убедил, что появилась в Питере банда чистильщиков? Это он их так называл «чистильщики». То ли новая секта, то ли даже новые люди, зигзаг эволюции. Они, видите ли, очищали город от скверны, в первую очередь от лжецов: отлавливали их и драли ивовой лозой — церемониально, с приговором, в специальных тайных помещениях, надевши белые маски. А лозу по старинным рецептам выдерживали в уксусной эссенции. И ведь Юрка-Полиграф без малого поверил тогда, что еще год-другой, и останется он без работы. А как он придумал и сообщал всем по большому секрету: в городе исчезают люди. Не первый год уже. И — в количествах. Их отправляют в будущее. По какому-то странному, неудобопонятному принципу. А дело-то все в том, оказывается, что обнаружен летальный ген человечества, который распространяется как пожар, и вот теперь пытаются спасти хоть кого-то, хоть немногих… Маришка, между прочим, поверила и сейчас же рванулась искать этих спасателей, чтобы похлопотать о своем детдоме… Ладно. Как хотите. Я и сам не уверен, что он сейчас разыгрывает с нами спектакль. Он выдумщик, конечно, но не Тальма, все-таки, Франсуа Жозеф, и даже не Смоктуновский, Иннокентий… И вообще меня от него тошнит…

СЮЖЕТ 22/5

В этот момент с потолка (или с люстры?) камнем падает нечто тяжелое, многоногое, живое — ударяется с костяным стуком о край сахарницы, отскакивает, кувыркается и несётся стремительно по скатерти, сумасшедшим зигзагом, огибая бутылки, чашки и бокалы. Это несомненно таракан — огромный, Богдану кажется — с кулак величиной, никогда он таких не видел… черный, отсвечивающий красным, стремительный, он слаломным зигзагом мчится по столу и — словно ласточкой с берега прыгает на колени Вельзевулу и тотчас же исчезает, будто его никогда здесь и не было, будто это некое омерзительное видение шарахает всех по глазам и тут же пропадает без следа. Никто не успевает испугаться по-настоящему, но все дружно и с шумом отшатываются, а Маришка коротко взвизгивает и вместе со стулом стремительно отъезжает к стене.

«Мать-твою-наперекосяк!», — произносит Тенгиз, вскакивая на ноги. Слышится хор возмущенных голосов, в котором особо выделяется отчаянный вопль Маришки:

'Убирайся, он по тебе ползает, брысь с глаз долой, чтобы я тебя никогда не видела!"

Вельзевул делает успокаивающие жесты, рассылает обеими руками воздушные поцелуи, и даже сквозь повязку видно, как самодовольно он ухмыляется, а когда вопли и проклятия утихают, он зловеще обещает:

— Этот гад будет у меня кричать «капиви»…

Но все так злы и раздражены, что никто даже не спрашивает, что он этим хочет, собственно, сказать. Впрочем, и так все ясно — по одной лишь интонации. Вельзевула заставляют встать со стула, распахнуть куртку, расстегнуть рубаху, потрясти портками. Экстремисты требуют, чтобы он разделся догола. Повелитель Мух помирает со смеху:

— Да нет его здесь! Да он уже в подвале… Что он — дурак, что ли?

СЮЖЕТ 22/6

В разгар суматохи раздаётся звонок в дверь, объявляется Роберт, строгий и неулыбчивый, как и всегда, его усаживают в единственное полукресло, наливают водки, Маришка приносит из кухни парочку еще теплых бифштексов. Богдан смотрит, как обхаживают Лорда Винчестера, и старательно отгоняет от себя тухлые мыслишки о «близости к телу», а равно о свечении отраженным светом. Вздор все это. Боб — высокомерен без заносчивости и строг без жестокости. Вполне достойная личность на самом деле, да Сэнсей и не стал бы держать около себя недостойного. И он почему-то вспоминает, вдруг, как Тенгиз говорит Роберту в сердцах:

'Ты же у нас символ супер-гипер-благопристойности. Ты, блин, даже когда пистон ставишь, только о том и думаешь, как бы сохранить при этом максимально возможную благопристойность…"

Роберт тогда в ответ вполне благосклонно хмыкнул, видимо, нарисованная сценка показалась ему не столько обидной, сколько забавной. Нет-нет, он славный, наш Лорд Винчестер, только слегка пересушен…

— Как там наш Сэнсей? — спрашивает Богдан из вежливости. Кто-то же должен был это спросить.

— Сэнсей в полном порядке, — лаконично ответствует Роберт, поедая бифштекс.

— Указания? Пожелания? — подключается уже основательно поддавший Юра-Полиграф, — Приказы?

— Вольно. Можете отдыхать.

Роберт явно не собирается распространяться на эту тему, что, впрочем, не противоречит обыкновению.

— Подлинная деликатность всегда незаметна, — комментирует ситуацию Андрей-Страхоборец и осведомляется:

— Тебе рассказать, о чем мы здесь договорились?

— Обязательно. Только — вкратце.

— Еще бы. Разумеется, вкратце. Тенгиз, расскажи человеку. Тенгиз говорит:

— Значит, так. Я предлагаю следующий вариант. Выборы в воскресенье. В воскресенье, прямо с утра Димка переселяется сюда, ко мне. Пусть поживет пока здесь, так мне будет спокойнее. В понедельник я выхожу на Аятоллу и имею с ним беседу. Далее будем действовать по обстоятельствам. Ты, Вельзевул, должен быть к этому времени полностью готов. Успеешь?

(Вельзевул кивает.)

— Хорошо. Есть у меня еще и запасной вариант, но сначала, Боб, скажи, в какой степени мы можем рассчитывать на Сэнсея?

— Ни в какой, — говорит Роберт, подбирая соус корочкой.

— То есть? Ты что — так с ним и не поговорил?

— Нет. Я поговорил с ним. В последний раз — час назад. Мы не можем на него рассчитывать.

— Но почему, блин? Что он тебе сказал?

— Дословно?

— Давай дословно.

— Он сказал: «Отличная штука — команда. Всегда есть возможность свалить вину на кого-нибудь другого».

— Что это, блин, значит? — спрашивает оторопевший Тенгиз.

— Это, так называемое «Восьмое правило Фингейла». Если тебе от этого легче.

— И все?

— И все, — говорит Роберт-Винчестер и тянется к остывшим уже гренкам на огромном фамильном блюде кузнецовского фарфора.

— Слушай, Матвей, — продолжает он без всякого перехода, — Давно тебя хотел спросить. Можно назвать Гёделевским утверждение «Вселенную создал Бог»?

СЮЖЕТ 22/7

Богдан не слушает дальше. Ему неинтересно знать, является ли это утверждение Гёделевским, тем более что он смутно представляет себе, что это означает — «Гёделевское», и совершенно уверен, что Вселенную создал не Бог. Он поднимается, вылезает из-за стола и манит за собою опекуемого Вову. Надо работать. Он мало что умеет делать в этой жизни, но то, что он умеет, он делает лучше многих. Может быть, лучше всех. Он проходит в спальню. Вова грузно топает след в след, тяжело сопя, как ломовая лошадь. Однако в сопении этом уже слышится рабочий азарт: опекуемый предчувствует работу, а работать он тоже любит. Хотя и мало что пока умеет.

Вадим лежит на боку, свесив руку до полу, зеленоватое лицо его смято подушкой, и весь он выглядит, как раздавленное животное. Сейчас это просто бурдюк, наполненный отчаянием, бессилием и страхом.

— Но, он же вполне здоров, — возражает Вова.

— Это тебе только кажется, — отвечает Богдан, — Он несчастен, а несчастье — это болезнь. Более того, это лоно всех болезней на земле.

— Несчастье не лечится, — возражает Вова, = Оно проходит само собой, как дождь.

— Или не проходит, — говорит Богдан.

— Или не проходит, — соглашается Вова, — Но тогда оно перестает быть несчастьем и становится образом существования…

— Правильно поступает тот, -цитирует Богдан, — Кто относится к миру, словно к сновидению. Когда тебе снится кошмар, ты просыпаешься и говоришь себе, что это был всего лишь сон. Говорят, что наш мир ничем не отличается от такого сна.

Однако, Вова тоже читал «Книгу самурая». И тоже ценил ее.

— Но, с другой стороны, — возражает он немедленно, — Даже чашка риса или чая должна браться в руки должным образом, без малейшей неряшливости и с сохранением бдительности.

Богдан усмехается и преподносит опекуемому свое любимое:

— Не нужно быть все время настороже, — говорит он, — Нужно просто считать, что ты УЖЕ мертв.

— Это правило не для нас, — говорит Вова, как бы обидевшись, — Это для них.

— Для нас тоже, Вова. Для нас тоже… Ладно. Приступим?

— Попробуем, — говорит вдумчивый и осторожный Вова и присаживается перед Вадимом на корточки, оттопырив необъятный свой зад молодого дегенерата.

Сцена 23. Господин Фираго

СЮЖЕТ 23/1

Суббота

— Он не музыкант! — нетерпеливо повторяет Сэнсей (в третий раз), — Он совсем не музыкант и никогда не станет музыкантом.

— Но он же не расстается со скрипочкой! — настаивает папаня, — Мы купили ему скрипочку, и он прямо готов с ней спать…

— С игрушечными машинками он ведь расстался со временем? И с железной дорогой, не так ли?

— Но это же совсем другое дело! Тогда он был дитя.

— Он и сейчас дитя, — говорит Сэнсей, — Не делайте из него взрослого. Если бы он был взрослый, я бы за него не взялся.

— Но ведь педагог сказал, что у него абсолютный слух!

— Господин Фираго, у меня тоже абсолютный слух. Но я не музыкант. Более того, у меня абсолютный нюх, но я не служебная собака.

— Это совсем другое дело.

— Вы читали мое заключение?

— Конечно! Мы читали его как священное писание.

— Вы поняли, что там написано?

— Там написано…

— Там написано, что мальчик по природе своей — по сути своей, понимаете? — по организации психики, по настрою души, по структуре подсознания — систематизатор. Он талантливый архивист, коллекционер, может быть, будущий Линней или Менделеев… А вы хотите сделать из него лабуха. Чтобы обслуживать второразрядные свадьбы. Или вообще пиликать с шапкой на полу — в переходах метрополитена.

— Но согласитесь, Стэн Аркадьевич, если приложить усилия… Если бы вы все-таки взялись…

— Усилия здесь ни при чем. Я не могу сделать хорошего музыканта из хорошего архивариуса! Я вообще никого и ни из чего не делаю. Черт возьми, я же объяснил вам с самого начала! Я только говорю: вот дорога, по которой ему лучше всего идти…

— Если это потребует дополнительных занятий, мы готовы увеличить гонорар до необходимых…

— Вы ни черта не понимаете, Фираго. Вы меня не слушаете. Сколько вам лет, сорок?

— Сорок два.

— Сделайте себе еще одного ребенка. Может быть, получится музыкант. А сейчас я занят. До свидания. Роберт, произведите расчет с господином Фираго.

СЮЖЕТ 23/2

И он мчится, яростно крутя головой, растягивая на ходу ненавистный парадный галстук. Роберт сейчас же поднимается, руки по швам, — демонстрирует таким вот образом необходимое почтение. Не то чтобы так у них заведено, но на клиентов это должно производить — и производит соответствующее впечатление. Вот и сейчас господин Фираго тоже судорожно подскакивает на месте — круглый и розовый, как надутый шарик, — и даже делает попытку поклониться в адрес стремительно удаляющегося мэтра. Господин Фираго бизнесмен, а значит, уж наверное не полный осел, но он, видимо, просто никак не может уразуметь, что есть вещи, которые невозможно купить.

«Если приложить усилия. Если постараться. Если очень хорошо постараться и приложить все необходимые усилия…»

— Вы думаете, мне его не переубедить? — озабоченно спрашивает он у Роберта, — Если, например, очень постараться?

— Я бы вам не советовал, — отзывается Роберт, тоже озабоченно. Со всей доступной ему озабоченностью, — Можно перегнуть палку. Давайте лучше пока ограничимся уже достигнутым. А там видно будет.

Это безотказная проверенная идея. Главное — построить в воображении клиента перспективу, остальное начнет совершаться как бы само собою.

— То есть, вы думаете, через месяцок-другой?..

— Правильнее: через полгодика-год, — говорит Роберт, вынимая из принтера распечатку счета-договора.

— Ну что ж… — перспектива обрисовалась, процесс пошел, — Наверное, вы правы. Я готов положиться на вашу компетентность. Вы известите меня, когда это потребуется?

— Мы еще не раз с вами увидимся, — обещает Роберт. — Мы теперь в прочном контакте. Наверняка понадобятся дополнительные консультации. И неоднократные. Так всегда бывает… Вот ваш счет. Как вам удобнее — чеком или наличными?

Господину Фираго оказывается удобнее наличными. И почему-то дойчемарками. При том, что аванс он выплачивал, помнится, английскими фунтами. Видимо, он что-то как-то таким вот образом выгадывает. Он, видимо, из тех, кто постоянно выгадывает четверть процента. Это его модус операнди, плавно преобразовавшийся уже в модус вивенди. Наверное, это способствует его процветанию. Наверное, он богат. («Мерседес», мордастый шофер-охранник, бумажник, плотно набитый кредитными карточками и валютой). Но при всем при том он все-таки еще и дурак.

— Позвольте мне… — говорит он, протягивая Роберту радужную бумажку (кажется, двести марок), — В знак признательности… и с особой благодарностью…

Роберт мельком глядит на бумажку и, поджав губы для значительности, смотрит господину Фираго в лицо, но не в глаза ему, а ниже, в румяные нервно шевелящиеся губы. Наступает минута острой неловкости, и длится она секунд десять.

— Все! Понял! — господин Фираго поднимает руки (в одной бумажник, в другой — бумажка), — Намек понят и усвоен! Все деньги — из одного окошечка, правильно, разумно. Был бестактен. Забудем, договорились? Забудем?

Роберт мысленно усмехается. Ну нет.

— Договорились, — говорит он. И чувствует в тоне своем некое невольное пренебрежение, высокомерие даже какое-то барское, поспешно добавляет, — Нет проблем. Дело житейское.

СЮЖЕТ 23/3

И тут в лице господина Фираго, в румяном этом, глуповатом личике фарфорового поросенка, что-то неуловимо меняется, и сам он меняется весь, — как бы выпрямляется и делается даже выше ростом. Роберт, удивившись и насторожившись, гоовится уже выслушать горделивую тираду (в защиту незапятнанной чести и достоинства), но господин Фираго, напротив, понижает почему-то голос и спрашивает вдруг:

— А мы с вами как, не мешаем маэстро? Не слишком здесь галдим? Словечко «галдим» в устах его звучит совершенно неожиданно и неуместно, да и сам вопрос кажется Роберту как бы из другой пьесы, словно Сальери-Смоктуновский говорит вдруг в манере Юрия Никулина.

— Не думаю, — говорит он озадаченно, — Не думаю, что он нас вообще слышит… Но орать при этом, разумеется, не следует, — добавляет он на всякий случай,

— Ни боже мой. Наоборот. А как здесь у вас насчет «жучков»?

— Каких жучков?

Господин Фираго меняется на глазах. Куда девается розовый надувной шарик с поросячьими манерами? Перед Робертом стоит озабоченный и внимательный джентльмен, склонный, правда, к полноте, но при этом вполне элегантный и даже значительный.

— Я, собственно, имею в виду записывающие устройства, — поясняет он деловито, — Как тут у вас насчет?

— Не знаю, — говорит Роберт, от удивления рассердившись, — А в чем, собственно, дело?

— А в том дело, что я хочу поговорить с вами сейчас о довольно интимных вещах. Можно? Или лучше не рисковать?

У Роберта мелькает мысль, что с папаней случился приступ мании преследования пополам с манией величия, однако господин Фираго эту мысль немедленно развеивает.

— Вам большой привет от Германа Тихоновича, — говорит он, еще основательнее понизив голос и глядя Роберту прямо в глаза — зрачки в зрачки, совершенно так, как некогда делал это сам Герман Тихонович.

И хотя Герман Тихонович в своей роли смотрелся безусловно гораздо более убедительно, но и у господина Фираго получается тоже очень даже недурно.

«Так, — думает Роберт, почувствовавши неприятный холодок в подвздошье, — Начинается. Квартал прошел, и ничего, оказывается, не кончилось. Эти не отпускают: рубль за вход, четвертной за выход…»

СЮЖЕТ 23/4

— Спасибо, — говорит он, стараясь, чтобы голос звучал по возможности ровно, но, видимо, то ли с голосом у него, то ли с лицом что-то делается не в порядке, потому что господин Фираго вдруг усмехается (не без тонкости) и продолжает:

— Герман Тихонович просил меня узнать, как продвигается ваша рукопись. Три месяца уже прошло, хороший срок, роман можно успеть написать.

— Я не романист, — говорит Роберт, с трудом побеждая в себе желание облизнуть губы. Сухие губы — клейким языком. Мерзость какая.

— Само собой, — тут же соглашается сотрудник Германа Тихоновича, он же — в недавнем прошлом — папаня, — Само собой, кто бы спорил. Но — все-таки? Это не я, это Герман Тихонович интересуется. Когда все-таки можно ждать обещанного?

Тут, разумеется, напрашивается «обещанного три года ждут», но это слишком уж жалко, мелко и злобно. И беспомощно.

— Я предпочел бы говорить на эти темы с самим Германом Тихоновичем, — говорит Роберт.

— Понятное дело! Но раз уж я здесь, то как ему передать?

— Так и передайте, — говорит Роберт со всей возможной твердостью. Слово в слово.

— Господи, да вы не волнуйтесь! — восклицает господин Фираго, — Не хотите — не надо. Конечно, так и передам. Слово в слово. Что вы, в самом деле, Роберт Валентинович! Даже с лица спали, ей-богу. Работайте себе спокойно, мы не спешим. Никто вас не торопит. Главное, лишь бы дело делалось…

Роберт не отвечает, и господин Фираго тут же совсем отступается, спешит, снова делается папаней — озабоченным и слегка дураковатым, прощается, суетится фарфоровым личиком.

Роберт, держа каменное лицо, провожает его в прихожую, подаёт пальто, шарф, шляпу. Кейс. Господин Фираго пыхтя упаковывается, спрашивает озабоченно:

— Значит, вы полагаете, он меня еще вызовет?

…и, не дожидаясь ответа, двигается на выход, да так споро и энергично, что Роберт еле поспевает отпирать перед ним двери. Прощаются у решетки.

— Очень на вас рассчитываю, Роберт Валентинович, по моему делу. Если будет малейшая возможность, попытайтесь его подвигнуть, так сказать… Мальчик не расстается со скрипочкой…

Роберт кивает. Ему очень хочется что-нибудь сказать напоследок (для передачи Герману Тихоновичу персонально), что-нибудь веское, значительное что-нибудь, но он не знает, что именно. В голове у него вертится только:

«Подите прочь! Какое дело поэту мирному до вас?»

Это и крепко, и веско, но абсолютно не соответствовует ситуации. Поэтому он не говорит ничего. Он даже не прощается. Потом он возвращается на рабочее место, извлекает из нижнего ящика стола папку с рукописью и бездумно перебрасывает несколько страниц. Пытается читать, но тут же оказывается, что он ничего перед собою не видит, кроме поросячьего личика папани с внимательными глазами Германа Тихоновича. Сволочьё. А чего ты, собственно, от них ожидаешь? Что оно все само собой потихонечку изноет и рассосется? Нет, миленок: рубль — вход, четвертной выход. Но ведь я и рубля вам не платил, вы меня бесплатно к себе запустили. Професс-сионалы…

СЮЖЕТ 23/5

Он вынимает из папки последнюю страницу и перечитывает примечания Сэнсея. Четыре пункта. Хотя нет, строго говоря, три.

'1. Иногда его схватывает позыв на низ (это называется императивным позывом), он все бросает и мчится в сортир.

2. Когда питается — весь подбородок замаслен.

3. Халат никогда у него не стирается, попахивает козлом.

4. Еще что-нибудь. Подумайте'

Думает. Но ничего новенького так и не придумывает. Противно. И думать противно, и придумывать. А, главное, непонятно, зачем, елки-палки, все это нужно и для чего?

