Жан-Клод Дюньяк

Инстинкт тролля

Ни одно волшебное существо не пострадало во время подготовки и написания этого романа. Все сомнительные шуточки, жалкие каламбуры и телефонные приколы испытывались непосредственно на членах моей семьи, большей частью людях.

Поэтому я посвящаю этот сборник тем из них, кто выжил, читая его.

ДАВАЙТЕ ПРИДЕРЖИВАТЬСЯ ПРОЦЕДУР

Крайне важно всегда следовать процедурам, не отступая ни в единой букве. Процедуры, даже если они бесполезны, защищают вас от склок куда эффективней, чем амулеты некромантов. Для таких, как я, ничего нет хуже, чем отправляться в какой-нибудь авантюрный вояж, не оформив все необходимое заранее, желательно получив три визирующих резолюции в разных инстанциях, и в строгом иерархическом порядке. Обычно к тому моменту, когда документы готовы, от проблемы не остается и следа. Или для решения проблемы находят кого-то другого.

Как ни печально, с этим не всегда получается.

В тот момент, когда все началось, я проводил планерку с двумя старейшими гномами из моей команды — остальные предпочли заниматься рытьем в шахте. На столе стояла тарелка с едва початыми бутербродами (свежий гранитный хлеб c корундовой посыпкой и дополнительной порцией слюды) для меня, и куча мерзкого фастфуда, которым питаются эти коротышки и к которому я бы не притронулся ни за что на свете. Что касается пива, им пришлось удовольствоваться тем немногим, что я им оставил.

Я просил меня не беспокоить и все звонки отключить, поэтому, когда с потолка шахты спустился сверкающий луч света и уперся в кусок скалы, который у меня вместо черепа, я лишь раздраженно пожал плечами. После чего у меня перед физиономией заметались оранжевые проблесковые сполохи, заставив гномов крутить шеями в попытках понять, что происходит, и я сообразил, что дело приобретает серьезный оборот. А когда по пещере эхом прокатилась характерная музыкальная заставка, а за ней раздался голос, я смирился и кивнул головой.

К моим ногам выпрыгнула полупрозрачная сфера, и раскололась о мизинец. По полу раскатился рулон пергамента с нескончаемым перечнем производственных задач, целевыми показателями и соответствующими блок-схемами. Затем, к моему удивлению, за первой сферой последовала вторая. Кто-то из гномов рубанул ее топором, достал приложение к тому списку и передал его мне.

— Это особое задание, для тебя лично… — Он бегло глянул на него, пожевав под бородой губами, отчего создалось впечатление, будто там перебегает с места на место целая колония крыс. — Да, а план выглядит невыполнимым.

— Ладно, — проворчал я. — Мы устроим рабочее совещание по запуску проекта, как только я повидаюсь с шефом.

Через пару часов я оказываюсь наверху и расхаживаю по ковролину в приемной. Они его поменяли после моего последнего визита, и наверняка поменяют после этого тоже — я оставил уже достаточно глубокие борозды, так, что из-под них проглядывает камень. Еще минут десять, и они по колее смогут вагонетки пускать. Я это делаю не нарочно — ну, не совсем нарочно. Но я как-то привык ценить, когда меня не заставляют ждать, если уж вызвали.

— Он сейчас вас примет, — нервно бросает секретарша, откладывая нож для разрезания бумаг. — Он новенький, не думаю, чтобы вы имели с ним дело раньше.

— И каков он?

— Его лучше не злить…

Ответить мне не позволяет дверь, открывающаяся за моей спиной. Я медленно поворачиваюсь и нос к носу со мной оказывается человек с кислым выражением лица. Позади него я вижу огромный письменный стол, полузаваленный грудой аккуратно свернутых пергаментов, поверх которых покоится продолговатая печать на цилиндрической ручке. Красноватые потеки воска на конце печати придают ей сходство с отрезанным пальцем.

Шеф смотрит на растерзанный ковролин, потом на мою физиономию, а затем бросает на секретаршу взгляд, от которого она обращается в студень.

— Вы решительно бедствие для бюджета шахты, — объявляет он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Пройдемте со мной!

Люди умеют заставить подчиниться себе, это их конек, причем даже троллей — если только вы их первыми не стукнете. Тролль ни за что не станет пытаться убедить другого тролля взглянуть на вещи иначе. Он просто по тому колотит, пока не завладеет его вниманием. Но люди вечно закатывают длиннейшие речи, и единственный способ их заткнуть — это сделать то, чего они требуют.

Я вздыхаю и вхожу в логово зверя.

Стол у шефа — не виданного мной раньше образца. Его поверхность полностью изрыта микроскопическими прямоугольными клеточками-сотами. В каждой соте трудится крохотный демон; он перетаскивает по клеточке свинцовые циферки, размером почти с него самого, чтобы сменяться ими на те, что в ячейках у соседей. Когда баланс становится отрицательным, между демонами разгораются ожесточенные споры.

— Это моя идея, — с удовлетворением объявляет он, устраиваясь в своем вертящемся кресле и отодвигая кипу свитков, чтобы я мог лучше видеть. — Такие вещи у меня выходят отлично; экономит место, время и персонал, на одном столе — целый микросотовый офис. Расчеты выполняются автоматически, результаты сводятся без малейших ошибок, а нарушения… — он указывает на ячейку, где демон выставляет напоказ свои красные ягодицы и издает совершенно непристойные звуки, — сразу же становятся очевидными.

— Что все это изображает?

— Ваш последний отчет о командировке. Полная катастрофа!

— Однако я победоносно сразился с некромантом из болот Каверзной смерти, — протестую я. — Я в битве один на один уничтожил его бессмертного прислужника! — При воспоминании об этой схватке у меня в брюхе подымается гулкое, как из пещеры, бурчание. — Я даже принес Скипетр преисподней, которым он пользовался при заклинаниях. Понятия не имею, что они с ним сделали, кстати.

— Он на складе, вместе с Ковчегом Завета и прочей утварью в том же роде. Ваше задание вы, может быть, и завершили успешно, не мне об этом судить. Сейчас мы говорим об отчете!

Он указывает на стол, где все демоны побросали дела, чтобы послушать наш разговор.

— Итоговые суммы ваших ежедневных расходов совершенно не соответствуют фактурам, которые вы предоставили. Или, мне скорее следовало выразиться, не позаботились предоставить. В результате бухгалтерская проводка вашего командировочного листа парализована, выплата возмещений заблокирована — ко мне названивает с жалобами и угрозами бухгалтерия, которая с полным основанием обижена этим неоправданным финансовым, можно так назвать, кровопусканием. Ситуация не просто серьезная, она дестабилизирующая. Для меня, для всей шахты и, я бы даже сказал, для компании, в которой мы оба работаем. Вы не соблюли процедуры!

— Я же принес Скипетр, — настаиваю я.

— Вы бы лучше принесли документы о затратах. Вам придется туда вернуться и дополнить свой командировочный отчет подтверждающими его квитанциями по надлежащей форме. Когда вы сможете выехать?

Я чешу в голове, попутно сметая с одной из макушек остатки орлиного гнезда. Это всегда вопрос деликатный, и я научился подходить к нему осмотрительно.

— Там поступил новый график горных проходок, — начинаю я. — Похоже, что он нереален, так что некоторое время займет утряска. Затем надвигается квартальный обзор и…

— Вы меня не поняли, старина. Когда вы сможете выехать завтра? С утра или после обеда?

Я смотрю на него округлив глаза. Болота Каверзной смерти находятся в северном конце мира, возле Озера Отчаяния, в конце Изумрудной тропы погибели.

— Вы хотите, чтобы я отправился туда? Немедленно?

— Есть возражения, горный мастер?

— Сейчас разгар сезона отпусков, — ворчу я. — А в выходные там вообще столпотворение.

— Тогда отправляйтесь с рассвета. Я бы хотел, чтобы вы вернулись к началу недели. Не нужно задерживаться в пути, и, главное, никаких инициатив. Я хочу по вашему возвращению успеть закончить с этим отчетом.

Он хватает стопку пергаментов и начинает яростно сажать на них пятна красного воска, не глядя на меня. Каждый удар его печати сопровождается утомленным сопением, чтобы продемонстрировать, как он занят. Крошечные демоны возобновляют свою работу в ячейках, служащих им тюрьмой. Я заключаю, что беседа окончена. Шаркаю обратно к двери, просто ради удовольствия почувствовать, как выдираются под пальцами ног ковролиновые пряди.

— И последнее, — бросает он мне, когда я оказываюсь в дверях. — План работ вполне реален, разве что вы отказываетесь рассматривать его как удобный шанс. Вызов, если желаете. Вам это даже проще, чем мне. Потому что вам вполне достаточно всего лишь его выполнить, а вот мне его пришлось изобретать…

— Можем поменяться, как только захотите, — бормочу я.

Проблема троллей в том, что у нас даже мысли звучат гулко, как из пещеры. Так уж мы устроены — у меня хватает полостей в самых разных местечках, причем некоторые выложены красивейшими кристаллами, и все это служит прекрасным резонатором, стоит мне открыть рот. Как результат, разговаривать втихую мне не дано. Шеф вскакивает на ноги и машет измазанной в воске печатью куда-то в сторону моего пупка.

— Вы! Вы… — Он ищет слова. — Вы за это поплатитесь! Подобная дерзость совершенно недопустима в нашей кризисной ситуации. Я вас…

Он раздумывает, потом на его угрожающем лице появляется тень улыбки. Я такую же торжествующую ухмылку видал у многих некромантов; вот вам и объяснение, почему им не дается выигрывать в покер.

— Вот что я сделаю, — торжествует он.

И он запускает в меня самым сокрушительным из своих проклятий.

Старший из гномов ждет меня у подножия подъемника. По шахте разносятся тысячи знакомых звуков: рев кузничного дракона, рушащаяся под ударами кирок порода, скрип вагонеток, груженных рудой. И все же этого милого гама недостаточно, чтобы поднять мое настроение. Когда я выхожу из клети, я чувствую себя таким же уставшим, как после хорошей лавины, только без приятных побочных эффектов.

— Ого, — говорит гном, увидев меня. — Придется залезть в твои резервы. Чего-нибудь посильнее?

— Сапфиры. Парочку, самых больших, каких сумеешь найти.

— Что, все так плохо? Дать тебе алмазов?

Я мгновение колеблюсь. У меня есть специальная коробочка, полная самоцветов, которые я иногда жую на манер пастилок, во время стресса. Рубины возбуждают, сапфиры — со вкусом моря. А для приятного дыхания я использую изумруды. Но алмазы — это жесть. Эквивалент извержения вулкана с удвоенной отдушкой лавы и пепла, если вы себе такое способны представить.

— Только это сейчас меня и успокоит, — вздыхаю я. — Если бы ты только знал, чем он меня нагрузил… Кстати, завтра на рассвете я уезжаю. Вы должны будете самостоятельно начать планировать производство, исходя из тех показателей, которые мы только что получили. Я вернусь через несколько дней и не хочу видеть никаких неплановых выработок. Иначе я взгрею ваши маленькие жопки, я тебе это гарантирую!

Он кивает, глазки под кустистыми бровями бегают.

— Не попадитесь в ловушку, — добавляю я. — Если они повышают квоты выработки, так это не просто так, это для того, чтобы заставить вас копать везде и всюду, пока галереи не обрушатся. Для вас, для гномов, обвалы в галереях — это почти что контроль популяции.

— Это верно, в последнее время нас много народилось, — нехотя признает он. — Но это руководство виновато, мы не так были завалены работой, чтобы больше ни о чем не думать.

— М-да, ладно, а я пока пошел готовиться к поездке. Болота Каверзной смерти, и в самый пик сезона, ты себе представляешь этот бардак? И это еще не все…

При воспоминании о проклятии, которое меня ожидает, у меня такое ощущение, будто вся физиономия трескается.

— Он тебя понизил в должности?

— Хуже. — Я в ужасе качаю головой. — Он навесил на меня стажера.

На следующий день я просыпаюсь от ударов кувалдой по затылку. Эффект от алмазов уже прошел, но чувствую я себя так, будто залил в утробу железнёной воды. Я слегка покряхтываю для порядка, но гномы продолжают выбивать свой ритм, так что я наконец встаю.

— Здесь за тобой один пришел, — говорит самый старший. — Тебе лучше бы поторопиться, потому что, я так понял, вы уже на час отстаете от графика, а он талдычит о каком-то отчете. Хочешь, он тут затеряется в галереях? Малышню это развлечет.

— Нет, давай не будем… Как он выглядит?

Он пожимает плечами. Гном часами тебе может рассказывать о хрупкой, неземной красоте, скрывающейся под густой бородой его жены, но эстетически судить о ком-то кроме собственного вида он не способен. В тех редких случаях, когда меня навещала троллесса, они пытались подправить ее красоты с помощью кирки.

Я быстро проглатываю свое утреннее пиво и наливаю себе еще на дорожку. Затем роюсь в своих расщелинах. Там куча всякого — в прошлый раз я обнаружил кости зверушки, которая спряталась в одной из моих трещин в юрском периоде. С возрастом трещины растут. Мне уже давно не приходится таскать с собой рюкзак в поездки. Самое сложное — найти то, что я туда сложил.

— Ну, я готов, — бросаю я, покончив с инспекцией собственного организма. — Пойдем-ка, посмотрим, каков он из себя.

У входа в кузницу вырисовывается против света, сияющего из пасти дракона, силуэт в цветастых одежках. У его ног лежит огромная раздутая дорожная сумка, из которой торчит ручка ракетки. Дюжина собравшихся в круг возле него малюток-гномов увлеченно за ним наблюдает, пожевывая грызунки для молочных зубов в форме горняцких инструментов. Он что-то излагает, размахивая руками, но за грохотом я не могу расслышать, что. В воздухе пахнет раскаленным добела шлаком и угольной пылью.

Когда стажер видит, что я иду, он разъяряется. Затем он разглядывает меня чуть пристальнее, и у него отвисает челюсть. Я молча смотрю на него, пока выражение его лица меняется, а сам он съеживается. Просто удивительно, какой он молоденький. В геологическом масштабе его даже не существует!

— Теперь, когда мы познакомились, — говорю я, — можем договориться о нескольких основных правилах. Первое: ты будешь делать то, что тебе говорю я. Никаких споров — разве что всегда можешь конструктивно покритиковать при условии, что в целом со мной согласен. Второе: я ненавижу терять свое время. Я хочу вернуться сюда до того, как ситуация в шахте выйдет из-под контроля. Это означает — без ненужных инициатив и никаких посторонних отклонений, ни по каким причинам! Если ты меня станешь тормозить, расстраивать или мешать, знаешь, что с тобой случится?

— Вы не утвердите мой отчет о стажировке?

Я разжимаю кулаки и делаю глубокий вдох.

— И это тоже!

Видя, что представление подходит к концу, гномья детвора перебирается в кузницу и играет в прятки вокруг наковальни, ловко избегая ударов молота подмастерьев. Стажер, качая головой, смотрит им вслед.

— У тебя есть имя? — ворчу я.

— Седрик-Анри Дюссар де Отконтр, барон де Корвиль, — говорит он. — Мои друзья зовут меня Седрик.

— Я тоже так стану, потому что остальное у меня в голове не задерживается. Ты можешь обращаться ко мне «шеф». Вот увидишь, очень легко запоминается.

— Несмотря на свой титул, я против понятия иерархии, — изрекает он с апломбом. — Имеются, конечно, естественные различия, которыми разумно воспользоваться. Например, причина, по которой в нашей промышленной империи распоряжаются люди, заключается в их мощном интеллекте, который позволяет им наилучшим образом использовать грубую силу и потенциальные таланты нечеловеческих рас. Я стараюсь олицетворять в своем повседневном поведении эту необходимую взаимодополняемость, которая лежит в основе нашего многорасового и многокультурного общества.

Я смотрю на его лакированные туфли на каблуках, эффектно украшенные серебряной лентой.

— Повторишь это мне после того, как сменишь башмаки, — бурчу я. — Мы отправляемся на болота.

— Правда, они классные? Я их специально взял. Мы поедем сражаться с некромантом-отступником, а такие типы вечно окружены сексуальными воительницами — он поднимает руки на высоту собственной тощей груди жестом, словно взвешивает пару кусков антрацита. — Я, разумеется, понимаю, что они заколдованы и все такое, но думаю после дела предложить им пропустить по бокальчику.

— У тех, с которыми я сталкивался, скорее был вид, будто они сверхурочные отрабатывают. В том-то и беда с чарами, что нет ощущения настоящего праздника. А потом, просто задумайся… — я стараюсь разговаривать терпеливо. — Если человек сумел окружить себя такими созданиями, как ты описал, ты точно уверен, что он стал бы тратить время на варку жаб в котле? Бери пожитки, пора отправляться в путь. Хитрость тут в том, чтобы избежать пробок выходного дня. Вот почему я не хотел выходить раньше времени.

Я прихватываю стажера за плечо и увожу его, сгибающегося под тяжестью сумки, к лифту. У него совершенно растерянный вид.

— Никаких, значит, созданий из волшебных грез? Совсем-совсем?

— Пиявки есть. Большие. Многим они и спустя годы грезятся.

— Дядя, помнится, говорил, что это будет как отпуск, — жалуется он прерывающимся от одышки голосом.

— Кто это, твой дядя?

— Он глава отдела, к которому вы относитесь. Вы наверняка уже с ним встречались.

— Имел такое удовольствие, — рычу я. — Сейчас мы разберем твои вещички, и я тебя научу путешествовать налегке.

Через два часа мы уже покинули город и двигались по широкой мощеной дороге в сторону болот. Нас согласилась подобрать повозка с сеном, когда я решил ее автостопорнуть. Это тролли такое понятие придумали. Оно заключается в том, чтобы стоять посреди дороги до тех пор, пока авто не застопорит — после тщетных попыток нас объехать. Мы делаем это главным образом для того, чтобы избавиться от багажа, потому что нашего веса потянуть не в состоянии ни одна повозка.

— Сильное ожидается движение? — спрашиваю я ради поддержания разговора.

Я шагаю рядом с лошадьми, наслаждаясь легким дождиком, который освежает мои лишайники, в то время как Седрик предпочел растянуться на сене с угрюмым выражением на лице. Следовало бы оставить ему хотя бы одну его рубашку из кожи дикой ящерицы, но там, куда мы направляемся, за такое можно угодить в бочку со смолой.

— Первые пробки должны появиться уже завтра к утру, — нехотя отвечает возница. — Мне останавливаться раньше, слава Богу. Я должен срочно доставить это сено в Бадаламас.

— Что за срочность может быть в сене?

— Таков современный мир, — сообщает Седрик из своего стога сена. — Как всегда говорит мой дядя: если не хочешь остаться позади, нужно быть частью потока.

Я обмениваюсь утомленными взглядами с возницей, и он щелкает кнутом, чтобы заставить своих животных снова двигаться.

Путешествие обещает быть долгим.

В нескольких лье не доезжая Бадаламаса, на скрещении двух грунтовых дорог с глубокими колеями, где луна отбрасывает зловещие тени на обе стороны пустоши, вытянулись вверх два камня, руны на них давно стерлись от холодов и проклятий, древних как ночь. Между гранитными пальцами, мрачно устремленными в небо, натянут черный как сажа брезент, на котором мелом написано:

Грандиозный фестиваль солнцестояния

Дегустация нового пива

Менестрели, сосиски, костры с еретиками

Тролли не приветствуются.

— Идем, — удовлетворенно бросаю я Седрику.

— Там ведь уточняют: «троллей не звали», разве нет?

— Если бы они так не написали, никто из наших не вздумал бы туда ехать. — Я почесываю макушку, и ногти издают зловещий звук, который резонирует у меня в черепе. Я закрываю рот, чтобы не вырывалось эхо. — Заметь, там говорится что-то о пиве, так что мы бы все равно пришли.

— То есть, если бы они хотели, чтобы вы проходили мимо, им бы вообще не следовало делать эту приписку?

— Это бы не помогло… — Я пожимаю плечами в ответ на его вопросительный взгляд. — Я в любом случае именно туда и собирался заглянуть.

Седрик опять дуется, а в его рыжих волосах топорщится сено. Он так достал возницу, что тот его высадил в двух лигах от деревни. В результате стажер узнал, что модные туфли для ходьбы на дальние дистанции не рекомендуются, что сумка никогда достаточно легкой не бывает, и что свои соображения по поводу своевременной логистики лучше держать при себе, когда разговариваешь с теми, кто ее реализует на практике. С учетом обстоятельств, для стажировки — неплохой тренаж.

Деревня состоит из горстки домов, расположенных вокруг храма. В центре грубо вымощенной площади настраивают свои инструменты менестрели. Вокруг них собрались десятки кошек и тоже участвуют в импровизированном концерте. Пахнет теплым медом и свежим навозом. Шум идет главным образом со стороны недавно отстроенного трактира, из которого выставили столы на улицу, чтобы вместить наплыв посетителей.

— Вот здесь я должен получить свою квитанцию, — говорю я, тыкая в него пальцем. — Я планировал там в прошлый раз переночевать, но знаешь, как это бывает…

Драки в трактире могут вспыхнуть в любой момент. Опытный похожденец (в основном из тех, кто выжил после первой командировки на задание) знает, что нужно попросить счет сразу по приходу, и при оплате каждой смены блюд требовать квиток. Потому что в случае потасовки не всегда выживает достаточное количество народа, чтобы позаботиться о писанине.

Мы садимся за столик перед дверью, прямо под вывеской, на которой изображен дракон, расправляющийся с рыцарем. Седрик опускается на скамейку, а я водружаю усталые ягодицы на каменный жернов, и, отпихиваясь ногами, езжу на нем по булыжникам. Шум привлекает полдюжины здоровяков и официантку, которой мы заказываем пива — кружку для Седрика и бочонок для меня.

— Вы ведь здесь не для того, чтобы создавать проблемы, господа? — вежливо спрашивает меня самый здоровенный из вышибал, похлопывая по своей шипастой булаве.

— Он — нет, — говорю я, кивая в сторону Седрика. — А я просто хочу переговорить с хозяином, чтобы уладить одно небольшое дело, недоделанное несколько месяцев назад.

— Несколько месяцев назад здесь был другой трактир. Он сгорел дотла, и владелец сменился. Так случается при насильственной смерти.

— Знаю, я был при этом.

Есть такие фразы, которые сразу вводят вас в суть дела. Вышибала делает шаг назад и изготавливает свою булаву.

— Чего именно вы хотите?

— Прежде всего, мое пиво. — Я стараюсь не бесить его сильнее, чем необходимо, хотя мне не помешало бы немного поразмяться. — После мне понадобится счет-фактура, датированная днем пожара, за одну ночь и питание.

— Я ведь только что сказал вам, что владелец сменился, — раздражается он. — Старому ваш запрос уже не передать, а новому не нравится, когда ему портят бухгалтерию.

— Такова процедура, он прав, — вмешивается Седрик.

Я бросаю на него взгляд, он живо отодвигается и стукается головой о стену трактира.

— Смотри и учись.

Я медленно распрямляюсь. Мои старые суставы скрипят с гулким пещерным грохотом, перекрывающим мяуканье кошек и скрипок. Круг вышибал внезапно становится шире.

— Давайте я расскажу вам, как все происходит в таких случаях, — говорю я. — Если я не получу фактуру сегодня, мне придется вернуться и запросить другую у следующего владельца, как только он отстроится, и так далее, пока кто-то более мудрый, чем предыдущие, не положит этому процессу конец.

— Это крайне неординарный случай, но, полагаю, на сей раз мы можем сделать исключение, — признает вышибала. — Я сейчас позабочусь. Вы оставляли чаевые?

— Думаю, нет. Я несколько спешил при отъезде.

— Я выпишу вам по тарифному плану с полупансионом и дополнительными услугами. И в следующий раз не забудьте уведомить предварительно!

— Мы с тем же успехом могли заночевать там, — ноет плетущийся рядом со мной Седрик.

Рассвет застает нас на главной дороге, в хвосте бесконечной вереницы колесниц. Горизонт забит черными, угрожающими тучами; их расчерчивают кровавые молнии, оставляющие за собой в небе длинные прорехи. Каждый наш шаг сопровождают раскаты грома.

— Мы бы пропустили фейерверк. Видишь, — говорю я, указывая на озаряющийся небосвод, — у них новое светозвуковое шоу!

Я зарыл драгоценную квитанцию в одной из своих расщелин и смотрю в будущее со здравым оптимизмом. Ночь, проведенная под дождем, поубавила у Седрика сил на праздные замечания, и я смог заснуть на ходу. Это тролльский фокус; удобно, когда перед тобой нет препятствий.

Позади нас раздается грохот, и мимо проносится суперобтекаемая, сверкающая зеленью карета, а затем со скрежетом копыт подает назад.

— Ого, — говорит Седрик, внезапно приходя в восторг, — это новая модель весеннего сезона. У меня была одна такая, подарок моей крестной. Мне удалось убедить ее использовать для колдовства вместо тыквы кабачок. В аэродинамическом плане — совсем другое дело.

— Думаешь, это поможет ей катить быстрее? Дорога забита, сплошные пробки из-за массового выезда на отдых.

— Какой может быть отдых? Дождь ведь!

— Видишь ту колесницу впереди нас, прямо за твоим аэродинамическим кабачком, который вот-вот превратится в рататуй? Возницей на ней — деревенщина-тролль. И на той, что впереди, тоже. И на той, что перед ней. До самого края чертова горизонта — это тролли, отправившиеся отдыхать.

Для деревенских троллей понятие отпусков — совсем недавнее. Они никогда не покидали своего моста, а в брачный сезон — строили мост еще больше. Но теперь, взяв специально оборудованную тележку, они могут возить его с собой на прицепе. Конечно, это немного громоздко. И перегораживает абсолютно любую дорогу. Тем более что катят они в прогулочном темпе, чтобы можно было любоваться пейзажем.

— А куда они едут?

— Туда же, куда и мы идем. — Я указываю на горизонт, исполосованный разноцветными молниями, которые разрисовывают пергамент небес угрожающими рунами. — На кемпинг, как раз возле ночного клуба.

Дорога граничит с Рекой Скорби, которая впадает в Озеро Отчаяния, а затем заканчивается в болотах. У брода оборудовано несколько кемпингов. Самые популярные среди них можно опознать издали по гигантским воротам, достаточного размера для того, чтобы в них мог пройти двухарочный мост. Из громкоговорителей над главным зданием льются потоки музыки троллей так, что оно трясется от рева. Время от времени звуковой поток пытается пересечь какая-нибудь птица, и на всем лету валится на землю.

— Здесь я останавливался в прошлый раз, — говорю я. — Мы быстро заберем мой счет и продолжим путь в местечко пооживленнее.

Седрик убирает руки от ушей, а я терпеливо повторяю, перекрикивая музыку. Он делает знак, что понимает, а затем судорожно заталкивает в уши глиняные затычки, чтобы защитить барабанные перепонки.

Хозяин кемпинга — гоблин, причем не из особо любезных. Я имел с ним дело пару — тройку раз, и я ему не нравлюсь. Тролли не нравятся никому, так что я не принимаю это близко к сердцу, но этот-то гоблин крутит шашни с некромантами, и мне уже несколько раз приходилось его ставить на место.

Видя, как мы подходим к стойке регистрации, он сразу мотает башкой и кончиком заостренного уха указывает на табличку «мест нет», после чего возвращается к своей бухгалтерской книге. Вблизи он похож на нечто среднее между болотной жабой и летучей мышью-переростком, но обнаружить в нем хоть что-то сексуальное мне не удавалось ни разу.

— Ты бы не мог приглушить немножко музыку? — спрашиваю я, опираясь локтями на стойку. — Нужно поговорить.

— Она отгоняет комаров и кучу прочих противных тварюг. Жаль, на тебя она не действует!

— Я из меломанов. Ладно, — я хватаю Седрика, который прятался за моей спиной, и дружеским тычком выпихиваю его навстречу гоблину, — познакомься с моим стажером. Мне поручили разъяснить ему, как вести переговоры со склизкими отбросами вроде тебя, не теряя при этом самообладания. Я ему вчера вечером продемонстрировал, посмотрим, как он усвоил урок. Седрик, твой выход!

Столкнувшись с выражением непонимания на его лице, я даю ему сигнал прочистить уши. Вздохнув, гоблин щелкает выключателем позади себя, и стены перестают дрожать. С потолка валится мелкая пыль и словно снежком усыпает его лысую голову. Я сопротивляюсь позыву вывести на ней свои инициалы.

— Что я должен сказать? — спрашивает Седрик, незаметно вытирая свои черные пальцы о камзол.

— Ты вытребуешь у него квитанцию за мой последний постой в его элитной выгребной яме. Два дня с полным пансионом, доплата за аренду стоянки для моста. Или хотя бы простой пергаментный бланк, с подписью крестиком. С деталями я разберусь…

— Исключено, — сообщает гоблин.

— Действительно, это совершенно неординарный случай, — начинает Седрик. Затем он бросает на меня косой взгляд и поспешно развивает тему: — Собственно, если вы не выдадите ему квитанцию, состоится побоище, и он вернется в следующий раз, чтобы пообщаться со следующим владельцем после того, как тут все отстроят, и так далее, и так далее, пока не найдется кто-то достаточно умный, чтобы прервать процесс.

Гоблин смотрит на меня круглыми глазами:

— Ты его где нашел, этого…?

— Племянник моего шефа…

— Добро, племянник, давай я тебе объясню: это кемпинг троллей. Побоищ не будет просто потому, что они тролли. Они не бьются друг с другом, а не то континенты разъехались бы в разные стороны. Затем: то, чего ты от меня хочешь, — незаконно, аморально и потребует от меня уймы бумажной работы. Этого вполне достаточно для отказа. Вон!

— Идем, осмотрим лагерь перед отъездом, — говорю я, хватая Седрика. — Я уверен, что мы найдем решение.

— Я начислю вам плату за вход, — сказал гоблин, снова погружаясь в свои счета.

Кемпинг раскинулся по обе стороны реки. Над водой, в нескольких метрах поодаль друг от друга, выстроились мосты всех размеров, сделанные из грубо отесанных камней, кирпичей и даже цельного гранита. Из-под сводов несется ворчливый гомон. Мои соплеменники любят посплетничать — но, нужно сказать, редко покидают жилище. Говорят, что как только тебя не случается дома, так всякие безвестные типы тут же пользуются возможностью перейти мост, не заплатив.

Стоит симпатично сырая погода. В воздухе пахнет дождем и давлеными жабами. Я выбираю валун поудобнее на вид и щелчком отшибаю от него достаточно большой обломок, чтобы и Седрик мог примостить свою задницу.

— А теперь устроим небольшое совещание с оценкой текущих успехов, — говорю я. — Отчего, по-твоему, с гоблином пошло не так, как ты хотел?

— Я говорил точно то же самое, что и вы вчера вечером, — защищается он.

— Ты следовал процедуре, но процедура шаблонна. Ну, это ведь твоя работа как человека, ты же объяснял мне, что именно ваш мощный интеллект определяет разницу. Так что будь креативен. Оглянись вокруг и попытайся найти идею, подходящую к ситуации.

Он сидит на своем краешке скалы и осматривает лагерь. Вдоль поверхности реки, между мостами, лениво стелется туман.

— Тут ничего и никто даже не пошевелится, — жалобно бормочет Седрик. — Выстроились, как менгиры или кромлехи.

— Такой у троллей кемпинг. Эй, — я хлопаю его по плечу, отчего он валится на траву, — да вот же твоя идея!

Когда гоблин видит, что мы возвращаемся, он пытается запереть вход на ресепшен, но я быстрее его. Ну, не совсем, но, в конце концов, дверь была всего-навсего деревянной. Я механически смахиваю с плеч насыпавшиеся щепки и встаю перед конторкой.

— Я тут подумал, — говорю я. — Ты знаешь, какие тролли весельчаки, они всегда готовы поразвлечься. Слышал про нашу любимую игру? Мы встаем в круг, вставляем между головами тяжеленные камни, зажимаем их и ждем, кто пошевелится первым. Или просто кладем плашмя каменные плиты на головы попарно. Может продолжаться целыми столетиями. Говорят даже, что есть где-то на Земле место по Ту Сторону, где партия продолжается уже тысячи лет…

— И как это меня касается?

— Я подумываю организовать турнир. Что-нибудь пограндиознее, знаешь, с призами и прочим. Конечно, пока все не закончится, участники тебе не смогут заплатить. Или съехать. Тебе придется всем отказывать сезон за сезоном, а твой журнал бронирования заплесневеет перед тем, как превратиться в труху.

Он бледнеет. У гоблинов этот эффект смотрится довольно ошарашивающе. Его кожа из насыщенной болотно-зеленоватой превращается в коричневую с пятнами гусиного помета. Это у них служит в основном для маскировки, но в комнате, где оштукатуренные стены увешаны открытками с изображением мостов со всего мира, от маскировки мало толку.

— Не делай этого, — скрежещет он.

— Почему бы и нет? — вмешивается Седрик. — По-моему, прекрасная идея, способствующая развитию местного туризма. Не вижу причин возражать против нее, и уверен, что все отдыхающие здесь ее поддержат. Зато никто вас не попросит слегка отступить от правил и потратить немного времени на бумажную работу, чтобы сделать нам одолжение.

— Надеюсь, армии некроманта изничтожат ваши извращенные душонки и повергнут вас в вечные муки, — шипит гоблин. — Квитанция на два дня с полным пансионом, так?

— С дополнительной платой за аренду стоянки для моста. И ты такой славный, ты мне посчитаешь по тарифу пикового сезона!

По пути из кемпинга я аккуратно сворачиваю липкий от гоблинской слюны свиток и засовываю его рядом с предыдущим в свою любимую расщелину. На первый взгляд, моя командировка закончена, но что-то мне не дает покоя. Я машинально направляюсь на север, по тропинке вдоль берега реки. Мы бредем два часа через заросли, не вымолвив ни слова, пока не доходим до таблички с надписью «ПОСЛЕДНИЙ КЕМПИНГ ПЕРЕД БОЛОТАМИ».

— Мы могли бы здесь остановиться, — робко предлагает Седрик.

— Здесь забито.

— По-моему, непохоже, там нет ни одного моста. Река совершенно свободна.

— Сходи и проверь, если ты мне не веришь. И в любом случае, занятия, которые у троллей ассоциируются с отдыхом, людям не слишком подходят. Отоспишься, когда вернемся в шахту

Когда мы проходим мимо входа в кемпинг, табличка сдержанно сообщает: «До следующего года свободных мест нет». Седрик бросает на меня взгляд искоса, и я пожимаю плечами:

— Это отдельный лагерь для троллей, которые предпочитают приходить без моста. Нудисты. Тебе бы там не понравилось.

— Куда мы идем?

— Ты слышал, что сказал гоблин? Некромант восстановил свои войска, а это значит, что предвидятся большие неприятности. Мы идем осмотреться, прежде чем возвращаться. Это совсем рядом.

— Насколько совсем рядом? — осмелевает он. — С вами я уже всего опасаюсь!

— Дорога немножко непростая, — признаю я. — Мы сейчас пересечем Скалы Отчаяния, разберемся с опасностями Перевала Убийц и углубимся в болота Каверзной Смерти.

А дальше по указателям.

Ветер доносит первые запахи гнили, и дорога обрывается, переходя в мрачные просторы, где пейзаж темными пятнами усеивают островки торфа. Я подхожу к краю и, почесывая голову, смотрю на горизонт с серой окаемкой. Я не помню, где проходил в прошлый раз, следовало взять с собой карту местности.

Вдруг из воды появляется обнаженная бесплотная фигура с восхитительными розовыми округлостями и подрагивает, кокетливо сложив руки на грудках. У Седрика с сухим щелчком отвисает челюсть.

— Незачем впадать в такое состояние, мой мальчик. Это нимфа.

— Нимфа? Ооо…

— Ну что ты, просто нимфа как нимфа. Мы попросим ее указать нам дорогу.

Я ее окликаю, сложив руки рупором. Стая ворон, потревоженная шумом, вихрем взлетает вверх. Затем я осторожно ступаю по грязи, которая обволакивает пальцы ног с непристойным поцелуйным звуком. Я даже не буду пытаться вам описывать, на что похоже, когда в это реально вляпываешься.

— Как нам добраться до некроманта?

Нимфа наполовину разворачивается к нам и делает неопределенный жест рукой, который охватывает зыбучие песчаные отмели и гниющие пни, в которых живут гадюки-мокасинки и сколопендры. Над головой с заунывным воплем парят падальщики.

— Здесь пройти короче, — говорит она ласкающим слух голосом, указывая на север, — но в той стороне живописнее…

— Как вы его победили? — спрашивает меня Седрик после того, как мы час плюхаем по брюхо в жиже.

— Некроманта? Я перебил его армию. И под конец — главного воина, существо с алмазным телом, неуязвимое для ударов обычных клинков, которые ломались, едва прикоснувшись к нему. — При этом воспоминании не могу не ощутить спазмов в желудке. — Он был почти невыносимо прекрасен зловещей красотой, когда закатные лучи разбрасывали отблески от его проклятой души во все стороны, ослепляя его врагов.

Затем я забрал Скипетр Преисподней и отправился прямо домой, забыв прихватить свои квитанции. Вот с этого мои реальные проблемы и начались.

— И это действительно был Скипетр Преисподней? Настоящий?

Я не могу удержаться от усмешки. В этом и заключается проблема со стажерами: их присылают только из колыбели, однако они думают, что все знают; и приходится им напоминать, что к той поре, когда они решили заинтересоваться миром всерьез, тот уже был довольно стар.

— Когда некромант переходит на последний год обучения, он должен пройти стажировку. У школы есть соглашение с Преисподней, так что большинство учеников спускаются туда и тырят там вещички. Это засчитывается за выпускной экзамен.

— И все равно, целый Скипетр — вот это да!

— Ага, это, должно быть, его сразу из всех выделило. Однажды я знавал одного такого, мерзкого коротышку, — задиристого и злобного, но коварного, как василиск. Ему удалось украсть ключи. Целую связку, ту, что висела на поясе у самого гранд-интенданта. Никто так и не узнал, как он это сумел. Могу только сказать, что после того трюка его больше не видели!

Седрик бледнеет.

— Они его…

— Они его наняли на работу сразу на выходе, да. Думаю, он руководит одним из их филиалов.

Я тяжело встаю одной ногой на твердую землю и протягиваю руку, чтобы вытащить Седрика из грязи. Раздается неописуемое чавканье, будто его вырывают из самой ткани бытия. На его заднице налипли черненькие пиявки, и он с отвращением стряхивает их.

— Теперь ты понимаешь, почему я не хотел, чтобы ты брал свои туфли?

— Моим брюкам каюк. — Он расстроенно озирает ущерб. — Придется запрашивать специальную компенсацию.

— Это все часть обучения… Еще несколько таких миссий, и ты наизусть выучишь суточные нормы возмещения, на которые имеешь право, а равно дополнительные выплаты, на которые можешь претендовать в случаях вроде этого.

Я достаю из своей расщелины скромную закуску. Гномы собрали мне в дорогу несколько рубинов, это пожелание мне доброго пути на их манер. Я разгрызаю один, чтобы избавиться от вкуса затхлой воды.

— Видишь ли, что делает путешествия успешными — так это снаряжение.

— Я потерял свою сумку в зыбучих песках, — жалуется он. — Нам еще далеко?

— Вход в логово находится за курганом, рядом с сувенирным магазином. Напомни мне купить открытку, в прошлый раз я был слишком занят.

В логове некроманта воняет химикатами и использованными детскими подгузниками, а для свежести добавлена нотка гербицидов. Я ненавижу промышленный парфюм, но у сил зла с тех пор, как они для себя открыли торговлю по почте, ничего другого не найдешь.

Мы входим без предупреждения — благо он не изменил своего кода с прошлого раза. 666, легко запомнить. Некромант прохлаждается в шезлонге на террасе. Он сменил свою мантию, усыпанную колдовскими символами, на слегка выцветший бежевый халат, который, увидев нас, поспешно запахивает. Под халатом на нем только шорты-бермуды, разукрашенные рунами энергичности.

— Хочешь ты, чтобы я превратил тебя в жабу? — угрожает он мне, поднимаясь. — Беги, пока еще есть время, или все проклятия моего извращенного воображения падут на тебя…

— И на все твое семейство, вплоть до последнего колена, — к моему удивлению добавляет Седрик.

Я смотрю на него с новым уважением. Этот малыш быстро учится, или же…

— Подожди чуток, — говорю я. — Ты из рода магов?

— Не то чтобы совсем, но моя кузина вышла замуж за прекрасного принца. Вот почему дядя хотел, чтобы я познакомился с болотом. Да вы тоже, и у вас есть кровь волшебника, держу пари.

— Ага. На руках.

Его это не так забавляет, как мне думалось.

— Значит, у тебя здесь родичи?

— Многие принцессы — бывшие лягушки, и у них в этих местах остались семьи. Предполагалось, что перед отъездом я зайду и осмотрю фамильный дом, чтобы проверить, что с ним все в порядке и он не пострадал от воды. И передать привет тестю и его головастикам.

— Как забавно. Скажи-ка мне, а из которой трясины твой дядя, это вполне может пригодиться…

— Слушайте, почему бы вам не уделить немного времени мне, — бурчит некромант. — Хотите, чтобы я обрушил на вас свои легионы зла?

Он вернул себе часть своего великолепия, сменив халат на более подобающий его работе наряд. В его вытянутой руке сияет недобрым блеском скипетр, украшенный проклятиями (при ближайшем рассмотрении извивающимися как змеи), а на кончике набухает слеза черной энергии.

— Я был уверен, что конфисковал его у тебя в прошлый раз, — говорю я, пока Седрик укрывается за моей спиной.

— Мне дали другой. Это новая модель, с подзарядкой. И ты изведаешь сейчас всю его мощь.

— Будет щекотно?

— Ужас как. — Он упивается собой.

Безропотно поднимаю руки к небу. Я правильно сделал, что вернулся сюда. Некромант восстановил все свои силы, и мои инстинкты вопят, что у него в запасе имеются и другие пакости.

Самое время реагировать.

Позднее, когда мы шагаем домой по шоссе, я с тоской подумываю о своей предыдущей поездке. Она проходила во внеурочное время, и почти некому было наблюдать за титаническими сражениями, когда я в одиночку противостоял демоническим полчищам некроманта. Для отчета о проделанной работе мне пришлось позабыть про эпику и поэзию, и каждый из эпизодов описывать в максимально сдержанных выражениях.

— Хватит дуться, Седрик. Мы следовали процедуре.

— Мы сбежали, да!

— Скажем так, мы воздержались от несвоевременных инициатив, как мне прямо приказал твой дядя. Поэтому мы организованно отступили, чтобы не наводить паники среди местных туристов массовой резней, и вернулись писать отчет. В нужное время они пришлют кого-нибудь другого для решения проблемы.

— Может быть, станет уже слишком поздно…

— Ты думаешь, следует вернуться?

Я осторожно приставляю палец к его груди, чтобы заставить остановиться. Весь в грязи, он смотрится так себе, но в его глазах я вижу новую решимость. Должно быть, это все нимфа.

— Давно мы знакомы, ты и я?

— Ну, э-э, три дня?

— Скоро четыре. И знаешь, что это означает? — Я надавливаю пальцем и чувствую, как прогибаются его ребра. — Это означает, что ты больше не имеешь права на ошибки. Так скажи мне: ты действительно хочешь сейчас туда вернуться? Без подготовки, без четко расписанного задания, без выплаты аванса?

— У некроманта в распоряжении свежие войска.

— Горстка гномов-вампиров, и ты называешь их войском? — Я пожимаю плечами. — Они слишком мелкие, чтобы допрыгнуть до яремной вены своей жертвы, так что быстро перемрут от голода. Разве что они будут целиться в бедренную артерию, только это против традиции… Если наденешь болотные бахилы, ты без малейшего труда с ними разделаешься.

— Почему я?

Нас кое-как объезжают повозки, нагруженные продуктами, сеном, а иногда и семьями в воскресной одежде, едущими, чтобы поглазеть на состязания по борьбе в грязи. Уже почти наступили выходные, мир готовится переживать волнительные мгновения, а я просто с нетерпением жду, когда вернусь домой.

— Ты сам выбираешь историю, которую проживешь, Седрик. И это ты решаешь, как о ней рассказывать.

— В моем отчете о стажировке?

— Да, к примеру. Эпосы, драмы — это всего лишь условности, способы описания того, чего, может статься, никогда не было. Что идет в счет — это следы, которые мы оставляем после себя, документы на бумаге и соблюдение процедур. Эпопеи нет, пока не сложат повествующих о событиях песен, а финал путешествия — это оплата отчета о расходах. Это тебе решать, как описать все, что мы только что пережили. Нам удалось выкрасть свиток из трактира, охраняемого свирепыми стражниками, одолеть гоблина, окруженного троллями, и сбежать от некроманта благодаря сочетанию осторожности и хитрости, что должно заслужить похвалу твоего дяди. Упоминания о голых девушках я бы на твоем месте придержал при себе. Но для тебя это недурная причина, чтобы вернуться. Во всяком случае, если ты решишься, конечно.

— А что насчет гномов-вампиров?

— Они же совершенно нелепы, нет? С их несоразмерными клыками, которые у них застревают в собственных бородах, с их брызгающей слюной… Кто же примет всерьез вовсю шепелявящего воителя зла. Найдешь что-нибудь другое.

— Так вот как пишутся истории. — Он словно постарел на столетие — другое с тех пор, как мы выехали, и грязь здесь ни при чем. Грязевые ванны скорее омолаживают, насколько я знаю. — Гипербола и вычурность, за которыми нет ничего. Полагаю, что прославленного алмазного воина, с которым вы победоносно бились в прошлый раз, так и вовсе не существовало?

— А вот тут ты крупно ошибаешься!

Я тычком отправляю его снова в путь. Ненавижу, когда ставят под сомнение мою профессиональную честность. Этому мальчишке требуется завершающий урок.

— Некромант почувствовал мое появление благодаря своим колдовским силам. Когда я подошел к кургану, скрывающему его логово, то услышал грохот тысячи барабанов. Над болотом поднялся холодный ветер, а сверкание солнца превратило пейзаж в реки расплавленного металла. Я распрямился, вооруженный одними лишь кулаками и мужеством, которое досталось мне от природы. Из зыбучих песков медленно, глядя мне в лицо, возник воин.

Он был такого же роста, как я, и почти такой же толстый. Его меч с черной как смоль рукоятью и полупрозрачным лезвием был способен одним ударом раздробить луч солнечного света. От одного его прикосновения крошилось оружие, одной его внешности хватало, чтобы обратить в бегство любого, чья душа была недостаточно закалена. Воин был вырезан из гигантского алмаза, отрубленного от сердца богини-матери, и двигался он, как сам свет.

От воспоминания о том, что произошло дальше, у меня в кишках все переворачивается.

— Я прошел долгий путь, чтобы достичь своей цели. Сотни раз болото пыталось проглотить меня тысячью своих прожорливых пастей. Я блуждал в торфяных дебрях и гнилой воде, движимый упрямством и чувством долга. Я был голоден, зол, и силы зла, усердствовавшие вокруг меня, посчитали нужным послать мне последнее и самое трудное испытание. Воин направился ко мне, уверенный в своей силе и неуязвимости. Его суставы хрустели, как стекло. — У меня заурчало в животе…

— И? — не вытерпел Седрик.

— Он был восхитителен. — Я машинально потираю живот. — Но, честно говоря, я уже думал, что так его и не доем.

РАЗМЕР ИМЕЕТ ЗНАЧЕНИЕ

Шахты — место опасное, даже когда поблизости нет меня. Может случиться землетрясение, обвал, отравление рудничным газом… Лично я всегда краем глаза послеживаю за гномами, копающимися в нижних галереях. Когда они перестают насвистывать и валятся на месте, хватаясь за грудь, я понимаю, что пора убираться из галереи.

И менять гномов.

— Вернулся этот шут, — говорит коротышка из новой смены, забирая со стеллажа свою кирку. — Он хочет вас видеть, и он пришел не один.

Это кто-то из прошлогоднего выводка. Ходить умеет, в присмотре не нуждается, стало быть, может копать. Позже, когда у него достаточно отрастет борода, ему позволят захаживать в таверну, где будут выдавать на руки заработок — в жидкой валюте. Сейчас его кирка не длиннее моего мизинца, но он вскидывает ее на плечо с такой гордостью, что глаз радуется. А пока что его долю пропивают его родители.

А все потом удивляются, что гномы плодятся как кролики.

Я вздыхаю и откладываю проект баланса, который все стараюсь добить. С тех пор как меня заставили вместо привычных крестиков писать в графах настоящие циферки, приходится куда больше работать мозгами. На прошлой неделе у меня даже случилась первая мигрень на голодный желудок. И никто мне не поверил.

— Где ты их оставил?

— Перед вашим кабинетом, на самом проходном месте. Они отказываются оттуда сдвинуться. Говорят, это срочно!

Я пожимаю плечами и чувствую, как они при этом скребут о балки крепи. Все-таки мне не следовало бы сидеть в галереях. В конце концов, у меня есть свое личное рабочее место, с моим именем на табличке и все такое, но я его ненавижу. Там никак не добьешься достаточно замкнутого настроя — чтобы на мой вкус.

— Тут все срочно, — ворчу я. — Ты умеешь считать на пальцах?

Он кивает, не подозревая, что его ждет. Я протягиваю ему баланс:

— Когда вернусь, я хочу, чтобы все графы в этой штуковине были заполнены. Можешь вписывать все, что захочешь, главное, чтобы можно было разобрать. И первым делом устрой так, что все остались довольны. И только тогда можешь идти копать.

— К которому часу, шеф?

— Если ты вернешься поздно, я на это закрою глаза. — Я тяжелым шагом направляюсь в сторону выхода. — Это твоя первая сверхурочная смена, парнишка. Наслаждайся ей. Кажется, для вас это все равно что потеря девственности.

Торчащий перед моим кабинетом типчик одет по последней моде. Заметьте, я ничего не имею против одежды. В молодости я даже отращивал экзотические лишайники поверх всех моих складок — особенно там, куда мог упасть взгляд троллессы. До сих пор вспоминаю, как чесался, зато меня узнавали издалека. Когда мои лишайники рассыпались в прах, я обзавелся своей нынешней, более комфортной растительностью. Если нужно приодеться ради особого случая, я это сумею. Только предупредите меня лет за десять.

Что до моего посетителя, то он меняет свой наряд по меньшей мере каждую неделю и в путешествие берет с собой все свои тряпки. Судя по размеру сумки у его ног, он планирует возвратиться не раньше, чем у него отрастет борода. Это меня больше чем устраивает — помотаться вдали от дома для стажера полезно, — но что-то подсказывает мне, что причина поездки меня не обрадует.

Его сотоварищ восседает на перевернутой пивной бочке, поскрипывающей под его весом. Он поглощен изучением планшетки у себя на коленях и не услышал, как я пришел.

— Привет, Седрик, — бурчу я, распрямляясь во весь рост. — А это кто, твой приятель?

Мне приходится повторить свой вопрос, прежде чем парень наконец-то поднимает голову:

— Что — нет сети? Ну и дыра же тут у вас!

По Седрику видно, что ему внезапно становится неуютно. После нескольких недель под моим началом он заранее чувствует, когда что-то вот-вот пойдет не так. Я ободряюще подмигиваю ему. Важно, чтобы он понимал, что мы, тролли, не так предсказуемы, как считается.

— Точно, дыра в земле, — благожелательно сообщаю я. — И у нас таки есть сеть галерей, и для наших нужд они приспособлены прекрасно.

— А как у вас с передачей данных?

Позади меня постоянно рычит кузничный дракон, извергая облака огня и серы. Когда он выдыхается, подмастерье бросает ему кусок угля или стучит молотом по лапам, чтобы его подбодрить. Повсюду несет запахом каменной пыли, а из-за грохота кирок нам приходится кричать. Ну, в основном моим посетителям. Лично мне достаточно просто не понижать голоса.

— У нас с передачей? — Я его похлопываю, отчего он слетает с бочки. — Пешком носим. Не стоит недооценивать процента прохождения пакетов, которыми занялся тролль.

— Блин! — Он роняет свой планшет, который Седрик ловит в последний момент. — Я потерял жизнь.

У его ног жалобно попискивает крошечная красно-синяя тварюшка, прыгая туда-сюда. Седрик пытается засунуть ее обратно в планшет, но безуспешно. Наконец он незаметно давит ее в руке и вытирает пальцы о штанину.

— Покажи мне эту штуковину, — говорю я, протягивая руку.

— Эй, это моя игра, — вмешивается визитер.

Седрик попеременно смотрит на нас. Я вижу, как у него в глазах будто какие-то колесики крутятся. Люди так постоянно делают, это называется соображать. Я пока не разобрался, для чего это нужно.

— Моя рука в четыре раза больше, чем его, — говорю я Седрику. — Неужели тебе требуется столько времени, чтобы понять, что следует делать?

— Нет, шеф. Извините, шеф.

Я пожимаю плечами и беру планшетку. Она почти ничего не весит. Ее поверхность как будто покрыта полированным алмазом, разграфленным на правильные квадраты. Внизу проплывает пейзаж. Гигантские грибы, крошечные горы, облака… Я тяну палец к изображению, и Седрик прокашливается.

— Это игра, — нервно выпаливает мой посетитель. — Моя игра. То есть, я имею в виду, что могу одолжить ее вам, если хотите, но я набрал не очень много жизней. Причем у вас и сети нет, так что сомневаюсь, что выйдет сохранить уровень.

— Седрик, ты понимаешь, что он несет?

— Да, шеф. То есть, я имею в виду… — Он заминается, но мне всегда удавалось взбадривать инициативу в своих подчиненных, так что он выкладывает. — Собственно, это забава такая. Маленький человечек, вот тут, должен бежать к зáмку и перескакивать через эти штуки, чтобы добраться до него, а для подпрыгивания у него облака. Если он будет бежать недостаточно быстро или прыгать недостаточно высоко, то умрет, прежде чем найдет принцессу. В этом суть игры.

— Игра в «быстро и высоко»?

— Хотите, я вам покажу? — с надеждой говорит посетитель. — Я почти закончил уровень, и осталось только войти в зáмок. Значит, по логике вещей, там принцесса и должна быть.

— А что ты собираешься с ней сделать, когда найдешь?

— Э… — Посетитель осторожно протягивает руку, и я возвращаю ему игрушку. — Да, в общем-то, ничего.

— От принцесс одна головная боль, — объявляет Седрик.

Из кузницы вырывается поток пылающего шлака и приятно греет мне поясницу. Это, должно быть, означает, что время игр закончилось; пора возвращаться к бумажной волоките.

— Ладно, мальчики, мне нужно работать, — говорю я, разминая спину. — Как мило, что вы зашли. Седрик, передавай своему дяде, что все под контролем, и в следующий раз не забегай без предупреждения — на случай, если у меня плохое настроение.

— У нас проблема, шеф!

Я останавливаюсь на полуразвороте.

— У нас — это у кого?

— У Шелдона и у меня. Вернее, в основном у Шелдона. — Он тычет большим пальцем в гостя, который полностью погрузился в надоедливо пищащую игру. — Он вам все объяснит. Эй, Шелдон!

— Могу я закончить игру?

Должен признать, Седрик меня впечатляет. Он выхватывает планшетку из рук своего друга и запихивает ее в сумку еще до того, как я успеваю выразить свое неудовольствие. В результате все остаются в живых.

Старею, похоже.

Я затаскиваю их в свой кабинет и закрываю дверь. Шум немного стихает. Я почти что слышу скрип собственных мыслей, словно такое возможно.

— Рассказывай, — вздыхаю я. — Не ты, Шелдон. Ты выведешь меня из себя. Впрочем, уже выводишь. Закрой рот. Сделайся маленьким. Крошечным. Это мой кабинет, я не хочу, чтобы потом пришлось делать уборку. Тебе слово, Седрик.

Мой стажер знаком со мной достаточно давно, чтобы понять, когда не стоит мне перечить. Он делает глубокий вдох:

— Переговоры с нашими соседями на юге провалились, поэтому наши рыцари отправились биться, как и планировалось еще до начала диалога. Собственно, они, чтобы сэкономить время, уже заняли позиции не дожидаясь переговоров.

— Пока что все как обычно, — говорю я. — Так в чем проблема?

— Противник играет не по правилам. Они проапгрейдили… обновили все свое вооружение раньше нас. Наши щиты несовместимы с их мечами — и похоже, проблема не только в размерах, но и в том стиле, как они ими пользуются. А битва через три дня.

— Мы проиграем?

— Хуже, — не утерпел и влез Шелдон. — Битва не состоится, потому что у нас интерфейсы не согласуются. Их и нашим воинам не удастся решить проблему, поубивав друг друга, как цивилизованные люди. Есть риск, что конфликт затянется. А поскольку мы потенциально больше не будем защищены на случай нападения, могут возникнуть новые формы войны. Неконтролируемые. Они приведут к всеобщему конфликту с появлением средств массового уничтожения, спровоцируют эскалацию ответных мер и вымирание всего живого на поверхности Земли. Это как минимум…

Я не могу не бросить взгляда на каменный свод над моей головой.

— Тогда нам лучше отсиживаться здесь, внизу.

— Нет, — отваживается Седрик. — Шелдон хочет сказать, что мы… — он косит глаза на друга — …наверняка можем предотвратить это, если возьмемся достаточно быстро. Если нам повезет и все такое. Но нам нужна помощь. Мой дядя сразу подумал о вас, шеф.

— Я запаздываю с балансами.

— Квартал едва начался!

— Это прошлогодние. — Я бросаю на него раздраженный взгляд. — Что вам непонятно в слове «запаздываю»?

— Мой дядя, конечно, мог бы пойти на уступки, — говорит Седрик. — Например, дать вам дополнительную неделю. Может быть, даже месяц.

— Или год, — добавляет Шелдон.

Вот это меня как тревожный звоночек. Этот парень с принцессой-то не знает что делать, так что не стоит ожидать от него умения торговаться. Но прямо сейчас это похоже на профессиональный прокол. Или за этим скрывается что-то действительно серьезное.

Я чувствую, как просыпаются мои инстинкты. То, как Седрик смотрит на меня, убеждает меня в том, что угроза реальна. Улыбка у него фальшивая, как искусственный камень цирконит.

— И какой у вас план, ребята? — говорю я, стараясь сохранять непринужденный тон.

Я потягиваюсь, хрустя суставами: у меня слегка свело спину после того, как я помогал гномам укреплять галереи. Пусть я над ними начальник, важно поддерживать их уважение, принося пользу. При этом если им захочется о чем-то меня попросить, они знают, где я.

— Мы намерены туда отправиться, — объявляет Шелдон. — Я смогу накатить обновления на месте, так что бойня, то есть я хотел сказать сражение, пройдет по плану с обоюдно совместимым вооружением.

— Мы тогда хотя бы победим?

Они разглядывают меня округлившимися глазами. Кузничный дракон между тем испускает протяжный вой, от которого под моими ногами вибрирует земля. Звук уходит в высокие ноты и там пропадает, а затем возобновляется — еще громче, и так трижды. Он отзывается в моем каменном нутре странным чувством, смесью ярости и удовольствия.