«Не забывайте, что Ваше умение „помнить все без исключения“ должно быть им хорошо известно. Поэтому обратите внимание на Ваши неудачные выражения типа „если не ошибаюсь“, „не помню точно, кто“, которые в свете названного факта выглядят для внимательного читателя странновато и малоестественно…»

Потом — еще полуабзац, перечеркнутый крест-накрест, но разобрать текст можно без особого труда:

«Не надо так много об обстоятельствах личной жизни. Это бесполезно…»

А ниже приписано:

«А впрочем, пишите, как хотите»

Собственной Его Императорского Величества рукой начертать соизволяет…

Зачем ему это надо? Зачем-то надо. Никакого представления не имею, зачем. А вот мне бы надо было сразу же отказаться. Наотрез. Без размышлений. Нет — и все разговоры. Что бы они мне сделали? За границу бы не выпустили? Так я туда и не рвусь, мне и здесь неплохо…

Плевать я на вас хотел. Не прежние времена на дворе… Но порядки, похоже, старые, думает он с горечью.

«Новый год, порядки старые, холодной проволокой ржавою наш лагерь окружен, кругом глядят на нас глаза легавые, и сталь холодная блестит со всех сторон…»

Ну-ну-ну, говорит он себе. Не до такой же степени, все-таки… Правильно, не до такой. Не смертельно, но зато тошнит. Меня. А его? Неужели же его — не тошнит? Он поднимается и, на всякий случай ступая осторожно, чтобы не скрипеть и не шуршать, проходит по коридору. Спальня: дверь настежь, форточки настежь, шторы опущены, тихо, пусто. Гостиная: дверь настежь, тихо, темно, торшер выключен. Сам лежит на диване, в любимой позе: газета поперек живота, горбатый длинный нос уставлен в потолок, один тапочек свалился на ковер. Спит. Глаза закрыты.

— Что-то случилось? — тут же спрашивает Сэнсей.

Глаза у него, оказывается, наоборот, вполне открыты, просто смотрят с прищуром, но очень внимательно и с интересом.

— Они опять на меня вышли, — говорит Роберт.

Сэнсей несколько секунд молчит, потом спрашивает (или объявляет?):

— Господин Фираго.

— Да. Спрашивал, как идет работа над рукописью.

— То-то он меня доставал, как умел. Я еще подумал: что за осел нам попался, прости господи. А он просто хотел, чтобы я выкатился побыстрее… И что вы ему сказали?

— Сказал, что не буду с ним разговаривать. Пусть начальство вызывает.

СЮЖЕТ 23/6

Сэнсей с кряхтением поднимается и садится, нашаривая потерянный тапочек. Газета съезжает на пол, он не обращает на нее внимания.

— А что это вы с ним так сурово, Робин?

— А как было надо?

— Ну, не знаю… Удовлетворили бы законное любопытство сотрудника компетентных органов. Рассказали бы, как идет работа: заканчиваю-де, как только, так сразу… Подневольный же человек, зачем его так уж сурово отшивать.

Роберт делает два шага, нагибается, подбирает газету, складывает по возможности аккуратно и пристраивает на журнальном столике среди бумаг. Потом он говорит:

— Затошнило меня, Сэнсей, вот и все.

Сэнсей произносит (словно максиму цитирует):

— Они знают о нас только то, что мы им сами говорим. Вот пусть и знают. То, что мы с вами им говорим.

— А зачем им вообще что-нибудь о вас знать?

— Работа у них такая. Сволочная. Но интересная! Скажете, нет?

— Не знаю, — говорит Роберт, — И знать не хочу. Меня от них тошнит.

— Нормальная реакция нормального человека, — говорит Сэнсей с одобрением, — Вы абсолютно здоровый и нормальный человек, Робин. С чем я вас и поздравляю.

— То есть вы по-прежнему настаиваете, чтобы я…

— Настаиваю, Робин. Самым решительным образом. Это пойдет на пользу силам мира и прогресса. Вы уж мне поверьте.

Ясно, что он опять ничего толком не объяснит и не намекнет даже. И ясно, как день, что у него есть цель, есть план, есть замысел. И придется ему споспешествовать. Раз уж вообще взялся на него работать.

Сцена 24. Рожа исчезла

СЮЖЕТ 24/1

— Что у нас сегодня на обед? — спрашивает Сэнсей.

— А что бы вы хотели?

— Рыбный суп. И бутерброды из черного хлеба с аджикой.

Роберт не удерживается, расплывается в улыбке, как довольный младенец.

— Жутко вредно!

— А наплевать. Все вредно. Поправьте меня, если я ошибаюсь: «Все, что есть приятного в жизни…»

— «Все, что есть хорошего в жизни, либо аморально, либо незаконно, либо ведет к ожирению». Первый постулат Пардо. Ладно, убедили. Будет вам рыбный суп с черным хлебом с аджикой.

— С хлебом с маслом и с аджикой!

— С маслом и с аджикой.

Сэнсей удовлетворенно вздыхает, снова ложится навзничь и складывает ладони на груди.

— Замечательно, — говорит он, — Тогда я еще погоризонталю. После обеда сон — серебро, а до обеда — золото!

СЮЖЕТ 24/2

Роберт не спорит. Он возвращается к себе, на рабочее место, и сейчас же звонят в дверь. Никому не назначено на это время, и Роберт, заранее насупившись, идёт смотреть, кто там еще пожаловал. Оказывается, пожаловал Вадим Резалтинг-Форс, уже вполне трезвый, но — в своей штопаной серой штормовке, в кепчонке своей кожаной — похожий не то на бомжа, не то на студента-пропойцу, — замерзший, скукоженный, красноносый и мокрый.

— Я — к Сэнсею, — объявляет он прямо с порога в ответ на изумленно-неприветливый взгляд Роберта.

— Сэнсей занят.

Он словно ждёт этого.

— Ну я тогда просто с тобой посижу. Можно? Или ты тоже занят?

И такая готовность принять самое худшее, такая раздавленная гордыня, такая безнадежность пополам с заносчивостью звучат этом вопросе, что Роберт, сам того не желая, сторонится и пропускает его в дом. В прихожей он велит ему раздеться, повесить штормовку на плечики, велит кеды отсырелые снять и надеть гостевые тапочки, заводит в туалетную, даёт полотенце — вытереть морду. Вадим подчиняется беспрекословно и даже с готовностью, и Роберт думает, что давно уже не видел такого Вадима: тихого, покорного, послушного. Видимо, вчерашнее «очищение подпространства души» делает свое светлое дело. Сначала он хочет отвести его в дежурку, а потом решает, что это слишком близко к Сэнсею, и выбирает кухню. Тем более, что скоро все равно надо готовить обед. На кухне Вадим, как благовоспитанный мальчик, усаживается на табуретку ладошки под себя, — и они говорят. Вполне светски.

— Чайку заварить?

— Чай-кю?

— Да, чайкю. Заварить?

— А какой у тебя?

— «Крепкий».

— Ну, уж я надеюсь, что не жидкий…

— Да нет. Называется так: чай «Императорский. Крепкий».

Вадим задумчиво поет:

— «Чай „Великий Тигр“ каждый выпить рад»…

— Понятно. Может, кофей-кю?

— «Кофе пить будем и державу подымем!»

— Хм. Ты сегодня в хорошей форме. Может, водочки?

— Нет, — говорит Вадим решительно, — Хватит с меня. Тем более, я теперь человек внутренне чистый. Зачищенный, так сказать. Кстати, ты видел, как он это делает?

— Богдан? Нет. Не видел никогда. А что?

— Так. Интересно было бы посмотреть. «Зачистка», как никак, не хрен собачий. «Зачищение подпространства».

— Не знаю, не видел, — повторяет Роберт. Знаю, что он ушел к тебе со своим воспитуемым, с Вовой с этим, а потом через полчаса вышел, очень мрачный, и сказал, — Все, хватит с него. То есть — с тебя.

— А Вова что сказал?

— А Вова не сказал ничего. У Вовы был такой вид, будто он вообще смутно представляет, где он находится и который на дворе год.

— Сильная штука — эта зачистка, — говорит Вадим, — Я ничего не помню. А проснулся — будто это не я. Будто выздоровел от какой-то застарелой пакости… Представляешь?

— Нет.

СЮЖЕТ 24/3

Вадим кивает, глядя мимо Роберта в окно.

— Будто совсем новый человек, причем даже малознакомый. Мощная штучка — наш Богдаша. А я, надо признаться, никогда в него по-настоящему не верил. Думал, все это так, залепуха. Для старух… — он молчит, — Впрочем, в любом случае все это ненадолго. Увы.

Роберт не хочет уточнять. Да он и сам знает, что ненадолго.

— А Матвей где? — спрашивает он. Просто так спросил. Чтобы переменить тему.

— Я от него улизнул.

— Правда? А я думал, он внизу, у себя в машине сидит.

— Он наверняка сидит где-нибудь у себя в машине, но вряд ли внизу… А зачем он тебе?

— Да так. Поговорить хотел.

— А ты поговори со мной, — предлагает Вадим. С самым серьезным видом.

(О чем? — сейчас же хочется спросить Роберту. О чем нам с тобой сейчас разговаривать? Жаловаться друг другу, какие мы несчастные полураздавленные жертвы рэкетиров?

— А что ты в этом смыслишь? — говорит Роберт вместо этого.

— В чем?

— «Вселенную создал Бог» — это Гёделевское утверждение или нет?

— Что значит — Гёделевское?

— Ну такое, которое нельзя ни доказать, ни опровергнуть.

Вадим смотрит, а потом бормочет:

— Мне бы твои заботы.

СЮЖЕТ 24/4

И тогда Роберт вдруг решается. Какого черта? Пусть знает. Он же до сих пор надеется на что-то, приперся вот — унижаться…

— Ты зря сюда приперся, — говорит он, — Сэнсей не станет нам помогать, причем по двум даже причинам. Во-первых, он явно хочет, чтобы мы сами решили эту твою проблему. Без него.

— Понятно. А во-вторых?

— А во-вторых, Аятолла его клиент.

— Врешь, — говорит Вадим, и глаза у него снова делаются вчерашними, только трезвыми.

— К сожалению, нет. Не вру. Так что придется тебе рассчитывать только на себя.

Теперь Вадим смотрит на него с внезапным удивлением.

— Слушай, ты — жестокий человек. Почему? Или ты меня за что-нибудь не любишь?

— Да ничего подобного, — говорит Роберт нервно, — Просто мне надоело смотреть, как ты мыкаешься без всякого толку. Не поможет тебе никто, забудь. Мы — не способны, а он — не захочет.

— Ну, спасибо, — говорит Вадим медленно, — Утешил товарища. Спасибо тебе, родной мой и дорогой…

Роберт не дальше не разговаривает. Он поворачивается к Вадиму спиной и выдвигает (с грохотом) овощной ящик. Выбирает четыре картофелины покрупнее, бросает их (с грохотом) в мойку. Тянется за ножом. На душе погано, словно он делает какую-то ненужную и совсем бесполезную пакость. Хотя на самом-то деле давно уже надо ему сказать все, как оно есть. Правду. Горько-соленую. Правда вообще — штука малоаппетитная, а иногда и вовсе несъедобная… Вот, пусть он и переваривает эту свою горько-соленую, несъедобную. Тут уж ничего не поделаешь — ему теперь все равно с этим жить…

СЮЖЕТ 24/5

И тут он вдруг обнаруживает, что за спиной у него делается как-то необычайно тихо. Словно там никого больше нет. Словно Вадим (совершенно бесшумно) встает вдруг и уходит. Исчезает. Испаряется. Он быстро глядит через плечо. Вадим сидит в прежней позе (ладошки под задницей), только голову втягивает в плечи и нахохливается как воробей. Глаза у него широко открыты, но, похоже, он ничего перед собою не видит.

— Эй, — тихонько зовет его Роберт.

— Эге ж… — так же тихонько откликается Вадим.

— Ты чего это?

— А что? — выражение Вадимова лица отнюдь не меняется. Он разговаривает словно во сне.

— Тебе плохо, что ли?

— Нет, — говорит Вадим, — Мне хорошо.

Он вдруг улыбается, и это выглядит странно и даже страшновато, словно улыбается неживой предмет.

— Рожа исчезла! — объявляет он вдруг.

— Какая рожа?

— Красная, — говорит Вадим, по-прежнему словно во сне, — Генеральская. С усами.

Роберт хватает ближайший чистый стакан, быстро плескает туда минералки и суёт Вадиму под нос. Тот отшатывается.

— Перестань! — говорит он возмущенно, высвобождая из-под себя руку и с досадой отстранив стакан покрасневшей ладошкой, — Со мной все нормально. Ты не понимаешь: рожа исчезла. Полгода она передо мной маячила, как приклеенная, днем и ночью, а сейчас я поглядел — а ее нет!

— А что есть? — спрашивает Роберт на всякий случай.

— Ничего нет. Пусто… — он вдруг отбирает у Роберта стакан и жадно выпивает его до дна, — Ф-фу, даже в пот ударило. Надо же…

СЮЖЕТ 24/6

Он хочет еще что-то добавить и даже рот уже раскрывает, но не говорит, а вместо этого резко поворачивает голову — ухом вперед — к двери в коридор, и тогда Роберт тоже слышит приближающиеся оттуда тяжелые шаги и шаркающие щелчки шлепанцев по паркету.

«Как мой Кот-Федор, — думает он, — Надо будет записать в донесение: 'Он может двигаться бесшумно, как сквозняк, а иногда шумит и топает, словно горожанин в лесу…»

Кот-Федор. Тот тоже умеет, при желании, изобразить лошадь: топ-топ-топ-топ… Сэнсей появляется в дверях, благостный, домашний, в пижаме.

— А, — говорит он, улыбаясь, — Вадим Данилыч! Лично! Рад вас приветствовать у наших пенатов. Обедать будете?

Вадим поднимается, но делает это как-то странно, с паузой — словно сначала подниматься не хочет вовсе, а потом раздумывает и, так уж и быть, поднимается. И ничего не говорит в ответ на приветствие, только кланяется… И не кланяется даже — кивает коротко, как кивают при случайной встрече нежелательному знакомцу. Сэнсей говорит:

— Что-нибудь неладно? Что именно?

— Будто вы не знаете! — возражает Вадим. Дерзко. И даже ладони засовывает в карманы джинсов, но сейчас же вынимает их обратно, — Я к вам два месяца пробиваюсь. Легче к президенту попасть на прием.

Сэнсей перестаёт благодушно улыбаться.

— Да. К президенту легче. Но ведь вы пробились? Слушаю вас.

— Да чего уж теперь слушать, — продолжает дерзить Вадим, — Поздно уже!

— Вот, как? Поздно?

— Поздно.

— То есть я — могу быть свободен?

— Да ради бога! Вы же всегда свободны. У кого сила, у того и свобода.

— Благодарю вас, — говорит Сэнсей кротко, и это жутковатая кротость.

Ледяная. От этой кротости мороз идёт по коже. По крайней мере, у Роберта. А этот дурак молодой словно не видит ничего и не слышит: руки судорожно по швам, кулачишки сжаты, большие пальцы по-детски оттопырены…

СЮЖЕТ 24/7

Сейчас ляпнет что-нибудь такое, что его тут же и выдворят. Как Ядозуба в свое время выдворили — разом и навсегда. Роберт с лязгом роняет в мойку самый большой (разделочный) нож, но это ни черта не помогает. Истерика уже накатывает.

— А это уж как вам будет угодно!.. — выкрикивает Вадим в запале, не видя ничего и не слыша, — Вы ведь всегда в стороне!.. И при этом всегда правы, правильно? Мы ведь при вас только кормимся… вы нас прикормили, видите ли, и мы при вас теперь состоим… (Что за чушь несет этот оборзевший кретин? Что он имеет в виду и каким местом думает?..)

— … А вы — на горе! Вы всегда на горе! Со скукой наблюдаете коловращение жизни. Мы тут все коловращаемся, как проклятые, а вы изволите наблюдать!. А мы ведь — голые, мы без шкуры даже, с нас шкуру это самое коловращение содрало. Ничего! Поколовращаемся и новую нарастим! Так ведь, по-вашему?

Боги молчат, — значит, не возражают. Ведь искусство есть всегда беспощадный отбор озарений.

— А вы знаете, каково это, когда тебя отбирают? Когда ты один-одинешенек, и никто тебе не поможет — ни друзья, ни родственники, ни учитель, на которого надеешься, как на самое последнее?

— Знаю, — серьезно говорит Сэнсей, и Вадим замолкает и только всхлипывает, словно бы от отчаяния.

— «Иди один и исцеляй слепых, — цитирует Сэнсей (вполне серьезно, совсем без иронии, которая оказалась бы здесь вполне уместна), — Чтобы узнать в тяжелый час сомненья учеников злорадное глумленье и равнодушие толпы»

Вадим молчит, но кулаки его вдруг разжимаются, и руки повисают свободно.

— Пойдемте, Вадим, — говорит ему Сэнсей, — Я вас понял, но надо все это обсудить спокойно. По возможности не стоя, а сидя…

— Мы не очень надолго, — говорит он Роберту, — На полчасика. Извините.

СЮЖЕТ 24/8

Через полчаса, когда Вадим уже уходит.

— Вы тоже меня осуждаете, Робин?

— А як же ж, конечно, — говорит Роберт.

— А за что, собственно? За то, что я учинил с Вадимом?

Но Роберт уже настораживается — голос Сэнсея ему не нравится решительно.

— Вот как? Вы что-то учинили с Вадимом? — Роберт все еще пытается держать юмористический тон, хотя сомнений уже нет, что речь идет о серьезных вещах. И вдруг понимает…

— А вы не заметили?

— Заметил, — медленно говорит Роберт, — Только что.

— Вы считаете, это слишком жестоко?

— Какая разница, что я считаю, — бормочет Роберт.

А может быть, и не бормочет вовсе, а только думает. («Вы ленивы и нелюбопытны. Бог подал Вам со всей своей щедростью, как никому другому, а вы остановились»). Лицо Вадима вдруг вспоминается (Стоит оно того? Наверное.)

И запах от него. И голос его («Вы сделались самодостаточны, вы не желаете летать, вас вполне устраивает прыгать выше толпы, вы ДОВОЛЬНЫ — даже самые недовольные из вас…») И потому надлежит нас иногда пришпоривать? Шенкеля давать? Дабы не застоялись? Наверное. Если человека не бросить однажды в воду, он никогда не научится плавать, хотя умение плавать заложено в нем самим Богом. И если не гнать нас пинками к зубодеру, — так и будем ведь ходить с дырками в зубах…

Какая, впрочем, теперь разница. Вадим сделал это, он добился своего, а теперь мучается. Он, небось, будет теперь ходить гоголем: он победитель, и все зубодеры позади. А этот странный старик мучается, потому что не уверен и никак не убедит себя, что достигнутая цель оправдывает средства.

— С нами иначе нельзя, — говорит Роберт с максимально глубоким убеждением в голосе. — Победа все списывает (Сэнсей слушает. Внимательно. Насторожив затылок с черно-багровым пятном «чертового подзатыльника».)

— Достигнутая цель оправдывает средства, — говорит Роберт этому пятну.

Врать неприятно. Но в конце концов, он, может быть, и не врёт совсем?

СЮЖЕТ 24/9

— Все, Ваше время истекло, — говорит он бодро и ломает кончик ампулы.

— Разочарование — горестное дитя надежды, — говорит Сэнсей.

Он все еще лежит лицом в стену.

— Но, может быть, все-таки, попозже? Перед самым уходом?

— А я, собственно, уже собрался. Одиннадцать часов.

— Караул! Праздник кончился! — говорит сэнсей, задирая полу халата…

Сцена 25. Дома

СЮЖЕТ 25/1

И они уходят, оба: Сэнсей, легкий как одуванчик, и Вадим следом за ним, — уже ссутулившись, уже покорно, — вялый, словно сдувшийся воздушный шарик. Связь с кабинетом включена, можно повернуть верньер и услышать, о чем они там говорят, но Роберт не стал этого делать.