Пришло время перерыва.

Гномы вырыли таверну между шахтой № 4 и водоотводом в зоне, где добыча прекратилась давным-давно. Ее обшили прекрасными дубовыми досками, и оснастили уймой пивных стоек, воткнутых в каждом закутке. Закутков таких ровно столько же, сколько гномьих бригад; каждый год они раскапывают новые, и я бросил считать их — в смысле, как только у меня кончились пальцы. В любой час дня и ночи это место кишит коротышками. И на каждой пересменке бригад дорогу к бару приходится себе пробивать. Здесь никогда не заводят музыку — по единственной причине: никто ее не заметит, настолько сильный стоит гвалт.

Одно место недалеко от входа закреплено за мной — валун с вмятиной, расписанный оскорбительными граффити на гномьем языке, — но я в таверну практически не захожу. Алкоголь, который там подают, на меня никак не действует. Хотя, с другой стороны…

— Железненой воды, — бросаю я официанту, а Седрик и Шелдон пристраиваются по бокам от меня, балансируя одной ягодицей на каменном подлокотнике. — Будете что-то брать, парни?

Даже не дослушав их ответ, официант достает пиво с резким запахом перебродивших грибов. Винтаж этого года, еще слегка фосфоресцирует. Затем он осторожно наливает мне на два пальца бесцветной жидкости, которую я осушаю одним глотком. Эффект мгновенный.

— Еще одну! Мне надо встряхнуться.

— Нам бы не задерживаться, — бормочет Шелдон. — То есть, я хочу сказать… Мы должны выйти в путь до темноты, чтобы использовать ночное время. Дорога длинная, а в пустыне опасно. И вообще мне бы очень хотелось сначала доиграть.

Он достает из кармана красно-синюю тварюшку и смотрит, как та прыгает по его пальцам. Когда она чуть не приземляется к нему в кружку, он издает измученный вздох. Седрик бросает на меня косой взгляд и, видя, что я на них пока не обращаю внимания, лезет в сумку и передает планшетку своему приятелю. Жучок проскальзывает внутрь, играет коротенький мотивчик.

Когда они оба с головой уходят в свой квест, я встаю, чтобы сходить поговорить с Альбусом, старшим бригадиром. Есть пара-тройка вещей, которые я хочу утрясти с ним, прежде чем уходить.

Я пробираюсь сквозь копошащуюся бородатую толпу, держа голову пониже, чтобы избежать сталактитов. Слегка покачиваюсь. Железненая вода — это определенно бич, низводящий троллей до уровня людей.

— Да ты никак уже надрался! — кричит издалека Альбус, едва завидя меня.

Он засел в одном из новых закутков, в компании банды шахтеров, как взрослых, так и молоди. В эту кучу, должно быть, затесались и девушки, судя по тому, как они избегают слишком откровенно тискаться с прочими. Я смутно слышу какой-то скрежет в своем затылке. Трясу головой, чтобы ее прочистить, но это бесполезно.

— Тут одно дельце затевается, — бормочу я, наклоняясь к Альбусу. — Мне придется на время исчезнуть…

— Это кто велел? Когда ты уезжаешь? И что ты будешь пить?

Застольничающие вокруг него изображают, что не прислушиваются. Под столом ненавязчиво трутся друг о друга кирки так, что искры летят: флирт в полном разгаре.

— Да, закажи на меня. Железненой воды. Двойную.

(Альбус выписывает своей киркой в воздухе замысловатые балетные выкрутасы, чтобы привлечь внимание бармена.)

— Уезжаю прямо сейчас, нет времени задерживаться. — Я перехватываю протянутый мне официантом бочонок, в котором что-то плещется, и прижимаю его к груди. — Нам нужно подновить оружие, чтобы найти принцессу, но нет уверенности, что мы победим. Ты за всем приглядишь, когда меня не будет, потому что это была идея Седрика, и что-то за этим кроется. А уж я буду начеку.

Я машинально выхлебываю половину бочонка, смакуя металлическое послевкусие, от которого немеет язык. Здесь подают железненую воду родниковой температуры, так что она греет тебя изнутри. Альбус и его брат-близнец одновременно кивают. Я бы предпочел, чтобы они так не делали.

— А ты справишься с управлением? — кричат в унисон бригадиры.

— Почему это вы оба-два так решили? — Я приканчиваю бочонок, чтобы прочистить голову. Вокруг меня все больше и больше гномов, это просто какое-то нашествие. — Мы поедем по восьмому квершлагу. Прямо до пустыни, не промахнешься. Я тут же вернусь и займусь балансом на следующий год, чтобы сэкономить время. Вы, — я машу пальцем в направлении стола, — прекращайте долбиться везде где ни попадя. А не то…

Обычно, когда я им так говорю, они просто кивают и идут вредительствовать чуть подальше. Относиться с пониманием к руководству — это важно. А тут они все смеются как припадочные, стучат кирками по полу. А между тем я их непосредственный начальник. Оперативный менеджер по Копанию и Кузнечным работам, сектор больших глубин, — так у меня на двери написано. Ну, было написано, пока я как-то ключ не потерял.

Бочонок трещит у меня в ладонях. Сейчас ты у меня попрыгаешь. Быстро и высоко, как в игре у Шелдона.

— Ты пропустишь свою вагонетку, — говорит Альбус.

Прежде чем я успеваю ответить, сбоку ко мне с обеспокоенным видом подходит Седрик. В уголках губ у него зеленоватые следы от пива, они шевелятся, как слизни. У меня от одного взгляда на них глаза ломит.

— Надо идти, шеф, — поторапливает он меня. — Шелдон прошел до конца свой уровень, и теперь паникует.

— Что с принцессой?

— Ее в последнем замке не было. Он раскрыл секретный сектор, а у него осталась всего одна жизнь.

— Когда я им вплотную займусь, у него останется еще меньше, — бурчу я, направляясь в общем направлении на выход.

Шелдон сидит, взгромоздясь на мое место, и наяривает по своему планшету обеими руками. Судя по его энтузиазму и тому, как бегают его пальцы, можно подумать, что он таки нашел принцессу. Ни гам в таверне, ни увещевания Седрика не в силах его отвлечь. От вида его азарта я вдруг чувствую себя очень уставшим. Я поднимаю было кулак, задумываюсь и чешу в голове, отчего лавиной сыплется гравий. Гномы научились укрываться, когда у меня чесотка. И Седрик тоже. До Шелдона явно никогда не дойдет, но меня это не волнует.

На землю вокруг него обрушивается град гальки. Одна из них отскакивает от его планшета, и он подпрыгивает.

— Пошли, парни, — говорю я, кидая треснувший бочонок на стойку, прежде чем сплющить его одним ударом.

На сей раз никто и не пикнул.

До остановочной платформы на восьмой линии час ходьбы — чуть больше, если считать зигзаги. По мере того как мы углубляемся в слегка наклонную поперечную галерею, гвалт гномов стихает и дает проявить себя во всей красе грохоту под моим черепом. Мальчики плетутся, волоча ноги. Они слабо понимают, куда мы идем, а мне неохота им объяснять.

Они-то прибыли по главному стволу, через грузовой лифт, и, чтобы попасть в южные районы, наверняка планировали двигаться по поверхности и столкнуться с опасностями, которые подстерегают путешественников в это время года. Глубины — это такое место, с правилами которого они незнакомы. А я знаком.

Я держу веки полуприкрытыми и прислушиваюсь к камню, который неприметно дрожит вокруг меня. У нас, у троллей, не выходит заглядывать кому-то в глаза. Смотреть в глаза гномам — даже думать нечего. Я мог бы, согнувшись, переглядываться с людьми, но они вечно отворачивают головы. Остается только скала, пласты сланца, гранита или кремня, лицо мира в его первозданной наготе — до того, как жизнь покрыла его своей плесенью.

От задержки в таверне я проголодался. Когда мои ноздри щекочет восхитительный запах, я замираю и тянусь пальцем к потолку. Бережно поддеваю ногтем краешек камня, который с треском отрывается. В центре — пригоршня гранатов. Не самые мои любимые, но я не привередничаю.

Седрик благоразумно отступил назад, когда увидел, как я поднимаю руку. Шелдон последовал за ним, чуть запоздав. Я глотаю кристалл за кристаллом, не утруждаясь их смаковать.

— Вы действительно собираетесь съесть их все? — спрашивает Шелдон, перешагивая через осколки породы, усеявшие землю вокруг меня.

— А что, ты тоже хотел?

— Нет, но я подумал, что гномы ради них и копают. Чтобы сложить в их сокровищнице и любоваться своим богатством.

— Теперь это зовется складским хранением. А гномы копают потому, что им нравится копать. Не просто для того, чтобы что-то найти, но еще чтобы каждый закоулок простучать своими мотыгами. Видишь камушки на земле? — (Он кивает.) — Это все равно как если бы я повесил табличку. Через пару часов здесь повсюду будут коротышки, бурящие дырки в потолке, чтобы вскрыть остатки залежи. Попутно они угрохают мне всю инвентаризацию, но тут ничего не поделать.

Мы, тролли, с самоцветами на одной волне. Они вызывают у нас голод, поэтому мы примечаем их издалека, сквозь любую толщу породы. Потом только и остается, что разрабатывать жилу. В те времена, когда меня тянуло ночью встать и перекусить, мы чуть не запороли норму. С тех пор я держу рядом с кроватью небольшую кучку необработанных алмазов, чтобы утолять аппетит.

Вот зачем они берут нас на шахты, — заканчиваю я. — И еще потому, что им очень нравится держать нас где-нибудь поглубже, подальше с глаз.

Гранатов едва хватило, чтобы унять мою изжогу. Я колеблюсь, не вырезать ли себе еще один бутерброд из гранита, но долг зовет. Не слишком торопясь, я снова трогаюсь в путь сквозь темноту, едва прореженную светящимися метинами лишайника на каждом перекрестке. Сумка Седрика стукается о стены с металлическим звяканьем, от которого у меня ноют зубы. К счастью, он держит рот закрытым — за исключением моментов, когда воздух становится слишком тяжелым от рудничного газа. Обычно, когда я забираюсь так глубоко, я беру с собой канарейку, но и стажер — почти так же неплохо.

— Вы хотите, чтобы мы отправлялись вот на этом вот? — мямлит Шелдон.

Он не выпускает из рук планшет, хотя и перестал возиться с ним на ходу после встречи со вторым сталактитом. Он облизывает разбитые губы и добавляет:

— Мы могли бы дойти туда пешком, знаете ли. Туда всего три недели марша.

Я, не отвечая, выхожу на платформу. В вагонетке едва хватает места для нас троих. Я пихаю сумку Седрика на дно, прижимаю ее мизинцем ноги и помогаю обоим хомо перелезть через ржавый порог. Затем отпускаю тормоз, прежде чем с силой налечь на причальную тумбу. Колеса начинают вращаться с душераздирающим скрежетом. Я наклоняюсь вперед, чтобы немного разогнаться.

— Почему так темно? — спрашивает Седрик. — Могли бы и фары установить.

— Лучше не надо, — ворчу я.

— Но почему?

— Потому…

Мы резко клюем носами. Я ловлю Шелдона за подошву ботинка, а Седрика — вообще за непонятно что. Вагонетка ринулась вдоль первого спуска, и ее слегка потряхивает. Я ритмично переношу вес туда-сюда, чтобы мы не слетели с путей, а вопли мальцов, отскакивая от стен пропасти, разгоняют полчища гигантских летучих мышей, которые кружат вокруг нас.

Благодаря моей тяжести мы не теряем контакта с рельсами. Так что реальной опасности нет.

Воздух обтекает вагонетку с шипением кастрированного дракона. Я бы по звуку сказал, что мы достигли крейсерской скорости. Планшет Шелдона внезапно вспыхивает, и он светит им, как прожектором, по сторонам. Зрелище, предстающее нашим глазам, смахивает на преисподнюю.

Расщелина залита по низу озером раскаленной красной магмы. Колея, едва держащаяся на шеренге витых столбов, описывает спираль чуть не впритирку со стенами, ощетинившимися базальтовыми зубами. Рубиновые глаза летучих мышей выстраиваются в непоседливые созвездия на небе пещеры, прежде чем они с писком пикируют на нас.

И повсюду кишат гномы, и они все копают и копают…

— Кабы я знал, что вы хотели рассматривать пейзажи, я бы выбрал туристический маршрут!

Я накреняюсь всем весом вправо, едва избегая поворота на дефектную ветку, который ведет к участку пути, обвалившемуся как раз над потоком лавы. Действие железненой воды ослабевает. Надо было взять бочонок с собой в дорогу.

Шелдон размахивает во все стороны планшетом и ногами. Если бы я его не придерживал, он бы давно улетел.

— Скоро мы доберемся? — спрашивает Седрик дрожащим голосом.

— Это только первый уровень. Тебе бы лучше держаться покрепче, сейчас ожидается турбулентность.

Судя по звукам, которые от него доносятся, его пиво решило поискать дорогу наружу. Колея проседает на одну сторону, и я механически компенсирую это, смещая свою здоровенную… Ну, я компенсирую, в общем.

— А можно мне поуправлять??

Глаза у Шелдона горят не хуже его планшета. Этот парень определенно со странностями.

— Подрасти немного!

— Зачем вы так говорите, — негодует он. — Хочется испытать все аспекты игровой ситуации, когда предоставилась возможность, и ничего детского в этом желании нет.

Я слегка клонюсь вбок, чтобы пройти следующую развилку. Один из рельсов позади нас разламывается с таким грохотом, будто настал конец света. Металлические обломки отлетают от стен и плавятся при встрече с магмой, взметая струи горящих искр.

— «Подрасти немного» означает, что тебе не хватает чуточки килограммов, чтобы водить эту модель вагонетки, — терпеливо объясняю я. — С полтонны где-то. Ты уже полностью вырос?

Он с разочарованным видом кивает. Его планшет загорается в последний раз и потухает.

— Если хочешь, я дам тебе попробовать, когда прибудем, — говорю я, чтобы утешить его. — Держись!

В конце обрыва вагонетка взлетает и выписывает изящную кривую над пропастью. Бесконечное мгновение она летит над бурлящей лавой, прежде чем с грохотом упасть на на другой стороне. Как я сказал своей первой троллессе, как здорово, что мы это сделали в темноте.

— Правда? — Шелдон хватается за мою руку, как будто это руль. — Как ее останавливать?

— Тормозом. Нужно просто дернуть в нужный момент.

— И когда это — нужный момент?

— Прислушивайся… Там на рельсах дрыхнет гном, он закричит, когда увидит, что мы подъезжаем.

— А если не закричит?

— Спасателям придется искать черные ящики, болван! — Я перегибаю его через борт, чтобы он рассмотрел снопы искр, вылетающие из-под колес на каждом препятствии. — Успокойся, он успеет нас увидеть.

На платформе прибытия пусто, если не считать дежурного гнома. Навострив ухо, я слышу потюкивание проходческих бригад, которые исследуют поперечные штреки. Там, наверху, ландшафт меняется в зависимости от времени года; там есть горы, леса и пустыни. Но для тех, кто живет здесь, шахтой все начинается и шахтой все заканчивается.

Шелдон остается в вагонетке и пытается раскачать ее с борта на борт. Седрик, согнувшись над рельсами, с душераздирающей отрыжкой кончает опорожнять желудок. Тягучие струи, извергающиеся у него изо рта, до сих пор немного фосфоресцируют, и сцена напрочь лишена всякого аристократизма. Пользуясь случаем, я роюсь в его сумке, содержимое которой меня немного беспокоит. Под одеждой лежит оружие модели, какой я ни разу раньше не видывал. Мальчикам придется объясняться.

— Я думал, мы торопимся, — бросаю я. — До грузового подъемника к поверхности четверть часа пешком.

И бессердечно добавляю:

— По дороге есть трактир. Может, тамошним пивом поправишься, Седрик.

— Дайте мне умереть, — стонет он.

— Поздно, мы уже прибыли. Надо было просить, пока ехали. Ладно… — Я хватаю сумку и кручу ее на мизинце. — Готовы встретиться с опасностями поля битвы? Оно как раз над нами.

Я даю им передохнуть еще пару минут, пока обнюхиваю все вокруг в поисках чего-нибудь погрызть. Ничего не найти, сектор перерыт и перекопан, любой обломок просеян по меньшей мере три раза. Нужна геологическая эпоха, а то и две, чтобы в этом месте образовались новые алмазы, а я, честно говоря, слишком голоден, чтобы дожидаться.

Поэтому когда приходит время выходить на поверхность, у меня несколько испорчено настроение. И кроме того — я не люблю Восток. Люди там носят длинную одежду без карманов, из-за этого им приходится заматывать головы в полотенца. Но если не считать этой мелочи, они обычные люди: самодовольные, вонючие и совершенно несъедобные.

Подъемник выносит нас посреди скалистой возвышенности, с которой открывается вид на долину. Послеполуденный час в самом разгаре. Солнце сильно палит, и воздух настолько сухой, что я чувствую, как сворачиваются в трубочку мои лишайники. Седрик достал из сумки легкую сине-красную каскетку с козырьком, а заодно темные очки для Шелдона. У него бледные щеки и осунувшееся лицо; в уголках глаз залегли зеленоватые тени. Алкоголь — это определенно бич. Почти такой же, как железненая вода.

Внизу две армии разбили лагеря по обе стороны равнины — сплошного песка и черных, щетинящихся, как драконий гребень, камней. Здесь ни травинки, что довольно практично: можно поубивать друг друга, ничего такого вокруг не изуродовав.

Я стою и неторопливо потягиваюсь, давая время дозорным заметить нас. К нам осторожно приближается отряд бородатых людей, закутанных в простыни. Изогнутые клинки с драгоценными гардами колотят их по бокам. Предводитель приближается ко мне, насколько отваживается, и поднимает руку:

— Мир, тролль!

— За этим мы и пришли, — сообщаю я.

— И за апгрейдом, — добавляет Шелдон. — Вы из которого лагеря?

— А вы? — Он слегка улыбается. — Если вы торговцы оружием, то вопросов нет. Все равно битва начнется только завтра. А до тех пор вы вольны приходить и уходить по своему усмотрению.

— Где нам найти рыцаря Парцифаля? — спрашивает Седрик. — Хотелось бы укрыться в тени. Поездка меня выбила из колеи.

И точно — вид у него не от мира сего: восковое лицо с отсутствующем на нем выражением.

— На стороне неверных, — отвечает бородач. — То есть, которые для нас неверные с нашей точки зрения. Иначе говоря… — Он прикладывает козырьком руку к тюрбану и показывает направо. — Большая палатка там, рядом с их арсеналом. Их пароль — «Экскалибур».

Я не выдерживаю и хрюкаю. Седрик странно смотрит на меня, потом отворачивает голову и надвигает на нос козырек.

— Не знаете, есть ли у них сеть? — спрашивает Шелдон.

Бородач пожимает плечами, оставляя вопрос без ответа, и уходит, за ним следует его отряд. От их обутых в сандалии ног вздымаются изящные вихри пыли, которые быстро всех их скрывают. Шелдон обмахивается планшетом, будто веером.

— Должна же быть хоть какая-то, элементы обновления все в облаке.

Я с тревогой смотрю на абсолютно синее небо — пока он дождется дождя, у него борода успеет вырасти, — но Шелдон уже сменил тему:

— Вы видели их кривые мечи?

— Кажется, они зовут их скимитарами.

— Раньше это были мечи. Модель типа фальшарды, с изогнутыми крестовинами, для одной или двух рук. А потом, в последнем обновлении случился баг, который они так и не исправили. Вот потому мы и здесь. Нельзя оставить все как есть, мы должны адаптироваться к конкурентам и справляться с диспропорциями. Иначе всякая цивилизованная война становится невозможной.

Я припоминаю различные модели оружия, сложенные в сумке Седрика, и говорю себе, что мы вовсе неплохо управляемся с диспропорциями, покуда они в нашу пользу. Пожав плечами, я начинаю спуск к лагерю. Шелдон рысит рядом со мной, возбужденный окружающей обстановкой. Я раздражаюсь все сильнее и сильнее, и железненая вода здесь ни при чем. Мне совсем не нравится происходящее.

— Зачем они это делают? — бурчу я. — Все откалибровать, все привести к стандарту…

— Они хотят, чтобы мир был одинаковым для всех. Чтобы у всех были одинаковые возможности.

— Тогда они должны были родиться троллями.

— Ну, не то чтобы. Вообще… — Шелдон бросает на меня косой взгляд из-под своих темных очков. — В том, чтобы быть тем, кто ты есть, есть свои преимущества, я первый готов это признать. Если бы я был троллем, — отважно добавляет он, — я бы хотел быть похожим на вас.

— Если бы ты был троллем, ты и был бы похож на меня, балда!

— Но не следует забывать о существовании других рас, чьи отличия мы должны уважать, интегрируя их в построенную нами глобальную модель. Возьмем, к примеру, эльфов…

— У меня есть дружок-эльф, — говорю я. — Раньше он был троллем, только потом совершил каминг-аут.

Этого достаточно, чтобы он захлопнул рот. Следом за нами, спотыкаясь, плетется Седрик. Надо было отдать ему самому нести свою сумку, чтобы закрепить в нем чувство иерархии.

— Старею, — вполголоса говорю я, сшибая валун кончиком пальца ноги.

— Сколько вам лет?

— Я родился в эту эпоху. Вот и все, что могу тебе сказать.

На самом деле это не так. У нас есть много способов измерения возраста. Дикие горные тролли ведут отсчет по тающим ледникам. У каждого свой ледник, от которого тролль наследует свое имя. Когда ледник тролля исчезает, он считается взрослым и получает подарок от своей морены. Городские тролли пользуются граффити — я на своем картуше[1] до сих пор сохраняю несколько иероглифов с времен моей дикой юности, но все, кто мог бы распознать, что они означают, уже давно мертвы. Некоторые тролли делают пластические операции, чтобы сгладить свою внешность, когда хотят обрести вторую молодость. Точно так же, как люди удаляют морщинки в уголках глаз, только мы используем пескоструйку. Ту же самую, которой делаем эпиляцию от лишайника.

Но я не желаю останавливаться на этой теме. Вопрос уж слишком деликатный.

У подножия тропинки нас перехватила пара дозорных в доспехах, которые выставлены у каземата. Я предоставил улаживать формальности Седрику с Шелдоном — все-таки до сих пор всю работу делал я. Все усложняется, когда Шелдон принимается настойчиво выяснять у человека, с которым он разговаривает, какой он пользуется моделью и артикулом оружия, и это как раз в тот момент, когда Седрика охватывает очередной приступ рвоты. Второй часовой с лязгом отшатывается от кислотных струй, угрожающих его сапогам, и выхватывает меч. Уже сыплются обвинения в шпионаже; я определенно чувствую, что мы не с того начали.

— Пароль — Экскалибур, — выпаливаю я, стараясь подавить брезгливость.

Я давно знаю, что рыцари довольно щепетильны касательно этого пунктика. Я подымаю вверх пустые руки, чтобы обозначить им наши добрые намерения, но это их не слишком убеждает.

— В парне плохо держится пиво, — добавляю я. — Второй собрался делать обновление, и рыцарь Парцифаль обо всем в курсе. Лично я просто тащу сумку.

— Мы вас не ждали раньше, чем через несколько дней, — изрекает старший по званию. — Что за бардак?

Я пожимаю плечами. Это была плохая идея. Железненая вода окончательно стекла по моим внутренностям, и я ощущаю, как она оставила повсюду металлический налет. У людей после выпивки бывает только похмелье. Я им завидую.

Мы вот ржавеем.

Значит, кому-то придется заржаветь.

Я задвигаю Седрика за спину. Пришло время принимать решение, и мне понадобятся обе руки. Я передаю сумку Шелдону.

— Говорят, тролли думают медленно, — говорю я. — Так вот знаешь, это неправильно. Просто мы не так рвемся в дело, как остальные, когда есть другой подход.

— Какой еще подход?

Я поднимаю кулак и обрушиваю его на шлем старшего. Затем добавляю пару оплеух с каждой стороны, на уровне ушей. Результат вполне удовлетворительный: крик боли, вызванный первым ударом, усиливается перекатами звука из стороны в сторону. Двумя пощечинами достигается прекрасный стереоэффект.

— Как вы думаете, а музыку вот так слушать можно, в каком-то шлеме на ушах? — спрашивает Шелдон.

— Ты видел, что с ним теперь творится? — Я приподнимаю забрало, чтобы показать ему лицо рыцаря, глаза у которого закатились под лоб, а голова качается в такт. — Ты действительно хочешь так выглядеть?

— Я нет, но у меня есть приятели, которые слушают реально тяжелый металл. — Он еще раз заглядывает под шлем и кивает. — Запомню идею. Как вы думаете, не стоило добавить высоких?

— Лучше дай чего пониже — пониже спины, например.

Я поворачиваюсь ко второму стражу, все еще поводящему мечом. По тому, как меч раскачивается и грозит уткнуться в землю, заключаю, что он менее мотивирован, чем его коллега. Он на грани срыва.

— Не хочешь попробовать на нем свой апгрейд, Шелдон?

— Я бы предпочел делать его централизованно. В принципе, у маршала Парцифаля все распланировано.

Я доброжелательно улыбаюсь стражу, который бледнеет и делает шаг назад.

— Ты ведь нас проводишь? Или хочешь, чтобы я показал своему приятелю, как регулировать звук в твоем шлеме?

В лагере царит деловая суета. Мимо нас, вздымая снопы песка, носятся тележки-рефрижераторы с провизией. Вопли тренирующихся оруженосцев перекликаются с ударами булав о щиты. Пахнет человеческой едой и конским навозом. Как я всегда говорю, могло быть и хуже.

Седрик еще не совсем оправился после поездки. Он обильно потеет, а лицо пошло мертвенно-бледными пятнами — как тогда, когда я послал его за ключом от главной галереи во время пересменки. Гномы мне до сих пор про тот раз напоминают.

— Через десять минут сможешь полежать в прохладе, — говорю я, чтобы подбодрить его. — Я сообщу твоему дяде, что командировка прошла в соответствии с надлежащей процедурой.

— Как это?

— Мы туда заходим, отрабатываем задание, а потом возвращаемся домой.

— Я одолжу тебе свой планшет, — вдруг предлагает Шелдон. — Потом мне он конечно понадобится, но и ты можешь взглянуть. И у тебя будет достаточно времени, чтобы отдохнуть, нам же не следует возвращаться, пока… — (Я делаю вид, что не замечаю предупреждающего взгляда, который бросает на него Седрик). — До конца апгрейда, — подавленно заканчивает он и надвигает на лоб собственную каскетку.

Наша болтовня заставляет сопровождающего нас стража нервничать все сильнее. Пока он ведет нас через лабиринт военных палаток, увенчанных развевающимися на ветру флагами, я держу глаза открытыми, а уши настороже. Не знаю, что замыслили эти парни, но у меня плохое предчувствие. Как и всякий раз, когда я имею дело с людьми, собственно. Эти существа лукавы и не способны удержаться, чтобы чего-то не затевать. К счастью, их жизнь коротка, и существенную ее часть они проводят в мечтах о том, кем могли бы стать, вместо того чтобы наслаждаться тем, кто они есть.

Большой шатер с гербом сэра Парцифаля в три раза больше остальных, он с полотняным навесом вместо прихожей. У входа толпится нескончаемый поток посетителей: курьеры с сообщениями с фронта, шпионы всех мастей, рыцари в запылившейся броне. Хотя основное наступление еще не началось, между участвующими сторонами происходят стычки — если верить шушуканью, которое я улавливаю. Ситуация может ухудшиться в любой момент.

Мне уже начинает не хватать успокаивающего гула шахты.

— Вы уверены, что хотите зайти? — спрашивает охранник. — Мы и правда не ожидали вас так скоро. Если вы разозлите шефа, это нам быстро аукнется. Понимаете, он неплохой парень, но он такой — служба-служба, соблюдать диспозицию и графики, и все подобное. Особенно с учетом того, что запланировано на рассвете.

— Это в смысле?

В этот момент внутри шатра поднимается шум: сначала идут крики, за ними следует звон бьющейся посуды, дальше полог шатра откидывается перед фигурой в боевых доспехах, с шлемом в руке. Вокруг лица с тонкими чертами и намазанными красной помадой губами развевается масса светлых кудрей. Если я правильно помню из курса криптозоологии, это называется девушкой.

Она с громким лязгом вылетает из шатра, подобно фурии. Шелдон наблюдает за ее приближением со сверкающими глазами и наполовину отпавшей челюстью. Поравнявшись с ним, она окидывает его взглядом и выпаливает:

— Хотел отъесть от меня кусочек, парнишка?

У нее голубые ледяные глаза и голос им под стать. Шелдон сражен. Он чуть не роняет свой планшет и только смотрит на нее с блаженным выражением лица.

— Похоже, ты нашел свою принцессу, — вздыхаю я.

Разбив ему сердце, девушка удаляется.

С наступлением темноты нам наконец разрешают приобщиться к Святая Святых. Слух о нашем прибытии уже начал распространяться по лагерю; к нам долго присматривается небольшая группка вояк, но потом они благоразумно решают оставить нас в покое.

Зайдя в шатер, мы обнаруживаем Парцифаля и его штаб склонившимися над картой, которую они исчерчивают своими каракулями. Я узнаю стройную фигуру эльфа Аквитана — его доверенного советника по пустынным районам с высокодоходным уровнем инвестиций. Они пока что нас игнорируют; это обычная тактика начальства. Седрик переминается с ноги на ногу, пытаясь сдержать рвотные позывы. Шелдон завороженно оглядывается по сторонам, стискивая в руках сумку. В углу ковра валяются кусочки наспех заметенного фарфора — рядом с большим, сладковато попахивающим пятном.

Кроме упомянутых, в шатре присутствуют еще с полдюжины рыцарей, которые приглушенно спорят, стоя к нам спиной.

Я пару раз похрустываю пальцами — просто ради удовольствия посмотреть, как они подпрыгивают. Затем разминаю плечи и начинаю топтаться на месте. Ковер не выдерживает. Звука песка, скрипящего между пальцами моих ног, достаточно, чтобы прервать их разговор.

— Достаточно, — говорит Парцифаль. — Рыцари, оставьте нас! Мы вернемся к обсуждению как только сможем. А если кто-нибудь из вас столкнется с моей дочерью, то я вам позволяю обращаться с ней безо всякого уважения, она это заслужила. Эта маленькая зараза разбила мой чайник.

Его дочь… Глаза у Шелдона загораются, и я внутренне содрогаюсь. Прежде чем он успевает сказать что-то опрометчивое, я наступаю ему на ногу и выхватываю его сумку.

— Мы пришли провести апгрейд. Об этом позаботятся мальчики, я здесь только для того, чтобы убедиться, что все пройдет гладко. Они готовы этим заняться, ждем только вашего разрешения.

Парцифаль выпрямился во весь рост с серией эффектных металлических полязгиваний.

— Вашу просьбу удовлетворить невозможно. Сегодня мои рыцари должны отдохнуть. Их ждет славное и захватывающее дело. К великой славе Экскалибура!

— Вы что-то такое готовите на рассвете, — согласно киваю я.

— А… — Он склонился над картой и что-то черкнул в углу. — Вам уже известно. Чьи-то головы покатятся, я вам это гарантирую! И может быть, даже ваши.

— В таком случае было бы лучше, если бы мы провели обновление до того, — замечает Шелдон. Встретив взгляд, который мечет в него Парцифаль, он поспешно добавляет: — Но это как пожелаете. Мы не будем вмешиваться в ваши планы, процесс централизован, и я сам обо всем позабочусь.

— Ни к чему. Мои шпионы недвусмысленно докладывают: наши средства поражения массивнее, чем у них, и, главное, прямее. Любая модификация нам только навредит. Размер, вынужден напомнить, имеет значение.

— Но я обязан провести обновление… или хотя бы протестировать его, — говорит Шелдон удрученно.

Я снова похрустываю костяшками пальцев. На этот раз подпрыгивает даже Седрик. Парцифаль указывает на него пальцем:

— Попробуйте вот на нем. Мой интендант подберет ему доспехи по размеру, а я назначу его временным оруженосцем до конца месяца или до его гибели, смотря что случится раньше. Вы вернетесь ко мне, когда все будет готово, и я погляжу, что из этого дальше выйдет. А пока вам запрещено покидать лагерь, общаться с моими людьми или напоминать о себе. — Он бросает на меня нервный взгляд, но от каких-либо дополнений воздерживается. — Исполнять!

Если рыцари что-то и умеют делать, так это отдавать приказы. В мгновение ока стражи Парцифаля упаковывают Седрика в видавшую лучшие времена кирасу, затем крепят шпоры и непомерно большой панцирный гульфик между ног. Затем они глушат его стоны, надвинув помятый шлем с опущенным забралом. Завершает наряд длинный двуручный меч. Судя по омерзительным звукам рвоты, доносящимся из-под шлема, доспехи вряд ли еще кому-то послужат.

— Разве его не должны посвящать в рыцари или что-то в этом роде? — осведомляется Шелдон.

— Только если он выживет. А так там список очередников длиной в твою руку.

— Он выживет, — говорю я. — Мы его не подпустим к полю боя.

Страж заканчивает застегивать поножи Седрика и бормочет:

— О, в бою-то он не особенно рискует. Только скажите ему, чтобы не совался в столовую.

Когда мы снова остаемся одни, я осматриваюсь. Лагерь готовится к отбою. Седрик застыл посреди прохода, как сделанный из мятого металла голем; Шелдон машет руками, будто огородное пугало на веревочках, пытаясь поймать сеть с помощью своего планшета. И нигде никакой дороги из желтого кирпича, уходящей за горизонт.

— Давайте поищем тихий уголок, — решаю я. — Небо уже темнеет.

Я уже заметил в стороне палатку, которую никто не охраняет. Я помогаю Седрику тронуться в путь, хлопнув его меж лопаток, от чего он весь скрипит. Через полдюжины шагов он едва не рушится под тяжестью своего снаряжения, и мне приходится снова подтолкнуть беднягу. Пальцы его перчатки сомкнулись вокруг рукояти меча. Он протыкает им полог палатки и рвет его, прежде чем ему удается проскользнуть через вход.

— Вы здесь что забыли? — рявкает сварливый голос.

Это дочь Парцифаля, и она одета легко, в том смысле, что на ней отсутствует верхняя часть лат. Тонкий кожаный жилет, который надет на ней, плохо прикрывает свое содержимое. Явственно видны следы, оставленные ее кольчугой.

Увлеченный инерцией Седрик чуть не пропарывает ее. Она изящным движением уворачивается и отводит прущий вперед меч тыльной стороной даги. Затем бьет моего стажера сзади под колено, и тот опрокидывается навзничь. Мне как раз хватает времени, чтобы поймать его, пока он не пострадал.

Я уложил его на песок, меч направил в сторону неба, а затем повернулся лицом к девушке.

— Нас послал ваш отец… — (Судя по тому, как она смотрит на меня, это не лучшее начало.) — Собственно, мы ищем спокойное местечко, чтобы…

— …запустить тестирование апгрейда, — позади меня заканчивает Шелдон. — Нет ли у вас здесь какой-нибудь сети?

Затем он приглядывается к полуодетой девушке и по его лицу пробегают все цвета радуги. Он пялится на ее грудь, выпучив зенки. Она опускает глаза на планшет, который он неуклюже сжимает на уровне паха, и выражение ее лица становится мечтательным…

Если бы эти двое были троллями, вы бы услыхали шум лавины.

— У меня тоже такой, — говорит она вполголоса.

— Слабо верится! — Шелдон слишком поздно понимает, насколько двусмысленным может выглядеть его ответ. Он убирает руки от нижней части живота и поспешно добавляет: — Это заказная модель.

— Как по-сексистски звучит!

Она роется в куче вещей, беспорядочно наваленных на ее постели, и достает планшет, очень похожий на планшет Шелдона, за исключением цвета. Ее — розовый. С блестками.

Она трогает его пальцем, и поверхность загорается. Появляется великолепное четвероногое безупречной белизны, его рог блестит от росы, а грива развевается под неощутимым зефиром. Очарованный Шелдон протягивает руку, но девушка резко отталкивает с его пальцы.

— Лапы прочь! К моему единорогу прикасаюсь только я.

— Э-э, я тоже. — Он краснеет, заикается, берет себя в руки: — То есть, я имею в виду…

Девушка поворачивается, чтобы убрать планшет из досягаемости, и смотрит на него.

— Я отлично знаю, что ты имеешь в виду. Тереби собственный планшет, детка!

— Я Шелдон. У вас здесь есть сеть?

— Полностью закрыта. Военные протоколы и все такое. Даже у меня нет доступа. А меня зовут Бризена[2], если тебя вдруг интересует.

— Как только войду в сеть, я тебя занесу в свои контакты.

Шелдон некоторое время возится со своим аппаратом.

— Ага, я уловил. И правда, блокировка крепкая.

— Я же говорила. — Она пожимает плечами. — Я все перепробовала, ничего не помогает. Пароль, наверное, такой же длинный, как проповеди моего замечательного отца.

— Он тебе нужен?

Он поднимает голову и смотрит ей прямо в глаза, с легкой улыбкой на лице. Он как будто внезапно вырос сантиметров на пятнадцать. Если встанет на цыпочки, почти достанет мне до груди.

— Ты взломал код сети? За две минуты?

— Я еще и секретный проход обнаружил, на дополнительный уровень в игре «Зáмки»…

— Ты все еще играешь в это старье?

Шелдон резко ужимается обратно. Седрик издает всяческие булькающие звуки и пытается встать. Я ставлю ногу ему на грудь, из милосердия. Пусть лучше пока спокойно полежит.

— Не хочу вас торопить, молодые люди, — говорю я нарочито терпеливым голосом, — но нас, кажется, ждет кое-какая работа. Шелдон, что тебе нужно для обновления?

— Понял, я в облаке, оно загружается.

Должно быть, для девушки это что-то означает, потому что она наклоняет голову. Он взглядывает на нее снизу вверх и говорит

— Если ты поможешь мне с апгрейдом, все пойдет быстрее. Я тебя подключаю?

— Не надо слишком забегать вперед…

Однако она говорит это с улыбкой, и Шелдон окрашивается в приятный пунцовый цвет.

Они плечом к плечу работают вокруг Седрика; протягивают кабель от планшетов до соответствующего разъема в броне, в которую тот запакован, и Шелдон, бормоча про себя, постукивает по гладкой поверхности. Похоже, девушка находит это сексуальным. Человеческие любовные ритуалы почти такие же сложные, как у гномов — за вычетом бороды.

— Ладно, загрузили, — говорит Шелдон, выпрямляясь. — Начали?

— Будет шумно?

— Теоретически может случиться Большой взрыв. Да нет, шучу. Поехали!

Седрик на протяжении всей операции остается на удивление неподвижен. Его меч по-прежнему уставлен в потолок, как будто ему снится какой-то особенно эротичный сон.

— Не вижу никакой разницы, — говорю я.

— Нужна перезагрузка.

— А-а… — Я припоминаю все те неприятности, в которые Седрик меня втянул, и похрустываю фалангами пальцев. — Как это делается?

— Обычно его следует отключить.

Я так и знал, что в итоге эта забава мне понравится.

Я разражаюсь краткой вспышкой насилия, и за ней следует тишина — совершенно особого сорта. Бризена жмется к Шелдону, если не наоборот, и они оба прижимают к груди свои планшеты. Я улыбаюсь им — надеюсь, ободряюще:

— Он должен очнуться через пару минут. Мне было больнее, чем ему, понимаете?

— Мой отец всегда говорит мне то же самое, когда наказывает. Я и ему тоже не верю.

Седрик стонет, потом выплевывает красноватую струйку, пропадающую в песке. Я осторожно прикладываю руку, держащую меч, к его бедру. Мне сдается, что лезвие несколько покривилось, но возможно, это моя вина.

— С перезагрузкой проблема, — обеспокоенно замечает Шелдон. — Он весь синий.

— Наверное, я стукнул его слишком сильно. Но он постепенно придет в норму. Скажем, через несколько дней. Максимум через месяц. — Я поднимаю его забрало и нагибаюсь, чтобы попытаться расклеить опухшие веки. — Или, скажем, пару.

— Не исключено, — бормочет Шелдон, — нам следовало бы перезагрузить его в безопасном режиме.

Я прислушиваюсь:

— Можно и вот так?

— Да, но предупреждаю: в этом случае он не распознает своего операционного контекста, и от него ничего нельзя будет допытаться.

— В большинстве случаев оно так и выходит, — вздыхаю я. — Это же стажер. Что ж, он открывает глаза, теперь можно протестировать его функции.

Шелдон с резким щелчком отсоединяет свой планшет, и то же самое, как бы нехотя, делает девушка. На нас смотрят налитые кровью глаза; меч на мгновение выпрямляется, а затем бессильно падает обратно.

— Как узнать, сработало оно?

— Мы проведем несколько тестов. Седрик, ты меня слышишь?

Внутри доспехов раздается глухой стон. Затем Седрик начинает урчать себе под нос — коротенький монотонный мотив, от которого я скрежещу зубами.

— Придется начинать все с нуля, — мрачно говорит Шелдон.

Через два часа приходится признать факт: ничего не получается. Шелдон упрямо возится со своим планшетом и досадливо вздыхает. Бризена укрылась в углу палатки и дуется, поглаживая своего единорога. Она не надела нагрудной пластины, а Шелдон делает вид, что не замечает этого. Седрик в очень плохом состоянии, обновление, кажется, зависло, а у меня похмелье. Наверное, самое время разобраться с несколькими вопросами.

— Это Седрик заказывал пиво в таверне?

— Нет, это вы, — отвечает Шелдон. — Точнее, это не совсем был заказ. Мы ни о чем не спрашивали, нам просто его подали.

— Ты уверен, что Седрик ничего не сказал, когда пил свое? Меня там не было. Попробуй вспомнить!

— Он спросил: «Это еще что за барахло»? Тогда ему налили еще одно. Сказали, особый винтаж.

Я должен был догадаться.

— Проблема с сервисом, — сказал я.

— Послушайте, — сердито говорит Шелдон. — Я не указываю вам, где копать ваши ямы и как делать вашу работу. Так дайте мою делать мне! С облачным сервисом все в порядке.

— До тебя просто не дошло, — вздыхаю я. — Обслуживание в таверне. Бармен подмешал что-то в его напиток. Это гномье пойло, из грибов. К нему нужно привыкнуть.

— И что?

— Что? У Седрика приход в полном разгаре, половина его компонентов поплыла, а остальные ушли на орбиту. У него не будет нормальных реакций по меньшей мере дня два. Нам нужно найти другого подопытного.

Медленно-медленно мы оборачиваемся к Бризене. Она энергично мотает головой:

— Ни за что! Вызовите добровольца из охранников перед палаткой. Давайте-давайте, гоу-гоу-гоу!

— А она во что тогда играет? — бормочет Шелдон. — Ладно, пятиминутный перерыв, мне нужна технологическая пауза.

— За палаткой, дюна справа. Не перепутай, та, что слева — для дам!

Небо усыпано звездами. Млечный путь — как река карбункулов, гряда алмазов. Это напомнило мне, что я не ел уже несколько часов. В нескольких шагах шумно сопит над песком Шелдон, бормоча себе под нос. В лагере спокойно, хотя между палатками виднеются патрулирующие силуэты. Не слышно больше ни лязга оружия, ни рыцарских приказов. Скоро наступит рассвет, и все изменится. Внезапное нападение, распланированное вторжение, они на нас или наоборот. В лагере противника, должно быть, точат свои скимитары или тщетно пытаются уснуть.

Я созерцаю мирный лик Луны, где скоро высадится человечество — если я верно читаю предзнаменования. Копать одни и те же ямы опять и опять — это их никогда не удовлетворяет надолго. Чтобы чувствовать себя живыми, им нужны трудности. Чувствую я, завтра много людей умрет, если я ничего не предприму. Я бы и не возражал, если бы на передовой оказались те, кто решил развязать войну. Но вечно это не так.

— Что вы думаете о ней? — спрашивает Шелдон, выпрямляясь. — О Бризене…

— Просто форма жизни на углеродной основе. Как ты. У вас уже даже есть что-то общее.

— Я так надеялся, что этот апгрейд встанет правильно. Я установил все параметры на максимум, чтобы ее впечатлить, но она не обращает на меня никакого внимания.

— Ты что хотел, собственно, сделать?

— Это секрет. — Он искоса взглядывает на меня, затем пожимает плечами. — В любом случае, это произойдет не раньше, чем через несколько часов. Я могу отрегулировать размер любого оружия или брони с помощью планшета. В результате щиты становятся шире, мечи массивнее, панцири толще…

— …и рыцари не в силах пошевелиться из-за груза на плечах. Ты об этом подумал?

— С вами вечно одно и то же! Критика, вечно критика, и ни разу не подадите руки помощи. Седрик меня предупреждал, говорил, что вы как руководитель стажировки абсолютный негатив!

— Зачем же тогда приглашали меня с собой?

— Это все Седрик, он… — И тут же одергивает себя: — Не будем об этом. У меня осталось два часа до рассвета, я попробую что-нибудь еще. Этот апгрейд должен быть поставлен, иначе битва не состоится.

Я его больше не слушаю. У меня просматривается один вариант. Не то чтобы точно полноценный вариант, слишком громкое название для него; скорее, смутные соображения на задворках моих мыслишек. Из разряда тех, что реализуются только если повезет и если достаточно сильно упереться.

Как раз то, что мне нужно, чтобы отвлечься.

— Ты действительно хочешь произвести на нее впечатление? — не спеша говорю я. — ОК, вот что мы сделаем.

Он, ясное дело, начинает с того, что отказывается. Затем спорит, приводит множество технических причин, мне все равно непонятных. Чтобы занять себя, я разминаю в горстях песок и делаю кварц, наблюдая, как горизонт постепенно окрашивается в розовый цвет.

— В тебе авантюрная жилка есть или нет? — теряю я терпение через десять минут.

— Нет, ну… То есть, я хотел сказать, да, почему бы и нет? Но это совершенно не рекомендовано. Тотальное обновление не запускают, пока не прошли все тесты — тут работает черная магия. И еще нам нужно получить зеленый свет от Парцифаля.

— Думаешь, его дочь будет рада увидеть, как ты пресмыкаешься перед ее отцом?

Это удар ниже пояса, зато попадает. Для верности я добавляю:

— Она расколотила его любимый чайник. Кстати, ты мне не объяснишь, зачем рыцарю его ранга требуется таскаться с чайником?

— Чтобы заваривать чай?

Я вздыхаю и мой вздох, должно быть, слышен в самом центре мира. Я рукой приобнимаю Шелдона за плечи и тащу его в сторону палатки.

— Вот и рассвет, тебе ничего не остается, кроме как попробовать. Найди способ заставить ее помочь тебе, если ты действительно хочешь, чтобы между вами все наладилось.

— Я могу сделать все в одиночку!

— Ты это знаешь, я это знаю. Устрой так, чтобы она не узнала.

Когда мы снова вошли в палатку, Бризена стояла на коленях рядом с Седриком. Она подключила свой планшет к доспехам и поддразнивала единорога указательным пальцем.

— Вам обязательно было доводить его до такого состояния? — набросилась она на меня, едва увидев. — Он совершенно ни к чему не пригоден.

— Я знаю, это же мой стажер. Держите, это вам!

Я протягиваю ей горсть сверкающих кристаллов кварца, чтобы как-то разрядить обстановку. Она разглядывает их в свете масляной лампы. Самый большой ей вроде понравился; остальные она небрежно отбрасывает за плечо.

— Шелдон хочет вас о кое о чем попросить, — говорю я. — Вы ему очень нужны. Если вы объедините свои таланты, думаю, мы сможем решить все проблемы разом. Вашему отцу это совершенно не понравится, однако…

— Идет!

Она вперяется в нас поочередно. Шелдон встречает ее взгляд, не дрогнув, и я слышу лязг кинжалов. Между этими двумя хватило бы напряжения, чтобы делать алмазы. Он медленно протягивает ей свой планшет, и она делает то же самое, ее лицо серьезно. Как только они соприкасаются, единорог тихонько ржет и исчезает с экрана.

Остальное — всего лишь вопрос интерфейса.

— Ты готова?

Бризена кивает. Их руки перекрещиваются друг с другом, два сдвинутых планшета на груди Седрика пульсируют красноватым свечением. Я держусь позади них, но они не обращают на меня никакого внимания.

— Подождите, — говорю я, как раз когда они собираются одновременно ткнуть в свои экраны. — Разве нам не следует это делать снаружи?

Они растерянно смотрят на меня, их пальцы с обгрызенными ногтями занесены над планшетами.

— Вы думаете, там будет лучше прием? — спрашивает Шелдон. — Сигнал немного слабоват, но я использую броню Седрика как антенну.

— Я думал о чем-то более романтичном, — говорю я, стараясь вложить в свой голос всю убежденность, на какую только способен. — Для вас двоих это первый раз, и он заслуживает звезд, фиолетового горизонта над пустыней, ветра в волосах…

— Если там будет ветер, нам экраны песком поцарапает.

— И кто теперь негатив?

Не давая им времени ответить, я наклоняюсь и поднимаю Седрика, прихватывая с собой планшетки, и топаю за дверь. У меня есть несколько секунд, чтобы повозиться с их настройками. Я наблюдал, как они подбирают новое вооружение для рыцарей, роясь в сумке Седрика, как в сундуке с сокровищами. Это была захватывающая игра, в которой они выдумывали правила, не заботясь о последствиях.

Они всего лишь люди, чего ты еще от них ждал?

Пальцы у меня слишком толстые для тонкой работы, но подправлять нюансы у меня все равно нет желания, да и времени. Достаточно того, что я стараюсь не впиваться ногтями в экраны. Пока они поспешают, чтобы догнать меня, я взбираюсь на самую высокую дюну и укладываю Седрика на вершине так, чтобы его ноги были направлены в сторону лагеря. Затем я подстраиваю лежащие на нем планшеты и жду. В лагере спокойно, ветерок доносит аромат мужских грез. Небо постепенно окрашивается в кроваво-красный цвет. Если все пойдет по плану Парцифаля, то через считанные часы песок станет такого же цвета.

— Отсюда вид гораздо красивее, вам не кажется? — говорю я им, когда они опускаются рядом со мной на колени в песок. — Когда что-то затеваешь, всегда надо бы иметь возможность обдумать последствия. Вот почему я люблю шахту: можно увидеть, что происходит с каждым ударом кирки, а когда все это рушится, то оно рушится на твою собственную голову.

Бризена пожимает плечами, но все же взглядывает на ряды палаток внизу. Ее взор скользит до костров противоположного лагеря, и она отворачивается. Шелдон берет ее за руку. Она не противится когда он сплетает свои пальцы с ее над планшетами и решительно касается красных кружков на обоих.

Результат мог бы быть и зрелищнее. Молния, гром. Ливень саранчи. В лагере, охваченном силами, которые опрометчиво высвободил апгрейд, могли бы восстать из песка трупы павших рыцарей для последней битвы с разбуженными грохотом джиннами.

Но Шелдон и Бризена придержали молнии для себя, и мощности сети хватило только на то, чтобы оросить лагерь. Экраны засветились и что-то бурчат в унисон в течение нескольких минут, прежде чем беспорядочно забарабанить по нагруднику Седрика. Звук отзывается у того в груди, и он открыл было рот, чтобы их обругать, но потом снова потерял сознание.

— Похоже, сработало, — пробормотал Шелдон, позволяя себе осесть в песок. — Мы профи!

Он кладет руку на талию Бризены и пытается притянуть ее к себе. Она тыкает его локтем в ребра, но в итоге оказывается у него в объятьях. Я даю им повозиться несколько минут, затем поднимаю Седрика и начинаю спуск к лагерю. Лучше не задерживаться.

— Мы уже возвращаемся?

Я, не оборачиваясь, говорю:

— Они скоро проснутся, и когда это случится, вам не захочется там оставаться.

— Почему? — Шелдон, прихрамывая, добирается до меня и счищает песок, застрявший кой-где у него в складках. — Мы не всем следовали процедуре, но обновление прошло по плану, до самого конца, и…

Тут он осекается, прежде чем шепотом разразиться проклятиями.

Как бы я ни старался заслонить Седрика утесом своей груди, мне никак не скрыть прискорбной истины. Его меч-двуручник превратился в совсем крохотный, тщедушный обрубок, годный разве на то, чтобы выковырять дуплистый зуб. Доспехи его тоже съежились, прямо с Седриком внутри. Нам придется облупить их, как скорлупу с яйца, чтобы вытащить его наружу.

Та же самая перемена — по всему лагерю. Щиты стали размером с бикини, копья, гордо расставленные перед палатками, торчат из дюн, как пеньки. Гордые знамена волочатся по песку. Армия Парцифаля кастрирована.

Шелдон лихорадочно шарится в своем планшете. Я выхватываю планшет у него и с силой стискиваю. Между пальцами вспыхивают молнии. Экран трескается и испускает дух.

Занимается рассвет. Войны не будет.

— Не вы мне сбили настройки апгрейда? Я хочу сказать… Мне уже все равно, я просто хочу знать, это я ошибся или нет.

— Должно быть, я их зацепил пальцами, — признаю я. — Я иногда бываю ужасно неуклюжим.

Он пожимает плечами, в его глазах появляется тень обреченности.

— Люди будут винить меня, — шепчет он.

— Кроме тех, кто должен был умереть из обоих лагерей. Пойми одну вещь, Шелдон… — Я смотрю на поломанный планшет и крошечных тварюшек в спецовках и кепках, которые отчаянно пытаются перебраться с него на мой палец. — У людей только одна жизнь. У тебя тоже, даже если ты надеешься на обратное. Так что не трать ее на то, что не делает тебя счастливым.

Он молча ковыляет рядом со мной, а потом добавляет:

— Я сейчас думаю не столько о рыцарях, сколько…

— О Бризене? — (Он кивает.) — Кажется, она тебе подходит. Думаешь, она не догадается, что произошло? Она там была, тебе помогала. Она знает, чего ты стоишь.

— Я даже не представлял, что бывает кто-то вроде нее. Когда я увидел ее, это было… — Он колеблется, затем выпаливает: — Как будто я наконец-то нашел самый важный уровень в своей игре.

— Скажи ей что-нибудь в этом роде, когда увидишь ее в следующий раз. И, Шелдон…

— Да?

Он смотрит на меня с ожиданием, как будто я собираюсь дать ему код, который разом убирает все препятствия. Я вздыхаю:

— Когда находишь свою принцессу, игра только всерьез начинается.

Прибыв на вершину скального выступа, откуда идет грузовой лифт, я ставлю Седрика на ноги, а затем обдираю с него металлическую кожуру. Обломки падают вокруг нас с кастрюльным грохотом, вторя нарастающему гулу в лагере. Седрик под доспехами весь в рвоте. Я валяю его по песку и оттираю, несмотря на его протесты.

— На обратном пути в вагонетке будет тесно, — говорю я ему. — Не хотелось бы выбрасывать тебя за борт на полдороге домой.

— Я не поеду с вами, — говорит Шелдон.

— Они тебя линчуют. Из-за тебя от их оружия никакого прока, а это чуть ли не хуже, чем если бы ты укоротил их самих…

— Бризену это не волнует. Но я не хочу, чтобы она думала, будто я сбежал от ее отца.

— И что ты им скажешь? — (Он пожимает плечами.) — Ты, конечно, можешь объяснить, что это все моя вина, но это тебя не спасет. К тому же все доказательства пропали.

Он берет самый большой обломок своего планшета, с мгновение смотрит на него и бормочет:

— Копия данных есть на машине Бризены, только я не желаю впутывать ее в это.

Он с неожиданной силой отшвыривает обломки, и те с громким звоном отскакивают от скалы. В ответ из лагеря доносятся возбужденные крики, и в нашу сторону выдвигается небольшой отряд. Я морщусь:

— Шелдон, ты хорошо умеешь врать?

— Я стажировался в отделе телефонного маркетинга…

— Скажи им, что так и запланировано, — говорит Седрик. — Это всегда срабатывает. Даже если они пожалуются моему дяде, он ни за что не признает, что ситуация вышла из-под контроля.

Он встает и смахивает песок, прилипший к щекам. Опухшие веки делают его похожим на жабу. Оттенок лица у него стал менее трупным, и кажется, что он даже немного наливается цветом. Несомненно, это результат полученных им побоев.

— У вас ничего нет выпить? У меня во рту неприятный привкус.

— Как у всех у нас, — вмешиваюсь я. — Нам с тобой, кстати, предстоит поговорить. Беги, Шелдон! Если они поймают тебя здесь, тебе конец. Беги к ним, объясни, что удалось сбежать от нас. А мы с Седриком здесь будем за плохих парней.

Потом хватаю Седрика спереди за рубаху и тащу его в лифт.

Оказавшись внизу, я сразу блокирую подъем кабины, завалив ее камнями. Пока рыцари спустятся по коридорам обслуживания, мы уже будем далеко. Царящий в галерее полумрак — истинное облегчение для моих глаз, воспаленных солнцем, песком и ситуацией.

Седрик бросает на меня косые взгляды, но подступиться не решается. Я отправляюсь в сторону станции, машинально почесывая понизу живота. Я долгое время не позволял там отрасти новому лишайнику, и это начинает сказываться. Воспитанный тролль обязан менять белье каждый год, независимо от того, нужно ему это или нет.

— Скоро мы вернемся в шахту, — говорю я вслух. — Через полчаса будет вагонетка. Тем же маршрутом, что и сюда.

— Э-э…

— Что «э-э»? У тебя пустой желудок, теперь ты ничем не рискуешь. Надо будет всего лишь продержаться одну минутку, долговатую, конечно, и жутковатую, зато всего одну.

— Мы действительно собираемся ехать по тому же пути?

— Это самая быстрая дорога. Ну да, в прошлый раз трасса позади нас немного обвалилась, но я уверен, что ремонтники все наладили. Если нет, я подам рапорт о происшествии, и это скверно отразится на их послужном списке, я тебе точно говорю.

— Но, — лепечет он, — это не сработает. Она все время шла под гору, пока мы ехали.

— Она шла вниз, потому что я был там, то есть, значит, там был верх. Но теперь мы здесь. Значит, с этого момента верх здесь, а низ — там. Вот как это работает. Это называется специальная теория относительности для общественного транспорта. Она превосходно работает — при условии, если сначала вагонетку как следует толкнуть.

— Понятно, но…

— Но что?

— Нам действительно необходимо сразу же возвращаться?

Я останавливаюсь так внезапно, что Седрику приходится отвернуть, чтобы не воткнуться в меня.

— Я бы так решил, что ты заторопишься вернуться, учитывая провал твоей миссии здесь. — Смериваю его взглядом. — А я хочу как можно скорее возвратиться в шахту, чтобы разобраться, что за подлые штучки ты затеял в мое отсутствие.

— Я вам клянусь…

Я приподнимаю его подбородок мизинцем и слышу, как хрустят его позвонки.

— Не держи меня за кретина, Седрик. Ты, наверное, заметил, что я больше тебя, а прямо сейчас еще и сильно злее.

Стук его зубов разлетается по галерее мириадами отголосков. Когда у него вдобавок начинают подгибаться колени, я решаю, что пора заканчивать.