Воображение у него жиже памяти, и представляет он себе только, как Вадим валяется в ногах, просит прощения за грубости и дерзости и умоляет помочь, а Сэнсей сидит над ним словно Будда и изрекает свои коаны. Чтобы уничтожить эту малопривлекательную картинку, он ожесточенно принимается за картошку, потом за морковку, а потом вскрывает консервы с горбушей в собственном соку. Картинка исчезает, снова появляется, снова затуманивается, никак от нее не удаётся избавиться, а потом вдруг включается громкая связь, и Сэнсей говорит:

— Вадим уходит. Проводите его, пожалуйста, Робин.

Он уменьшает газ под кастрюлькой и идёт провожать. Вадим уже натягивает серые свои отсырелые кеды, упершись задом в стену, лицо у него от неудобной позы красное, он пыхтит, но не выглядит ни жалким, ни убитым. Более того — он выглядит довольным. И слава Богу. К черту подробности! Жертв и разрушений нет — о чем еще может в этом мире мечтать мирный обыватель, не претендующий на управление историческими процессами?.. И все-таки он не удерживается.

— Ну? Поговорили?

— Если можно так выразиться, — отвечает Вадим, с трудом разбираясь, где у штормовки зад, где перед.

— И что он тебе сказал?

— Напоследок?

— Давай — напоследок.

— «Ты обрел мой костный мозг».

— Понятно.

— А перед этим было объявлено:

«Время настало. Почему бы тебе не сказать, чего ты достиг?».

— Да, что-то в этом роде. Только он никому не говорит «ты». Даже мне.

— Это не он. Это Бодхидхарма. Мы последнее время увлекаемся дзэн буддизмом.

— Да, как и вся страна побежденного социализма…

Они уже стоят у решетки, и Роберт гремит ключами, отпирая калитку. Когда калитка отворяется, он цитирует

— «Наконец дошла очередь до Хуй-кэ. Он почтительно поклонился и молча застыл. Учитель сказал: 'Ты обрел мой костный мозг» Ты тоже почтительно поклонился и молча застыл?

— Нет, — говорит Вадим, нажимая кнопку лифта, — Я сказал ему, что рожа исчезла.

— И что же это означает?

— Что я повернул ее. Трубу большого диаметра.

Он откровенно сияет. Он горд. Роберт признается:

— Ни хрена не понимаю. Но я рад за тебя, Хуй-кэ. Рад, что у тебя, наконец, захорошело, Хуй-кэ.

— Не выражайся! — говорит Вадим и шагает в кабину.

СЮЖЕТ 25/2

Пока он идёт к станции метро «Московская», пока шарит по карманам, наскребая на билет (все деньги куда-то вдруг провалились, в какое-то совсем уж незапомнившееся «никуда»), пока спускается по эскалатору (бегом, как в далеком детстве, с риском для себя и окружающих, под тревожные возгласы и окликания беспокоящейся дежурной внизу), пока ждет поезда в мокрой толпе и пока едет, стиснутый мокрой толпой в позе смирно-руки-по-швам, — все это время он заставляет себя не думать и все равно думает:

«Как? Как я это сделал? или оно сделалось само? или ничего не сделалось, а я просто с ума съезжаю от страха?»

Почему-то ему ясно, что искать понимания: «как» — не надо. Это неполезно. Это даже опасно. Кто-то предупредил меня об этом еще раньше. Кто-то из наших… Кто? Правильно, давай лучше вспоминать: кто это такой, умненький-разумненький Буратино, кто сказал мне:

«Брось, не мучайся, это либо произойдет само собой, либо не произойдет совсем…»

Никак не вспоминается, кто это, хотя сохраняется в памяти и интонация, и уверенный взгляд: «…а тогда мы тебя прикроем». За последний душный и тошный месяц много сказано уверенных слов и сделано самоуверенных утверждений, но запомнился почему-то только один этот разговор — может быть, потому, что ему предлагалось ничего не делать, а только спокойненько плыть по течению. В сторону Стикса…

СЮЖЕТ 25/3

Перед родной парадной, под самым оранжевым фонарем, стоит знакомая «копейка», грязная словно мусорный контейнер. И из нее уже торопливо выкарабкивается возмущенно глядящий Матвей, и вот уже знаменитый возмущенно-недоуменный вопрос звучит:

— Ты где был⁉

— Пиво пил, — отвечает Вадим немедленно и сам же смеётся — так ловко все это получается, но тут ему становится не до смеха: Матвей, оказывается, не просто так здесь стоит, его поджидает, он рвётся к нему в дом, он хочет присутствовать, охранять, наблюдать и вообще держать ситуацию под контролем. Не надо под контролем, пытается втолковать ему Вадим. Все уже устроилось. Все о’кей…

— Но позволь! Мы же договорились… Тенгиз же ясно сказал!

— Да, в интимные отношения я вступал с твоим Тенгизом! Не надо вам меня больше охранять, можете вы это понять?

— Как это так-не надо?

— А так: вольно, р-р-разойдись!

Нет, Матвей этого понять не может. Он, потерявши Вадима из виду, полдня мотается по улицам, чуть ли не в морги уже звонит, обзванивает всех знакомых, бывает в двенадцати злачных местах и местечках, а потом еще торчит добрый час здесь, под фонарем, ожидая неведомо чего…

Не может он теперь поверить, что все труды его напрасно.

— Дурак, — говорит ему наконец Вадим, — Можешь ты хотя бы понять, что ко мне женщина должна прийти сейчас? На хрен ты нам с ней нужен, спрашивается?

— Какая еще женщина? — спрашивает подозрительный Матвей.

— Людмилка. Помнишь Людмилку? Манекенщицу?

— Помню Людмилку, — признается Матвей, все еще пребывая в тисках страшных подозрений, но уже значительно помягчев.

— Я ей еле дозвонился, договорились на сейчас, неужели не понятно?

— Что-то ты не очень сейчас похож на Дон Жуана, — говорит Матвей, сверля его прокурорским глазом.

— Это, почему еще? На что ты намекаешь? Очень даже похож. И не порти мне удовольствие, пожалуйста. Вали отседова.

СЮЖЕТ 25/4

В конце концов от Матвея удаётся отвязаться. Вадим взбегает по лестнице, отпирает дверь в квартиру и — остолбенивает на пороге. Он совсем забывает, что вытворял здесь двое суток назад, и на мгновение в панике воображает, что это ОНИ побывали тут, — мстительные и злобные, как гарпии, подлые и беспощадные. Паника внезапна и сокрушительна, словно взрывается что-то у него внутри, он чуть не падает — ноги подкашиваются, но тут же очухивается и все вспоминает. Проходит в комнату, поднимает и ставит перекосившийся торшер (мамин любимый), оглядывается, осторожно ступая по разбросанному, проходит к окну, выглядывает сквозь задернутые тюлевые занавески.

Матвей отнюдь не уезжает, он все еще стоит возле своей мусоровозки задрав голову, глядит на его окна. Этот не уедет, нет. Этот не уедет никогда. Он будет терпеливо ждать, чтобы проверить: прибудет ли названная Людмилка, когда прибудет, одна ли, на какое время? Урюк под контролем…

Он оглядывается, находит телефонный шнур, следует вдоль него до аппарата, погребенного под старыми журналами «Знание — сила» вперемешку с папками с рукописями, набирает номер. (Телефон — на удивление — работает.) Людмилкин хриповатый голосок произносит высокомерно:

«Вы разговариваете с автоответчиком. Оставьте сообщение после короткого сигнала».

Короткий сигнал звучит, но Вадим не оставляет никакого сообщения. Да подите вы все в жопу! Он шваркает трубкой по аппарату, поднимается с корточек и еще раз оглядывается. Жуть! Срам! Мерзость запустения!.. Ненавижу… Он по натуре своей аккуратист и терпеть не может любого беспорядка. Может быть, именно поэтому, напившись и потеряв человеческий облик, он всегда такой отвратительный беспорядок учиняет. По принципу доктора Джекила, он же мистер Хайд… Спасибо, что хоть полы не заблевывает в расстройстве чувств при потере личности…

Добрый час он старательно, скрупулезно и даже с неким сладострастием убирает авгиеву конюшню, Матвей внизу, видимо, утомившись ждать (а также, видимо, вспомнив о наличии второго входа на лестницу — со двора), уезжает наконец. Когда Вадим заканчивает с разбросанными журналами, поднимает и ставит на место книжную стенку, Матвей звонит и осведомляется, как он там.

— На вершине блаженства, — отвечает Вадим.

— Точно?

— Абсолютно.

— Имей в виду, — говорит Матвей, — Я все время дома и машина под парами. Если что — так сразу!..

— А как Тенгиз?

— Он тоже под парами, — говорит Матвей.

— Спасибо, ребята, но, ей-Богу, ничего больше не надо, — говорит Вадим, — Все устроилось.

— Как? — спрашивает Матвей.

— Само собой, — отвечает Вадим.

— Но если все само собой устроилось — еще чудесней! — цитирует Матвей, — Не забудь, у нас проект по ГКО и валюте…

— Не забыл… — говорит Вадим и вешает трубку.

Тут он спохватывается и звонит к тетке в Наклажную. Мама подходит, и они говорят. У мамы все в порядке, слава Богу, только ангина пока еще не прошла, а в остальном все в порядке. И у Вадима все в порядке. Во всем мире стоит сплошной, беспросветный и полный порядок, остаётся только передвинуть на место диван, уехавший на середину комнаты, и расставить по местам рассыпавшиеся книги, устилающие пол, как пестрая стая мертвых птиц…

И в этот момент Вадим вспоминает. Вспоминает, кто сказал ему: не трепыхайся и не напрягайся, все произойдет самой собой или не произойдет совсем. Это же, конечно, Андрей Белюнин, Страхоборец. В первый же раз, когда он, весь трясясь и в отчаянии, прибегает к нему жаловаться и просить защиты.

«Не унижай себя надеждой. Все произойдет самой собой или не произойдет совсем. Просто считай, что ты уже мертв, и тогда никто и ничего с тобой сделать не сможет…». Он вспоминает это, и ему снова становится страшно, как и тогда, хотя теперь, казалось бы, бояться уже нечего. Длинное породистое лицо брезгливо глядит на него с того конца тоннеля, освещенное почему-то только слева — золотистым ровным светом. Да ведь я еще вдобавок и богат теперь, думает он вдруг. Но сразу же отогоняет от себя эту мысль как преждевременную и потому — опасную.

СЮЖЕТ 25/5

А в это самое время Андрей Юрьевич Белюнин (по прозвищу Страхоборец) сидит на кухне своего приятеля Сережи Вагеля, известного (среди драбантов) также под кличкой «Эль-де-през». Неспешно обмениваются нейтральными репликами (главным образом насчет хоккея), сосут пиво из длинных холодных банок и наблюдают искоса за действиями малолетнего сынишки Эль-де-преза, сидящего тут же на собственном стуле за тарелкой еды.

Сынишка сражается со своим ужином. Диспозиция такая: в левой руке он держит большой однажды надкусанный ломоть хлеба, в правой — вилку с насаженной на нее четвертинкой котлеты, и еще полкотлеты вместе с горкой картофельного пюре неаппетитно стынет в тарелке. Кроме того, приблизительно четверть котлеты и некоторое количество хлеба пополам с пюре находится у него за щекой, отчего миловидное, черноглазое (в мамочку) личико выглядит болезненно асимметричным.

Мама со старшенькой в данный момент плавают в бассейне, а папа Эль-де-през старательно и бездарно исполняет строгий наказ:

«Изжарить котлеты, разогреть пюре, накормить Существо, дать ему столовую ложку пертуссину, и в восемь часов — спать».

Однако существо кормиться не желало. У существа вообще никогда не бывает аппетита, а уж если кормлением занимается папаня, процедура приема пищи превращается в котлетомахию и в сущий цирк.

— Жу-уй! — в очередной раз не вытерпев, распоряжается Эль-де-през нарочито занудным голосом, — Жуй и глотай. Горе луковое.

Луковое Горе совершает несколько торопливых движений челюстями, ничего не проглатывает и снова застывает в неподвижности, почти уже трагической.

— Не желает, — объясняет Эль-де-през, — Не желает, и все тут. В отказе стоит.

— А может быть — пусть? — осторожно предполагает Андрей, понизив на всякий случай голос.

— То есть как это — пусть? А кто жрать за него будет?

— Проголодается — сам попросит.

— Что ты в этом понимаешь? — говорит Эль-де-през с усталым пренебрежением, — Папаня аховый…

Андрей плотно зажмуривет глаза и поднимает обе руки (ладонями вперед) в знак того, что молчит, сдается и вообще затыкается навсегда, а Эль-де-през произносит решительно, адресуясь уже не к нему:

— Значит, так. Прожевать и проглотить то, что за щекой! Потом — доесть что на вилке, половину пюре, и я тебя отпускаю. Договорились?

Горе Луковое быстро-быстро кивает и сейчас же принимается жевать образцово-показательно, всем телом: даже зубами прищелкивая по ходу дела, даже на стуле подпрыгивая и усиленно размахивая вилкой с куском котлеты. (Может быть, в надежде, что кусок слетит на пол, и проблема решится тогда как бы сама собою?)

— Пива еще хочешь? — спрашивает у Андрея опытный отец, поднимаясь к холодильнику, — Есть «Туборг», между прочим.

— Спасибо, мне достаточно.

— Ух, ты, какие мы твердокаменные!

— А знаешь, как товарищ Сталин товарища Молотова называл?

— Знаю: твердокаменный ленинец.

— Угу. Почти. Он называл его «каменная задница».

— Ну да? И что — с осуждением? Или — одобрительно?

— Скорее, одобрительно.

— Вот странная вещь, — замечает Эль-де-през глубокомысленно, — Кого ни послушаешь, у всех товарищ Сталин всегда в хорошем настроении, добрый и шутит…

— Это называется «селекция наблюдений», — объясняет Андрей, — Просто те, кто видел его в плохом настроении, не выжили, и их рассказов история нам не сохранила.

— Может быть, — соглащается Эль-де-през, — А может быть, он и в самом деле был неплохой мужик? А?

— Вроде твоего хозяина?

Сцена 26. Сергей Вагель

СЦЕНА 26/1

— Ты кого имеешь в виду? — спрашивает Эл-де-през, сразу же профессионально насторожившись (словно кто-то в толпе суёт вдруг руку во внутренний карман пиджака).

— Что значит — «кого»? У тебя так много хозяев?

— А-а-а… Нет, мой хозяин в порядке. Грех жаловаться. Печальный человек с длинными волосами.

Андрей смотрит на него с удивлением.

— Да ты поэт! Как сказано, однако: «Печальный человек с длинными волосами!».

— Да это не я сказал, вообще.

— А кто?

— Неважно.

Тут Андрей ловит на себе внимательный взгляд черноглазого Существа, и хочет подмигнуть ему ободряюще… или скорчить какую-нибудь гримасу посмешнее… или хотя бы губы свои сочувственно этак поджать… Но — не решается. Остерегается. Дети его недолюбливают, и он это знает. Что-то в нем их настораживает: они стараются не разговаривать с ним, уклоняются от игр и не принимают его шуток. Это его огорчает, но не так уж чтобы слишком. Неприятно, конечно, когда такой вот симпатяга глядит неприязненно и с опаской, но бывают ведь ситуации и похуже, не так ли? Например, когда на тебя неприязненно смотрит какой-нибудь дьяволоподобный питбуль.

— Значит, так, — решительно объявляет папа Сережа, перехвативший этот обмен взглядами, но понявший его совершенно неправильно, — Будем все-таки лопать или будем в гляделки с дядей Андреем играть?

— Соку хочу, — объявляет Луковое Горе, уклоняясь от прямого ответа на поставленный вопрос.

— Так. Желание законное. Подливаю соку. Пей. Но после — немедленно глотай то, что у тебя за щекой, и, черт с тобой, давай сюда эту котлету, и хлеб можешь оставить, положи на тарелку, я все уберу, только вот этот кусок котлеты доешь… который на вилке. Договорились, нет?

СЮЖЕТ 26/2

Это похоже на полную и безоговорочную капитуляцию, каковой оно, по сути, и есть. Андрей великодушно пропускает разгром опытного и умелого папы Сережи мимо внимания и спрашивает:

— Ну, хорошо. «Печальный рыцарь с длинными волосами». А поподробнее?

— «Печальный человек». Цитируешь, так цитируй.

— Виноват… «Человек». И что он, спрашивается, за человек? О нем же легенды ходят. Это все правда?

— Смотря что именно.

— Что он из людей делает овечек, например.

— Это как?

— Приходит к нему человек, — объясняет Андрей, — Мафиозо какой-нибудь. Людоед. А выходит — смирный, как овечка. Вегетарианец.

Эль-де-през качает головой.

— Первый раз слышу.

— Что у него квартира — Эрмитаж пополам с Лувром. Сплошь увешана старинным оружием, латами там разнообразными, ятаганами…

— Не знаю. Дома у него никогда не был.

— А ты его вообще — видел когда-нибудь? — спрашивает Андрей мягко.

Эль-де-през только фыркает с презрением, потом поднимаетс и, не говоря ни слова, выходит вдруг из кухни — неестественно бесшумный и легкий при такой-то массе. Андрей смотрит на Горе Луковое и — не удержавшись все-таки — корчит ему рожу в том смысле, что такие вот дела, друг мой, — какой у тебя папаня, оказывается, нервный и легковозбудимый… Впрочем, контакта никакого не получается: парнишка отводит глаза в сторону и даже откусывает от остатков котлеты, чтобы только не общаться с неприятным дядей. (Правая щека у него сразу делается еще больше.)

СЮЖЕТ 26/3

Эль-де-през возвращается (так же внезапно и так же бесшумно) и суёт Андрею под нос цветную фотографию неописуемой красоты: лето, зелень, роскошный белый лимузин аномальной длины, и какие-то люди рядом — стоят у распахнутых дверец.

— Это кто, по-твоему? — спрашивает Эль-де-през с невыразимым презрением.

— Ты.

— А это?

— Не знаю.

— Он. Между прочим, заметь: рядышком. Вась-вась.

— Понял. Сражен. Сдаюсь.

А ведь и в самом деле: «печальный человек с длинными волосами». Бледное, слегка одутловатое лицо, уголки губ опущены, глаза чуть прищурены от солнца (в руках — темные очки). Все вокруг улыбаются, зубы напоказ, а он — нет. Ему — грустно. Или, может быть, скучно. Какой-то он… несовременный! Вот точное слово: несовременный. Несовременная одежда подержанная и мешком. Несовременное лицо… Выражение лица несовременное И эта общая печальная расслабленность…

— А женщина кто?

— Супруга. Алена Григорьевна.

— Красивая.

— Ну дак!

— Краси-ивая… — повторяет Андрей, — И дети есть?

— Есть. Сынишка. Алик. Это он нас как раз и фотографирует.

— А вот это кто, с тросточкой?

Эль-де-през протягивает руку и отбирает у него фотографию.

— Много будешь знать, знаешь что будет?

— Гос-с-с… Подумаешь, тайны! Подожди, а что там у тебя написано? Покажи!

Эль-де-през показывает, и с удовольствием. На обороте четким детским почерком написано (фломастером):

«Эль-де-презу — с благодарностью за все».

И витиеватая неразборчивая подпись. И дата: июль прошлого года. Числа нет. Наверное потому, что снималось в один день, а надписывалось — в другой.

— А почему его зовут Аятолла?

— Его зовут Хан Автандилович, — резко говорит Эль-де-през, — Или господин Хусаинов. А ты не повторяй глупостей.

СЮЖЕТ 26/4

Андрей молча смотрит на него: какой он огромный, черный, грозный и праведно встопорщенный. Потом говорит:

— Кайлас помнишь?

— Ну, — отвечает Эль-де-през, сразу же помягчев и сделавшись Серегой, Сержем, Серым, Щербатым.

— Черная гора. Долина Смерти. Титапури…

— «Обитель голодного черта»… — Сережа уже больше не сердится, взгляд его делается задумчив.

— Если бы я тогда самого господа Бога назвал аятоллой, разве ты на меня обиделся бы?

— Ну, я вообще-то неверующий, — Эль-де-през от внезапных воспоминаний совсем смягчается, но тут же суровеет.