— Излагай все. Немедленно! Если только ты не предпочитаешь занять меня рассказом в поездке, чтобы мне было чем развлечься?

При мысли о том, что может произойти в вагонетке, если я разнервничаюсь, его лицо вытягивается.

— Это, по сути, улучшение. Я уверен, оно вам понравится… — Взгляд в мою сторону отговаривает его от дальнейшего продолжения. — Было решено, что мы используем вашу шахту как экспериментальную площадку для проведения опытов с новыми производственными процессами, более эффективными и, прежде всего, лучше контролируемыми. Похоже, что… — Он прокашлялся и выпалил: — Одним словом, ваши производственные графики никогда не выдерживаются и систематически выполняются с опозданиями.

— Это кем это было решено? — говорю я, снова поднимая его за челюсть, чтобы посмотреть ему в глаза.

— Не мной, уверяю вас, — выдавливает он. — Я просто отправился туда, чтобы увести вас подальше, пока устанавливается апгрейд.

— Апгрейд на шахту? Мою шахту?

Я от этого настолько окаменеваю, что даже не могу разжать пальцев. Когда их, спустя долгое мгновение, отпускает, Седрик чуть не падает. Он боязливо пятится и быстро говорит:

— Нет, не на шахту. Только на гномов.

Мы снова отправляемся на станцию. Седрик марширует передо мной спиной вперед, пытаясь убедить меня, что все в порядке. У меня есть полное право на официальное разъяснение:

— В непрекращающихся поисках работников, лучше приспособленных к конкурентной среде, в которой мы развиваемся, отдел кадров финансирует несколько лабораторий генной инженерии. В них обратились к некромантам, которые специализируются на выведении адских существ. Именно они создали средние слои менеджмента, руководителей проектов и менеджеров по качеству. Это только пример, — поспешно добавляет он. — Кроме того, они разработали новую породу гномов. Версия 2.0.

Они значительно меньше остальных, что снижает их потребность в вентиляции и позволяет протискиваться в более узкие галереи. Для их расквартирования достаточно обычного гриба. Но самое главное, на каждые сто самцов приходится только одна самка, что позволяет ограничить их воспроизводство. Предыдущие гномы размножались совершенно бесконтрольно.

— Всегда случались землетрясения, — говорю я. — Оползни, взрывы рудничного газа. Забитые легкие, инфицированные раны и несчастные случаи. Не говоря уже о защитном оборудовании, которое выходит из строя из-за того, что оно слишком старое, или из-за экономии на качестве древесины, используемой для подпорки галерей. Это верно, гномов всегда было много. Но не думаю, чтобы их было слишком много.

— Вы уже довольно долго живете в их среде, и это искажает ваши оценки. На верхних этажах с вами не согласны.

— Догадываюсь, представь себе.

— Новые гномы — совсем синенькие, очень симпатично[3], — добавляет он. — В каждой группе есть свой бригадир, единственный с бородой. Возможно, поначалу вам будет трудно в них разобраться, но мы исправим это в следующем обновлении. Поверьте!

Вдали раздается металлический лязг. Похоже, рыцари не оставили мысли догнать нас. Судя по звукам, я бы сказал, что они свернули в неправильную галерею, которая заканчивается тупиком и приспособлена ремонтниками под уборную. Полагаю, это их не отпугнет. Мне впритык хватит времени, чтобы добраться до своей вагонетки.

— Седрик, — говорю я с расстановкой, пытаясь сдержать гнев, — думаю, тебе придется возвращаться домой пешком. И если ты встретишь кого-нибудь из моих малышей, не говори им того, что ты только что сказал мне.

— Они наверняка уже слышали.

— Тогда желаю тебе удачи. — Я плавно отодвигаю его с дороги и добавляю: — Что касается твоего отчета о стажировке, мы вернемся к нему вместе, когда ты вернешься. Если вернешься.

Во время поездки я так напряжен, что даже не радуюсь пейзажам. Запахи приповерхностных пород постепенно уступают место магме, но и этого недостаточно, чтобы расслабиться. Перед самым прибытием на моем пути встает арка из лавы, и мне приходится направить вагонетку в самое сердце геенны. Даже это меня почти не греет.

Когда я с тяжелым сердцем выхожу из вагонетки, на платформе меня ждет делегация во главе с Альбусом.

— Прошло похмелье? — сурово обращается ко мне он, размахивая киркой. — Потому что здесь накопилась работа. Пока ты разыгрывал туриста, нас навестила группа экспертов по производительности.

— Мне только что сообщили. Вам удалось договориться с ними об отсрочке?

— Шутишь, да? Наше дело просто копать, нам политика как-то не по мозгам.

Он поворачивается к пришедшей с ним кучке карапузов, и по его сигналу все разражаются смехом. Должно быть, это действительно забавно, потому что они все еще покатываются, вместо того, чтобы занять свои руки копанием.

— Ладно, — говорю я. — Где вы спрятали трупы?

— Что ты такое себе вообразил, — защищается он. — Мы, как обычно, на все сказали «да», и они ушли, как и пришли. Нам даже не пришлось давать им попробовать наш особый винтаж.

У меня на миг перед глазами заплясало замученное лицо Седрика в бледных до синевы пятнах, и я сдерживаю рык. Это была грязная шутка, жестокая и злобная. Для него все могло обернуться действительно скверно.

Надо будет сорганизовать еще что-нибудь в этом роде, чтобы подколоть его, если он решит вернуться.

Пока я размышляю, Альбус достает огромную цилиндрическую клетку, накрытую тканью.

— Хочешь посмотреть, что они оставили нам перед уходом? Детворе нравится, они играют с этой штукой целыми часами.

Он стаскивает ткань. В клетке обретается горстка жалких существ, лежащих пластом друг на друге. Они едва ли крупнее моего большого пальца, одеты в белые штанишки и колпачки, усеянные отпечатками от пальцев цвета сажи. Куколка-блондинка оказывается с голой попкой и как может старается спрятаться за остальными. Поганая детвора…

— Они ваша же смена, — рычу я.

— Прогресс не остановишь, — усмехается Альбус. — Как бы ни было, эти маленькие поганцы пришлись как раз вовремя. Мы с ребятами только что наткнулись на новый угольный пласт, очень перспективный, прямо рядом с тем местом, где ты лопал свои гранаты. В результате нам пересмотрели квоты на добычу. Кстати, это у тебя была отличная идея — доверить правку балансовых отчетов моему внучатому племяннику. Он креативный малый, особенно с тех пор, как мы ему разрешили попробовать пиво.

Он взглядывает на меня исподлобья, словно ожидая возражений. Я пожимаю плечами. Сейчас действительно не время суетиться по пустякам.

— В любом случае, — продолжает он, — с этого фронта мы все отбили. Ты бы видел, как он заморочил этих экспертов со своей предварительной разведкой. Я даже смог вытребовать сверхурочные часы на рытье вентиляционных каналов. От самых богатых жил и газа больше всего бывает, это как со жратвой!

Он со смехом колотит себя по брюху и пускает газы, затем снова натягивает ткань на клетку.

— Благодаря этим тварюшкам мы будем знать, есть ли в нижних галереях рудничный газ. Они умнее канареек, хотя поют похуже, и мы не разбираем ни слова из того, что они говорят.

— Проблема в том, что они и так уже синюшные, — говорю я. — Как ты будешь уверен, что подкралась опасность?

Его гогот резко прекращается. Он почесывает в бороде и ищет поддержки у других гномов, которые старательно избегают встречаться с ним взглядом.

— Придется, наверное, подождать, пока они помрут, ага?

— Ах вот как?

Я выхватываю у него клетку и потрясаю ею вне его досягаемости. Белокурая куколка вскрикивает, когда ее швыряет на прутья.

— Не надо смурфить нас[4], — умоляет она таким высоким голоском, что у меня гусеницы из ушей поползли.

Встретившись с переносными гномиками, мои маленькие бородачи превратились в истязателей. Подходя к живым существам с линейкой, запихивая их в коробки, куда они едва влазят, мы в итоге провоцируем бойню. Мы без раздумий растаптываем наших меньших соседей; когда все, что требовалось, это чуток наклониться.

Размер имеет ровно то значение, которое мы ему сами придаем.

— Тебе легко говорить, — бормочет Альбус, растирая руку. — Ты когда в последний раз на кого-нибудь смотрел снизу вверх?

Я топаю прочь широким шагом, чтобы не поддаться искушению пристукнуть его. Из клетки доносятся безнадежные всхлипывания. Надо бы мне найти им грибницу в сторонке, подальше от крыс. Может, стоит выпустить их в угол, где таверновский пивовар выращивает свой пейотль. Там они будут чувствовать себя как дома.

Гномы остались на платформе, не зная, что думать. Я бы охотно поорал на них до хрипоты в голосе, но от этого разве что потрескаются своды. Я отворачиваю ткань и пальцем указываю им на сгрудившихся вместе крошечных существ, неуклюже пытающихся защитить свою самку.

Шелдон был бы от них в восторге.

— Придется вам учиться жить вместе, — рычу я.

И убываю в свои глубины.

ИНСТИНКТ ТРОЛЛЯ

Беспорядок вредит продуктивности. Если не считать гномов — там он ее дополняет. Вот для чего нужны нормы и стандарты — чтобы каждый знал, что ему надлежит делать, и того придерживался. Мы все — незаменимые винтики в гармоничной машинерии мира. Порядок не дает нам стать песчинками.

Как удержать гномов от страсти копать, пока не придумали.

— У меня появилась идея, шеф!

— Идеи — не твоя работа.

Прошло минут десять, не меньше, с момента, как кузнечный дракон дал рев к началу перерыва. Стук кирок почти прекратился; только те, кто сидит в самых глубоких штольнях, все еще исступленно трудятся — дожидаются, пока я разозлюсь. Что уже не за горами. Камень мне все говорит, и я чувствую вибрации от гномов подошвами собственных ног. Я могу их засечь с достаточной точностью, чтобы прямо к ним пойти и вломить. И они это знают.

Вот почему я заправляю шахтой, а они копают. Вот поэтому, и еще из-за того факта, что мы не нашли ничего получше, чем бы себя занять.

— Ничего не смог с этим поделать, шеф. Но это хорошая идея, иначе я бы не стал вас беспокоить.

— А когда идея плохая, ты ее все равно реализуешь, только без моего ведома, верно?

— Это же вы настаивали на раздельной ответственности, шеф.

Тип, который мне перечит, — внучатый племянник Альбуса, бригадира. С тех пор, как я позволил ему играться с моими годовыми балансами, остальные окрестили его Кредебитом. Это коротышка, только-только вылупившийся из яйца, с бородой, которая еще не знала бритвы. Уверен, что он дергает за нее каждую ночь, чтобы росла быстрее.

— Прибереги свою находку до моего возвращения, — проворчал я, вставая. — Мне придется дать урок кое-кому вроде тебя, которые до сих пор не научились останавливаться в нужный момент. Тебя это тоже касается, — добавил я, выходя из кабинета.

Вот уже несколько недель у меня настроение как у баньши, и я не могу разобраться, почему. В нижних слоях случился оползень, и производство затормозилось почти на месяц, тем не менее это меня не подбодрило. Все идет слишком хорошо, склады заполняются с ожидаемой скоростью, и гномы не спешат переусердствовать. Мне бы торчать в таверне, промывать полости высокогорной железненой водой. Вместо этого мне не сидится на месте. Инстинкт тролля. Это такая штука, которую никто не может объяснить. Мы чувствуем приближение неприятностей издалека, что позволяет нам сразу отправляться им навстречу и наслаждаться потасовкой. Возможности выпустить пар попадаются слишком редко, чтобы ими пренебрегать.

На сей раз у меня предчувствие, что назревающая угроза меня мало развеселит.

После получасового осмотра галерей я натыкаюсь на группу, которая не перестала копать, невзирая на сирену. Это меня настораживает. Я, когда хожу, особенно не таюсь, и мою поступь можно заслышать издалека. Обычно при моем приближении коротышки разбегаются и отправляются рыть свои норы куда-нибудь подальше, пока я к ним снова не присоединяюсь, и процесс начинается заново. Ближе всего это к игре в прятки, за исключением того, что никто не выигрывает. Особенно те, кого я настигаю.

Их восьмеро, полная бригада, с прецизионными кирками. Они бьют разведочную траншею в необследованной зоне и забуриваются то тут, то там, простукивая скалу концом рукоятки, чтобы сориентироваться. Это самая настоящая работа, а не какое-то копание ради того, чтобы поддразнить меня. Что хуже всего, им от моего появления ни жарко ни холодно. Это при том, что галерея, как того требуют правила, выстлана фосфоресцирующим лишайником, и они прекрасно видят, что я в бешенстве.

— Провозимся еще часа два, шеф, — говорит самый старший, приподнимая каску.

Его борода покрыта коркой пыли. Коротышки сроду не носят масок, даже работая с крошащимся камнем. Это экономит деньги на средствах защиты (если верить экспертам по производительности труда с верхних этажей, которые в жизни не ступали в рабочую галерею). Поэтому всякий гном обходится тем, что заматывает себе волосами рот и нос. В результате получается замысловатое плетение, которое задерживает бóльшую часть сора. Тем не менее, дыхание при работе у них сиплое, и радоваться тут нечему.

— А перерыв — он начался двадцать минут назад!

— У нас сейчас окно на проспекторские работы, шеф. Вы что, не смотрели докладную записку?

Он, похоже, ничуть не устрашился даже когда я подошел вплотную. Мои инстинкты тролля выплясывают джигу у меня в потрохах.

— Разъясни.

— Мы вырабатываем нашу квоту проспекторских часов, необходимых для количественной оценки прогнозируемой деятельности производственной структуры.

Я подцепляю его за ремешок каски и подымаю, пока его глаза не оказываются вровень с моими.

— Разъясни еще раз, такими словами, чтобы я понял.

— Мы копаем сейчас, чтобы знать, где копать потом. Вас не затруднит отпустить меня, шеф?

Ремешок рвется, так что мне отвечать не обязательно. Он приземляется на ноги, ловит свою кирку в воздухе и сильно бьет по скале, чтобы использовать даровую инерцию.

— Дай-ка угадаю, — вздыхаю я. — Это идея Кредебита?

Он кивает, затем возвращается к своему занятию, больше мной не интересуясь. Остальные продолжают невозмутимо бурить. Это должно меня бесить, да оно и бесит.

Но не на них.

Когда я вернулся в свой кабинет, Кредебит уже исчез. Я заглядываю под сланцевую плиту, на которую сваливаю свою канцелярщину, но он сбег. Он даже забрал чашку, в которую я расплачиваюсь с ним жидкой наличной валютой. Ладно, он пьет под моим столом в темноте, так что это черный нал, зато это не дает его пиву оставлять пятна на сланце. Ничего тут противозаконного нет. Я не борюсь с системой, я просто игнорирую ее и надеюсь, что она делает со мной то же самое.

Стопка пергаментов со штампом «Срочно» с тех пор, как я ушел, подросла еще. Я пожимаю плечами и угощаюсь горстью чистейшей воды каратов, которые жую с чувством и расстановкой. Не стоит поднимать волну. Я в конце концов доберусь до этого маленького засранца, и у нас будет объяснение одностороннего плана: то есть, когда один всё говорит (это я), а другой (он) — отхватывает всё причитающееся.

Кстати о причитающемся — думаю, пора слегка выпить.

Вход в таверну перекрыла развеселая компания, подбадривающая криками кого-то внутри. Над их головами проносится глиняная пивная кружка, за ней вторая — еще наполовину полная. Я их перехватываю на лету и аккуратно пробираюсь сквозь гущу гномов. Это еще не настоящая потасовка — не видно, чтобы кто-то принимал ставки. Я решаю не вмешиваться, но передумываю, узнав фигуру, обмякшую напротив стойки.

— Ты еще в состоянии пить, Седрик? Твоя очередь угощать.

Булькающий звук, который служит ему вместо ответа, можно истолковать по-разному, но официант привык к подобного рода клиентам. Он ставит передо мной как следует охлажденный бочонок с капельками росы на пробке и чашку гранатов на закуску. Седрику ничего не перепадает, откуда я делаю вывод, что он уже получил свою порцию. Я хватаю его за волосы и оттягиваю ему голову назад, чтобы помочь выпрямиться.

— Славно они над тобой поработали, — со знанием дела восхищаюсь я.

Вокруг глаз у него сияют свежие, оригинальные цвета. Глубокая синева, дополненная мазком желтого и тонкой линией черных вставочек для придания рельефности. Хорошо просматриваются наложившиеся друг на друга пласты отеков. Высокое искусство.

— Это все кружки, — вмешивается Альбус, забираясь на сиденье рядом с моим. — Они ими ему портрет выправляли.

— Дай-ка я угадаю. Он сказал вслух, что думает о твоем пиве?

— Нет, это было в прошлый раз. А в этот… — Альбус поворачивается к официанту, который на его немой вопрос отвечает пожатием плеч. — Должно быть, он кого-то расстроил.

— Это не должно входить в привычку, — ворчу я. — Или просто ждите, пока приду я. Он мой стажер, и это я отвечаю за педагогические мероприятия в его отношении. Кроме всего прочего, уж я-то научился не оставлять следов.

— Вот вас-то я и искал, — заикаясь, бормочет Седрик, массируя лицо.

Можно обвинять мальчика во многом, но только не в отсутствии храбрости. А может, он слишком глуп, чтобы бояться меня.

— Плесните ему пива, — снисхожу я.

Толпа гномов расступается, давая нам пройти. Мы перемещаемся к одному из столиков на задах, подальше от посторонних глаз. Он был уже занят, но парочка, заплетающая друг другу бороды, предпочла освободить нам место, когда я чуть не сел на них — без особого, впрочем, умысла.

— Странные они, эти двое, да? — шепчет Седрик, наблюдая, как они уходят.

— Это две девушки. Что тут такого?

— Две девушки, надо же! Я думал… А вы что, знаете, как их отличить? С бородой и всем таким?

Я пожимаю плечами.

— Я их начальник, я могу заставить их предъявить свои вторичные половые признаки, когда захочу.

Я откупориваю свой бочонок, отхлебываю первый глоток и подмигиваю ему. Он возмущен, а я потешаюсь:

— Я говорю об их платежных ведомостях, балда! Поверь, самцов от самок отличить легко и просто, всего-навсего взглянув на их жалование.

Он теряет дар речи — мелочь, но сидеть приятней. Я слегка ерзаю, умещая ягодицы на двух скамейках так, чтобы равномерно распределить свой вес, и смотрю на него, пытаясь проанализировать собственные ощущения. Я наконец-то свыкся с мыслью, что у меня есть стажер: некто, чье познание мира полностью зависит от меня. Мне почти жалко его, с этой его несчастной, уделанной кружками физиономией.

— Рассказывай, — говорю я после нескольких глотков, которые окончательно опустошают бочонок.

— Это насчет Шелдона.

— Что с ним приключилось на этот раз? Рыцари сунули его в тюрьму? Запытали? Убили?

— Он хочет жениться.

Я чуть не выплюнул свою железненую воду.

— Ого, это серьезная проблема.

Седрик угрюмо смотрит на свое пиво, но старается не прикасаться к нему. Кусочки зеленоватого грибка вгрызаются в пену и коварно выстреливают нитями по краям.

— Если не пьешь, он размножается, — говорю я, забирая у него кружку и выливая ее себе под ноги.

Я тщательно растаптываю мох, пока грибы не превращаются в безвредную плесень, или в почти безвредную. Надо не забыть в этом году помыть ноги между пальцев.

— Он хочет жениться, — повторяю я. — На дочери сэра Парцифаля, я так полагаю? Иначе никак не заиметь на палец кольцо с печаткой и вензелем?

Я смеюсь — в полном одиночестве; впрочем, как всегда, когда шучу. Седрик качает головой.

— Именно в этом и проблема. Бризена согласилась бы, но ее отец во что бы то ни стало хочет, чтобы она вышла замуж за рыцаря. И один в очереди уже стоит.

— Что мешает Шелдону нацепить доспехи? Он парень смышленый, вполне достойный и проводит все свое время, гоняясь за принцессами по замкам. Это ему по профилю.

— Имеются формальности, — вздыхает Седрик. — Процесс требует времени. Они произвели его в оруженосцы за его героическое поведение в прошлый раз, но он должен совершить подвиг для опоясывания[5]. — Встретив мой непонимающий взгляд, он спешит объяснить: — Так называется эта церемония. Он должен будет провести ночь без еды, в полном одиночестве, а потом его постучат мечом по обоим плечам, пока он будет стоять на коленях.

— По сравнению с мальчишником это вроде не так уж сложно. Что тебя беспокоит?

В пределах слышимости от нашего столика проскакивает официант; я пользуюсь возможностью освежить свой бочонок. Мой голос еле-еле перекрывает шум потасовок, громкий смех и звуки флирта (в основном заключающегося в том, чтобы тереться кирками под столом). Я не отступаюсь до поры, пока с барной стойки не падает сталактит; тогда я падаю обратно на скамейки. У их спинок мягкий камень, приятно массирующий мою поясницу.

— Видишь этих гномов? — говорю я, обводя широким жестом сборище выпивох. — Они постоянно сталкиваются друг с другом. Иногда это рождает искры, иногда — детей. Каждый из них полагает жизнь сложной, глядя со своего шестка, но если посмотреть на нее чуть отстранившись, то все это — бурлящая вода. Проще не бывает.

— У Шелдона с Бризеной по-другому.

— Сомневаюсь. — Я откупориваю второй бочонок, потом передумываю и ставлю его обратно. — Чего ты хочешь от меня, парень? Сэр Парцифаль меня сроду больше не подпустит к своему шатру, а в человеческих любовных романах я ничего не понимаю.

— Я подумал, что у вас может найтись идея, шеф.

Он так жалостно выглядит со своими побоями, что я всерьез принимаюсь размышлять, чем бы его порадовать. Чешу в затылке, мимоходом сшибая при этом старое галочье гнездо. На ум ничего не приходит.

— Я бы мог кого-нибудь пристукнуть, — говорю я задумчиво. — Проблема в том, чтобы найти кого. — Это напомнило мне, что у меня должны как-нибудь дойти руки разобраться с поганцем гномиком, который вбивает странные идеи в головы моих бригад.

Я кидаю в рот пригоршню гранатов, а Седрик вздыхает и растирает лоб. Из-под столов ползут волнами тяжелые запахи, смешиваясь с протечками рудничного газа. Рядом с нами вспыхивает драка, которая растекается до самой стенки зала, но я знаю, что стоит мне хотя бы сделать вид, что встаю, как она прекратится. Пока Управление не построит подземный спортивный комплекс, к чему я призываю уже много лет, гномы будут драться в таверне. Самые способные даже подумывают о том, чтобы перейти в профессиональную лигу.

— Ты уверен, что нам следует вмешиваться, Седрик? А Шелдон согласен?

— Я не говорил с ним на эту тему, но он мой друг. Я не могу позволить, чтобы у него вот так украли его девушку. Если уж на то пошло, я бы сделал то же самое для вас.

Хуже всего то, что он выглядит совершенно серьезным. Я разом опустошаю чашку с гранатами и сажусь прямо.

— У меня нет никаких идей, зато я знаю место, где хранятся идеи, ни разу не использованные. Тебя туда сводить?

Мы садимся в грузовой лифт до поверхности, затем идем по шоссе в горы. Стоит превосходная погода, влажная в самый раз, чтобы смазать мои суставы и заставить блестеть серебряные чешуйки слюды у меня на черепе — те самые, что придают мне интересный вид. Седрик кое-как волочит ноги, но у него хватает здравого смысла не жаловаться. В конце концов, мы здесь из-за него.

— Куда мы идем? — бормочет он, отирая опухшее лицо рукавом.

— В Архивы…

— А? — Он искоса бросает на меня взгляд. — Я никогда там не был.

— Побываешь, когда у тебя появятся идеи. Они даже не обязаны быть скверными.

Подходы к Архивам расположены на дне глубокой долины, заваленной мусором. После того, как старые туннели почистили от гоблинов, их превратили в склады. По обе стороны извилистой тропы, ведущей туда, стоят груды сундуков, исписанных угрожающими рунами. Все отмененные проекты, устаревшие планы, грандиозные стратегии, которые так и не удалось воплотить в жизнь из-за нехватки времени, денег или желания, осели в конечном итоге на обочине. Перепачканные грязью пергаменты, чернила на которых смыли дожди, порхают над самой землей, разносимые порывами истории. Самое место для размышлений о бренности мира. Туда не ступает нога ни одного тролля, разве только что он вынужден.

— Твой дядя как-то посылал меня туда. Он хотел избавиться от одного документа.

— Он мог бы сжечь его.

— Можно заставить пепел говорить или допросить духов, которые танцуют в дыму. Когда хочется избавиться от чего-то навсегда, Архивы — лучший выбор.

Он нервно оглядывается по сторонам, как будто с холмов брошенных документов может спуститься вооруженная до зубов стража.

— Ни у кого нет охоты сюда возвращаться, — говорю я. — Это место изгнания, оскверненное последствиями их промахов. На этом пути скопились прошлые ошибки, и они грозят погрести под собой путника в любой момент. — Я отвешиваю ему дружеского тумака, такого, что не оставит следов. — Это не уступит всей защите мира.

К тому времени, как мы обнаруживаем вход в туннели, слой мусора мне доходит до бедер, а Седрика вот-вот удушит. Его грудь вся исчерчена строчками красноречивых цифр и многообещающих заключений, которые налипают на него в надежде привлечь внимание. Я тяну его за ворот, чтобы помочь преодолеть последние несколько метров, через накатывающие на нас валы прожектов так и не сбывшихся перспектив. Документы с разочарованным шелестом рушатся нам под ноги, прежде чем вернуться в забвение.

С притолоки свисает поблескивающая от влажности табличка, извещающая:

О вы, входящие сюда,

Оставьте все надежды

А также свои личные вещи

В гардеробе.

Настоятельно рекомендуются чаевые.

Я толкаю двустворчатую дверь, она со скрипом распахивается. Вдалеке раздается бряканье колокольчика. В проникшем в прихожую свете посверкивают облака пыли, витающие над стойкой администратора. Некоторые из них на вид чуть ли не старше меня.

Из темного коридора суетливой рысцой выныривает некромант и направляется к нам, потирая руки. Его хитроватое морщинистое лицо совершенно спряталось за огромным старинным пенсне, а бесформенную мантию покрывают меловые следы. Он похож на книгу, давно оставшуюся без обложки с названием.

— Посетители! — восклицает он, увидев нас. — Какая неожиданная приятность. Если только… — Он подозрительно смотрит на меня. — Вы ведь не для того пришли, чтобы что-то разархивировать? Потому что если для того, тогда мы закрыты.

Он с бегающими за очками глазками обходит нас кругом и долго к нам принюхивается.

— У них с собой никаких документов, — бубнит он. — Тролль бывал здесь раньше, я его припоминаю. Не нравится мне это. Не следовало впускать того гнома, это все равно что самому зазывать неприятности.

Я навостряю уши, но Седрик оказался быстрее меня:

— Мы ищем идею, — с надеждой выпаливает он.

— Какого гнома? — чуть запоздало добавляю я.

— Всё по очереди, пожалуйста! — Некромант заходит за стойку и достает огромную бухгалтерскую книгу с засиженными мухами страницами. — Посмотрим… Вы, — он указывает пальцем на Седрика, — будете сегодняшним посетителем номер один. Назовите мне дату депонирования, регистрационный номер и защитный код идеи, которую вы ищете. И придется несколько обождать.

— Это все замечательно, — перебиваю я, — но время поджимает. И у нас нет ни номера, ни кода, мы как бы, так сказать, подыскиваем возможности решения одной проблемы.

— Это для друга, который скоро женится, — добавляет Седрик. — Ему нужна помощь.

— Понятно… — Некромант в последний раз сверяется со своим журналом, затем со зловещим треском захлопывает его. — Начнем с открытой части Архивов. Здесь есть терминал для консультаций. Вы заводили у нас счет?

Седрик качает головой. Я достаю из своей боковой расщелины кусочек сапфира и с сожалением кидаю его на прилавок. Я-то рассчитывал им перекусить. Некромант жадно хватает его и подставляет под луч света, падающий с потолка. На его пальцах пляшут лазурные блики.

— Я помогу вам в ваших исследованиях, — бросает он. — Можете оставить свои вещи за стойкой. За счет заведения.

Терминал представляет собой странную машину с какими-то гибкими трубками и подрагивающими манипуляторами. Одни из них испещрены символами, другие дергаются, когда их коснешься рукой, третьи складываются от малейшего дуновения. При нашем приближении на терминале открывается глазок, чтобы тут же спрятаться. В глубине наполненного мраком окошечка кружится непрерывно перетекающий из формы в форму зеленый абрис, вокруг танцуют разноцветные огоньки. От всего этого так и несет человеческой магией.

— Тут стоит набор периферии, адаптированной под морфологию всех известных нам разумных рас, — сообщает некромант.

— Для тролля она маловата, — бурчу я.

— Это верно. — Он покашливает. — Позвольте мне вас направить. Вашему другу нужна помощь со свадьбой. Не нужно больше ничего мне говорить, я и так догадываюсь, в чем его проблема.

Он нажимает одну клавишу за другой, и в центре окна крупными рунами появляется надпись «помощь с женитьбой». Затем указательным пальцем тычет в край окошечка. Раздается мелодичный звон.

Некромант удовлетворенно потирает руки. От его подмышек воняет жухлым лишайником.

— Когда был моложе, я преподавал черные искусства, — говорит он. — Меня перевели сюда из-за одной глупой истории, о которой, к счастью, никто уже не помнит. Кстати, тот студент позже отказался от своего заявления. — Он искоса взглядывает на меня. — Вы не замолвите за меня словечко перед тем, кто вас прислал?

— Когда мы получим ответ?

Из темных глубин поднимается туманная фигура и воздвигается над терминалом. Потом еще одна. Потом снова еще одна. Это пухлые человеческие самки разных цветов, которые похотливо извиваются так, будто их положили на плиту плохо остывшей лавы. Они голые, если не считать пары-тройки черных прямоугольников в стратегических точках, которые двигаются с ними в такт.

— За небольшую дополнительную плату я могу отключить родительский фильтр контента, — вкрадчиво шепчет некромант.

Я пытаюсь прочитать мерцающий текст над ними, но буквы движутся слишком быстро. Когда одна из девушек разжимает пальцы, из них дождем сыплются голубоватые таблетки. Затем силуэты растворяются в вихрях пыли и кружат вокруг нас, пытаясь привлечь наше внимание. Что касается Седрика, это у них получается весьма недурно.

— Это не совсем то, что мы ищем, — говорю я, вставая между наиболее мясистыми выпуклостями и своим стажером.

— Вы — нет, — улыбается архивариус. — Но не исключено, что вы по этому вопросу в меньшинстве.

— Седрик, — рычу я, — не отвечай им, а не то они потащатся за тобой до самого дома. — Затем я поворачиваюсь к старику. — Прекращайте это немедленно!

— Нужно ждать, пока система обработает запрос целиком, — говорит он. — Это займет час-другой, не больше. Свадебные пособия — очень популярная тема для поиска.

— Я знаю способ побыстрее…

Я заношу кулак над терминалом, и наиболее сообразительная периферия верещит и съеживается.

— Подождите! — Он встает между мной и ведущим в беспросветные глубины оконцем. — Нам не обязательно ожидать здесь. Если у вас крепкие нервы, можно попробовать поискать в ручном режиме в архивном чистилище.

— Это где складывают самые опасные идеи, из которых не выветрились остатки родившей их темной магии?

— Нет, там просто та часть, которая пока не вся проиндексирована. У нас не хватает сотрудников.

Пока мы разговариваем, количество голых самок умножается. Они всех цветов и размеров; и так многочисленны, что Седрику, кажется, трудно дышать.

— Сходите туда, — говорю я. — Я вас подожду здесь.

— Вы не пойдете, шеф?

— Я распознаю большинство букв и даже сумею читать, если соберусь с мыслями, только бумага рассыпается в пыль раньше, чем я заканчиваю. Лучше сам об этом позаботься.

— Что я должен искать?

— Ты знаешь Шелдона и Бризену, и встречался с родственниками. Найди что-нибудь такое, что изменит их отношение к этой свадьбе.

— Кроме изобретения подвига, который превратил бы Шелдона в рыцаря, ничего в голову не идет. И я сомневаюсь, что мы найдем его здесь. — Он кивает в сторону роскошных сфер, которые кое-как удается прикрыть собой черным квадратам. — Доспехов тут как-то немного.

— Ты в Архивах. Если решение вообще существует, то непременно осело где-то здесь.

— Мы храним все, — вмешивается архивариус. — Я даже недавно нашел подпольный блокнот одного старинного итальянского художника. Какого-то Леонардо…

— Тот, куда он записывал шифрованные результаты своих алхимических опытов?

— Нет, тот, где он рисовал маленьких мальчиков. — Он покашливает. — Отличная работа карандашом, кстати, но вы, надо думать, пришли не за этим.

Он ведет Седрика к темному коридору в конце комнаты. Я остаюсь один посреди девиц, которые томно извиваются, раздвигая ножки.

Самое время всерьез приняться за работу.

Я соврал Седрику. Я свободно разбираю буквы и большинство слов. Я просто не вижу в этом толку. Если кто-то потратил свое время и энергию на то, чтобы записать все, что пришло ему в голову, так только потому, что посчитал это существенным, или что другие возжаждут написанное прочитать. Исходя из моего опыта, он ошибается в обоих случаях.

Как только звук шагов некроманта затихает, я отправляюсь за регистрационную стойку и хватаю учетную книгу. Список последних посетителей короток, поэтому я без труда замечаю интересующее меня имя. Конечно же, это Кредебит, который уже побывал здесь. Несколько раз.

Я провожу пальцем по завитушкам его подписи. Снова начинают зудеть мои инстинкты тролля, и в самых неподходящих местах. Коротышки не бузят уже несколько месяцев, шахта работает как часы. Я даже подумывал взять несколько дней отпуска, чтобы снова увидеть свои любимые горы и дать поднакопиться бумажной работе. Но, похоже, я упустил момент.

Что-то назревает, а я не имею ни малейшего представления, что именно.

Я с разочарованным ворчанием закрываю книгу и возвращаюсь загорать перед терминалом. Уверен, что со временем смогу научиться им пользоваться. Только, судя по тому, как съеживаются периферийные устройства при моем приближении, это произойдет не сегодня. В таких случаях остается только одно: стиснуть зубы и ждать.

Женоформы принимаются за новые штучки. Они кучкуются, раздевают друг друга, ласкают что-то под черными квадратами. Счастье еще, что изображения беззвучны, а то я бы не вынес сопутствующих звуковых эффектов.

Я меряю прихожую шагами из конца в конец, машинально обыскивая собственные расщелины. Погрызть в них нечего, свой последний сапфир я отдал некроманту в обмен на коллекцию перевозбудившихся призраков.

Проносящийся по ущелью ветер заставляет пергаменты биться о двойную дверь. Из недр горы поднимаются клубы зловонного воздуха. Что же могло побудить Кредебита сунуться в эту дыру?

Ответ мне не понравится, это точно.

Я почти рад видеть Седрика, когда он появляется из глубины комнаты; впрочем, по выражению его лица понимаю, что он ничего не нашел. Я пытаюсь рукой убрать с дороги очередную пухленькую фигурку, которая тащит за собой на поводке другую. При моем приближении, однако, первый силуэт достает блестящий предмет в форме короткого меча и потрясает им в воздухе. Вторая фигура послушно опускается на четвереньки. Вибрирующий меч медленно опускается, отодвигая стратегически расположенный черный квадрат, и…

— Все в порядке, шеф? Вы как будто привидение увидели?

Силуэт Седрика размывает очертания двух самок, но я успеваю увидеть, как меч опускается по самую рукоять. В этот момент меня посещает идея. Она всплывает из глубин моего прошлого, такая же конфузная, что и в прошлый раз. Я-то думал, что похоронил ее навсегда, но ошибся.

Мог бы и предвидеть, что ничего доброго из Архива не выудишь.

Терминал с резким щелчком прекращает работу, и все силуэты разом исчезают. Искусственный голос мурлычет:

— Оцените поиск как удовлетворительный?

Все еще в шоке от пришедшей мне в голову мысли, я буркаю «Назовем это так» и встаю между экраном и некромантом.

— Пора работать, — говорю я Седрику. — Я должен вернуться в шахту, нам с Кредебитом нужно обсудить пару-тройку предметов.

— Вы его знаете? — спрашивает старик, подозрительно глядя на меня.

— Он работает на меня. Если не наоборот.

Похоже, это его устраивает. Он роется под конторкой и достает из кожаного портфеля пачку документов, так усыпанных цифрами, что у меня от одного взгляда на них голова начинает разламываться.

— Я нашел информацию о финансовых деривативах, которую он искал. Вы ему не передадите?

— Как только его сцапаю!

— Эти схемы фондовых пирамид, их доставили непосредственно из мира людей. Я вообще не знаю, зачем они нам. Они с нами делятся только самыми продвинутыми изобретениями.

— Что за пирамиды? — спрашивает Седрик, запихивая документы в сумку.

— Такие груды камней, — ворчу я. — Чуть заостреннее, чем обычно, вот и все. Как лавина, только лучше обтесана.

Мой взгляд отбивает у него всякую охоту продолжать. Я в последний раз оглядываюсь вокруг, прежде чем открыть двойные двери и встретиться с дождем снаружи. Я поклялся себе, что никогда не вернусь сюда. Надо будет свое обещание сдержать.

— Ты нашел что-нибудь для себя? — спросил я Седрика, помогая ему пробираться через океан служебных записок.

Чтобы отложить разговор о моей идее, сгодится любой предлог.

— У нас не было времени просмотреть все. Странный попался дежурный, правда?

— Почему ты это говоришь?

— Да так, — отмахивается он от вопроса со смущенным видом. — Он показывал мне самые ценные манускрипты из своей личной коллекции.

— Рисунки Леонардо?

— Их тоже. — У Седрика хватает воспитанности, чтобы покраснеть. — Нет, самым впечатляющим был гримуар из тисненой кожи, он так и щетинился гвоздями, перепачканными в засохшей крови. Книга проклятий… Их собрал один могущественный некромант за первые годы своих дьявольских трудов, пока строил секретную лабораторию, которая позволила бы ему властвовать над Вселенной. Стоило ему открыть свой ящик с инструментами, как его крики можно было услышать с другого конца долины. При звуках его голоса птицы разлетались кто куда, а тучи собирались над головой и обрушивались злыми бурями, сметающими все на своем пути. Некроманту приходилось по сто раз переделывать свою работу. Он был упрямым типом. И притом неуклюжим.

Тогда он смирился и стал держать молоток обеими руками, чтобы больше не колотить себя по пальцам. Произведение помог завершить слуга, державший гвозди, последние проклятия там от него. Есть и особенно аппетитные, знаете ли.

— Нашлось что-нибудь полезное для Шелдона?

— Всегда неплохо иметь запас подобных выражений на случай, если потребуются. Вот, например… — (Оплеуха, которую я ему отвешиваю, отправляет его в болото рекламных брошюр. Я смотрю, как он тонет, и в последний момент протягиваю ему руку помощи). — Нет, не совсем, — признает он, отрывая листья, присосавшиеся к его ногам, как пиявки. — Вы думаете, нам стоит вернуться?

Я содрогаюсь от этой мысли.

— Пожалуй, нет такой необходимости, — говорю я, смиряясь с неизбежным.

Я нахожу шахту точно в том же состоянии, в каком оставил. Из штолен доносится вполне размеренный механический гул, а бешеное стаккато кирок должно убедительнейшим образом радовать мое начальственное ухо. Тем не менее происходит обратное. Я обхожу все места, где есть шанс наткнуться на Кредебита, но безрезультатно. Альбус, его дядя, наконец признается мне, что он поднялся на верхние этажи, чтобы повидаться с людьми — Альбусу не удается скрыть своей брезгливости к подобному извращению. Я даю ему немного пораспаляться насчет неразумной молодежи, в то время как в моей башке крутятся все более и более мрачные мысли. Легкий ланч, который я заказал в таверне, — гранаты на лавовой подложке — остывает, но у меня не хватает решимости перекусить. Брюхо у меня сводит, и я, убаюканный высоким голосом Альбуса, снова погружаюсь в воспоминания.

— Кстати, — прерываю я его, когда он переводит дух, — ты не знаешь, где хранятся бланки специальных заказов двух-трех вековой давности? Или пяти? Мне нужно кой-что проверить.

— Вот видишь, — отвечает он проникновенно, — мы с тобой говорим на одном языке. Пацанам вроде Кредебита дела нет до прошлого, их интересует только будущее. В то время как мы…

— Мы были там, — завершаю я.

— Все хранится в заброшенном квершлаге, кажется. Папки с документами запихали в сундуки с навесными замкáми, чтобы защитить их от крыс и бухгалтеров. — Он почесывает бороду. — Ищешь что-то конкретное?

— Оружие, которое отправили на сервисное обслуживание и которое может потребоваться снова.

— У тебя есть регистрационный номер?

— Только наименование.

Я наклоняюсь к его щетинистому уху и шепчу четыре роковых слога:

Экскалибур.

Седрик рысит за мной по пятам и насвистывает, пусть и с подбитым глазом. Сумка на ремне бьет его по бокам с шелестом мятого пергамента. Я еще не рассказал ему свою идею, но он знает, что она у меня есть, и этого достаточно, чтобы его осчастливить. Стажеры — довольно незамысловатая форма жизни, совершенно беспечная.

Согласно указаниям Альбуса я прохожу по копаным-перекопаным штольням, в которых породу просеивали и перепросеивали, пока она не лишилась всех своих богатств. В мертвых зонах шахты стоит неприятный запах, примерно как в конференц-кабинетах. Чувствуется, что ничего стоящего в них уже никогда не добыть. Я топчусь по обломкам, которые веками не видели кирки, и кулаки у меня сжимаются. Даже Седрик насвистывает приглушенно.

Обычно не следует выжимать шахту вот так досуха. Если не уважать камень, он и умереть может. Мои инстинкты тролля снова начинают возбуждаться, но я предпочитаю их игнорировать. Есть более насущные вопросы.

Квершлаг пуст, фосфоресцирующие лишайники на своде засохли. Следовало бы заменить их на новые генетически модифицированными культуры, которым требуется меньше влаги. Но какой смысл обманывать себя? Никто никогда больше не придет сюда, этот пласт мертв.

Стены украшены непристойными граффити — я узнаю некоторые как собственные, оставленные для памяти. Мы, тролли, живем так долго, что нам почти невозможно все запомнить. Мы очень рано учимся прощать обиды и забывать их — после небольшого разговорчика с теми, кто нас обидел, и вот тогда подробностей лучше не вспоминать.

Сундуки рассованы по ряду ниш, увенчанных инвентаризационными рунами. Тот, который я ищу, находится в самом низу, погребенный под грудой ему подобных. Никто не исследовал его содержимого долгие века. Когда я поднимаю крышку, мне щекочет ноздри воздух, будто заряженный ностальгией. Передо мной мгновенно предстают мокрые от дождя пустоши, зáмки, торчащие из торфа, как редко воткнутые зубы, разноцветные знамена. Я слышу лязг оружия, ржание лошадей, под чьими грубо подкованными копытами разлетается грязь. Площадка игр моего детства, когда каждый день был полон легенд и великих свершений.

Еще до того, как мое сердце было разбито навсегда.

Поверх груды накладных лежит слегка заплесневелый регистрационный журнал, блестя светящимися в полумраке чернилами. Я осторожно поднимаю его и передаю Седрику.

— Ты можешь разобрать это?

— Что мне искать, шеф?

— Меч. Базовая рыцарская модель, с надписью на лезвии. Его пришлось отправить обратно в мастерские Озера, чтобы переточить и снять блестящее серебряное покрытие.

— Вам нужен порядковый номер?

— Нет, накладная на поставку. Я бы хотел знать, где он находится. Тебе хватает света?

— Вы не могли бы подтянуть сюда лишайника?

Я выворачиваю из свода фосфоресцирующий камень и держу его над журналом, пока Седрик переворачивает засиженные мухами страницы. Слышатся зловещие поскрипывания, но пока ничто не угрожает обрушением.

Через час Седрик поднимает голову, оставив палец упирающимся в колонку цифр.

— Вы уверены, что это поможет Шелдону с женитьбой? У него уже есть меч, понимаете?

— И он им доволен?

— Меч не его, это ему Бризена одолжила. Но он уже начинает с ним осваиваться, ему даже удается поднимать меч над головой.

— Тот, что я готовлю для него, может все изменить. При условии, что ты его найдешь.

— Кажется, я его нашел. — Он указывает на запись в журнале. — Затуплено лезвие, следует снять серебряное покрытие, долгое пребывание под водой. Отправлен в ремонтные мастерские тысяча двести тридцать два года назад. На него кончилась гарантия.

— Где он хранился после ремонта?

Седрик качает головой, переворачивая страницы.

— Вот что странно, шеф. Он как будто так и не вернулся из мастерской. Он как будто просто исчез.

Я чуть не упускаю покрытую лишайником глыбу и ловлю ее in extremis[6]. Наши тени пляшут на стенах. От потока ругани, которую я изрыгаю, пыль встает столбом и черным саваном окутывает плечи Седрика.

— Вы тоже читали «Книгу проклятий», шеф? — спрашивает он с сияющими от восхищения глазами.

— Я свою собственную как-то раз написал.

— Не знал, что вы мастер на все руки.

— Седрик, — говорю я, аккуратно поднимая камень снова, — ты меня не нервируй. Быстро просмотри вдоль и поперек этот журнал и отследи все упоминания о мече, который я ищу. Я хочу знать, куда он делся. А не то…

Он поднимает ко мне испачканное в пыли лицо и обтирает его тыльной стороной рукава.

— А не то нам придется перейти к плану Б, — удрученно заканчиваю я.

Два часа спустя мне приходится посмотреть в лицо фактам: Экскалибур исчез; нет сомнений, его посчитали не подлежащим ремонту и утилизировали. Все равно за ним плохо следили. Артур проводил большую часть времени за столом и регулярно проигрывал все, что казалось ему ценным. Просто чудо, что меч задержался у него дольше, чем жена.

Вот только мне это путает все карты.

— Клади журнал обратно в сундук, — говорю я Седрику.

Я на миг задумываюсь, не положить ли туда же документы для Кредебита, которые мне поручил некромант. Тогда до них, погребенных под пылью и обломками мертвого камня, будет почти так же не добраться, как и в Архиве. Однако они могут оказаться полезны, чтобы заманить маленького поганца. Попрошу-ка я сначала Седрика взглянуть на них — на всякий случай.

— Мы сейчас сделаем крюк до оружейных складов, а потом идем искать Шелдона, — говорю я, забивая кулаком вырванную из свода глыбу на место. — Ты знаешь, где у рыцарей устроен лагерь?

— К северу от Нагорья, рядом с морем. Как вы считаете, у меня будет время сначала принять душ?

— Коли мы отправляемся в Нагорье, он тебе не потребуется.

Мы вернулись в шахту, не обменявшись ни словом. Отовсюду при моем приближении разбегаются бригады гномов, но мне даже не хочется за ними гоняться. Знаменитый Экскалибур исчез. Вместе с ним исчезла и часть моей молодости. Укрывшись в своем глубинном секторе, я позволил себе почивать с чувством ложной безопасности. Пришло мне время встряхнуться: шахта меняется, прогресс грозит переработать мифы моего детства на сноски внизу страницы. Даже Седрик и Шелдон — и те часть перемен. Они такие же глупые, как и я в их возрасте, но в ужасно современной манере. Вне моего понимания.

Тролли не меняются. Они просто с течением веков разрушаются.

Иногда я это воспринимаю как проклятие.

— Зачем вам оружие, шеф? У рыцарей в повозках полно оружия.

Оружейник заворачивает выбранную мной модель. Круглое навершие, скругленное острие, блестящее лезвие без гравировок, края которого я затуплю, как только вернусь в лагерь. Это самый короткий из всех, что я нашел. Я врезал большой рубиновый кабошон прямо над рукоятью, чтобы он был заметен издалека.

— Это главным образом для Шелдона, он ему пригодится для женитьбы, — говорю я, подписывая бланк заявки.

— Хотите, сделаю вам подарочную упаковку? — перебивает оружейник. — У нас есть очень красивые ножны для мальчишников. — Видя выражение моего лица он тут же меняет тему. — Вам нужно что-нибудь еще?

Я мотаю головой, потом передумываю.

— У вас есть какая-нибудь смазка для лезвия?

— Мы ей больше не пользуемся, — улыбается он. — У нас есть чистящие салфетки. Ароматы вечера после битвы, задубелой кожи или дымящихся кишок. Какие вам дать?

— У меня старомодные вкусы. Смазку, баночки-другой хватит.

Рыцари разбили свой лагерь на краю утеса с видом на серое море, воды которого ощетинились рифами. За узкой полосой вересковой пустоши, насколько хватает глаз, простирается лес. Цветущий вереск скрывает залитые водой рытвины, над которыми кружат и каркают вороны. Когда мы оказались в виду ограды из грубо обтесанных кольев, с флангов которой торчат две увенчанные штандартами сторожевые башни, я потянул Седрика под укрытие деревьев и слегка углубился с ним в чащу.

— Ты пойдешь один, — велел я. — Найди Шелдона и Бризену, а затем выводи их на ближайшую поляну. За вами никто не должен увязаться. Это понятно?

Он кивает. Дождь в Нагорье основательно смыл покрывавшую его пыль. Синяки, полученные им в таверне, скоро останутся в воспоминаниях. Для него все, что происходит с нами, кажется само собой разумеющимся.

— Шеф, как мне найти ближайшую поляну?

— Я пойду туда первым. Все, что тебе нужно сделать, это идти по моим следам.

Он бросает взгляд на просеку из вытоптанной растительности, которую я оставил за собой, и кивает. Я смотрю, как он уходит — сумка перекинута через плечо, волосы растрепаны, — а потом вздыхаю и ухожу в деревья в поисках места для привала.

Птицы при моем приближении смолкают. Сминая драпировки из мха и лишайников, я иду в тишине, едва нарушаемой треском веток и стаккато капель по моему черепу. Свет, пробивающийся сквозь листву, успокоительно зеленого цвета. Даже деревья, которые я сбиваю, рушатся беззвучно, как будто здесь все равно некому слушать, как они падают. Условия идеально подошли бы для размышлений о тщетности мира, но сейчас не время. Когда земля у меня под ногами проседает, я хватаюсь за ближайший древесный ствол и продолжаю свой путь.

Где-то здесь должна быть поляна — всегда какая-нибудь да находится. Если понадобится, я сам пройдусь по кругу и пошаркаю ногами, когда найду подходящее место. Мой взгляд следует за оленем и его самкой, которые осторожно пробираются в сырую, заросшую папоротником долину. Обстановка строгая, величественная и пугающая. Идеально подходит для того, что я планирую.

Меч, звенящий о мою лопатку, кажется вдруг мне ужасно длинным.

Через полчаса я улавливаю проблеск света в просвете между деревьев. Это не то чтобы настоящая поляна, просто небольшой чистый пятачок под открытым небом, но я не стану придираться. Изъеденная временем глыба гранита выступает из торфа, словно макушка великанского черепа. Я обхожу гранит по кругу, чтобы впитать его мощь, потом осторожно выкапываю его и откатываю к кромке деревьев. Ямы, которая осталась после него, по величине для меня почти хватает. Я ее расширяю, разгребая черную землю обеими руками и не заботясь о сколопендрах, извивающихся между пальцами, а потом иду и усаживаюсь на валун поджидать, пока явятся Седрик и остальные.

Я слышу их задолго до того, как увидеть, главным образом потому, что Бризена и Шелдон постоянно ссорятся. Время от времени они целуются, чтобы помириться, и это звучит ровно так, как если бы я наступил на жабу. Этим двоим определенно пора пожениться.

— Мы не сможем надолго задерживаться, шеф, — объявляет Седрик, прислонившись спиной к скале. — Шелдон сегодня на дежурстве, а Бризена должна официально встречаться со своим женихом. Свадьба состоится через три дня…

— Свадьба с претендентом, — перебивает его Бризена. — Шелдон по-прежнему отказывается просить моей руки у отца!

— Он ни за что не отдаст ее мне, ты же знаешь. Я не рыцарь и, наверное, никогда им не стану. Почему ты отказываешься смотреть правде в глаза?

С тех пор как я видел его в последний раз, Шелдон потерял свои роскошные кудри и большую часть своих иллюзий. Он осунулся, сгорбился под тяжестью помятых доспехов, которые явно плющили до тех пор, пока они не стали ему впору. И думается мне, что во время последней примерки он был внутри.

— Ты тоже способен стать рыцарем, не меньше любого другого, любовь моя.

— Но и не больше любого другого?

— К сожалению, нет. — Она целует его, тесно прижимаясь, и ее кольчужный бюстгальтер скрипит о доспехи Шелдона. — Но главное, что ты можешь это сделать. Теоретически. Если повезет.

— У шефа появилась идея, — прерывает Седрик. — Он даже нашел меч. Покажите его, шеф!

Я помахиваю им на свету, и рубин отбрасывает мне на запястье кровавую молнию.

— Вы все, думаю, слышали об Экскалибуре? Вот его брат.

— Я знаю, — с энтузиазмом отвечает Шелдон. — Он был в пособии для оруженосцев, в разделе «исторические курьезы». Оригинал был посеребренный, да? Я могу к нему примериться?

— Тебе придется извлечь его из камня, — говорю я. — Потом ты станешь королем, выберешь себе королеву — (Бризена резко поднимает голову) — и вы будете жить долго и счастливо.

— Погодите-ка! — бросает она, выпятив грудь. — Почему бы это не мне вытащить меч? И я смогу выбрать его. Даже мой отец не посмеет возражать.

Она встречает мой взгляд и выпаливает:

— В этом случае я бы предпочла, чтобы клинок был длиннее.

— Эта затея с королем не сработает, — говорит Шелдон. — Сначала мы должны провести выборы, чтобы выбрать кандидатов на праймериз каждой партии. Более того, нарушение хода избирательного процесса — это криминал.

Тучи, собравшиеся над нашими головами, наконец-то прорвало. По моему черепу стекает тяжкий ледяной дождь. В экстремальной ситуации это помогает мне сохранять холодную голову.

— Меч и так хорош, — рычу я. — Шелдон, если ты не хочешь быть королем, дело твое. Можешь назначить и Седрика. Не всю же ему жизнь оставаться стажером.

— Я скорее стремился к чему-то типа оформления интерьеров, — бормочет тот. — Мой дядя, конечно, не согласен, но я подумал…

— Ну я тогда вызываюсь, — горячится Бризена. — Если я хочу, чтобы моя жизнь была похожа на волшебную сказку, это моя проблема!

Она стоит передо мной, уперев кулаки в бедра, готовая бросить вызов вселенной, горам. Мне. Я улыбаюсь, опуская оружие, и говорю ей:

— Бризена, а ты знала, что принцессы иногда превращаются в лягушек?

— Что-что?

— Поздно уже…

Бризена поперхнулась, и ее лицо приобрело эффектный оттенок баклажана. Но у нее хватает ума оставить эту тему. Тем не менее по выражению ее лица я догадываюсь, что это всего лишь отсрочка.

— Нам следует скоро возвращаться, — говорит Шелдон. — Иначе мы пропустим свою смену.

По вмятинам на его шлеме с журчанием струится вода. Он обменивается с Бризеной долгим, полным слез, отчаянным взглядом. Стоя посреди поляны, возле дыры в торфе, из которой поднимается душок свежей могилы, мы похожи на источенные годами менгиры. Я фыркаю, вызывая панику у окрестных птиц, и делаю последнюю попытку:

— Это должно сработать, сами знаете. Шелдон обнаруживает меч, застрявший в скале. Бризена предлагает себя тому, кто сможет ее освободить. Рыцари терпят неудачу один за другим. Шелдон добивается успеха. Они женятся. Что касается выбора профессии, мы всегда можем сымпровизировать.

У вас осталось три дня. Другие идеи есть?

Десять минут спустя, укрывшись под кронами деревьев мы пытаемся отшлифовать детали моего плана. Я устраиваю сеанс вопросов и ответов, по ходу которого моя головная боль достигает титанических размеров.

— Как я нашел эту поляну? — спрашивает Шелдон.

— Ты шел по следам десятирогого оленя с серебристой шерстью.

— Это ведь охраняемые животные, да?

— Именно. — Я машинально перемалываю корни пальцами ног. — Ты готовил отчет об экологическом влиянии рыцарства на леса побережий.

— У нас есть несколько новых сталей, которые уменьшают выбросы углекислого газа, — говорит он. — Могу я и об этом упомянуть?

— Если хочешь. — Я вздыхаю. — Сосредоточься, Шелдон! Итак, ты следовал за оленем. В просвет между ветвей, который открылся перед ним, ты углядел меч.

Шелдон поглядывает на тропу, которая осталась за мной по дороге сюда.

— Похоже, та еще зверюга была… — Он украдкой смотрит на меня и быстро меняет тему. — Ладно. Он довел меня до меча и исчез во вспышке света. Я возвращаюсь в лагерь, собираю остальных, чтобы они могли доказать свою доблесть.

А что, если одному из рыцарей удастся извлечь его из скалы?

— Исключено.

Я в несколько шагов пересекаю поляну, поднимаю гранитную глыбу и морщась опускаю ее обратно в дыру. Затем втыкаю палец в камень и еложу им, пока под ногтем не образуется трещина. Меч, ужасно визжа, опускается по рукоять. Я стискиваю зубы, затем сжимаю края трещины, пока она не смыкается обратно, как тиски. На рукояти оседает немного слюдяной пыли.

— Он совсем затупится, — ворчит Бризена. — Вам бы следовало быть осторожнее со своими вещами. Особенно если это не вам ими потом пользоваться!

Ее голос звучит в точности как у моей матери, только не такой скрипучий. Я пожимаю плечами:

— Когда вы вернетесь, меня здесь не будет. Шелдон, ты позволяешь рыцарям пытать свою удачу, а сам остаешься в стороне. Как оруженосец, ты не обязан ничего доказывать. Седрик и Бризена, вы останетесь в лагере, пока все не вернутся.

— Как Шелдон освободит меч, шеф? Потому что при этом должны быть свидетели.

— Это, — цежу я сквозь стиснутые зубы, — самая малоприятная часть моего плана.

Прежде, чем они уходят, я заставляю Седрика пообещать взглянуть на пергаменты, предназначенные Кредебиту. Скрытность коротышек начинает меня всерьез беспокоить. Не говоря уже о войнах, генетических экспериментах некромантов и взрывном росте квот на добычу. Готов поспорить, все это связано. Я научился доверять своему инстинкту, а не интеллекту. Именно он из этих двоих кричит громче.

Влюбленная парочка ушла первой, рука Шелдона неуклюже обвивается вокруг кольчуги Бризены. От рыцарей ожидается целомудрие, уже в силу призвания. Этому, несомненно, еще содействует тот факт, что у тебя не выйдет раздеть свою возлюбленную меньше чем за пару часов, да и то лишь при наличии нужных инструментов.