— Все! — говорит он Горю Луковому, — Ты меня достал. Пошел с глаз моих, чтобы я тебя не видел. Игрушки убрать! Десять минут тебе на все… Дай сюда вилку…

Горе Луковое радостно отдаёт вилку с куском котлеты, съезжает со стула и радостно топает в глубь квартиры, мелькая вылезшей из рейтуз клетчатой фланелевой рубахой.

— Побеждает не сила, — говорит Андрей поучительно, — Побеждает терпение.

— Это ты о чем? — спрашивает Эль-де-през с подозрением, но не уточняет — суёт в рот остаток котлеты, а вилку, не вставая и не прицеливаясь, с большой точностью переправляет через всю кухню в мойку. С лязгом.

— Слушай, — говорит Андрей задумчиво, — Как ты думаешь, почему меня детишки не любят?

— А кто тебя, такого, вообще любит?

— Гм. И то верно. Впрочем, женщины! Женщины меня любят.

— Это не любовь, — говорит Эль-де-през пренебрежительно, — Это похоть. При чем здесь любовь?

Андрей почему-то сразу же вспоминает анекдот про мужика, который своей законной решил однажды показать по видику крутую порнуху, но не рассказывает анекдот: у Сережи некая затрудненка с юмором. Смешные истории он не воспринимает и ничего смешного в этой жизни никогда не замечает.

'Ну, не знаю, не знаю, — говарит он, — Со мной никогда ничего смешного не происходит…

Он строгий парень. Но зато надежный как роллс-ройс.

СЮЖЕТ 26/5

— А откуда он знает, что ты — Эль-де-през? — спрашивает вдруг Андрей, и на этот раз понят немедленно, хотя, казалось бы, речь уже совсем о другом.

— Сам удивляюсь, — признаётся Эль-де-през, — Знает откуда-то. Он вообще все знает.

— Но ты ему не говорил?

— Конечно, нет. Чего ради? Да и когда? Он со мной два раза всего разговаривал: когда я нанимался к нему и когда он меня отправлял в эту командировку…

— В какую еще командировку?

— Ну, в охрану к этому, к Профессору, к кандидату нашему.

— А-а-а…

— Я ведь не насовсем к нему перешел, — объясняет Эль-де-през, доставая из холодильника новую банку, — К кандидату. Я ведь только на время выборов.

— Ну и что, тяжелая работа?

— Да нет. Нормальная. Я бы даже сказал — пустяковая. На хрен кому он нужен, этот наш Профессор?

— А говорят, у него рейтинг вдруг круто пошел вверх, — замечает Андрей между прочим.

— Да, говорят. Я утром сегодня в штаб звонил — там все на ушах стоят от восторга. Но вообще-то странно — с чего бы это вдруг?

— Представления не имею, — врёт Андрей — кое-какие соображения по этому поводу у него есть.

— Вообще-то какая разница? Я жду не дождусь, когда вся эта залипуха кончится и я вернусь к ребятам. Надоело. У этого Профессора команда — все какие-то нервнобольные. Дерганые какие-то.

— А ты чего ждал? Высокая политика.

— Ну да, высокая… — ворчит Сережа Эль-де-през, — Выше дерева стоячего. Может, все-таки дать тебе еще пива? Что ты пустую банку сосешь второй час?

— Спасибо, не надо. Мне и так хорошо.

— Потолстеть боишься?

— Нет. Я вообще-то ничего не боюсь, как ты, может быть, слышал.

— Слышал, слышал… Бодигард из тебя никакой.

— Это почему же?

— А потому, — наставительно произносит Эль-де-през, вскрывая очередную банку, — Что настоящий бодигард должен всего бояться. Только тогда от него и будет толк. Тетка в толпе в зеркальце посмотрела — губы подкрасить, а ты обязан тут же вздрогнуть и насторожиться.

— Ну и работка! Так весь день и вздрагиваешь?

— Ей-богу. Как проклятый. Но виду, конечно, показывать нельзя. С виду ты должен быть — как египетский сфинкс. «Каменная задница»…

Он смеётся, но как-то невесело. Лицо его словно бы вдруг стареет, глаза останавливаются:

— Дурак какой-нибудь, собачник гуляющий, посмотрит как-нибудь не так… — он замолкает, оборвав самого себя, а потом бормочет:

— Знаешь, я все-таки позвоню туда еще разок… — он вытягивает из заднего кармана мобильник и нажимает кнопку, — Чего-то мне неспокойно вдруг сделалось, ей-богу, — объясняет он, как бы извиняясь, — Сам не понимаю, почему… Толян, ты? Да, это я. Ну, как вы там? Точно? Водку празднуете? А не рано? Я говорю, не рано начали? Да? Ну, слава Богу. Ну, давай. Давай, говорю! До завтра… Гудят! — объясняет он Андрею, заметно повеселев, — Гудят, корифеи! Не рано ли начали?

Сцена 27. Визит Аятоллы

СЮЖЕТ 27/1

Воскресенье

Он стоит на кухне перед раскрытым холодильником, поедает бутерброд с яичницей и смотрит, что бы еще такое из холодильника добыть. Во дворе за окном падает светлый медленный снег, тихо и спокойно. Он с наслаждением ни о чем не думает. Сегодня ему замечательно легко и хорошо ни о чем не думать, и внутри себя он ощущает легкую и теплую, ласковую, пушистую пустоту и совсем ничего больше, кроме этой пустоты. Впервые, может быть, за последние полгода.

Он превосходно высыпается и с удовольствием предчувствует, как будет доводить до кондиции разоренную гостиную, которую вчера уже в значительной степени приводил в порядок, но недостаточно, безусловно недостаточно. Комната по-прежнему вызывает в памяти старый рекламный слоган:

«Так выглядит под микроскопом трудновыводимое пятно».

«Надо этим случаем воспользоваться, — думает он с приятным предвкушением, — Расставить, наконец, книги должным порядком: собрания сочинений — отдельно, беллетристику — отдельно и чтобы по алфавиту, фактическую литературу — отдельно, на стеллаж слева…»

СЮЖЕТ 27/2

Звонок в дверь раздаётся (он автоматически смотрит на дедовские часы с кукушкой) ровно в двенадцать: дзинь, дзинь, дзинь-дзинь-дзинь — кто-то из «дедов». Скорее всего, Матвей — с сосредоточенно целеустремленным своим носом и застывшим раз и навсегда мучительным состраданием на длинном лице. Надо сразу же погнать его за жратвой, вот что. Тут главное — не давать человеку опомниться, а хлеба в доме нет…

Но это оказывается не Матвей: какой-то совсем незнакомый человек в берете смотрит на него из-под трагических бровей трагически-черными немигающими глазами. И с ним, за спиной у него, виднеются в вечном сумраке лестничной площадки еще какие-то люди, и, увидев их — еще не узнав, а только лишь обнаружив, — Вадим задыхается, и все, что вроде бы успокаивается в нем со вчерашнего, снова вспучивается и взрывается, словно бомба падает в старое болото. Он даже, кажется, слепнет на мгновение от этого страшного взрыва внутри, он понимает, кто это (как собака понимает — без слов, без имен, без названий), и тут человек в берете произносит:

— Здравствуйте, Вадим Данилович. Я к вам всего лишь на несколько минут, вы разрешите?

Вадим послушно отступает от него в прихожую, и человек с трагическими бровями двигается следом, на ходу снимая свой берет, а за ним выступают из сумрака и те двое, причем впереди — элегантный, в кожаном пальто до пят, аристократически бледный, отвратительно знакомый, с лакированной указкой-тросточкой в правой руке вместо трости, компенсирующей сильную хромоту на правую ногу И тогда Вадим говорит хрипло:

— Нет. Этому — нет. Не позволяю!..

И человек с беретом сейчас же (ничуть не удивившись и очень вежливо) просит аристократически-элегантного:

— Эраст Бонифатьевич, побудьте снаружи. Пожалуйста. И ты, Семен, тоже. Я — ненадолго… Вы разрешите мне раздеться? — спрашивает он у Вадима.

— Да, — говорит Вадим перехваченной от приступа внезапной ненависти глоткой, — Да, конечно.

«Сейчас придёт пелена, и у меня в руках окажется дренажная труба, — думает Вадим, — И хана всем пришедшим. И в этот раз жалеть я их не буду!».

СЮЖЕТ 27/3

Однако, ненависть отступает так же внезапно, как и налетает, но мысли и чувства его беспорядочно мечутся. Этот (совершенно очевидно), именно этот, ведь, человек мучал, терзал, запугивал его последние полгода, это же нелюдь — зверь, нравственный урод, медленный палач, компрачикос поганый, сволочь, этический отброс…

Его надо сейчас же ударить. Пнуть ногой в коленку. Плюнуть ему в лицо…

Но вместо этого, он почему-то, совершенно необъяснимым образом, вопреки естеству, вопреки разуму и логике, испытывает к нему сейчас самую дружескую симпатию, ласковый резонанс какой-то и даже почему-то сочувствие. Почему-то ясно, что он, этот человек, сам находится сейчас в мучительном душевном раздрае, нравственно болен, нуждается в простейшем человеческом сочувствии, и очень хочется это сочувствие как-то выразить…

…Например, помочь ему раздеться. И Вадим берёт у него из рук невесомую меховую куртку и вешает ее на распялки, а черный мефистофелевский берет с каплями полурастаявших снежинок кладёт на столик под зеркалом.

— Заходите, — предлагает он с максимально доступным ему радушием и ведёт его в гостиную, хотя сначала хочет — в кухню, куда позвал бы любого из своих.

Но это все-таки не свой. Очень симпатичный, очень и явно нуждающийся в душевном уюте и даже в помощи человек, но никаким образом не свой. Чужой. Сугубо посторонний… Да и невозможно вот так сразу, безо всякой подготовки, совсем уж без всякого наказания (пусть даже и формально-показного) забыть все обиды и раны, которые наносились еще совсем недавно.

Удивляясь этим своим несвязным и даже противоестественным каким-то ощущениям, он приглашает гостя в мамино кресло, сам садится напротив и вполне светским тоном осведомляется:

— Может быть, чаю?

Он точно знает, что никакой чай им не понадобится, и что светского разговора не будет вообще, да и не умеет он вести светские разговоры, однако же что-то заставляет его задать этот вопрос и выжидательно улыбнуться в ответ на вежливый и обстоятельный отказ.

— Спасибо, нет, — говорит гость с самым серьезным видом, — Для утреннего чая — поздновато, а до файф-о-клока, согласитесь, еще довольно далеко…

СЮЖЕТ 27/4

Он делает микроскопическую паузу и представляется:

— Меня зовут Хан Автандилович. Мы ведь не знакомы?

— Очень приятно, — говорит Вадим. Надо же что-то отвечать. (Хотя, на самом деле, следовало бы, наверное, ответить совсем по-другому:

«Вот тебе и на — не знакомы! Да у меня от этого нашего с вами незнакомства вся шкура, можно сказать, облезла. Особенно на пальцах».

Впрочем, это грубо. Неприлично, неадекватно грубо. И неуместно.)

— А еще меня частенько зовут Аятолла, — продолжает Хан Автандилович с прежней печальной непринужденностью, — Вы, вероятно, это знаете. Но так меня зовут только те, кто со мною незнаком.

— Да, — говорит Вадим. — Понимаю вас.

И он, действительно, очень хорошо понимает сейчас, что только человек совершенно уж посторонний и чужой, никогда не слышавший этого мягкого печального голоса, никогда не видевший трагически заломленных бровей и длинных черных волос, обрамляющих узкое бледное лицо, только совсем уж безнадежный дикарь и варвар, отпетый жлоб, бомж подвальный способен связать такого славного печального человека с сумрачной этой азиатской кличкой — «Аятолла».

— Я вижу, тут у вас ремонт? — полувопросительно, полуутвердительно произносит гость, откровенно озираясь.

— Да… вроде этого… Навожу порядок… — Вадим вспоминает, откуда возник беспорядок, и вновь чувствует было приступ злобы, но снова встречается глазами с печальным взглядом Хана Автандиловича, и снова злоба испаряется, заменившись ощущением сочувствия и готовностью сопереживать как только понадобится.

СЮЖЕТ 27/5

Наступает короткое молчание, пятнадцать секунд обоюдной неловкости. Печальный человек словно бы не знает, с чего начать новую страницу разговора и колеблется, внутренне ежась от собственной неуверенности. Вадим почти физически ощущает эти колебания и эту неуверенность, он и рад бы помочь, рад был бы сказать что-нибудь, чтобы разрушить молчание, но совершенно не представляет себе, что именно. Не о снеге же за окном заводить разговор?.. (И еще он думает, вдруг, что гость вообще-то не так уж уверен в себе и вальяжен, как стремится продемонстрировать и как это кажется на первый взгляд. Есть в нем на самом деле какая-то неуловимая червоточинка, скрытое опасение какое-то, может быть, даже страх? И это непонятно, и неприятно, и раздражает, словно заусеница рядом с ногтем.)

— Прежде всего, — начинает все-таки наконец новую страницу Хан Автандилович, — Позвольте мне поздравить вас. Вы совершили подвиг, который… Да, да, да — не спорьте, пожалуйста: каждый, кто совершает невозможное, совершает подвиг!

Вадим намерения спорить вовсе не имеет, хотя и соглашаться с неожиданными этими и даже чрезмерными комплиментами тоже как-то странно. Как минимум — нескромно. Он с удовольствием ответил бы сейчас каким-нибудь рекламным слоганом, да как назло, именно сейчас ничего подходящего в голове не возникает, и он только плечами поводит в том смысле, что: да ладно… чего уж тут… не стоит разговора…

— Замечательно, но вы совсем не выглядите счастливым, — говорит Хан Автандилович удивленно, — Вы выглядите уставшим.

— Так оно и есть, — соглашается Вадим, поражаясь проницательности гостя.

— Я устал, как Сизиф, — добавляет он вдруг, неожиданно для себя самого.

— Представляете, как устал Сизиф, которому удалось, наконец, взгромоздить на гору этот свой камень? (Ну, надо ж, как красиво у меня это сформулировалось, подумал он с удивлением. И откуда что взялось?..)

— Представляю, — говорит Хан Автандилович с готовностью, — Очень хорошо я его себе представляю и думаю, что он совсем не чувствовал себя счастливым.

— «Счастье можно найти только на проторенных путях»…

— Правда. Откуда это?

— Пушкин любил это повторять. Из Шатобриана, кажется. Или из Монтеня? Не помню. Мне это показалось очень точным: счастье это — любовь, семья, друзья… Обязательно — хорошо известное, обыкновенное, никакой экзотики…

— Да. Очень точно. Очень.

СЮЖЕТ 27/6

И снова наступает натянутое молчание. Тема счастья кажется исчерпанной, тема сизифовой усталости — тем более. На лице Хана Автандиловича проступает страдание, но он справляется с собою и говорит, словно начиная некую лекцию:

— Тут ведь все дело в том, что в современной России большим начальником может быть избран либо бывший партайгеноссе, либо так называемый крепкий хозяйственник, либо силовик…

— Или криминальный авторитет, — вставляет Вадим не без яду. Он просто не может удержаться. Напрашивается же.

— Да, разумеется, — Хан Автандилович яд предпочитает не замечать, а может быть, и в самом деле не замечает, — Просто у нас криминальный авторитет есть некая разновидность силовика: скрытая, тайная, грозная сила… Но я о другом. Я хочу сказать, что исключения возможны, хотя и маловероятны. Более того, они, может быть, даже опасны. Выберут, например, врача — и накачают себе на шею Папу Дока в российском варианте. Представляете себе Папу Дока в российском варианте?

— Ну, это как сказать, — возражает Вадим, — Виртуальная история всегда страшнее реальной.

Хан Автандилович беззвучно хлопает в ладоши, — Очень точно. Но почему вы решили, что российский Папа Док — это виртуальная история?

— Потому что виртуальная история — это такая, которая могла бы осуществиться, но не осуществилась.

— Она осуществилась! — говорит Хан Автандилович проникновенно и с напором, — Спасибо вам, но она — именно — осуществилась.

СЮЖЕТ 26/7

Вадим некоторое время смотрит в его бледное, печально улыбающееся лицо.

— Но ведь вы же сами хотели, чтобы стал Интеллигент, — говорит он наконец, — Не понимаю…

— Я хотел? — удивляется Хан Автандилович, — Вы ошибаетесь! Мне было совершенно безразлично, уверяю вас… Сами подумайте, какое мне до всего этого дело? Другой вопрос, что сама по себе попытка повернуть ход событий… повернуть «трубу большого диаметра» — так, кажется, вы это называете? — это ведь чудо. Поверить в это изначально было невозможно…

— Подождите, — прерывает его Вадим нервно. — Вы хотите сказать, что это не вы заказали мне… повернуть трубу?

— Ну, разумеется, не я! Вы придаете моей особе слишком уж большое значение. Я никогда не осмелился бы сам поставить перед вами такую задачу. Но меня попросили, и я никак не мог позволить себе отказать. Кроме того, в той, если можно так сказать, операции серьёзно пострадали мои люди… Автокатастрофа. Три месяца больниц… Сумасшедшие расходы…. Ну, да чёрт с ними, с деньгами, главное, все остались живы.

— Так, кто же Вас попросил?

— А Вы не знаете? Не догадались?

— Нет.

— Нет? — Хан Автандилович явно находится в большом затруднении.

Похоже, что он уже сожалеет о затеянном разговоре.

— Но в таком случае я вовсе не уверен, что могу… Зачем? Нет же никакого смысла…

— Нет никакого смысла — в чем?

СЮЖЕТ 27/8

Хан Автандилович не отвечает. Врать он явно не хочет, а говорить правду не хочет еще больше. Выдержав совершенно недвусмысленную и откровенную паузу, он говорит, вдруг:

— В конце концов, какая вам разница? Главное ведь не это. Главное, что все ваши проблемы оказались теперь решены. Все. Вы победили. А значит, как говорит один мой знакомый:

«И можете дышать себе свободно».

Это довольно пошлое искажение какого-то очень знакомого стиха. Плоская шутка, по сути дела. Совершенно здесь неуместная. Но произнесена она с таким внезапно прорвавшимся и отнюдь не шуточным высокомерием, и Хан Автандилович делается вдруг так недоступен и величествен, что Вадим (удивляясь себе) вдруг внутренне трепещет и обнаруживает на лице своем отвратительно искательную улыбку. Он тотчас же вспоминает Пушкина:

«Черт возьми, почувствовал подлость во всех жилах» и, чтобы побороть это внезапное и стыдное наваждение, произносит с рекламным пафосом:

— «Свободное дыхание! Быстро и надолго!».

Однако Хан Автандилович, видимо, никогда не смотрит телевизор, почему и дурацкого этого выпада не понимает совсем. Он только брови свои трагические вопросительно поднимает, словно ждёт продолжения или хотя бы объяснения, но ничего не дожидается и повторяет снова:

— Какая вам разница, Вадим Данилович? Вы лучше скажите мне, что вы теперь станете делать? Вы не задумывались еще, что вы теперь станете делать?

Это хороший вопрос, потому что Вадим, конечно, ни о чем таком не задумывается. И не собирается задумываться. Сейчас ему хочется только понять, кто же его «заказал» и зачем. Совершенно бесполезное и даже дурацкое желание, но зато вполне естественное.

— А почему я вообще должен об этом задумываться? — спрашивает он с раздражением.

— А потому, — говорит Хан Автандилович проникновенно, — Что вы сделались теперь в некотором роде источником эволюции.

— Ну и что?

— Да, собственно, ничего особенного… Разве что… придется Вам быть повнимательнее. Я читал где-то: эволюция уничтожает породившие ее причины…

— Я тоже это читал, — говорит Вадим медленно. — И тоже — где-то…

СЮЖЕТ 27/9

Телефонный звонок, вдруг, раздается неожиданно, так что оба почему-то вздрагивают, и Вадим вновь (мимоходом) отмечает про себя, что гость его только выглядит вальяжно, а на самом деле напряжен и словно бы ждет все время какой-то неприятности. Он берёт трубку.

— Слушаю.

— Это Андрей, — говорит Страхоборец.

— Он у тебя?

— Д-да… А кто, собственно?

— Где сидите? В гостиной?

— Ну.

— Или на кухне?

— Нет, в гостиной. А что?

— Ничего. На всякий случай, — непонятно объясняет Страхоборец, — Ты, главное, не дрейфь, продержись еще минут пять, мы сейчас будем.

— Кто это — «вы»? — спрашивает Вадим, но Страхоборец уже дает отбой. Вадим вешает трубку и, пожав плечами, говорит гостю:

— Странный звонок какой-то. Ребята, видимо, сейчас зайдут…

Он говорит это в знак извинения, но гость понимает его совсем по-другому и сразу же начинает собираться.

— Ну, разумеется, разумеется… — спешит он, — Извините, я засиделся у вас, а ведь всего-то и хотел, что выразить вам свое восхищение… И кстати, вот… Не сочтите, пожалуйста, за…

Он лезет за пазуху, что-то там ухватывает, но зацепляется, краснеет от неловкости, потом все-таки вытаскивает и кладёт на середину стола две обандероленных пачки долларов — двадцать тысяч. Тут лицо его вдруг искажается необычайно — словно его прижигают огнем или он видит отвратительное привидение.

— Что это⁈ — почти кричит он, судорожно вскакивая и загораживаясь стулом.

Сцена 28. Корпорация «Драбант»

СЮЖЕТ 28/1

Вадим оглядывается и тоже вскакивает. Из спальни, распространяя объявившийся, вдруг, из ничего неприятный хрустящий шелест, плывёт к ним по воздуху что-то черно-полосатое, большое, какая-то воздухоплавающая медуза, размером, как кажется Вадиму, с ладонь, — свисают пучком неподвижные, как бы парализованные щупальца-лапки, длинное черно-полосатое тело беспричинно содрогается, и вертолетным винтом крутится над всем этим прозрачное шелестящее мерцание. Это гигантская оса. Тигровый шершень. Прошлым летом гнездо их объявляется вдруг над балконом, и приходится вести настоящую войну с этими чудовищами в палец длиной — бесстрашными и опасными, словно летающий аспид.

— ЁК-КЭЛЭМЭНЭ!.. — шепчет Вадим, невольно отступая.

Шершень уже плывёт над столом, он направляется прямо к Хану Автандиловичу, он словно целится собою в него — медленный, страшный, неотвратимый, и Вадим в отчаянии бьёт по нему рукой, не успев ни подумать о возможных последствиях, ни испугаться по-настоящему. Он — попадает (ощущение в руке такое, словно он бьёт по пучку сухих листьев).

Шершень падает на стол, прямо на пачку денег и распластывается на ней, растопырив полосатые лапы, все так же подергиваясь длинным полосатым брюхом и бессильно дрожа перепончатыми желтоватыми крылышками. Он чудовищно, неестественно огромен — со средний палец длиною. Вадим никогда не видел таких и даже не думал, что такие бывают.

— Спасибо, — говорит Хан, еле шевеля онемевшими губами и сейчас же добавляет с отчаянием в голосе, — Еще один! Гос-споди…

Из спальни с хрустящим гудением плывёт второй — еще больше, еще страшнее, еще опаснее на вид. Но этот тянет с явным трудом, как подбитый бомбардировщик, еле ползущий к родному аэродрому, нет, конечно, за ним хвоста маслянистого дыма, но эта механическая натуга, почти немощь, неуверенность какая-то, словно летит он вслепую, не понимая, куда летит и зачем.

«Вертолеты — это души подбитых танков», — вспоминает почему-то Вадим ни с того, ни с сего.

Этот гигантский, вялый, полудохлый бомбовоз тоже кажется чьей-то душой — душой какого-то подземного ядовитого чудовища, — и тоже вовсе не бессмертной, а наоборот — подыхающей на лету. Он еле дотягивает до стола и падает неподалеку от первого, сантиметрах в двадцати от него, но в отличие от первого он даже не шевелилтся — припавши к скатерти, лежит неподвижно и бессильно, словно раздавленный.

СЮЖЕТ 28/2

Хан Автандилович уже в прихожей. Панически суетясь руками и всем телом, он судорожно напяливает на себя куртку, промахиваясь мимо рукавов, болезненно серый, с проступившей вдруг многодневной угольной щетиной, губы его все время шевелятся, он бормочет что-то неразборчивое, что-то про «второй раз уже…» и «…это все неслучайно… это кто-то грозит…» (Или «шалит»?)

Вадим помогает ему натянуть куртку, отряхивает от капель и подаёт берет, он ничего не понимает, ситуация представляется ему почти фантасмагорической, ничего непонятно с этими чертовыми шершнями, пробудившимися вдруг посреди зимы (и где они до сих пор были? под кроватью? За диваном? В платяном шкафу?), и особенно непонятна эта паника, этот ужас, почти неприличный, который терзает сейчас его печального гостя.

Никакой печали в нем уже не остаётся. Никакого достоинства. Одна только необъяснимая патологическая паника… Тут звонит звонок в дверь, и сейчас же кто-то бьёт в эту дверь кулаком. Слышатся вдруг возбужденные и неприятно громкие голоса — три или четыре голоса, мужские, вроде бы незнакомые.

— Господи! — восклицает Хан Автандилович, — Да они там сейчас перебьют друг друга!

Он распахивает входную дверь, и на лестничной площадке, в вечном тамошнем вонючем сумраке, освещенные только люстрой из прихожей, обнаруживаются знакомые лица: Андрей-Страхоборец (высокомерный и презрительный, изрыгающий краткие ругательства), Юра-Полиграф (с продовольственным пакетом в обнимку, румяный и даже красный, как яблоко, и тоже изрыгающий) и давешний Семен (со своим серым ежиком, начинающимся от бровей, и — черт побери! — с самым настоящим пистолетом наголо). Все они одновременно орут друг на друга, и ни слова разумного не разобрать, кроме абсолютно черного мата.

СЮЖЕТ 28/3

Хан Автандилович преображается — мгновенно и неузнаваемо. Не теряя ни одной секунды, он рвётся встать между ними, раскинув руки крестом.

— Стоп-стоп-стоп! — кричит он голосом властным и неожиданно громким, — Отставить! Шпаги в ножны, господа, шпаги в ножны! Семен, убери ствол. Немедленно! Алеша! (Это — к кому-то невидимому, к тому, видимо, кто стоял пролетом ниже и тоже, надо полагать, со стволом наголо.) Алексей, успокойся! Ничего страшного не происходит. Никто ни на кого не собирается нападать, не правда ли, господа? (Это уже — Страхоборцу, по-прежнему очень громко, но самым доброжелательным тоном и с самым доброжелательным выражением лица).

— Святая и истинная правда, — тотчас же прекратив изрыгать черную брань, откликается Страхоборец — прекрасный, благородный и величественный, как сам король Артур в натуральную величину. Или сэр Найджел. Или лорд Гленарван. Смотреть на него одно удовольствие, если бы не дрожь в коленках при мысли, что застывший в классической боевой позе Семен (а равно и невидимый отсюда Алеша) сейчас откроет беглый огонь из своего огромного никелированного пистолета, который он и не думает «убирать в ножны».

— По крайней мере, МЫ… — Страхоборец делает такой мощный акцент на этом «мы», что даже даёт маленького петуха, но тут же поправиляется:

— Мы отнюдь не собираемся нападать. Но мы намерены защищать! И самым решительным образом.

— Кого и от кого? — осведомляется Хан Автандилович, делая шаг в сторону, чтобы рукой опустить все-таки к полу никелированный ствол непреклонного Семена.

— Вы прекрасно знаете кого и от кого, — объявил Страхоборец высокомерно, — Не притворяйтесь! Всем же все известно. Вы лучше скажите мне, пожалуйста, ведь вы сегодня весь день встречаетесь с мелкими, но омерзительными неприятностями, сударь? Не так ли?

— Так, — говорит Хан Автандилович, помедлив лишь самую малость.

— Я надеюсь, у вас хватило сообразительности понять, что это отнюдь не случайные совпадения?

— Так это — ва-аша работа… — тянет Хан Автандилович с некоторым даже удовлетворением.

— Представьте себе, да.

— Господи, но зачем⁉

— Мы хотим, чтобы вы оставили в покое нашего друга.

— Вы имеете в виду Вадима Даниловича? Но у меня нет к нему никаких претензий! Мы с ним в прекрасных отношениях. И я глубоко уважаю и ценю его…

— Это что-то новенькое, — цедит сквозь зубы Страхоборец и вопрошающе смотрит на Юрку-Полиграфа. Юрка-Полиграф (трезвый как стеклышко и напряженный, как перед большой дракой) уже нацеливается на Хана Автандиловича, словно пойнтер на вальдшнепа. Он перехватывает взгляд Страхоборца и кивает, — коротко и отчетливо, — будто гербовую печать ставит на заверенный текст. И тогда Страхоборец глядит уже на Вадима, недоуменно поджавши губы самым комическим образом.

СЮЖЕТ 28/4

— Мать вашу наперекося, — говорит ему Вадим пересохшей глоткой. Голос у него наконец прорезается, — Защитнички хреновы…

На этом разборка (она же стрелка, она же, если уж на то пошло, терка) благополучно закончивается, и высокие разбирающиеся стороны расходятся вроде бы довольные собой и вполне вроде бы удовлетворенные. По крайней мере, внешне все это выглядит именно так.

Хан Автандилович, раскланявшись со всеми остающимися, следует в сопровождении Семена и Алеши вниз (к своему «Мерседесу»), а навстречу им, демонстративно не спеша, с чувством большого достоинства поднимаются: Вельзевул, имеющий вид насмешливо-победительный, и Матвей — легкомысленно крутящий на указательном пальце цепочку с автомобильными ключами и никого не желающий видеть в упор. Тут уж обходится без каких-либо поклонов-реверансов, хотя и вполне на уровне упрощенного дипломатического протокола (то есть прохладно, но без взаимных грозных выпадов, окриков и обнажения стволов).

А потом вся компания дедов с грохотом, с шарканьем и победными возгласами вваливается в квартиру, сметя собою хозяина с порога его собственного дома. Напряжение боевой схватки слетает с них, жить им становится легко и хорошо, отпускает — они разом все делаются румяные, веселые, громогласные и дьявольски доброжелательные ко всему на свете.

— Какие тут у нас натюрморты зелененькие! — восклицает Вельзевул, едва только оказавшись в гостиной, — Где такие надыбали, Вадим Данилович?

Вадим молча показывает ему фигу и прячет пачки в задний карман джинсов (который с молнией). Шершней на столе уже нет. Словно их никогда и не было вовсе. Но они — были.

СЮЖЕТ 28/5

— Как тебе мои питомцы? — продолжает Вельзевул, сбрасывая с себя куртку и швыряя ее в пространство, — Как тебе мои Vespa crabro? Произвели необходимое впечатление? Аятолла наш, я полагаю, в штаны надундолил? Очаровательные существа, не правда ли? У Брэма, между прочим, сказано:

«Гнезда их достигают очень почтенных размеров — почти величины ведра». Но старина Брэм не видел нынешних шершней-мутантов!

Вадим хочет спросить его, где эти впечатляющие Vespa crabro отсиживаются в данный момент и не могут ли они пожаловать к нему, Вадиму, ночью, но Вельзевул его не слушает — с тем же азартом он уже рассказывает (всем желающим слушать и не желающим — тоже), как утром устроил Аятолле «маленький уютный балаганчик» с отборными мокрицами (Oniscus asellus) в главных ролях. И тоже мутантами, разумеется.

— С мутантами получается лучше всего, они послушные, вялые, на все согласны, ты меня понимаешь? Тут уж он в портки точно надундолил! Гарантирую! Жалко, что никто этого не видел, но я и так знаю: надундо-олили его святейшество, надундолили от всей души!

Конечно же, он сегодня герой, наш Вельзевул — тощий, голенастый, костлявый Повелитель Мух, он же Рмоахал, он же Главатль, он же Тольтек, достойный наследник расы древних атлантов, силой слова и мысли повелевавших животными и растениями. Он находит управу на непобедимого владыку. Он принуждает его отказаться от злобных замыслов. Он заставляет его надундолить в портки. Но слушают его все равно невнимательно, потому что он трепло. Его обнимают за костлявые плечи, похлопывают по сутулой спине, треплют ему и без того растрепанную гриву (желтую, как у льва), Матвей, расчувствовавшись, пытается его даже облобызать.

СЮЖЕТ 28/6

Но, главным образом занимаются все не Вельзевулом, а подготовкой пира победителей: откупоривают принесенное с собой пойло, раскладывают по тарелкам снедь, требуют у хозяина вилки-ложки…

Они галдят и веселятся — победители. Они ни черта не понимают, что происходит. Им кажется, что отныне все задачи благополучно разрешены и что именно они эти задачи разрешили. И вообще все они сегодня герои. Все как один.

Они выслеживают Аятоллу и ведут его по городу с самого утра.

Герой-Матвей вцепляется в его ослепительно белый «Мерседес», как бульдог в штанину, и не отпускает гада от себя ни на шаг — и это у него получается вполне профессионально, если не считать случая на углу Московского и Фрунзе, где он, увлекшись преследованием, чуть не впиливается юзом в белую роскошную корму, однако же Бог спасает.

Герой-Андрей проводит переговоры с противником на недосягаемой для обыкновенного человека дипломатической высоте: давит гада личным превосходством и, вне всяких сомнений, переигрывает матершинника Семена с его сраным пистолетом.

А что касается героя-Юрки-Полиграфа, то он как всегда точен, однозначен и чисто конкретен. За все эти подвиги выпито с бурным энтузиазмом и даже с некоторой жадностью, вновь наполнено и вновь выпито же. В головах шумит теперь уже и от спиртного тоже. Матвея тянет спеть, и он незамедлительно поет — старинное, давно уж всеми позабытое и вышедшее из употребления, но вечно прекрасное:

— По дороге в Бигл-Добл (по дороге в Бигл-Добл!), Где растет тенистый топ’л, — и Вельзевул тотчас же подхватывает («четвертым голосом»), — Шел веселый паренек, не жалел своих сапог, Веткой вслед ему махал топ’л.

Выясняется вдруг, что песню эту знают все, и все почему-то встают (со стаканами наизготовку), торжественно и разом, словно при исполнении любимого гимна.

— Знал веселый паренек: ждет любимый городок, Ждет его родной Бигл-Добл!

«Что за чертовщина, — думает Вадим, старательно выводя энергичные синкопы, — Что это нас разобрало вдруг? Что за всеобщая, внезапная и взаимная любовь?»

Мысли у него цепляются друг за друга и путаются, превращаясь в «бороду», знакомую каждому рыболову. Из какой-то неожиданной петли вдруг выползает:

«Эволюция уничтожает породившие ее причины»

СЮЖЕТ 28/7

Это надо бы обдумать. А, впрочем, зачем? Может быть, наоборот, ничего не обдумывать, а лучше еще раз выпить и потом снова налить. В конце концов, плевать мне на эволюцию. Вообще. Главное, что все мы здесь братья навсегда.

«А где вы все были, когда я корчился от страха? — спрашивает он, сводя брови самым грозным образом, — Где? Неделю назад всего? И вдруг — словно просветление на Вас нашло»

И сразу же, строго: не надо так думать. Это дурно. Это недостойно. О друзьях так не думают. О братьях.

— Не суди, брат! (Это, кажется, Юрочка вмешивается, Полиграф.)

— А кто, собственно, судит? Я? И не думаю даже. Страшный суд. Районный.

«Решение районного Страшного суда утверждено в городском Страшном суде и теперь будет опротестовано в Верховном Страшном суде», а-ха-ха!

О хищные жертвы века! В конце концов, все люди слабы. Все, совсем без исключения. И особенно слабы так называемые супермены: они не способны справиться с собой и отыгрываются на других. Тоже слабых…

'Как так — глупости? Хотя-а-а… А пусть даже и глупости. Между прочим сказано: хочешь, чтобы тебя услышали, говори глупости.

Тут Андрей объявляется рядом, обнимает Вадима за плечи и принимается ласково уговаривать его поехать с ним куда-то… Куда-то далеко, в непроизносимую даль. Там у него есть страна холмов, целая планета холмов, их там тысячи — округлых, одинаковых, невысоких сопок, весной шелковисто-зеленых и мягких, летом буро-желтых, колючих, источающих зной, а между ними прихотливой змеей (гигантской драконьей кишкой) извивается цепь сорока семи озер, библейски фантастических и прекрасных: первое зеленое и твердое видом, словно малахит, другое — неправдоподобно желтое, маслянистое и как бы мертвое, третье — гагатово-черное (не агатовое, а именно гагатовое, гагат — это такая разновидность антрацита), оно черное, но когда смотришь под известным углом к солнцу, твердая стеклянная вода брызжет всеми цветами радуги, спектрально-чистыми, словно это не вода, а экран какого-нибудь супермонитора…

И там надо будет отлавливать раков. Там водятся раки, разноцветные и тяжелые, словно из золота… собственно, они и в самом деле из золота: они вытягивают золото из воды и из ила золото, молибден, уран… Каждый такой рак — пара тысяч баксов, но разве в баксах дело?..

— «Ты же лучше меня знаешь, что дело совсем не в баксах».

— «…Знаю. Но зачем тебе я понадобился? Возьми лучше Вельзевула, он этих твоих раков будет „уговаривать“, как тараканов в ванной…»

— «Чудак, да я же для твоей пользы. Знаешь: уйди от зла — сотворишь благо».

— «Знаю: уйдя от блага, не содеешь зла…»

— «Какое там благо: сожрут они тебя. Сегодня мы тебя отмазали, а завтра зазеваемся, и они тебя — ам!»

— «Ты ничего не понял, — говорит ему Вадим, — У меня все хорошо. А-атлично, Константин! Давай выпьем».

СЮЖЕТ 28/8

— Да тише вы, гробозоры! — орет вдруг Матвей, и когда становится чуть тише (все, кроме Вельзевула, замолкают и взирают на него), произносит несколько непонятных слов и заканчивает:

— … Твой Интеллигент-Профессор, побеждает в первом круге: шестьдесят восемь процентов — чистая победа!

— Ну? — говорит Вадим, осознав (не сразу), что обращаются именно к нему.

— Пальцы гну! — рявкает Матвей, поднимая над головой лэптоп, с которым он пристраивается в уголочке на диване.

— Экзитпол опубликовали… Фонд Сороса… У Профессора — шестьдесят восемь процентов, у Генерала — двадцать семь. Чистая победа в первом туре.

— У кого победа? — спрашивает Вельзевул, до которого, как правило, все доходит медленно. («Я понимаю медленно, но всегда!».)

— У Профессора!

— Как так — у Профессора? — говорит Вельзевул, и взор его обращается на Вадима. И все смотрят теперь уже на Вадима, словно он совершил что-то, вдруг, и неприличное. Он пожимает плечами.

— Так я что вам все время пытаюсь втолковать… — говорит он проникновенно, — Только вы же не слушаете.

Все молчат. Все словно протрезвели.

— Я же тебе говорю, — говорит Вадим, обращаясь к Андрею, — У меня все о’кей…

— То есть ты сделал это? — говорит Андрей медленно.

— Ну. А что тут такого?

— Что тут такого? — повторяет Андрей, — Он спрашивает: что тут такого?

— Сделал и сделал, — говорит Вадим, — Вот если бы я еще понимал: как? Андрей говорит:

— Он нас спрашивает: как? Нас!

А Юрка-Полиграф говорит: — То есть, получается, — мы зря корячились? Или не зря?

А Вельзевул говорит: — Ни хрена себе — уха! Ты сам-то в это веришь?

А Матвей говорит: — Ну, и что мы теперь будем с этим делать?

И это единственно правильный вопрос. Только вот знает ли кто-нибудь на него ответ?

СЮЖЕТ 28/9

— Друзья мои, братья! — с пафосом говорит пьяненький Вадим, держа в правой руке рюмку и с улыбкой оглядывая собравшихся — Я долго думал… Страдал… И сейчас я сделаю Вам предложение. Концептуальное. От которого нельзя отказываться! Так говорил товарищ Корлеоне-старший…

Все поворачивают к нему головы.