Поляна вся остается за мной. Растянувшись на спине рядом с валуном, из которого торчит украшенная рубином гарда, я даю дождю вымыть из меня мрачные мысли. Стук капель действует успокаивающе, почти гипнотически. Выступы скал, что под торфом, говорят со мной, и я чувствую вибрации, поднимающиеся из глубин шахты, прямо под моими чреслами. Мир наблюдает за мной, как и я за ним.

Я достаю горшочки со смазкой из расщелины, которая служит мне потайным карманом, и выкладываю их к корням. Вздохнув, я прижимаюсь к граниту, чтобы насладиться его податливостью.

Глаза закрываются сами собой.

Когда прибывают первые рыцари — как и положено, верхом, — я уже более чем в километре от поляны, сидя на корточках на кургане, заросшем бурьяном. Стук копыт, скрежет доспехов и разочарованное бурчание сообщают мне все, что следует знать. Вокруг скалы крутится поголовно весь лагерь. После обеда один из наиболее предприимчивых местных жителей строит из досок лачугу, где продает фаршированные овечьи потроха и спирт из торфа. Несмотря на бойкое распространение этих допингов, меч сопротивляется всем попыткам его добыть.

На опустошенную местность спускается вечер. Мои следы затерты лошадьми, и все вокруг окутано серебристым светом, который усиливается блеском рубина. Реальность превращается в легенду полным ходом. Я здесь нахожусь, чтобы принять участие в ее рождении, как в старые добрые времена. Уже одно это стоило того, чтобы явиться сюда.

При условии, что Шелдон и остальные сыграют свою роль.

С приходом ночи я возвращаюсь на поляну и обхожу скалу вокруг, по пути давя банки из-под местного пива, наполовину втоптанные в торф. От чистоты этого места скоро останется лишь воспоминание. Рыцари не оставили часовых, они не опасаются, что меч кто-то украдет. Но завтра они вернутся, чтобы построить ограду и сувенирную лавку. Я должен действовать сегодня.

У меня уходит больше получаса, чтобы извлечь оружие из гранита. В процессе я чуть не сломал ноготь, а лезвие поцарапалось в нескольких местах. Когда я подымаю его над головой, залитая лунным светом сталь начинает мягко сиять, а царапины складываются в древние руны силы — из тех, которые уже никто не может расшифровать. По крайней мере, так кажется, если сильно не присматриваться. Я сопротивляюсь желанию вырезать парочку ругательств рядом с рукоятью и разгладить металл между ладонями. Оба края притуплены камнем, но, как по мне, недостаточно.

И этому проклятому клинку следовало бы быть покороче.

В конце тропы блеснул факел, покачивающийся в чьей-то вытянутой руке. Шелдон снял доспехи и надел кожаные бриджи, от которых сделался похожим на фавна. Седрик идет сзади, задрав голову к звездам, не разбирая, куда ступает. В его волосах запутался мох, и сам он пахнет давлеными папоротниками.

— Никаких проблем с Бризеной?

— Претендент в ее женихи взялся рассказывать ей о своих подвигах, — раздраженно говорит Шелдон. — Похоже, настроился на всю ночь.

— Не волнуйся, скоро наступит твоя очередь!

Я протягиваю ему меч, гардой вперед. Он нерешительно берет его, затем неуклюже пробует атаку-другую. Седрик благоразумно пятится под укрытие деревьев.

— В лагере мне ни за что не поверят. Придется показывать им, как я его вытащил.

Я вздыхаю:

— Вот тут-то и выступаю я.

Я отнес камень подальше, с глаз долой. Шелдон это замечает первым. Я не даю ему задать вопроса, приложив палец к его губам, и опускаюсь на колени, чтобы оказаться с ним на одном уровне, жестом приглашая Седрика подойти ближе. Некоторые вещи лучше обсуждать с глазу на глаз.

— Я сейчас вам расскажу подлинную историю Экскалибура, — шепчу я, мой голос срывается на последнем слове. — А вы никому не расскажете, это будет наш секрет.

— Даже Бризене? Мы обещали рассказывать друг другу все.

— Даже ей. Никому. — (Лезвие меча коротко вспыхивает.) — Это никакой не эпос, как вы наверняка считали. Это история любви. Трагической любви. Я там был.

И была одна троллесса… — я делаю паузу, чтобы лучше представить себе фигуру, которая не один век преследовала мои воспоминания. — Как ее вам описать? Она была так молода, едва начала выветриваться, ее тело усеивали крошечные зернышки кварца, блестевшие под дождем. Она танцевала, как лавина. Чтобы порадовать меня, она инкрустировала свои бедра драгоценными осколками. Пятьдесят оттенков серого опала. Я сходил с ума от одной мысли об этом. А сердцевина ее камня была мягкой, как гипс.

— Вы так славно рассказываете, шеф!

Я пожимаю плечами. Разговор о ней перенес меня на много столетий назад, в те времена, когда мир еще имел смысл. Моя жизнь была бы иной, если бы я не вернулся раньше, чем рассчитывал, и не нашел ее лежащей посреди болота, играющей с…

— Неподалеку от нашей пещеры стоял рыцарский лагерь, — продолжал я, стиснув зубы. — Она нашла старый меч, а может, стащила его с одной из их телег. За несколько дней до того мы поссорились, и я ушел в горы, чтобы успокоиться на троллий манер. Если вам вдруг интересно, это означает колотить по чему-то, что крепче, чем ты сам. Она, видать, выбрала другой манер. Отсюда и меч. В общем, когда я вернулся к ней, она спала на животе в самом центре поляны, похожей на эту, и только гарда торчала из ее… скажем так, главной расщелины.

Седрик широко распахнул глаза. Несмотря на полумрак, я мог бы поручиться, что он покраснел.

— Как раз когда я собирался присоединиться к ней, ее обнаружил патруль рыцарей. Она не решалась пошевелиться, пока они пытались извлечь меч. Она просто сжимала вместе свои бедра, пока им не надоело. Это срабатывало, пока не заявился пацан.

Я его не забуду, пока жив. Связка костей да пучок грязных волос, шустрый как белка, одет в штаны на несколько размеров больше. Он без суеты взобрался на мою любимую, выхватил меч и удалился обратно в лагерь с победными криками. Я даже не успел туда подойти. Через десять минут на поляне собрались все рыцари, а он тем временем снова воткнул меч, снова вытащил его, снова воткнул, снова вытащил… Наконец земля задрожала, он в последний раз вытащил меч и потряс им в воздухе. Лезвие сверкнуло серебряным покрытием, рыцари зааплодировали, после чего взвалили Артура на плечи и отправились обратно в лагерь, чтобы напиться.

Это подлинная история Экскалибура. Если кто-то вам будет рассказывать что-то другое, он соврет.

Я выпрямляюсь, отчего мои колени скрипят. Горизонт над деревьями порозовел. Скоро будет светать.

— Я тогда, не оглядываясь назад, вернулся в горы на столетие-другое. Мы с троллессой больше никогда не разговаривали. Я взялся за эту работу в шахте, чтобы забыть ее. И думал, что мне это удалось, но ошибся.

— Да, но… — Шелдон осматривает оружие, которое держит обеими руками. — В чем секрет, что лезвие вытаскивалось? Я имею в виду, как это проделал Артур?

— Это она ему позволила, — вздыхаю я. Прошли столетия, а мне все еще трудно это признавать. — Парнишка был легок на ногу, и когда взбирался, пощекотал ее в нужном месте. И мечом покачивал туда-сюда, осторожно, а не пытался тянуть его, как грубиян. Это было…

— Волшебство? — рискнул Седрик.

— Непотребство. Но это не принесло ему удачи. Вместо того чтобы немедленно отчистить Экскалибур и подзаточить острие, пацан просто оставил его блестеть. Конечно, он сделал на этом карьеру и короновался, но после этого пользоваться им как следует он не мог. Когда он умер, нам пришлось вернуть меч производителю.

— Я не повторю той же ошибки, — говорит Шелдон с проникновенным взглядом. — Я отскоблю весь серебряный налет с моего клинка, пока он не станет как новенький.

— Серебро? — Я смотрю на него круглыми глазами. — Э, Шелдон, но ведь это я… Это будет больше похоже на слюду, видишь ли. С кусочками пирита, если строго говоря. У тролльских самок тоже есть дополнительная расщелина. Ты уверен, что подготовлен к женитьбе?

— Бризена сказала мне то же самое — в тот день, когда попросила помочь ей расстегнуть кольчугу.

— Это такие женские штучки, — утешает его Седрик.

Они со взаимопониманием переглядываются. Я рычу:

— Не хочу вас торопить, мальчики, но скоро рассветет! Шелдон, похоже, мне придется объяснять все немного подробнее, чем я думал.

Я усаживаюсь в центре поляны, в яме, оставшейся от гранитного валуна.

— Когда ты вернешься с мечом, — говорю я, — я заменю собой валун. Я его внимательно изучил, мы примерно одинакового размера. Никто не заметит. Я лягу на живот, зароюсь головой глубоко в торф, задрав… — Я содрогаюсь при мысли о том, что меня ждет. — Это сработает. Ты засунешь лезвие. Я заблокирую его, если его попытается вытащить кто-то еще, а потом отпущу, когда придет твоя очередь. Не забудь сразу после этого поднять меч к небу. Будь торжественным, будь агрессивным. Если нужно, взреви. Это должно убедить всех и вся.

— Мы можем потренироваться, шеф?

— Нет!

Шелдон отпрыгивает назад. Я заставляю себя дышать медленно, тем временем поляну постепенно заливает свет зари. За шорохами в подлеске слышен шум моря.

— Ладно, — говорю я. — Я покажу тебе. Но держи свой меч при себе.

Я приседаю в яме, складываю руки и поднимаю ягодицы к небу. Я пытаюсь стать камнем, думать как камень. Это труднее, чем может показаться, даже для тролля. Шелдон кружит вокруг меня и наконец взбирается на меня с южного склона.

— Ты разглядел мою расщелину, мальчик?

— Думаю, да. Как-то это похоже на дедовщину, надо сказать. Только обычно оно проходит наоборот. Вы потому не хотели, чтобы это делала Бризена?

— Она не умеет соразмерять свои силы.

От земли исходит вибрация — где-то совсем рядом шахта. Похоже, в этом районе ведутся масштабные раскопки. Они как-то не соотносятся с графиком, который я утверждал перед отъездом, но, похоже, решительно все работает не так, как обычно. Еще одна каверза Кредебита…

Кончик меча задевает внутреннюю сторону моего бедра, и я инстинктивно напрягаюсь. Когда прибудут рыцари, придется мне контролировать себя получше.

— Может, ну его в задницу? — бормочет Шелдон.

— Собственно, так оно и есть, — вздыхаю я. — Только тебе не обязательно его засовывать сильно уж глубоко.

Я с неспокойным сердцем смотрю, как они уходят. Отблески их факела постепенно скрадываются зеленью. Лес пробуждается с рассветом, влажный ветер доносит запахи соли и грибов. Первые песни птиц и стаккато дятлов заглушают приглушенный звук кирки и бура у меня под ногами. Мои инстинкты тролля бьют во все колокола. Через несколько часов этот пятачок превратится в легенду, станет местом паломничества, куда старые рыцари станут водить молодых, чтобы те уразумели, как устроен мир. Здесь будут слагать песни и сказания о любви благородной девы к простому оруженосцу. О мече, украшенном рунами и рубином цвета крови, который верно послужит своему хозяину, а после смерти исчезнет. Никто не заинтересуется камнем, и это тоже хорошо.

Легенды подобны тропинкам. Вот эту проложил я, но после по ней бросились все, и мои следы затерялись. Другие, уже не я, ее подправят, превратят ее в дорогу, потом в асфальтированную трассу. Они добавят километровые столбики и карты. Срежут, спрямят. Но вести она будет всегда к этому пятачку.

Прежде чем присесть в яме, я опорожняю два горшка со смазкой. Торф встречает меня словно старого друга. От прорытого под ним туннеля меня отделяет плита из твердой породы. Бригады проработали посменно всю ночь, наплевав на правила. Я слишком измотан, чтобы заснуть, поэтому дозволяю своим мыслям гарцевать по всей голове. Это странное ощущение. Обычно я довольствуюсь одной идеей за раз, которую обдумываю до тех пор, пока она не помрет и не оставит меня в покое. А когда их под черепом крутится сразу несколько, я себя чувствую, будто осиное гнездо проглотил.

К моменту, как возвращаются рыцари, я уже раз десять успеваю спросить себя, что я здесь делаю.

— Покажи-ка нам, как ты это сделал, хлюпик!

Лязганье кольчуг перемежается со стуком поножей о щиты. Лошади, привязанные к задней стенке дощатой хижины, фыркают и дергают свои поводья. Над хором возвышается пронзительный голос Бризены, и она клянется всеми богами, что будет принадлежать только тому, кто явит себя повелителем меча. Она явно оставила попытки сделать это сама, но, как я подозреваю, помышляет о собственном реванше. Люди топчутся вокруг меня, бурчат и раздражаются. Некоторые вполголоса делают ставки. Шелдон, как я ему советовал, отмалчивается, но теперь настает его очередь выйти на сцену.

Его тень простирается через всю поляну. Потрясая мечом, он взбирается на мои бедра и встает на мою поясницу, лицом к восходящему солнцу. Свет играет на его осунувшемся лице. Надо думать, что на фоне света его силуэт окутывает аура, из-за которой он кажется выше. Воздевает ли он взор к небу, воспользовался ли рубином, чтобы драматически залить сцену алым цветом? Это его история, больше не моя; я лишь реквизит.

Когда он втыкает свой клинок, самым унизительным образом скрежещущий, несмотря на всю смазку, я подавляю взвизг, который повредил бы моему достоинству. Потом я стискиваю зубы и не двигаюсь с места, пока рыцари, один за другим, пытаются извлечь его снова. Первые из них, видимо, думали, что это будет нетрудно, потому что усердствовали подолгу, чертыхаясь и топчась по мне своими железными пятками. Те, кто ближе к концу, едва изображают усилия, только притрагиваясь к навершию. Утро превращается в череду потуг с разочарованиями, а запахи леса постепенно сменяются букетом торфяной настойки и свежесваренного пива.

Наконец очередь попытать счастья доходит до сэра Парцифаля. Его появлению предшествует серия трубных звуков и топотание рыцарей, которые спешат попрятать свои кубки и выстроиться в почетный караул. Зарывшись головой в торф, я прислушиваюсь к вибрациям земли, чтобы понять, что происходит, но грохот, доносящийся из туннелей подо мной, делает задачу практически невозможной.

Я начинаю слегка паниковать. В самом деле, должен же я был догадаться, что заявится большой босс. Находка меча расстроила планы относительно замужества его дочери. Он слишком умелый политик, чтобы открыто выступать против набирающей ход легенды, но не позволит манипулировать собой с такой же легкостью, как его люди. Даже Бризене не удалось его уломать; у него, должно быть, стальная воля.

Он направляет своего жеребца в центр поляны и спешивается прямо на мою спину. Рыцари одобрительно орут. Он стоит неподвижно и только лупит каблуком по моему позвоночнику, требуя тишины. Это чертовски больно, не говоря уже об искрах, которые, должно быть, летят от его шпор. Ничего не скажешь, этот человек знает, как обставить свой выход.

— И что же мы тут имеем? — выкрикивает он.

Вместо того чтобы схватиться за меч, торчащий из моего фундамента, он поворачивается к нему спиной и вытаскивает свое собственное оружие, а затем со звяканьем тыкает им в мой интимнейший гранит.

— Неужели судьбе до такой степени не хватает воображения? Наши предки уже проходили через подобное испытание. Мужчины мы или вульгарные подражатели, павианы без капли достоинства, завидующие славе тех, кто был до нас? Меч Артура ковали феи. Как вы думаете, вот это вот достойно стать его преемником?

По рядам гуляет имя «Экскалибур», сначала потихоньку, потом все громче и громче. Ситуация выходит из-под контроля.

— Экскалибур исчез, — заявляет Седрик откуда-то из толпы. — То есть, его утилизировали. Слишком поврежден. А этот совсем новый.

На миг опешив, сэр Парцифаль яростно колотит пяткой, чтобы восстановить общее спокойствие. Однако хотелось бы, чтобы он это прекратил.

— Хватит, — выходит он из себя. — Я не позволю своим людям выставлять себя на посмешище, пытаясь вытаскивать вульгарную имитацию из позабытого посередь глухомани камня.

— Ты так говоришь, папа, потому что никто не сумел! Кроме моего любимого, который ради женитьбы на мне все сделает. Но ты этого не готов принять, верно ведь?

Бризена отпихивает плечом рыцарей, преграждающих ей путь, и встает у ног отца, уперев перчатки в прикрытые металлической кольчугой бедра. Получающийся при этом скрип отгоняет всех насекомых в округе.

— Я уже говорил тебе не вмешиваться, — предупреждает Парцифаль. — В лагере мы с тобой разберемся, моя малышка, и я обещаю, что ты это надолго запомнишь!

— Как задавать перцу девочкам, так ты мастер. А как вытащить меч из камня, так все куда-то деваются. Хочешь, Шелдон покажет тебе, как это делается? На глазах у всех?

В толпе поднимается ропот. Парцифаль не пытается их унимать. Вместо этого он убирает оружие в ножны, театрально осеняет себя знамением и хватает обеими руками навершие, торчащее из моей щели — слишком быстро, чтобы я успел как следует подготовиться.

С воплем терзаемого металла меч выползает из своего вместилища.

Я устал, он застал меня врасплох. А может, я смазался слишком сильно. Напрягая все свое существо, мне удается заблокировать клинок всего через несколько сантиметров, но зло уже свершилось. Рыцари ликуют. Парцифаль поднимает руки к небу, отчего овации усиливаются, а затем совершает ошибку, желая закончить дело.

На сей раз я готов.

В желудке у меня урчит, но это не моя вина. Это рудокопы из туннеля, которые запустили свои машины прямо подо мной. Я напрягаюсь, меч снова втягивается, и Парцифаль с побагровевшим лицом уже не может его даже пошелохнуть.

Ветер разгоняет тучи, и поляну заливает солнечным светом. В иных обстоятельствах я бы вздремнул и еще раз помечтал о своей троллессе. Такое чувство, что теперь я понимаю ее лучше. Но я уже целую вечность ничего не ел, и вся эта история начинает мне надоедать. Я на грани того, чтобы выпрямиться и разобраться с проблемой раз и навсегда, включая свидетелей. Иногда нужно уметь нарушить вымученную элегантность повествовательного мотива добрым пинком в брюхо. К счастью, Шелдон спасает положение, подскочив к своему будущему тестю, все еще вцепившемуся в меч.

Похоже, они поняли друг друга с единственного взгляда. В любом случае, под неистовые крики подбадривающих рыцарей они соединяют руки вокруг навершия. Даже Бризена присоединяется к хору — в мои барабанные перепонки будто завинчивают стальной буравчик.

Шелдон незаметно потирает кончиком ноги мою промежность, и я со вздохом отпускаю меч. Лезвие вырывается из расщелины. Увлеченные инерцией своего рывка, двое мужчин с триумфальным ревом скатываются вниз по моим контрфорсам, не выпуская меча из рук.

Это спасает им жизни, когда земля под моим весом рушится.

Торф передо мной расступается, словно море, и я внезапно тону. Гранитная плита, поддерживающая меня, подалась под напором кирок. Глубины с глухим рокотом распахиваются, чтобы принять меня. Я слышу крики, ругань и испуганное ржание лошадей. Поверх переполоха едва слышится командный голос сэра Парцифаля, призывающего своих людей отступать к кромке деревьев. Легенда о новом Экскалибуре полным ходом оборачивается катастрофой.

Я цепляюсь за каменный плотик, который тряско скатывается по практически прямому туннелю. Эти идиотские коротышки соорудили подъемный колодец, который выходит прямо в центр поляны. Похоже, они это специально сделали. С этим тоже придется разобраться, когда будет время.

Позади меня раскатываются эхом людские крики, впрочем, затихая. Наконец-то я начинаю расслабляться. Если Шелдону хватило ума не выронить меч, он разделит славу со своим будущим тестем и вскоре сыграет свадьбу. Счастливый конец в моем вкусе, когда все на свете женятся себе как можно дальше от меня. Все, что мне осталось сделать, — это придумать предлог, чтобы не являться на бракосочетание. Не хватало еще, чтобы кто-то из рыцарей опознал мое седалище.

Я повел себя как герой, хотя и вряд ли смогу этим похвастаться. По крайней мере, мой способ возродить легенду об Экскалибуре войдет в историю.

Уклон увеличивается — как и моя скорость, — что меня немного беспокоит. Если снизу торчат гномы, им может прийтись худо. Несколько мгновений я наслаждаюсь пьянящим трением воздуха, потом вытягиваю руки, чтобы притормозить о стены. Когда мы с братьями играли в лавину, обгрызать ногти нам даже не приходилось.

Мой плот уносит ко дну шахты настоящая река гравия. Удары и толчки помогают мне отвлечься от огорчительных ощущений из-за меча, так грубо вытащенного как раз перед тем, как обрушилась земля. Мне нужно переключиться на что-то другое. Осторожно выпрямляюсь, затем переваливаюсь с колена на колено, чтобы направить гранитную плиту в сторону одного из вспомогательных штреков, выходящих в колодец. Она зловеще скрипит под моим весом, но я не отступаю, пусть даже от каких-то движений все еще больновато. Когда я был маленьким, мы с братьями спускались по такому же склону, браво выстаивая на вызванном нами обвале. Чего нельзя сказать о деревнях у нас на пути.

Уносимый коварным камневоротом, я пропустил первых два штрека. Третий лучится зеленоватым свечением, и оттуда слышны звуки кирки. Стало быть, там есть лишайники и гномья активность. Скоро я смогу на ком-нибудь отвести душу.

И, возможно, что-нибудь слопать.

Воодушевившись такой перспективой, я удваиваю свои усилия, и плот недолго сопротивляется мне. Он перестает скользить вниз и въезжает во вспомогательный ход, а через несколько десятков метров с ужасным скрипом останавливается. Еще до этого я выпрыгиваю, смахнув черепом несколько молодых сталактитов. На ушах у меня повисают гирлянды фосфоресцирующего лишайника. Добавьте несколько очков за элегантность, господа судьи.

Я вернулся домой.

Через несколько минут подходят ближайшие гномы — посмотреть, что происходит. Мое появление оказалось настолько эффектным, что даже отвлекло их от рытья. Бригадир с облегчением видит, что туннель не обрушился и что он со своей бригадой может вернуться к работе. Кивнув, он готовится повернуть назад. Я осторожно прихватываю его за ремешок маски и поднимаю до уровня своих глаз.

— Внеплановая проверка!

Я его никогда не видел — этот сектор даже не должен был запускаться в разработку, — но он-то знает, кто я такой. Вздохнув, он смиряется.

— В вашем распоряжении, шеф. Вы будете осматривать все туннели или только основные выработки?

— Покажи мне последние выработки. Но первым делом — нет ли у тебя в запасе горстки каратов, слишком безобразных, чтобы их инвентаризовать? Из тех… — мой голос переходит на рокочущий шепот, от которого едва не трескается его каска, — что всякий коротышка вроде тебя таскает домой, чтобы позабавить детишек?

— Для вас найдется, — улыбается он. — И с бочонком железненой воды, чтобы добавить им аромата?

— Чувствую, мой отчет будет для тебя не таким уж неблагоприятным. Как тебя зовут, малыш?

— Фанфанир. Я двоюродный брат Альбуса. Кстати, на одной из стен кто-то оставил для вас пару слов.

Я подпрыгиваю и чуть не роняю его. В крайнем случае, он успевает уцепиться за конкрецию, чтобы не врезаться в щебень.

— И кто же?

— Понятия не имею. Вы, тролли, все на одно лицо.

Я ставлю его обратно у своего колена и машинально почесываю ноющие ягодицы. Еще один тролль в этих окрестностях? Мы не очень территориально озабоченный вид, но правило «каждый сидит в своем углу» обычно соблюдается — если не случится война или охота спариваться. Я прибыл сюда незваным, и нормальным поведением было бы меня игнорировать. Мои инстинкты снова завывают о смертоубийстве. К счастью, Фанфанир предлагает мне пожевать пригоршню блестящих камешков, извлеченных из потайных карманов его комбинезона. Ничего особо вкусного, но я так давно не набивал свой желудок, что не привередничаю.

— Что касается железненой воды, придется подождать, пока не спустимся вниз, — объявляет он, в то время как я вышелушиваю сапфир из рутиловой матрицы. — Мы еще не вырыли настоящую таверну, но перегонный куб ребята поставили, работает вполне недурно. — Он поднимает маску, похлопывает по бороде, чтобы стряхнуть пыль, и говорит своей бригаде: — Продолжайте без меня. Я к вам присоединюсь, как только смогу. Не дайте команде «Б» вас обойти!

Мы тронемся, как только скажете, шеф, — это уже мне.

Я сопротивляюсь желанию прихватить гранитный плотик. Он сбалансирован и незамысловат, совсем не похож на те штуковины из прессованного камня в кричащей флюоресцентной краске, какие впаривают равнинным троллям на горных курортах. Но самому мне очень не скоро доведется им попользоваться, а чтобы Бризена и Шелдон оценили подобный свадебный подарок, я сильно сомневаюсь.

Фанфанир долго ведет меня через несколько квершлагов к главному стволу. То здесь, то там свет факелов отражается от зеркал из полированной драконьей чешуи в скале, и предупреждает об опасных перекрестках. Лязгая, будто набиты металлоломом, по параллельным путям движутся вагонетки, на борту которых нет никого. Модернизация проникает повсюду. Словно прочитав мои мысли, гном оглядывает меня с ног до головы и замечает:

— Есть даже машины, которые копают за нас. Почти не напрягаешься. Мы теряем удовольствие от артистизма кирки, теряем поэзию лома; это целое ноу-хау, которому угрожает исчезновение. Говорю вам, шеф, весь мир рушится.

— Я-то, представь себе, прекрасно знаю. Вы просверлили дырку прямо у меня под задницей, и я чуть было не свалился вам на головы.

— Мы пытаемся придерживаться квот. Знаете же, как это бывает.

Клеть грузового лифта скрипит под моим весом, когда мы начинаем спуск к главной выработке. Я бросаю взгляд на проплывающие мимо стены. Вокруг очень плотный гранит, ничего особенно потрясающего. Или годного для разработки.

— Что это за шахта, просто любопытно?

Фанфанир усмехается:

— Вы не в курсе? — (Наверное, у меня достаточно красноречивое выражение, чтобы он воздержался от иронии). — Спросите Кредебита, это он владелец. Парень — гений, это я вам говорю.

Со зловещим скрипом клеть зависает в сердце громадной пещеры, ярко освещенной фосфорными пластинами и настолько огромной, что я не различаю дна. Она вырезана аккуратно, все стены совершенно выровнены, ничто не выпирает. Пахнет раненым камнем и свежей пылью. Пещера походит на огромный ящик, полный деловитых муравьев.

Что задумал Кредебит?

Мне не следует вмешиваться. Я только что потратил не один утомительный день, помогая своему болвану-стажеру вместо того, чтобы позаботиться о собственной шахте. Не поимев от этого ничего кроме неприятностей, если не считать краткого момента экстаза, на котором я не хочу останавливаться. Самым мудрым было бы вернуться к себе кратчайшей дорогой и забыть обо всем этом. Но я себя знаю. Иногда я веду себя так глупо, что это замечают даже другие тролли.

Почему у меня такое чувство, будто худшее еще впереди?

К моменту, когда клеть наконец приземляется посреди кучи контейнеров, ожидающих подъема, я принимаю решение.

— Записка, которую для вас оставили, выгравирована возле юго-западного туннеля, — говорит мне Фанфанир, указывая взмахом бороды. — Проводить вас?

Я с сожалением догрызаю последний карат. Можно бы попросить еще, но не хочется поощрять расхитительство. По крайней мере, пока не смогу снова прямо потребовать свою долю.

— Веди, парень. Тогда я тебя отпущу к твоей команде, а сам пойду домой. Остальное меня уже не касается.

Я прохожу среди гущи рабочих, словно исполняющих согласованный балет, где ритм-секцией служит стаккато кирок и лопат, перемежаемое короткой руганью. Однако всему ансамблю не хватает живинки. Скала под моими ногами как будто покорилась, сдалась, эхо моих шагов затухает в глубине пещеры. И здесь определенно не хватает драконов.

Когда я вижу первые буквы, совсем недавно выбитые пальцем в стене, вроде граффити величиной с меня самого, мое сердце подпрыгивает в груди. Мне знаком этот почерк.

Я лихорадочно отступаю назад, чтобы охватить послание целиком, не заботясь о том, куда ступаю. Фанфанир едва успевает отскочить. Я опираюсь на вагонетку, чтобы восстановить равновесие, и хруст истерзанного металла помогает мне прийти в себя.

Я заметила тебя посреди рыцарей. Не знала, что в тебе это есть. Я тебя прощаю.

Найди меня в

Важнейший момент отсутствует, вместо него вход в свежепрорытый туннель. Я рычу:

— Вы что, не могли подождать, пока я прочту свою почту, прежде чем ее стирать!

— Ей просто следовало писать шрифтом помельче!

Я застываю перед темным проемом. Галерея идет прямо на юго-запад. Дальше должны быть рельсы, развилки и ветки, которые приведут меня домой. Найди меня в… Такое место, чтобы она могла бы договориться в нем со мной встретиться, только одно. Проблема в том, что у меня нет никакого желания туда возвращаться.

Моя жизнь превратилась в цепочку тупиков.