— Аятолла прав, я, хм, с некоторых пор… э-э-элемент эволюции, но по одиночке и меня и нас всех рано или поздно эта эволюция передавит… По одиночке мы — бессильные мира сего, как метко заметил Богдан. Ничего мы толком не можем и никуда не стремимся. «Метко заметил», а-ха-ха, претензия на каламбур дня…

Богдан горько усмехается… именно так он и сказал — «Бессильные мира сего».

— И Сэнсей прав, — Бог отсыпал нам столько… в сравнении обычными людьми… А мы что? Да, ничего… прожигаем. Никто же отчёт с нас не спрашивает… а мы и рады.

Глухое молчание… В общем-то все согласны с такой постановкой вопроса.

— Признаюсь… до сегодняшнего дня я не до конца понимал силу коллектива, силу дружбы! Вон, каких жульманов сегодня загнали под лавку… спасибо вам, братья, что встали за меня.

Вадим переводит дух.

— Баксы — не главное, но и без них никак. Мы тут с Юрой и Матвеем немножко поработали… прикинули, так сказать, некоторые наши возможности. В общем, баксы будут. В количестве, значительно превышающем наши личные потребности.

Все начинают шевелиться… про баксы, это всегда интересно…

— Короче! Организовываем из всех нас Совет директоров многопрофильной Корпорации «Драбант». Акции поровну. Соответствующего мирового уровня. С миссией — сделать мир лучше. За деньги, ибо, не фиг раздавать! У каждого есть свое дело, в нём он главный, остальные ему помогают. Ещё раз повторяю — баксы на стройку и развитие будут, сколько нужно.

Матвей с Юрием важно кивают. В казино они больше не ходили, но Матвей уже успел полностью обернуть Юрины и Жанкины деньги, отложенные на квартиру. Чисто математический расчет. По алгоритму. Да, какой, там, математический… Простейшая арифметика, если точно знать курс доллара на завтра. А он его знал. Вадим ему его говорит каждый вечер. Деньги Матвей обернул, рассчитался с Юрой и теперь за счет текущей прибыли наращивает оборотную массу валюты. Задачка для второго класса матшколы.

— Маришке с её Недоедой — детский коррекционный дошкольный центр. Да, весьма дорогой! Так, ведь, лучший в мире… все дети-выпускники в обычную школу могут поступать на общих основаниях Без диагноза УО!

— Богдан, Вова и Тенгиз — получите клинику, тоже лучшую в мире. А потому, что в ней такое будут вылечивать… все миллиардеры в мире наши. Реклама же ещё…

А Богдан — ещё и главный бухгалтер Корпорации, смотрящий за деньгами, с опытом, искать никого не надо, красота!

— Андрею — археологический и центр путешествий. Ясен пень, лучший из лучших. С музеем, конечно. И чтобы очередь к нему до Невского.

— Косте — ветцентр с зоопарком и… этим, как его… инсектариумом. Лучший в мире, никак иначе. Прибыдьный, естественно.

— Сэнсея тоже попытаемся к нам зазвать. Что попросит, то и дадим… Вдруг, ещё кого-нибудь куда-нибудь избрать понадобится… за деньги, конечно.

— Эль-де-преза к себе сманим! Пусть охраной занимается. Он лучший, говорят.

— А мы с Юрой и Матвеем, первичной деньгодобычей займемся, тоже увлекательное занятие, я вам доложу. А я ещё обсерваторию построю, звёзды люблю. И планетарий рядом, людям их показывать.

И будет нам всем счастье — делать людям счастье! За их деньги. А-ха-ха! Ещё один каламбур!

— Ну как вам предложение? А куратором благотворительных программ (как же без них-то⁈) — Маришу! Но, по утверждённому бюджету… а то она все раздаст… а-ха-ха!

Все молчат, переваривают информацию.

— А кто будет генеральным директором? — спрашивает Андрей, — Может быть, Роберт?

— Нет, — говорит Вадим, — Винчестер нам дорог как брат! Наймём гендира на рынке труда. Полно желающих попредставлять компанию в надзорных органах без доверенности за хорошую зарплату… ну и посидеть в тюряге, если что! Кабинет, секретарши, машина, бюджет… А Роберт пусть всю бумажную работу на себя берет, он насобачился у Сэнсея… и за директором присмотрит в качестве первого зама…

Сцена 29. Конец Ядозуба

СЮЖЕТ 29/1

…Ровно в двадцать два, когда избирательные участки окончательно закрылись и стало МОЖНО, запустили долгожданный митинг перед входом в штаб-квартиру. Мороз давит уже не на шутку. Уши щипает, и мерзнут пальцы в перчатках, но под бронежилетом все равно жарко, и от напряжения пот время от времени скатывается по животу и по спине.

Сергей, он же Эль-де-през и сам не понимает, откуда у него это напряжение и почему. На первый (да и на второй-третий) взгляд все спокойно и вполне обыкновенно. Привычное множество запрокинутых лиц, округлившиеся от опасения пропустить хоть слово глаза, полураскрытые рты и лихорадочная эта готовность разразиться аплодисментами, как только подскажет интонация оратора.

Оратор, как обычно, на высоте. Он совершенно уверен, что уже победил, но скромничает, обходит острые углы, однако самоощущения победителя не скроешь, и, может быть, именно поэтому он сегодня особенно хорош, раскован и щедр, он даже шутит сегодня, чего обычно не позволяет себе делать совсем («толпа не любит шуток, толпа всегда мучительно серьезна»)…

По всей площади, черной от народа, поднимается в лучах прожекторов столбы белого пара из заваленных снегом канализационных люков и облачка пара вырываются из каждого полураскрытого рта, снег в сугробах на обочине празднично серебрится, а там дальше, где площадь и толпа уходят из круга света, снег мрачно поблескивает на ветвях деревьев и на кустах бульварчика, — там тоже стоят люди, но их мало: это случайные прохожие — из тех, что прогуливают по бульварчику своих собак. И не успевает Эль-де-през толком разобраться, почему появилось в нем это ощущение болезненного напряжения, как оттуда, из-за черно-белых мрачно мерцающих кустов тянет вдруг ледяной угрозой, от которой нет спасения.

Это не прицеливание и вообще даже не «намерение совершить». Это нечто ни на что не похожее: угроза леденит глазные яблоки и жёлтая и блестящая. Как свежий гной, но — ледяная. Он цепенеет, ощущая ее, и теряет несколько замерзших в беспомощности секунд, а потом вспоминает: то же самое было пару дней назад, в точности то же самое, и шло оттуда же — из кустов — и вдруг исчезло тогда, так же внезапно, как и появилось. А вот сегодня — не исчезает… длится… наливается нечеловеческой силой… грозит лопнуть, разражается гибелью, безликой и неотвратимой. Ничего нельзя сделать. Успеть можно, а вот сделать — нельзя. Выпрыгнуть перед Профессором, закрыв его собой… схватить за пышную седую шевелюру, согнуть беспощадно пополам это импозантное туловище в мохнатом пальто, спрятать, затолкать за свинцовый фартук, наброшенный на балюстраду… просто поднять шухер…

СЮЖЕТ 29/2

Все это Да, можно успеть сделать, но все это — он знает — все это бесполезно. «Атас!», — говорит он ларингофону и успевает еще увидеть удивленное лицо повернувшегося к нему Петюни Федорчука, но тут все, что он предчувствует и чему помешать никак не может, происходит.

Светящееся яркое пятно появляется там, где стоят на бульварчике случайные зеваки, — словно включает кто-то странный расфокусированный фонарь. Продолговатое пятно, неровное, бугристое, с мутными потемнениями на нем. Пятно это стремительно наливается желтым светом, клочки пара серыми тенями крутятся по нему, все делается желтым на площади — толпа, столбы пара, запрокинутые лица. Это лицо, понимает он вдруг. Чья-то посмертная маска, понимает он. Золотая. Незнакомая.

И тут ледяная влага замерзает вдруг у него на глазах, и он мгновенно вырубается — без какой-либо видимой причины, без боли, без дурноты, только вдруг яростно обожигает язык и глотку, словно он по неосторожности хватает раскаленный кофе. Но, пахнет совсем не кофе. Запах сильный, незнакомый и, скорее, неприятный. Чистилище, думает он отвлеченно — сквозь желтый туман. Он и сам не знает, откуда и почему всплывает у него в мозгу это слово, которое он слышал за всю жизнь, может быть, два раза и уж точно никогда не произносил вслух сам. Чистилище, чистилище, повторяет он молча, пытаясь мучительно понять, почему все вокруг желтое и почему он сам не стоит уже, а сидит, прислонившись спиной к балюстраде — ног и рук у него нет, горит ошпаренная глотка, глаза в орбитах ледяные и следят (сами собой, без всякого его на то желания), как Толян с Фанасом, согнувшись словно под бомбежкой, уволакивают в дом длинное мертвое тело в белом мохнатом пальто.

Сюжет 29/3

Навстречу им, в клубах пара, выскакивают заполошные штабисты с ошалелыми лицами и ребята из внутренней охраны. И все это происходит в желтой плотной тишине, словно уши ему забило тугими влажными тампонами. Петя Федорчук вдруг заслоняет собою всю эту немую картинку — присаживается на корточки, заглядывает в лицо, проводит рукой перед глазами, и сейчас же тампоны из ушей пропадают куда-то, и Эль-де-през понимает, что никакие это не тампоны, а плотный истерический ор сотни надсадных глоток — соединенный вопль толпы в последнем градусе паники. И сквозь этот вопль Петюня спрашивает (вполне спокойно и даже деловито):

— Ну, ты как? Дырок нет?

— Не знаю, — говорит Эль-де-през и подтягивает к себе непослушные ноги.

— Что это было? — спрашивает Петюня, помогая ему подняться.

— Не знаю.

Ноги ватные, но держат, а на руках почему-то не оказывается перчаток, и обе ладони в ссадинах — продольные ранки распухают, сочатся сукровицей, и он машинально лижет их, как в детстве.

— Ты его видел? — спрашивает Петюня.

Лицо его, румяное и спокойное, ничего не выражает, кроме деловитого интереса. Смоляные волосы стоят торчком, как всегда, и, как всегда, он аккуратен и готов к любому повороту событий. Только вот «Макаров» у него в руке смотрится не совсем все-таки обычно.

— Не знаю, — говорит Эль-де-през в третий раз и спрашивает сам:

— Профессор как?

— По-моему, пизд_ц, — говорит Петюня. Он больше уже не вглядывается в лицо Эль-де-преза, он смотрит поверх его головы, на площадь, ищет там глазами что-нибудь достойное внимания и, видимо, не находит.

— Точно, не видел? — спрашивает он снова. Тогда Эль-де-през, сделав над собою усилие, разворачивается на сто восемьдесят градусов и тоже смотрит на площадь. Там полно бегающих людей, орущих во всю глотку и явно не знающих, куда бежать и где укрыться. Это похоже на панику тараканов в ванне, но там и еще довольно много таких, которые не бегают, а лежат на снегу — человек двадцать, а может быть, и пятьдесят, они лежат поперек площади, образуя какую-то почти правильную фигуру, длинный овал, протянувшийся от бульварчика досюда. Некоторые шевелятся и пытаются встать, но большинство лежит неподвижно. Совсем неподвижно. Похоже, им тоже пизд_ц.

— Вон там что-то было, — говорит Эль-де-през, — На бульварчике, в кустах.

— Что именно?

— Говорю тебе — не знаю. Не видел.

— А почему ты сказал «атас»?

— Потому что почуял.

Петюня смотрит на него, сделав губы дудкой.

— Ну да, ну да. За это тебе и деньги платят… А сейчас чуешь что-нибудь?

— Не знаю. Скорее, нет.

— Ладно, — говорит Петюня решительно, — Пойдем посмотрим.

СЮЖЕТ 29/4

Они спускаются по пандусу и идут через площадь — Петюня (с «Макаровым» наголо) впереди, Эль-де-през следом — на ватных ногах, в которых, словно он их отсидел, бегают теперь огненные искры. Слева, на тротуаре, толпятся люди, они уже тише, орут, но не так пронзительно, как раньше, и их становится заметно меньше — видимо, самые напуганные убегают отсюда совсем, а остаются самые неистребимо-любознательные… А справа где черные тела — совсем тихо, только сухой надрывный кашель там раздаётся, мучительный и множественный, как беспорядочная стрельба. И стоит сильный, горьковатый и совершенно здесь неуместный запах — не то взбаламученной старой пыли, не то горелой бумаги.

— Петюня, ты запах слышишь какой-нибудь?

— Ну?

— Чем пахнет?

— Пахнет, что мы с тобой остались без работы, — говорит Петюня и невесело улыбается, оглянувшись через плечо скошенным свирепым глазом.

Он говорит и еще что-то, но тут в толпе слева совсем уж истошно вопят («Скорую! Скорую вызывайте, козлы!»), и Эль-де-през Петюню не слышит и не переспрашивает. Петюня шутник, а сейчас не до его шуток. Эль-де-през осознаёт, наконец, что произошло, и это осознание обжигает его так, что он окончательно приходит в себя. Он дело проваливает. Хозяин поручает ему дело, а он это дело проваливает. Первый раз в жизни, но зато уж целиком и полностью и без каких-нибудь разумных оправданий…

«Но ведь я ничего не мог сделать, — думает он отчаянно, — Невозможно было что-нибудь сделать…»

Он понимает, что это — не оправдание. Да он и не пытается оправдываться. Так, бессмысленное бормотание это — убогое бормотание покалеченной профессиональной чести. Слушать это бормотание никто не станет, да и некому его будет слушать… Петюня шагает быстро, и они уже на бульварчике, среди кустов, сугробов и серебристых деревьев. Здесь сумрачно и пустовато — только в отдалении кучкуются беспорядочно какие-то темные неуверенно движущиеся туда-сюда личности. И тихие собаки. Все, как один, эти люди с собаками. И больше ничего здесь, конечно же, нет. Мертвенно светят ртутные лампы сквозь переплетения ветвей. Снег весь затоптан, собачьи какашки чернеют, и среди этих какашек, в самом конце бульвара лежит неподвижное тело со свалившейся в снег шапкой. Черный беспризорный пудель с волочащимся ремешком бродит тут же неприкаянно, и Эль-де-през мельком отмечает, что собаку бьет крупная дрожь, и вспоминает почему-то про Мефистофеля… Какая-то связь между этим черным пуделем и Мефистофилем… он забыл, какая.

— Ну что? Чуешь здесь чего-нибудь, нет? — спрашивает Петюня, настороженно озираясь.

— Нет. Понимаешь… остыло уже все… Не знаю, как тебе объяснить…

СЮЖЕТ 29/5

— Надо же, ты посмотри, как они все лежат, — говорит Петюня, — Как сигара, точно? Он засовывает «Макаров» в кобуру за пазухой и глядит на это неправдоподобно правильное пятно, образованное на заснеженной площади лежащими телами. Это действительно сигара. В ближнем острие ее они сейчас стоят, а дальнее упирается в балюстраду, где теперь никого уже нет, только мечутся заполошные штабисты без пальто и без шапок. Словно язык ядовитого пламени из некоей гигантской форсунки вылетел откуда-то отсюда, из-за кустов, и выжег всех, кто оказался на пути к намеченной цели.

— Огнемет, — говорит Петюня, — Или газомет какой-нибудь.

Не было никакого огнемета, хотел сказать Эль-де-през, но не сказал, потому что Петюня и сам знает, что не было ни огнемета, ни газомета, а было здесь что-то такое, о чем они никогда раньше не слыхивали. Да и никто, наверное, не слышал.

— Больше всего это похоже на лазер, — говорит все-таки Эль-де-през. На всякий случай. Он понимает, что зря.

— А почему тогда — сигара? — сейчас же возражает Петюня.

— Пшел, пшел отсюда, — говорит он пуделю, который пытается к ним приблизиться, — Пшел, говорю!

— Отстань, — говорит Эль-де-през нервно, — Не трогай его.

— Да ну его в жопу! Терпеть ненавижу блохастых.

— Может быть, он — этого… вот этого…

Петюня наклоняется и суёт два пальца за воротник лежащему, потом снова выпрямляется, вытирает пальцы об куртку и, весь скривившись, покачивает головой. Лицо у лежащего серое, свинцовое, безжизненное, и Эль-де-през вдруг снова чувствует запах горелой бумаги. Он заставляет себя присесть на корточки. Запах идёт от тела. Но никаких следов огня нет. И вообще нет никаких следов поражения. Просто лежит, подломив под себя тряпочные руки, мертвый человек с полуоткрытым ртом и стеклянными глазами на темном сильно небритом лице. Бомж какой-то. Неподвижный, брошенный кое-как, в точности такой же, как и те несколько десятков, что на площади. И пахнет от них от всех горелой бумагой. Или подгоревшей кашей. Или паленым волосом…

СЮЖЕТ 29/6

Но на площади все-таки остаются живые. Двое или даже трое — шевелятся, а один вообще поднимается и, сгибаясь в мучительном раздирающем кашле, пошатываясь, почти с ног валясь от этого кашля, бредет сейчас прочь, куда-нибудь, подальше отсюда…

— Ну? — говорит Петюня нетерпеливо.

Он, видимо, все еще ждёт от Эль-де-преза откровений. Петюня простой человек: обосрались — ладно, давай хоть информацию какую-нибудь соберем.

«Что именно произошло? Каким образом? Где располагался? Как ушел?»

Эль-де-през заставляет себя шевелиться — еще раз оглядывается (ничего нового не обнаруживает), огибает тело, трясущийся пес суётся ему в ноги унылой мордой, он осторожно огибает и пса (мельком думает: вот бы кого сейчас допросить — этот, наверное, все видел), на снегу вдоль кустов много собачьих следов, человеческих нет совсем, а по ту сторону кустарника снег и вовсе лежит нетронутый.

Похоже, палили прямо с дорожки, из-за спины этого… который с пуделем… поверх его головы и поверх толпы: балюстрада отсюда отлично просматривается, театрально освещенная прожекторами. Выпаливает и — уходит себе, не торопясь, в сторону Белоберезовой, где фонарей раз-два и обчелся и где у него, скорее всего, стоит машина. А может быть, и вверх по бульвару уходит — спокойно, по дорожке, без паники и суеты, между деревьев, между собак и собачников…

— Я вот чего не понимаю, — говорит он Петюне, — Ведь я его почуял. Однозначно. Но почему я уверен был, что ничего нельзя сделать? Ни прикрыть, ни спрятать — ничего. Безнадежно было, понимаешь?

Он замолкает, потому что ни рассказать, ни объяснить толком он все равно ничего не умеет. Да и бессмысленная это затея — объясняться с Петюней. При чем здесь Петюня? Ты свои объяснения прибереги лучше на будущее, думает он неприязненно. Тебе теперь всю жизнь придется объяснительные писать…

«Лучший друг президентов», мудила-грешник… А что я могу, спрашивается? Мое дело маленькое: я должен его почуять. Почуял? Почуял. И что? А ничего! Ничего нельзя сделать. Вот этого мне никогда и никому не объяснить, думает он с отчаянием. Как объяснить, откуда я знаю, что ничего нельзя сделать…

— А ты-то? — говорит он Петюне. — Неужели ничего не видел? Совсем? (Петюня мотает румяными щеками.) Совсем ничего?

Он не ждёт серьезного ответа. С какой стати? Но Петюня, вдруг, отвечает вполне серьезно, хотя и коротко. Он ничего не видел. Все было совершенно нормально, а потом он слышит «атас», тут же (по инструкции) поворачивается, чтобы заслонить «тело», но Профессор уже падает — как стоит, с поднятой рукой, — падает на спину, и его тут же подхватывают Фанас с Толяном.

СЮЖЕТ 29/7

— … А ты стоял на коленях и, вроде бы, пытался перебраться за перила, а потом повернулся и сел спиной. И, похоже, тут же вырубился вчистую…

— И выстрела не видел?

— Не было выстрела.

— А что было?

— А ни хрена не было, — говорит Петюня Федорчук, — Вдруг все начинают падать, а другие орут и бегают туда-сюда, как тараканы… — Да пош-шел ты, каз-зел! — шипит он с ненавистью и пинает в бок пуделя, который опять пытается приблизиться.

Пес, издавши ёкающий звук, отскакивает и опрометью бросается прочь. Он скачет вверх по бульвару, опустив голову, свесив уши до земли и уставив нос в снег, словно пытается обнаружить там что-нибудь жизненно для себя важное. Поводок волочится следом, подпрыгивая на замерзших какашках. Эль-де-през смотрит, как он бежит, и думает: взять его домой, Сережке-маленькому? То-то радости было бы. Но ведь и этого даже нельзя: аллергия, мать ее туда и сюда. Ну, что за жизнь такая паршивая, беспросветная! Ничего нельзя, и ничего впереди нет хорошего, кроме гнилых неприятностей… Он все еще смотрит вслед убегающему псу, когда начинают выть, сверкая огнями по площади налетевшие сразу с трех сторон «ноль-тройки» и милицейские «луноходы».

Лирическое отступление №6. «Геена Огненная»

Фрагмент лекции по «Инсинераторостроению» (инсинераторы — установки для термического обезвреживания опасных отходов) — II курс специальности «Обращение отходами», цикл «Введение в специальность».

… Я оттдёргиваю шторки и с заранее прикнопленного плаката на собравшихся, страшно и презрительно, слегка щуря свои безумные желтые глаза, уставляется жуткая Тварь. Тварь, действительно, жуткая… Вся в торжественно-тёмном пламенном ореоле, она молча кривит на сидящих в зале свою мерзкую пасть с двумя рядами ужасных острых зубов, с которых стекает… конечно, кровь! Человеческая кровь, сразу видно!

Изображение этой Твари я, когда готовился к лекциеи, сдуру, показал своему младшему брату — «разбойнику» Жене. Эх-х, лучше бы, я этого не делал! Мой совершенно бесстрашный младший брат тут же закатил глаза и свалился в эпилептическом припадке, хотя, эпилепсии, у него сроду не было. Даже не плакал… хоп, и уже лежит, трясётся. Ох, и испугался же я… Но, пронесло, брат быстро очухался.

Причём, такая же история была, когда дёрнул меня чёрт, помогая младшей дочери писать школьный реферат о профессии родителей — я показал ей служебное видео на предмет работы конструкций своих лучших в мире инсинераторов-крематоров. Это для отчетности снимали кремацию любимца детей — жирафа из зоопарка города Екатеринбурга. Он умер. Не насильственной смертью. Старенький уже был и просто вышел его срок, вот и умер… И естественно, в мой стандартный крематор для трупов бродячих собак и кошек, этот жираф целиком, ну, никак не залазил. Тогда, не теряя времени, работники зоопарка наняли двух местных Ахметок с бензопилами. На заднем дворе зоопарка, Слава Богу, без детских глаз, труп жирафа резали на куски, отдельно — шею, ноги, голову, хвост… и по куску закидывали в мой крематор. Горело хорошо! «Чёрного» дыма не было.

После страшной истерики дочь и её мама, моя жена Ира, со мною не разговаривали месяц. Ничего не помогало… ни объяснения, что это не я резал жирафа бензопилой, что надо кому-то делать и эту работу…

Мораль — не всё служебное кино стоит показывать детям. И взрослым, тоже!

* * *

В аудитории тишина. Детки прижали ушки и слышны только шепотки:

— Ой, мамочка, я боюсь-боюсь… ща, как бросится…

— Да, не ссы ты, она же нарисованная!

Торжественно возглашаю гнусавым голосом всем известного Гоблина:

— Ка-Хенном… Джаханнам… Гэй бен-Ином…

— … Земля сыновей Еннома… Место, где всегда горит огонь…. Благоволите, коллеги — Геена Огненная, собственной персоной! Символ Судного дня у иудеев, Сущего ада у мусульман и Второй смерти у христиан.

Делаю театральную паузу и продолжаю лекцию уже нормальным голосом:

— На самом деле, так называется узкая глубокая долина к юго-западу от Иерусалима, тянущаяся от города аж до Мёртвого моря. До прихода евреев в Ханаан эта долина принадлежала большой и дружной семье по фамилии Енном, отсюда варианты названия.

— … Две бабушки, два дедушки, тёща, мать, отец и пятеро их сыновей, плюс, три племяша по отцовской линии на обучении, ежедневно занимались тем, что на своих крепких и лохматых мулах, впряженных в широкие и длинные повозки, собирали и вывозили из жилищ, магазинчиков и ремесленных лавочек древнего Иерусалима разнообразные отходы — остатки растений, пищи, ткани, шкур и ещё много чего. Кроме человеческого дерьма, которое считалось удобрением и стоило очень дорого.

— … В общем, нормальные потомственные мусорщики. Они становились со своими повозками на перекрестках ханаанских селений, примерно в полдень, и гортанно возглашали:

— Эшпа! Никайон! Зевель! Лихлук! — и со всех дворов к ним неслись шустрые ханаанские мальчишки и шли степенные жёны-домохозяйки, с корзинами и мешками, набитыми отбросами.

… И всё это «богатство», собранное за день, потом свозилось в ту самую долину, где семья имела четыре мощных печи туннельного типа, вот их схема… и в них всё сжигала до тла. То есть, очень качественно сжигала, кроме горстки пепла, в этих печах вообще ничего не оставалось. Такая конструкция! Кстати, печи такого типа, до сих пор широко применяются в мире для различных целей, в основном для обезвреживания (уничтожения) опасных фито- и биологических отходов. Их же использовали в концлагерях. Контрольный вопрос:

— Почему в фильмах о войне печи лагерных крематориев, туннельные по конструкции, дымят? И так было на самом деле.

— Их перегружали!

— Верно! Нарушали регламент эксплуатации.

— … Так и жили. Муниципалитет платил, семья Енном собирала, вывозила и уничтожала городские отходы термическим способом. И так, из года в год. И все были довольны. Чистый город, это же здорово, согласитесь!

— … И всё было бы и дальше хорошо и спокойно, — продолжаю я свой исторический экскурс, — Только, повадились к ним в долину местные языческие жрецы, которые молились неким языческим идолам и вместе с иерусалимскими отбросами в жертву тем идолам сжигали в этих печах… некоторое количество ханаанских младенцев, производя при этом воздевания рук к небу и произнося какие-то невнятные бормотания. И ведь не откажешь… проклянут и еще каких-нибудь пакостей наделают…

— … Всё это о-очень не понравилось главному еврейскому пророку Моисею, который только что вывел к Мёртвому морю своё неспокойное племя после 40-летних скитаний по пустыне и, как раз, разбирался, что и как устроено на земле, обещанной им его Богом — Шем ха-Мефорашем.

— … И Моисей, от лица этого своего Бога, анафемствовал язычников по грехам их! И язычники анафемствовались — в основном, разбежались. И Ханаанское Царство пало.

— … А первый в мире мусоросжигательный завод, коротко, МСЗ, прекратил свое существование. «Геена Огненая» стала символом. А, туннельные печи со временем развалились, но места установки их фундаментов можно угадать в долине до сих пор. А Иерусалим перестал быть чистым городом.

— … Таким образом, с мусоросжиганием человечество живёт более десяти тысяч лет и знает о нем все, и плюсы и минусы, тогда как с другими способами избавления от мусора, предлагаемыми сегодня «зелеными» как панацею, ничего не ясно. Всё же определяется в бою! Вот, пройдет, десять тысяч лет, и скажем про эти способы…

Сцена 30. Хоспис

СЮЖЕТ 30/1

Декабрь

Они отбывают точно в десять и по дороге большей частью молчат. Сэнсей сидит на обычном своем месте (самом безопасном, справа сзади) и вообще не произносит ни слова — только в самом начале, усаживаясь, тихонько здоровается с Тенгизом.

Новость насчет Интеллигента его просто раздавила. Никогда прежде не видел его Роберт таким тихим и покорным. С самого раннего утра, с момента, когда звонит какой-то доброхот от Аятоллы и преподносит подарочек — он ничего не хочет, на все согласен и только кивает, как носом клюёт, причем каждый раз — с некоторым запозданием, словно до него не сразу доходит.

Тенгиз, оказывается, о вчерашнем знает все и даже, видимо, больше. По своим каналам. О деталях — умалчивает и вообще, увидевши Сэнсея, делается молчалив. Он управляет машиной с необычной для себя осторожностью, никаких разговоров не заводит и только иногда сквозь зубы отпускает очередную порцию (вполголоса) «блинов» пополам с энергичными инвективами в адрес «долбаных наледей, выледей и проледей».

А Роберту уж совсем не до разговоров. Он думает о «странных превратностях бытия», о несчастном Интеллигенте-Профессоре, о бедолаге Ядозубе, но более всего — о предложении Вадима, безусловно интересном. Но, вот что скажет Сэнсей?

Прибывают на место ровно в двенадцать. Тенгиза оставляют в машине. У дверей палаты Сэнсей останавливает Роберта и говорит ему тихо:

— Подождите здесь. Только не исчезайте, пожалуйста. Может быть, я вас позову. И я не хочу, чтобы мне мешали.

Это хоспис для богатых. Для очень богатых. А может быть на самом деле и не хоспис даже. В хосписах доживают безнадежные. А здесь — дворец надежды. Дом Самой Последней Надежды… Роберт старается не прислушиваться к невнятному голосу Сэнсея из-за дверей палаты (голос этот вдруг выкристаллизовывается из тишины — то ли Сэнсей дверь закрывает недостаточно плотно, то ли звукоизоляция здесь, как в доходном доме)…

И вдруг…

СЮЖЕТ 30/2

… за спиной, за дверью, голос Сэнсея становится вполне различим, и, совершенно того не желая, Роберт слышит:

— … Ничего не изменится, пока мы не научимся что-то делать с этой волосатой, мрачной… наглой, ленивой обезьяной… Голос снова делается невнятным (словно бы Сэнсей расхаживает туда-сюда по палате и сейчас поворачивается спиной к двери). И вот ведь что поразительно: все довольны! Это как неграмотность, представь это себе на минутку. Тысячелетиями неграмотные люди — норма. Надо что-то предпринимать. Немедленно и решительно…

Но Роберт не предпринимает ничего. Он слушает. Подслушивать дурно. Но ведь он не подслушивает. Он — слушает!

— … И это совсем не то, что читать поганую цепь времен. Цепь пороков и нравственной убогости. Ненавистный труд в поте лица своего и поганенькая жизнь в обход ненавистных законов… Пока не потребуется почему-то этот порядок переменить.

Тут, Сэнсей, видимо, и сам замечает, что дверь плохо прикрыта — голос его приближается, и дверь захлопывается. Со щелчком. Но без скрипа. Роберт переводит дух.

«Может он тренируется в произнесении какой-нибудь там нобелевской лекции перед зеркалом в пустой прихожей. Или, может быть, она сегодня в себе? Бывает же она в себе. Хоть и редко очень. И с каждым месяцем, все реже…»

Новое там, у Сэнсея, есть. Пополам со старым. Это сильно у него получается, с отчаянием и страданием. Что-то загадочное и даже сакральное, может быть, должно произойти с этим миром, чтобы Человек Воспитанный стал этому миру нужен. Но, вот, беда: не знаем мы, что надобно нашему бедному сволочному миру и что с ним еще должно произойти, чтобы он захотел, наконец, Человека Воспитанного. Да только мы ведь вообще массы вещей не знаем. Причем гораздо более элементарных. Например, что Вальтер Скотт писал свои самые знаменитые романы под псевдонимом, а точнее говоря, вообще анонимно? Что кровавый Пол Пот — изначально мягкий, интеллигентный, скромный человек, любящий и даже нежный отец, и звали его в молодости Салот Сар? Какие, например, последние, предсмертные слова Василия Львовича Пушкина? «Как скучны статьи Катенина!» — говорит он напоследок. (Вот как надо любить литературу!)

СЮЖЕТ 30/3

Роберт пытается вспомнить еще что-нибудь — неожиданное, из недавнего чтения, — и даже вспоминает… но тут в коридоре начинаются перемещения и он отвлекается на суконную реальность. По ковровой дорожке не спеша, но уверенно, приближается довольно странная пара. Кресло-каталка, толкает её невысокий, но явно очень крепкий, широкоплечий человек в черном спортивном костюме с неразборчивой красной эмблемой на сердце, а в кресле восседает нечто совсем уж несообразное — инвалидное тело, все в голубом, с серебром и золотом, с серебряными и золотыми драконами от шеи до пяток — голый белый череп, космато-чернобородый, в неестественно огромных черных очках, закрывающих половину лица. Роберт поднимается и занимает свой пост — спиной к двери — стараясь держаться уверенно и независимо, как и подобает настоящему бодигарду.

«Тенгиза бы сюда, — думает он мельком, — Очень не помешает здесь старина Тенгиз».

Пара приближается, и теперь Роберт может видеть глаза того, кто катит коляску. Неприятные глаза. Волчьи. Или, скорее, пожалуй, змеиные. Равнодушные, как у пресмыкающегося, но при этом прозрачные, светлые. Да, без Тенгиза мне здесь не обойтись. Роберт вытаскивает из-за пояса мобильник. А может быть, они не к нам? Но, они именно к ним. Коляска останавливается в шаге от двери, и косматый инвалид говорит высоким, слегка надтреснутым голосом:

— Здравствуйте, мой дорогой. Мне бы к Стэну Аркадьевичу. К господину Агре.

В этот момент Роберт узнаёт его: это тот самый Великий Целитель (по имени Лешка-Колошка), к которому они уже Татьяну Олеговну возили без всякого толку. Только, космами с тех пор оброс, словно команданте Че Гевара. И бодигарда себе завел.

— Господин Агре сейчас не принимает, — говорит ему Роберт без всякой приязни.

— Ничего-ничего. Меня примет.

— Господин Агре просил его не беспокоить.

Роберт говорит почти механически, а сам поглядывает краем глаза на вражеского бодигарда и лихорадочно думает: пора нажимать аларм на мобильнике или еще рановато будет?

— Мой дорогой, — говорит между тем Целитель надтреснутым голосом, совершая успокоительные помывания белыми ладонями, — Все путем. Стэн Аркадьевич мне назначил на это время…

— Имею приказ не беспокоить.

— А я тебе объясняю, что меня именно ждут, непонятливый ты человек…

Беседа явно заходит в тупик, и живое воображение рисует Роберту малопривлекательную картинку неизбежно надвигающегося насилия: тычок в болевую точку, воздействие на отключающую точку и прочие прелести, описанные в современной литературе о гангстерах и киллерах. И он нажимает тревожную кнопку на мобильнике и, так сказать, препоручает себя своей судьбе.

— Я, мой дорогой, не люблю, когда мне препятствуют… — повышая надтреснутый свой голос, провозглашает напористый инвалид, и тут, слава Богу, дверь растворяется, и Сэнсей появляется, как Бог из машины. Лицо у него озабоченное и напряженное до незнакомости, и он говорит:

— Алексей. Я Вас жду. Проходите… Один! — добавляет он сейчас же, уловив движение змеиноглазого плечистого человека.

Возникает суета. Кресло-коляска проходит в дверь не вдруг, приходится покорячиться, причем корячатся все, включая и роскошного инвалида Алексея. Он обеими руками крутит туда-сюда никелированные колеса, приговаривая на разные лады:

— Один, обяза-ательно один… Вот видите, дорогой мой, а вы мне не верили… Я, Стэн Аркадьевич, говорю ему: назначено мне! А он стоит, как Мамаев курган…

СЮЖЕТ 30/4

А тем временем слева по коридору уже приближается, двигаясь с быстротой почти неестественной, хмурый Тенгиз, готовый к самому худшему… но тут кресло протискивается внутрь, дверь захлопывается, и в коридоре остаются трое — трое бодигардов, слегка запыхавшихся и все еще настороженных. Но напряжение уже отпускает их, уходит, как воздух из проколотой шины. Как болевой приступ. Как шок. Плечистый человек последний раз обмеряет их прозрачными, абсолютно равнодушными глазами, поверачивается (через широкое левое плечо) и удаляется в холл, к телевизору, садится напротив, берет со столика газету и тут же ее разворачивает — быстро и жадно, словно скучает по новостям. Ничего не остаётся, как тоже отступить на исходные.

— Память стала совсем плоха, — говорит Тенгиз, — Все забываю. Имена, адреса, явки… Нет, в самом деле. Давеча, представь себе, забыл фамилию клиента. На языке вертится, а вспомнить, блин, не могу.

— Это называется шперунг, — объясняет Роберт рассеянно, — Заикание памяти.

— Да, это я уже знаю… «Запомнить нетрудно — вспомнить трудно». И так далее. Относительно «пыльных чуланов у нас в черепушках»…

— Цитируешь помаленьку? Я скоро по индексу цитирования выйду у вас на первое место.

— Уже вышел, блин. Лицо, приближенное к телу. Только тебя и цитируем…

СЮЖЕТ 30/5

Тут раздаётся чириканье мобильника, и потенциальный противник торопливо вытаскивает из кармана трубку. Он говорит тихо, но слышно его хорошо, и тем более непонятным кажется то, что он говорит.

— … Белую? Ну да — серебристую… Есть. Только в левом нижнем ее не было… Вчера. Понял. Есть… Есть… Сделаем. Есть.

Он прячет мобильник и, не повернув головы кочан, быстрым шагом удаляется по коридору в ту же сторону, откуда десять минут назад появился.

— Кто такие, не совсем понимаю… — говорит Тенгиз раздумчиво, — Или ты их знаешь?

— Представления не имею, — врёт Роберт, чтобы не заниматься дурацкими утомительными объяснениями.

— По-моему, этого, в роскошном халате я где-то видел… В кино, может быть? В рекламном ролике?

— Ну, со вторым-то тебе все ясно, я полагаю?

— О да, — говорит Тенгиз, — Здесь, блин, разумных вопросов нет и быть не может.

Роберт не возражает, и Тенгиз, понизив голос, спрашивает:

— Худо? — он мотает головой в сторону палаты.

— Не знаю, — говорит Роберт, — Не видел. Думаю, что худо.

Он опять кривит душой, но не объяснять же было ему про нобелевскую лекцию, которую Сэнсей читает полутрупу.

— Б-блин, — говорит, огорчившись, Тенгиз, и они оба надолго замолкают.

СЮЖЕТ 30/6

Потом Тенгиз спрашивает:

— И как тебе нравится вся эта история? Я имею в виду — с Интеллигентом, Вадимом и Гришей.

Роберт пожимает плечами.

— Да, господа мои, — говорит Тенгиз, — Воистину: все, что неестественным путем начато, неестественным путем и закончится.

Роберт возражает без всякого азарта:

— Чего уж тут неестественного: шлепнули, как простого, заскорузлого лоха. Если отвлечься от деталей, разумеется. Детали — да. Тут остается только руками развести.

— Нет, голубчик, не говори. Не как простого. Совсем не как простого. И не только в деталях дело. «Если бы ненавидящие взгляды могли убивать, население бы сильно поубавилось». Ядозуб — он это умел. Он был олгой-хорхой, только вы все в это поверить не умели… А вот знаешь ли ты, кто охранял Интеллигента? Эль-де-през. Лично.

— А кто это? — Роберт удивляется, — «Кто таков, почему не знаю?». Кто-нибудь из наших?

— О да! И не кто-нибудь, а Серега Вагель.

— А… «Идеальный бодигард». Я слышал про него, но с ним незнаком.

— Естественно. Он никогда с нами не общается. Вернее, редко.

— Куда уж реже. Никогда.

— Это с тобой — никогда. А с нами, с простыми людьми, редко, но все-таки общается.

— Что ж он его не спас, если он «идеальный»?

— В том-то и проблема, блин. Видимо, против лома нет приема.

— «Нету лучшего приема, чем сидеть все время дома», — цитирует Роберт, и они снова замолкают.

СЮЖЕТ 30/7

И тут Роберт, вдруг, ни с того, ни с сего (а в общем-то понятно почему) вспоминает давний разговор, который имел место между Сэнсеем и человеком Аятоллы, — разговор по поводу Интеллигента, которого они, впрочем, дружно и не сговариваясь, называли «наш Профессор».

«В экономике наш Профессор обладает скорее убеждениями, нежели познаниями», — говорит тогда человек Аятоллы.

И Сэнсей вежливо замечает, что это звучит, как цитата.

«А это и есть цитата», — замечает человек Аятоллы (лощеный, длиннолицый, длиннорукий, вообще длинный, безукоризненно вежливый, весь с иголочки — от лакированных штиблет до употребляемых цитат).

«Но, однако же, согласитесь, к месту».

«Вот как? И откуда же это?»

«Представьте себе, не помню. У меня странная память: я хорошо запоминаю тексты, но совершенно не помню ссылок».

Тут Сэнсей смотрит на Роберта, и Роберт не подводит:

«Андрэ Жид. „Подземелья Ватикана“. Перевод Лозинского. Цитата не совсем точная».

«Спасибо, — говорит ему Сэнсей и снова обрашается к человеку Аятоллы и к теме разговора, — Но ведь ему и не надо обладать познаниями, нашему Профессору. Достаточно убеждений. Он же политик, а не экономист».

«Мы придерживаемся ровно такого же мнения», — мгновенно откликается человек Аятоллы, и они, видимо, говорят о деталях (и теперь понятно, о каких: как поэффективнее настрополить беднягу Резалтинг-Форса) — во всяком случае, Роберт тут же отослан готовить кофе по-турецки…

Сцена 31. Совершенно нет времени…

СЮЖЕТ 31/1

Роберт борется с воспоминанием, которое вдруг проступает… собственно, понятно, почему — чистая же аналогия, сама собой напрашивается, выползает из тины памяти, как мрачное уродливое животное… Справиться оказывается невозможно, и он осторожно позволяет себе вспомнить. Не целиком. Абзацами. Чтобы не вспомнить лишнего. Поминутно натыкаясь на лишнее и судорожно загоняя это лишнее обратно, в самый глубокий подвал.

Звонок в ад, вот что это было. Господи, как Сэнсей не хочет туда звонить! Отбрыкивается, шипит, злится, мучается почти физически и в конце концов звонит — сразу сделавшись такой фальшиво-бодрый, исполненный казенного оптимизма и вымученного участия А клиент уже умирает. Безнадежно. Саркома легкого. Роберт все это слушает и слышит — по отводной трубке (постоянная его чертова обязанность — слушать по отводной трубке, если нет отменяющего распоряжения, черт бы все эти порядки подрал…)

«Стэнни, милый… Это такая мука… такая мука… Брось все, забудь. Не наше это дело… Такая расплата, Стэнни» (Слабый голос из чадящего пекла. И видение: чадной, черной, наглухо закупоренной комнаты. Черный платок на ночнике. Бессмысленное и беспощадное пятно света на простынях. Удушье. Страх. Боль. Смерть.) И беспорядочно бегающие (как всполошенные тараканы) бессмысленные вопросы: что «бросить, забыть»? За что «расплата»? Что еще за «наше дело» — «не наше дело»? Да понимает ли, о чем речь, сам Сэнсей? И вообще — слышит ли? Бормочет какую-то жалобную чушь.

СЮЖЕТ 31/2

Роберт улавливает боковым зрением какое-то нештатное движение за спиной и оборачивается. Сэнсей стоит на пороге палаты. В своем полосатом нелепом костюме, похожий то ли на беглого зэка, то ли на остолбенелое привидение. Зеленовато-бледный. Потный — крупные капли дрожат на лбу и на шее у него, катятся по лысине. Глаза не мигают. Он не в себе. Роберт шагает к нему подхватить под локоть, проводить к креслу, но Сэнсей отстраняет его ладонью, сам (неверными ногами) проходит в глубь холла, сам опускается на диван, сидит несколько секунд с прямой спиной, а потом словно вдруг обрушивается внутрь себя — оседает, как оседает умело взорванное здание, — и лицо его разом перекашивается и обессмысливается.

«Не надо было ему сюда ехать» — думает Роберт с ожесточением.

Он достаёт трубочку нитрокора, отсыпает на ладонь три крупинки, предлагает. Сэнсей, как послушный ребенок, высовывает язык — плохой, обложенный, с трещинами Не надо было ехать. Какого черта ему вообще сюда ездить? Какой от него здесь прок? Только сердце зря себе рвет. Вражеский бодигард опускает журнал и с каким-то пристальным, сочувственным, пожалуй, даже, интересом наблюдает за происходящим. Еще любопытствующих нам только здесь и не хватало. Роберт делает шаг в сторону, чтобы загородить Сэнсея собой, загораживает его демонстративно и внаглую: охота тебе наблюдать — наблюдай мою задницу…

СЮЖЕТ 31/3

— Он сказал, что поставит ее на ноги, — говорит Сэнсей — невнятно, словно озябшими губами и умоляюще смотрит на Роберта.

— «Встань и иди». И она пойдет. А я не верю.

Роберт молчит. Что тут говорить? И в голову ничего даже не приходит. И тут вдруг подает голос вражеский телохранитель:

— Надо верить! — говорит он истово, — Верить надо! Если Он сказал, значит, надо верить!

Сэнсей поворачивается к нему всем телом и отстраняет Роберта, чтобы не мешал. (Без всякой деликатности. Как предмет обстановки.)

— Вы считаете, что это возможно? — спрашивает он с отчаянием.

— Это не я так считаю. Это Он так считает, («Он» у него явно получается с большой буквы.) — А значит — надо верить!..

Сэнсей что-то блеет в ответ, что-то жалостливое до непристойности, но Роберт их уже не слушает. Новое действующее лицо появляется в коридоре (со стороны лестницы, что слева): фигура, странно и в то же время страшно знакомая, но совершенно здесь неуместная, — невысокий человек с лицом красно-коричневым и поблескивающим, словно головка курительной трубки, маленький, коренастый, уверенный, — останавливается, наблюдая за ними и в то же время неспешно и откровенно застегивая ширинку. Страхагент. Ангел Смерти. Только почему-то в белом докторском халате и даже при хирургической шапочке слегка набекрень.

СЮЖЕТ 31/4

«Что он здесь делает?», — думает Роберт.

А рядом со страхагентом объявляется между тем еще один белый халат, и еще один, и еще целый консилиум вдруг образовывается в коридоре, тихий, почтительно взирающий на краснолицего (все как один с папками подмышкой, с докторскими наушниками на шее, в белых шапочках, и почти все — в очках). Человек пять. Может быть — шесть. Ежедневный обход — с главврачом во главе — медотряда специального назначения. Страхагент (главврач?) завершает деликатную свою процедуру, и на лице его обнаруживается улыбка, показавшаяся Роберту зловещей, хотя на самом деле она, скорее всего, ироническая, а может быть, даже приветливая.

— Двуг мой! — провозглашает главврач (страхагент) голосом скрипучим, но громким и даже, пожалуй, звучным, — Какая вствеча! Вад тебя видеть!

Обнаружив его пред собою, Сэнсей (что-то бормочущий только что про силу веры или веры в силу) замолкает и делает безуспешную попытку выбраться из дивана. Роберт подхватывает его за вытянувшуюся вперед руку и помогает подняться.

СЮЖЕТ 31/5

— Что вы здесь делаете⁈ — восклицает Сэнсей, глядя на страхагента почти с ужасом. — Как? Вы — здесь?

— Я собиваюсь пвиобвести это богоугодное заведение, — объясняет страхагент, приближаясь с улыбкой, теперь уже явно доброжелательной, и еще сильнее картавя.

— Собственно, я его уже пвиобвел. Можешь меня поздвавить: я — владелец!

— Поздравляю, — говорит Сэнсей с видом полного и безнадежного непонимания.

— Спасибо. Я надеюсь, ты поздвавляешь меня искренне?

Сэнсей издаёт неопредленный звук, а Роберт вдруг видит вражеского телохранителя — тот стоит столбом, руки по швам и ест страхагента (главврача? владельца?) преданными глазами. Наступает что-то вроде классической немой сцены: остолбенелый телохранитель, почтительнейше замершие в позах безусловной готовности врачи, Сэнсей, ничего не понимающий, а посредине — благодушно и жутковато улыбающийся человек с лицом черно-красным и блестящим, словно головка дорогой курительной трубки.

СЮЖЕТ 31/6

И тут вдруг распахивается дверь палаты, и в коридор выезжает в своей коляске пестрый инвалид, на плече он держит рулон прозрачной ткани, а коляску ему катит скрюченная ведьма с землистым лицом, полуоткрытым ввалившимся ртом и красными глазами.

— «Тебе говорю: встань! — провозглашает инвалид пронзительно и ликующе, словно в трубу трубит, — Возьми постель твою и иди в дом твой! Каждому да воздастся по вере его!»

Никто опомниться не успевает, и никто не успевает даже удивиться, как колени женщины подламываются, она закидывает страшное лицо свое с помертвевшими вдруг глазами и валится на ковер — мягко и бесшумно, как умеют падать опытные эпилептики. Или алкоголики, утратившие наконец чувство равновесия.

СЮЖЕТ 31/7

— Может быть, все-таки закуришь? — спрашивает Тенгиз осторожно.

— Нет. Воздержусь. Я думаю, он сейчас придет, — Роберт старается говорить по возможности спокойно.

Перед глазами у него Татьяна Олеговна — как она падает навзничь, закинув к потолку мертвое свое лицо… и бегущие к ней со всех сторон развевающиеся белые халаты… и тревожные какие-то звонки все еще дребезжат в ушах, и нечленораздельный гомон многих голосов, и визгливые невнятные приказы: «тара-ра-зепам, струйно!», и страшный голос страхагента-владельца:

«Идиот косматый! Мозги в голову удавили? Кветин безгвамотный!»

И поверх всего этого — сухой непреклонный голос Сэнсея:

«Идите в машину, Роберт. Я прошу Вас — в машину!» — голос командора, а у самого ноги трясутся, старческие тощие ноги в узких брюках в полоску…

— Совсем плохо? — спрашивает Тенгиз сочувственно.

— Да уж хорошего мало, — бормочет Роберт.

— Если бы точно знать, что с человеком происходит после смерти, — говорит глубокомысленно Тенгиз, — Ни за что жить бы не стал.

— С человеком после смерти ничего не происходит. Всё, что потом происходит, происходит уже с трупом.

— Потому вот и скрипим помаленьку, — говорит Тенгиз.

— Не философствуй. Не умеешь.

— И не собираюсь. Просто отвлекаю тебя от мрачных мыслей.

— Самым лучшим способом?

— Естественно. Как отвлечься от неприятных мыслей? Вспомнить, что ты смертен. И сразу все встает на свои места. Масштаб появляется, понимаешь?

— Понимаю. Только: «Когда я думаю, что пиво состоит из атомов, мне не хочется его пить…». Вон он, кажется, идет. Заводись.

— Давно. Печка же работает…

СЮЖЕТ 31/8

Роберт его не слушает. На обширное крыльцо выходит и сразу же зябко обхватывает себя руками Сэнсей, и он не один. Страхагент-владелец выходит вместе с ним, и они останавливаются на самой верхней ступеньке, продолжая разговор. У обоих неважная артикуляция, и поначалу Роберт читает по губам только странную фразу владельца:

«Во все тяжкие, что ли? Я тебе что обещал?».

Тут он отворачивается, и Роберт перестаёт видеть его рот, а Сэнсей говорит с возмущением:

«А почему я должен вам верить? Что вы такого сделали, что я вам должен верить?».

Владелец отвечает что-то невидимое, поворачивается в профиль, делается похож на ворона, и тут Роберт вспоминает, как Сэнсей называл его давеча: Лахесис. Он называл его Лахесис.

«Она умирает, — говорит Сэнсей, — Я вас тысячу раз просил: сделайте что-нибудь».

«Ничего сделать нельзя. Она уже умевла. Смивись. Все, что можно сделать — вевнуть ей вазум. На несколько дней».

«Хоть на час. Я попрощаться хочу».

«Да не хочешь ты этого. Пвизнайся…».

«Вы просто кусок ржавого железа, — говорит Сэнсей, — Я вас ненавижу».

«Пвинимаю. Это твое пваво. Удавь меня, если хочешь».

«Это было бы противоестественно».

«Ничего, не ствашно. Все, что пвоисходит — естественно…»

Сэнсей ничего на это не отвечает, и некоторое время они молчат, глядя друг на друга в упор, глаза в глаза.

«Сейчас Сэнсей ему врежет по мордам» — думает Роберт с мстительным удовлетворением.

СЮЖЕТ 31/9

И тут Тенгиз спрашивает шепотом:

— Кто это такое? — У него даже лицо осунулось.

— Лахесис, — говорит Роберт, криво усмехнувшись.

— Кто?

— Лахесис. Мойра. Мужеска пола мойра. Клото — прядет нить судьбы; Лахесис — проводит человека через превратности; Атропос — нить перерезает.

Тенгиз все смотрит и смотрит неподвижными глазами.

— А ты не врешь? — говорит он почти жалобно.

— Не знаю, — говори Роберт честно.

— Врешь, блин. Мойры ведь — женщины, разве нет?

— Это в Древней Греции они были женщины. А у нас в России — мужчины. Как видишь.

— Страшное какое, — говорит Тенгиз.

— Все такие будем, — говорит Роберт, — Подожди, не мешай.

Старики снова говорят, и теперь стало совсем уж непонятно, о чем речь.

«Вы напрасно меня испытываете, — говорит Сэнсей, — Я все равно не буду работать с вашей протеже».

'Это почему же?"

'Сто раз объяснял вам: я не работаю с женским полом".

«Обвати внимание: я бы мог сказать тебе то же самое. Слово в слово…»

«Вы просто кусок ржавого железа, — повторяет Сэнсей онемевшими губами, — Я вас ненавижу».

«Спасибо. Это, конечно, честь для меня. Но меня ненавидели люди и поквуче…».

Красно-черное лицо его светится самодовольством, а на лице Сэнсея не только ненависть, на лице еще страх.

…Какого черта? Сэнсей никогда никого и ничего не боится. Что еще за протеже? И вдруг он понимает: «Злобная Девчонка». Вот о ком они сейчас говорят. Опять. В третий раз уже.

«А поутру она вновь улыбалась перед окошком своим, как всегда. Ее рука над цветком изгибалась, и из лейки лилась вновь вода…»

Этот чернолицый дьявол хочет запустить в мир «всеизлечающее зло», а Сэнсей не хочет. Сэнсей боится. Просто боится, и все. А сволочь черномордая его шантажирует…

Он смотрит, как старики раскланиваются — старомодно-вежливо, с достоинством, дьявольски прилично. Он видит слова Лахесиса:

«Я по-пвежнему жду ответа».

И слова Сэнсея:

«Я вам уже ответил. Не смейте меня мучить…»

Или что-то в этом роде: губы у Сэнсея снова делаются словно замерзшие, онемевшие. Он выскакивает из машины, подхватывает Сэнсея еще на ступеньках, доводит до машины, помогает забраться на заднее сиденье.

СЮЖЕТ 31/10

— Ничего, ничего, — приговаривает Сэнсей невнятно, — Все в порядке. Я могу… Вполне…

Роберт пристегивает его ремнем, садится рядом с Тенгизом, пристегивается сам.

— Поехали, — говорит он Тенгизу.

И Тенгиз аккуратно и мягко разворачивает машину. (Лахесис все еще стоит у подъезда, страшное лицо его чернеет на фоне снежных подушек, прилипших к стенам здания, он держит руку в лениво расслабленном приветствии, как товарищ Сталин на Мавзолее).

«Кому нужны эти ваши мировые проблемы, — раздраженно думает Роберт, адресуясь к страхагенту-владельцу-Лахесису, — Оставьте мир в покое и займитесь собственными персональными делами. И всем сразу же станет легче».

Он понимает, что Сэнсей ни за что не согласится с этим простым рассуждением. Сэнсею ведь тоже не дает покоя этот мир, слишком неудачно скроенный, чтобы в нем просто жить, не пытаясь переменить выкройку. Но Сэнсею я верю. А Лахесису нет.

«Да, провались ты пропадом, неприятный старик, — думает Роберт, — Я вообще не верю тем, кто претендует проводить меня через превратности судьбы. Оставьте меня с моей судьбой наедине, и мы с ней как-нибудь да разберемся. В конце концов, я тоже согласен, чтобы мной управляли, но при условии, что я этого управления не замечаю»

Он понимает, что хорохорится. Ни черта не годен он разбираться один на один со своей судьбой. И никто из нас не годен, думает он. Даже Тенгиз-психократор. Сэнсей как-то сказал с горечью (в ответ на какой-то дурацкий упрек):

«А я сейчас все плохо делаю. Я даже сплю плохо».

Это и про нас про всех тоже. И особенно плохо все мы распоряжаемся своею судьбой. Да мы ею вообще не распоряжаемся. Совсем. Дилетанты. Никакошенького профессионализма.

СЮЖЕТ 31/11

Тут он отвлекается, потому что Сэнсей вдруг начал говорить, и голос у него резкий и незнакомый:

— Когда у нас мальчик назначен? — спрашивает он.

— Завтра, — говорит Роберт. — В десять утра.

— Я помню, что в десять утра. А нельзя — сегодня? Сейчас?

— М-м, не знаю.

— Нет времени, Роберт. Времени — нет. Позвоните. Устройте. Соврите что-нибудь. Чтобы через пару часов. Лучше — через час. Мы будем через час дома, Тенгиз?

— Через два, — говорит Тенгиз коротко.

— Отлично. Пусть будет через два. Соврите, что-нибудь, если понадобится.

— Хорошо, — говорит Роберт и достаёт мобильник. — Я попытаюсь.

— Соврите что-нибудь, — повторяет Сэнсей в третий раз. — Скажите, что обнаружились новые важные обстоятельства.

— Я совру, — обещает Роберт, набирая номер, — Не беспокойтесь, Сэнсей.

— Времени совершенно нет, — говорит Сэнсей с каким-то даже отчаянием.

Он откидывается на сиденье, положив руки на колени, но сейчас же снова горбится, почти повиснув на ремнях.

— Совершенно, — повторяет он, — Совершенно нет времени. И пригласите на завтра Вадима. Он прав, он молодец, нельзя нам сейчас порознь. Передавят. Лично я принимаю его предложение. И все остальные, тоже приходите. Нужно всё «перетереть», как сейчас говорят в деловых кругах. Заодно, извинюсь перед ним за… э-э-э,… в общем, извинюсь, резковато получилось.

— Сделаю. Но, у меня один вопрос, Сэнсей, — говорит слегка обалдевший Роберт, — Откуда Вы знаете про его предложение?

КОНЕЦ КНИГИ

Nota bene

С вами был Цокольный этаж(через VPN), на котором есть книги. Ищущий да обрящет!

Понравилась книга?

Наградите автора лайком и донатом:

Как стать богом

Content

Как стать богом

Пролог

Сцена 1. Вадим Данилович Христофоров

Сцена 2. Эраст Бонифатьевич

Сцена 3. Вторая инициация Вадима Христофорова

Лирическое отступление №1. «Дед Вадима Христофорова»

Сцена 4. Юрий Георгиевич Костомаров

Сцена 5. Тельман Иванович Епанчин

Сцена 6. Любовь к неуплате почтового сбора

Лирическое отступление №2. «Отец Тельмана Ивановича Епанчина»

Сцена 7. Малое Мотовилово

Сцена 8. Алексей Матвеевич

Сцена 9. Настойка на фиолетовых муцзинь

Лирическое отступление №3. «Главврач Папаша»

Сцена 10. Сэнсей

Сцена 11. Мы ищем таланты

Сцена 12. Я пишу будущее…

Сцена 13. Роберт Валентинович Пачулин

Сцена 14. Сеанс с сыном Аятоллы

Сцена 15. Обед с Сэнсеем

Лирическое отступление №4. «Немного статистики»

Сцена 16. Григорий Петелин

Сцена 17. Прогулка с Тимофеем

Сцена 18. Тенгиз

Лирическое отступление №5. «Отец Ядозуба»

Сцена 19. Матвей Аронович Вул

Сцена 20. Андрей

Сцена 20. Кафе на Дондуреева

Сцена 21. Команда в сборе

Сцена 22. Различные мнения

Сцена 23. Господин Фираго

Сцена 24. Рожа исчезла

Сцена 25. Дома

Сцена 26. Сергей Вагель

Сцена 27. Визит Аятоллы

Сцена 28. Корпорация «Драбант»

Сцена 29. Конец Ядозуба

Лирическое отступление №6. «Геена Огненная»

Сцена 30. Хоспис

Сцена 31. Совершенно нет времени…

Nota bene