Фанфанир благоразумно исчез, чтобы дать мне возможность все обдумать. Вернувшись, он протянул мне бочонок, наполненный железненой водой, только что из-под змеевика. Уже по одному только запаху понятно, что она вымоет из меня львиную долю паутины.

Порой и гномы бывают полезны. Я это первый готов признать. Выдергиваю пробку и выпиваю все до последней капли.

— Вы пьете, чтобы забыть?

— Скорее, чтобы вспомнить[7]. Ну что, — я фыркаю, затем бросаю бочонок за спину, не заботясь о том, куда он упадет, — пришло время прояснить, является ли моя проблема чисто гормональной или ее корни уходят глубоко в мою психику.

Я размышляю о Бризене и Шелдоне, мечтающих сбросить доспехи, о бородах гномов, перепутавшихся под одеялом, и часах, проведенных за их распутыванием. Об Экскалибуре и его преемнике. Пошатываясь, я отправляюсь вдоль штрека, который должен привести меня обратно в шахту. Путь долгий, но мне нужно немного побыть в одиночестве, чтобы поразмышлять.

— Какие вы знаете сложные слова, шеф, — уважительно замечает Фанфанир.

Не оборачиваясь, я бросаю через плечо:

— Это оттого, что я влюблен!

ИЛИ ЗАМОЛЧИТ НАВСЕГДА

У всего должен быть свой конец. Желательно счастливый или, по крайней мере, недвусмысленный, особенно если дело касается кого-то другого. Без завершения все истории стареют и скисают. Частенько эпопею лучше всего закончить ударом дубины по черепу героя. И замести его прах под ковер.

Я все верчу в своих толстых каменных пальцах свадебное приглашение, которое мне только что прислал Шелдон. Это наверняка Бризена выбирала розовые тона и размахивающих мечами котят. Каллиграфия настолько изящная, что мне пришлось просить у других помощи в расшифровке. Меня приглашают на церемонию; дресс-код формальный и страшно стесняющий.

— Вы собираетесь туда пойти, шеф?

В последнее время я провожу изрядную часть времени в таверне; настолько изрядную, что они подумывают назвать следующую партию лишайникового пива в мою честь. Я занят невеселыми размышлениями, ссутулясь на валуне, который служит мне табуретом. Причем болтаю с барменом, что уже само по себе знак, пусть даже непонятно — какой.

— Не знаю, — бормочу я, копаясь в чаше с гранатами.

Я планировал отказаться. Слишком много работы в шахте, мои наилучшие пожелания жениху и невесте — словом, обычная чушь. Я даже отложил горсть изумрудов в качестве свадебного подарка. Обвязанных ленточкой, плетеной из гномьих волос. Отослал бы, а сам бы не пошел. Но на обратной стороне объявления Седрик нацарапал:

«Я проштудировал документы, принесенные из Архива, прежде чем отдавать их Кредебиту. Что-то странное. Может быть, поговорим после церемонии?»

Стены вокруг нас дрожат от обычного гвалта сменившихся бригад. Производство работает в три смены, а еще одна дополнительная бригада занимается проспекторскими раскопками. Кредебитова идея вызвала настоящий энтузиазм среди гномов, которые видят в этом дополнительную возможность работать подольше и, следовательно, ускользнуть от домашних забот. Пресечь это я уже не мог, зло свершилось. В результате постоянно вскрываются новые жилы, а мои прогнозированные квоты совершенно не соответствуют реальности на местах. Это уж точно не в первый раз, но мне интересно, что скажут об этом человеки наверху.

Тем более что я никак не могу добиться встречи с руководством. О, всегда можно заявиться туда без предупреждения и попытаться повидаться с кем-нибудь, но с тех пор, как я пришел сюда работать, в кабинетах важных шишек завели потайной выход, чтобы избежать подобных ситуаций. Мне приходится ждать, пока меня вызовут, прежде чем я смогу излить начальству душу.

Разговорчики с барменом — вполне разумная альтернатива, если принять во внимание все обстоятельства.

Чувствуя, что совершаю огромную ошибку, я протягиваю ему мятое приглашение и ворчу:

— Ты бы не мог на нем отписать за меня? Ответь им, что я приду.

— В чьем-то сопровождении, шеф?

Я заглатываю оставшиеся гранаты и подталкиваю пустую чашу к нему.

— Видишь ли, какое дело: раньше, чем еще через дюжину кружек, я тебе ответить не сумею.

— Я поставлю «да», — улыбается он, прежде чем подвинуть мне пиво.

Свадьба состоится в замке Парцифаля, в самом сердце Нагорья. Это жутковатое место на вершине скалы, в котором до смешного мало комнат для гостей. На церемонию соберутся приглашенные и масса простых рыцарей, а также понемногу представителей от каждого нечеловеческого вида. Думаю, там найдутся шатры, пещеры для гномов и выпивка для всех и каждого.

У меня не хватит времени вырастить на себе что-нибудь приличное. Я бы мог изваляться в золотой пыли или вставить блестящие камешки в ноздри, пупок и прочие неудобосказуемые места, но у меня такое чувство, что этого будет недостаточно. К тому же некоторые рыцари могут меня узнать. Я сыграл свою роль в событиях, предшествовавших этой свадьбе, но не хотелось бы, чтобы это выплыло наружу.

Определенно настало время принять кой-какие радикальные решения в физическом плане и взглянуть в лицо слишком долго преследовавшим меня демонам. Я превратился в старого сварливого тролля, мои суставы загустели от шахтной пыли. Я трескаюсь там, где всегда был гладким, — надеюсь, мне не нужно никому пояснять подробнее. Мое брюхо, чтобы оно снова смотрелось пристойно, вообще сначала нужно депилировать кислотой.

Не говоря уже о непристойных граффити ниже поясницы.

Я точно знаю, кто мне нужен. Проблема в том, что я не сгораю от нетерпения ни эту «кого» увидеть, ни с ней заговаривать. Поэтому я заказываю еще одну порцию. Потом еще одну, и это дело затягивается.

— С вашего позволения, шеф, — молвит мне бармен, — свадьба через неделю, в трех днях ходьбы отсюда. Это вам оставляет не слишком много времени, чтобы помириться со своей бывшей, разобраться со штучками Кредебита и окончательно решить свои экзистенциальные проблемы.

— Я слишком заболтался, а?

— Просто мы беспокоимся, — улыбается он, вытирая тряпкой гранитную стойку. — У нас ушло несколько поколений, чтобы приспособиться к вам, и мы не горим желанием начинать все сначала с другим шефом, который не будет понимать нас так же хорошо, как вы. Или учиться бегать быстрее. Так что оторвите свою толстую каменную задницу от табурета и отправляйтесь выполнять свое предназначение. Счет оплáтите по возвращении.

— У тебя осталось немного гранатов?

— Я вам приготовил бутерброды на дорогу.

Вокруг меня затихают разговоры. Обычно такая шумная таверна ожидает моего решения. Даже драконы в кузнице, кажется, затаили дыхание и ревут вполглотки.

А может, я пьянее, чем мне казалось.

Через день я выхожу под открытое небо Нагорья, совсем рядом с частной шахтой Кредебита, чьи галереи вибрируют у меня под ногами. Узкая долина до боли знакома. И дождь тоже. Он стучит по моим плечам и черепу, будто небо на что-то хочет намекнуть. Вода обтекает самые крупные из моих выступов черноватыми ручейками, как и в прошлый раз. Даже с закрытыми глазами я найду пещеру, где все это начиналось.

От навалившегося одиночества меня покачивает. Шахта, которую я выбрал для жизни, кишит народом. Копошатся гномы, рычат и шипят драконы. Ударам кирки отвечает грохот в бункерах и скрежет вагонеток. Постоянно найдется чем заняться или что выпить. Вечно нет времени заглянуть внутрь себя и подумать о том, в кого я превратился.

Для тролля размышлять — это чуть ли не самая дурная привычка.

Сталкиваться лицом к лицу с Нагорьем в одиночестве — идиотизм, мне следовало это знать. Но Шелдон занят, у него мальчишник в компании Седрика. Я и сам мог бы предложить забаву-другую, но кто же меня хоть о чем спрашивает. Как обычно.

Я не решаюсь обернуться. Эта грусть неестественна. На задах сознания исступленно бьют в колокола мои тролльские инстинкты. Их звон гуляет эхом в пустотах моей головы, будто обвал в галерее. И точно так же сулит непоправимый ущерб.

Глубоко под моими ногами по-прежнему страдает камень.

Я постукиваю пяткой по гранитной плите, чтобы прочувствовать характер передачи вибраций. Между пальцами ног вылетают фонтанчики радужных брызг. Для пущей уверенности я повторяю операцию два-три раза, то одной ногой, то другой. Может, даже не придется в этом году мыть ноги.

Потом, ссутулив плечи, бреду меж скал долины под струистыми, рокочущими водопадами с повисшей над ними радугой. Некоторые из них я выкопал сам, еще когда мы — я и моя троллесса — думали, что останемся здесь надолго. Я узнаю собственные пометки, рисунки на стенах, изящно выгравированные ударами моих кулаков, руны приветствия тем, кто похож на меня. Потому что если уметь читать знаки, то по тропинкам троллей ходить легко. Мы не оставляем за собой следа из мелких камешков; нам больше по душе ваять осыпи. Камень — наша территория, и мы умеем обращаться с ним так, как он того заслуживает. Люди его игнорируют, гномы нападают на него с киркой и кайлом. А гоблины торгуют им на вес, предварительно отжав из него золото.

Поэтому иногда камень жалуется. И мы единственные, кто его слышит.

Через два часа ходьбы я достиг района, куда люди больше не осмеливаются соваться. Вот уже десять минут, как мне не попадалось ни одного скелета. Дождь сменился большими пушистыми хлопьями, оседающими у меня на пальцах.

Вокруг сверкает белизной узкая долина. Кто-то недавно здесь прибирался. В трещинах стен блестит слюдяная пудра, а в воздухе пахнет свежесмолотым кремнем. Я машинально отряхиваюсь, разглядывая свое отражение в грязной луже с подмерзшей водой. Потом расплескиваю свое изображение, наступая в него. Поздно мне уже меняться; та, которую я найду, примет меня таким, каков я есть.

С тем, что она сделает со мной потом, еще предстоит определиться.

На Нагорье быстро опускается вечер, но я достигаю места назначения до захода солнца. Косые лучи ласкают вершины утесов, свет понемногу сереет. Я вспоминаю ледниковое озеро чуть дальше, его бирюзовая вода переливается в сумерках. Мы с моей троллессой часто купались там, и я выходил раньше нее, чтобы посмотреть, как она выходит из глубины в потоке пены и вихрей, которые делали ее еще прекраснее.

Однако хватит об этом думать.

В мои уши агрессивно вторгаются обрывки звуков в жанре, где трудно не распознать сталкивающиеся скалы. Я не против современной музыки, заметьте. Я иногда заслушиваюсь кирками гномов, даже когда они забавляются тем, что сбивают ритм своим соседям, копая не в лад. Но ничто не сравнится с лавиной, когда ее обрушивают артисты. Молодежь может набраться всей энергии мира, но ей не хватает техники. Здесь они, кажется, бьют по камням так, будто хотят их расколоть. Наверное, это то, что у них зовется индустриальным роком.

Шум все усиливается и усиливается, словно передо мной раскатывают ковровую звуковую дорожку. Долина изгибается вокруг изящно продолбленного участка скалы, и я попадаю в пещеру, которую, думалось мне, никогда больше не увижу.

Первое, что меня поражает, — это светящаяся вывеска. Над входом в неярком свете поблескивают отшлифованные алмазы, вставленные в скалу. Слева вертится вокруг собственной оси двуцветная спиральная трубка, будто хочет забуриться в землю. Я машинально шлепаю по ней, когда прохожу мимо, и она ускоряет свой темп, пока цвета не сливаются в сплошной вихрь, в котором ничего не разобрать. Точь-в-точь то самое, что у меня на душе.

— Мы скоро закрываемся!

Из глубины пещеры выплывает троллесса, которой едва ли несколько веков от роду, с еще не обветренными течением жизни чертами лица, и в руке она держит парикмахерскую бензопилку. Я различаю в полумраке пустующие сиденья и несколько журналов, высеченных на плохоньком граните. Оттуда, где я стою, они смотрятся как шеренга надгробий.

— С чем к нам пришли? — Она разглядывает меня с превосходством своего полутысячелетия, ее маленький нахальный носик еще едва размыт годами. — Шлифовка? Полировка? Можем даже навести вам линию бикини, если пожелаете.

— Линию бикини?

— Потребуется всего лишь ленточная шлифмашинка и чуточка мастерства.

— Мне на свадьбу.

— Понятно. Весь пакет! Учитывая, сколько будет стоить привести вас в презентабельный вид, лучше вам вместо себя отправить кого другого. Нет-нет, я просто шучу. Желаете, чтобы вам назначили прием?

— Мне уже назначено.

— Это не я вас записывала. — Она озорно улыбается. — Я бы запомнила.

— Я сама его вызывала… Письмом.

Когда я слышу этот голос, чьи ласковые раскаты мне так же знакомы, как и нервные верхние нотки ее негодования, у меня внутри все сжимается. На свет у входа вышагивает крупная фигура, руки уперты в бедра, груди выпячены, как два вулкана в шаге от извержения.

— Привет, тролль.

— Привет, троллесса. — Я беспристрастно ее разглядываю, словно стену в шахте, в которой нужно найти слабое место, чтобы воткнуть свою кирку. — Ты не слишком изменилась.

— Не могу сказать того же о тебе. В тебя въелась угольная пыль по самые уши, а глаза… Похоже, ты чересчур долго смотрел в бездну.

— Нет, просто работа. — Я пожимаю плечами. — Я поплотнел.

— Раньше ты бы мне ни за что так не ответил. Хочешь, я тебе здесь все покажу?

— Я здесь раньше жил, помнишь?

Она с гримаской отмахивается от возражения.

— С тех пор здесь кое-что расширили. Сейчас у меня есть партнер. Гном. Он мне оставляет управлять салоном по моему усмотрению, просто снабжает дополнительным пространством.

— И много народу к тебе ходит?

— Ты удивишься.

Она берет меня под руку настолько отработанным жестом, что это настораживает. То, как трется ее гранит о мой, как всегда, электризует. Мне не остается ничего иного, кроме как следовать за ней, шагать в такт с ней между сталагмитами, обработанными резцом под сидения. Некоторые из них увенчаны шлемами из сухого лишайника и имеют смутно угрожающий вид.

— Гном, — говорю я, рассматривая пол пещеры. — Я его знаю?

— Он знает, кто ты такой. Когда я с ним встретилась, он хотел знать о тебе все. Я рассказала ему как можно меньше, но достаточно, чтобы его заинтриговать. Он почти ребенок, борода не такая густая, как на мо… в общем — зато смышленый. Тебе это что-то говорит?

Я киваю. Почему я не удивлен?

— Я сделал ошибку с Кредебитом, — говорю я, высвобождая руку. — Первое правило управленца — никогда не поручать работу тому, кто умнее тебя. Вот почему мне приходится практически все делать самому. Этот коротышка меня обставил. Я всучил ему финансовые отчеты и попросил привести их в приличный вид, а теперь он заваривает уже не знаю что. Хуже всего то, что он наверняка уверен, будто выполняет мои распоряжения. Это одна из тех вещей, с которыми мне придется разбираться, как только закончится свадьба Шелдона. Это…

— Я знаю, — перебивает она. — Я тоже получила приглашение. Я в восторге от кошечек с мечами. Так символично!

— Ты знакома с Шелдоном?

— Ни чуточки, но твой стажер посчитал, что неплохо бы нам приехать вместе, и написал мне вместе с приглашением. Часто ты его колотил, чтобы так воспитать?

— Я-то нет, но вот другие да. А Шелдон…

— Я за тобой поглядывала издали, когда ты играл с мечом. Голосом его подружки кремень можно колоть, ты не находишь?

Понятия не имею, что на это ответить. Девушка подмигивает мне и уходит в дальнюю часть салона. Я вижу достаточно. Они раскопали тесный отнорок, который служил нам зимним погребом, и добавили кучу пустого пространства по обе стороны. Стены, вытесанные под шнур, отличаются той же промышленной шлифовкой, что и огромная горная выработка, простирающаяся под моими ногами. Прирученная, спрессованная порода, потерявшая свою минеральную душу. Я поворачиваю обратно к вечернему свету.

На выходе из пещеры моя троллесса решительным жестом берет меня за руку и заставляет остановиться.

— Там, подальше, есть новые комнаты, недавно вырезаны, — мурлычет она. — Мой партнер мыслит масштабно.

— Могу себе представить.

— И огромная спальня. Не планируешь на какое-то время тут задержаться?

— Свадьба в конце недели.

— И нам нужно там быть. Тебя мы преобразим, да и я, — она кокетливо потягивается в угасающем свете, — чуть освежусь. Не будем терять времени, пожалуй?

— Почему ты велела мне прийти?

— Я тебе не… — Она спохватывается и улыбается. — Я лишь надеялась, что ты придешь.

Позже мы безо всяких церемоний на берегу озера делимся горсткой каратов. В ледяной воде, окруженной сугробами, отражаются звезды. Над поверхностью прямой линией повисла сломанная сосна. Ее ветви, раскачиваемые ветром, скрипят и гонят по воде нестройную рябь. Почти верится, что мы совсем одни, если бы не вибрация от машин, роющих под нашими ногами, если бы не людские огни, сгрудившиеся вдалеке на болоте.

— А что, если мы пропустим свадьбу? — шепчет моя троллесса, комфортно располагаясь в снегу.

Наверх выступают только ее рельефные выпуклости. Я знаю, что она хочет, чтобы я улегся рядом с ней, и мы бы возобновили наш прерванный спор. Это было бы несложно, и я тоже этого хочу. Только в реальной жизни так не работает.

— Слишком многое еще не разрешилось. — Я заставляю себя таращиться на озеро, пока не просохнут глаза. — Мы изменились. Как и мир, наверное.

— Мой салон красоты утроил оборот.

Она завлекательно извивается на своем снежном ложе. Затвердевший от мороза торф хрустит под ее задом, и мне грезятся кое-какие стечения обстоятельств былого и прочие замечательные моменты.

— Тебе не следовало уходить, — говорит она.

— Это верно. И я раздумываю, правильно ли я поступил, вернувшись.

Я со скрипом поднимаюсь на ноги и иду к берегу. Мое огрубевшее тело отражается в воде. Шахта изменила меня. Рубцы, оставленные ударами кирки в мелких неурядицах; сколы от сталактитов, на которые я случайно налетал по дороге из таверны; пыль, забившаяся в расщелины или под ногти; осадочные отложения на бедрах, оставленные железненой водой, не упоминая уже о невидимых трещинах внутри груди. Сколько бы я ни царапал себя стальной мочалкой каждый раз, когда в моих складках заводилась растительность, мой возраст легко прочитать по толщине геологических слоев. И мне уже не хватает пальцев, чтобы пересчитать свои тысячелетия.

Нужно принять ванну.

— Пожалуй, я лягу спать здесь, — говорю я не оборачиваясь. — Увидимся утром в твоем салоне?

— Ты не хочешь, чтобы я потерла тебе спинку? — Ее отражение накладывается поверх моего. — Нас кое-что связывает, сам ведь знаешь. Я баловалась с мечом; и ты тоже. Не скажу, что мы квиты, потому что мы для этого достаточно несхожи. Но мы все еще готовы бегать друг за другом.

— Ты бы хотела поспускать со мной лавины, как в старые времена?

— Я сама толком не знаю, чего хочу. — Ее голос едва заметно дрогнул. — Но я была бы рада, если бы ты вернулся со мной в салон.

Я заночевал в одиночестве в одной из пустующих комнат позади салона — тех, что недавно выкопали. Сон долго не шел. В черепе эхом отдавалась дрожь от шахты, смешиваясь с тихим храпом моей троллессы по ту сторону стены. Я мог бы подняться и присоединиться к ней, только ее комната давно уже не «наша».

Засыпая рядом с властительницей своих мыслей, рыцари втыкают меч, чтобы поделить кровать пополам и насильно принудить себя к целомудрию. Предпочитаю не представлять, на что бы это походило в нашем случае.

Растянувшись на спине, я слушаю, как в долину спускается утро. Салон скоро откроется, и возле входа слышна суета.

— Ты с чем хочешь бутерброды? — кричит мне моя троллесса из коридора. — Изумруд или рубин?

— Ни с чем, я на диете.

— И она начинается как раз сегодня, надо думать? — Она входит в комнату и критически оглядывает меня с головы до ног. — Повернись!

Прежде чем я успеваю запротестовать, она добавляет:

— Я помогу тебе приготовиться к свадьбе. У нас мало времени, поэтому выйдет в лучшем случае черновой набросок. Я думаю скроить тебе костюм из первосортного антрацита, с гагатовыми пуговицами. Черный цвет всегда в моде по такому случаю, и у меня есть платьице в тон. Но вот ниже придется кое-что подрезать. Твои ягодицы, в частности, чуточку слишком своеобразны.

— Раньше они тебе нравились.

— Так далеко мои воспоминания не заходят. Жозетта!

В альков заходит молоденькая троллесса, обтирая руки блескучей гоблинской шкурой. Когда она видит меня, лежащего вполоборота на земле, ее улыбка расплывается шире.

— Ты присмотришь за бутиком, а я займусь этим господином. Объем работ внушительный, так что поможешь мне в паузах между клиентами.

— Мне готовить шлифмашину?

Моя троллесса кивает:

— Нам придется привести его в презентабельный вид. Шлифовка, расчистка, кислотная полировка и дымчато-черное покрытие в два слоя. Уголь высшего качества, а не счистки с прошлых клиентов. Не забудь новые щипцы ему на педикюр. Еще что-нибудь тебе приходит в голову?

— Я сделаю ему карту постоянного клиента, — бормочет девчонка, ускользая.

Я набираюсь терпения, на глазах у меня маска, тело обернуто в раскаленную корундовую пыль, которая должна отполировать мою кожу. Моя троллесса тем временем болтает с Жозеттой. Жужжащие звуки и щекотка говорят мне о том, что они зачищают мои расщелины фрезой. Потом, в качестве завершающего штриха, стальной мочалкой. Броня из шлака, которую выковал на мне рудник, недолго выдерживает такую обработку. Мои недавние обретения разбиваются вдребезги и с грохотом валятся на пол.

— Надо было мне взять побольше мешков для мусора, — жалуется Жозетта. — Как вы думаете, есть хоть под всей этой грязью настоящий гранит?

— Когда я его повстречала, он был прекрасен, как менгир.

— Вы непременно хотите отправляться завтра? Я бы с удовольствием добавила ему резьбы ледорубом. Навести хоть какие-нибудь кубики на прессе, понимаете? Потому что, откровенно говоря…

— Я с этим разберусь. Он — моя забота.

Моя троллесса говорит шепотом, но я понимаю каждое слово. Надо полагать, мне как следует прочистили уши. Или она хотела, чтобы я ее услышал.

— Иди и займись клиентами, — говорит она. — Я с ним закончу.

Комнату постепенно наводняет запах кипящего уксуса. Несмотря на закрывающую глаза маску, я разбираю, что она готовит: свой знаменитый кислотный отвар, настоянный на горных травах для придания изысканного аромата. Это секретный рецепт, которым она никогда не хотела со мной поделиться.

— Я думал, ты его только для своих клиенток варишь, — бормочу я, сопротивляясь желанию сбежать.

Если гномы меня увидят…

— Пока ты прятался в глубинах шахты, мир изменился. Мужчины тоже имеют право демонстрировать свою утонченность. Скажешь мне, если будет слишком горячо!

Она выливает на низ моего живота целый котел обжигающей жидкости, размазывая ее титановой лопаточкой. Я стискиваю зубы, чтобы не зарычать.

— Помнится мне, ты боишься щекотки, — мечтательно говорит она, запуская шлифовальную машинку.

Кислота просачивается сквозь трещины в моей жизни. Все мои компромиссы, мое приспособленческое малодушие растворяются с треском. Из-под них, кристаллизуясь, выплывают на свет воспоминания, к которым не хотелось бы возвращаться. Когда машинка набрасывается на них, шлифуя до блеска, от них исходит зловоние, которым не погордишься.

Копить воспоминания — настоящая проблема для тролля. Наши головы слишком тверды, чтобы что-то удержать. Наша память — это нагромождение внешних слоев, которые обволакивают нас как броня и защищают от новизны. Тролли мостов хранят лучшие моменты своей жизни в аллювиальных отложениях, которые покрывают их с головы до ног. Именно это придает им тот восхитительный зеленоватый цвет, который так нравится девушкам. Мы, горные тролли, предпочитаем локализованные утолщения. Воспоминания о ночах, проведенных мной в таверне, прикрывают мой пупок и придают мне умиротворяющий вид. По крайней мере, мне нравится так думать.

— Я сейчас ликвидирую это пивное брюхо, — заявляет моя троллесса твердым и решительным тоном, сжимая фрезу. — Потом Жозетта подровняет твои лишайники. На большее нет времени — откровенно говоря, ты запустил себя с той поры, как я больше за тобой не присматриваю. Но с черным цветом в нужных местах некоторую иллюзию приличия ты создашь.

— То есть меня никто не узнает?

— И это тоже. Но на тебя все равно мало кто будет смотреть. Кроме меня.

Когда я прохожу через бутик, стыдливо прикрыв бедра сланцевой набедренной повязкой, то чувствую себя вышедшей из прошлой эпохи окаменелостью, которую извлекла из-под земли ветровая эрозия. Жозетта откладывает журнальчик «Троллинг стоунз» на прилавок и хватается за кусторез.

— Как вас постричь, какой желаете фасон? — Она обходит меня кругом, глаза у нее так и сверкают. — Давайте, не скромничайте, патронесса разошлась вовсю!

Я бросаю взгляд на музыкальный журнал. У подножия осыпи собрались четверо юных троллей и совершенно невероятной внешности троллесса, вооруженные ударными, даже отбойными инструментами. Вероятно, это их последний хит.

— Сделайте что-то среднее между ним, — я указываю на самого симпатичного, — вот этим, — на его соседа с глазами, подведенными дымчато-серым, — и мной.

— Все равно в основном это выйдете вы, — веселится она.

Когда я выхожу из пещеры, день уже на исходе, а я едва узнаю сам себя. Слой блестящего черного угля, с отливом из слюдяных крапинок, образует на мне костюм, в котором я выгляжу почти что утонченным. Растительность у меня на черепе подровняли, а на спине больше ни следа от граффити.

— С твоими глазами мы ничего не смогли поделать, — журчит моя троллесса, склонившись над замерзшим бассейном, который служит мне зеркалом.

Она тоже в черном, но с глубоким вырезом. Я пожимаю плечами.

— Ты готова выходить?

— Я думала… — она поправляется. — Я надеялась провести здесь последнюю ночь. Ты уверен, что…

— Свадьба послезавтра. Являться туда до начала необязательно, но я хочу побеседовать со своим стажером до самой церемонии. Потом изловить Кредебита. Мне нужно разобраться, что происходит.

— Так ты избегаешь смотреть на то, что находится у тебя под носом, — вздыхает она. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь?

Бóльшая часть моей душевной брони все еще лежит на полу пещеры, содранная кислотой и фрезою. Несколько клочков липнут к моим бедрам. Я отворачиваюсь от бассейна и смотрю своей троллессе прямо в глаза.

— У меня нет выбора, — говорю я.

Мы оба знаем, что это ложь.

Мы шагаем всю ночь и часть утра, плечо к плечу, и призываем наши воспоминания, чтобы не создавать новых. Нам то и дело случается ступать вразнобой, но всегда удается восстановить ритм. Заснеженный ландшафт вокруг нас сменяется каменистыми болотами, затем торфом. Тропинки превращаются в наезженные колеи, затем в гравийные дороги. Моя троллесса не позволяет себе отставать от меня. Я постепенно привыкаю слышать, о чем она думает, как в былые дни.

Под нашими ногами звенят шахтные галереи. Это не просто гиперактивные гномы, бурящие туннели, здесь замешаны уже теллурические силы. В ритме проходки чувствуется что-то неумолимое. Гул машин теперь смешивается с ударами кирки. Это похоже на музыку, которую Жозетта гоняла в салоне: эффектная, жесткая. Бездушная.

— Как ты думаешь, мы сможем срезать через Злой лес? — говорю я, когда солнце спускается за горизонт. — Мы бы сэкономили время.

Линия опушки протянулась в некотором отдалении от нас, такая же зловещая и неприступная, какой она мне помнилась. Просека, которую я когда-то пробил, давно заросла. От иззубренных пней, поросших ядовитыми грибами, которые светятся в полумраке, струится гнилостный запах.

Моя троллесса качает головой:

— Никак невозможно. С тех пор как ты ушел, там ситуация только обострилась.

— Гигантские пауки? Упыри?

— Еще хуже. Его превратили в природный парк. Не разрешается ничего топтать. Или истреблять.

По нашим барабанным перепонкам бьет заунывное улюлюканье совы, за которым следует предсмертный хрип ее добычи. Я пожимаю плечами:

— Ты знаешь, я ничего не имею против цивилизации, но природе она вредит!

Мы угадываем приближение замка прежде, чем его видим сквозь туманы, поднимающиеся от торфяников. Едва рассвело, а нас уже дважды проверяли группы рыцарей при всем параде, которые потребовали к осмотру наши приглашения и подозрительно кружили вокруг нас, прежде чем неохотно пропустить. После неудачного апгрейда их мечей у них появилась причина иметь зуб на всех троллей вообще — и на меня в частности. К счастью, на их взгляд мы все выглядим одинаково.

Окрестные леса вырубают; звук топоров стоит оглушительный. Едва обтесанные стволы деревьев сложены в пирамиды у наружных укреплений. Мимо нас громыхают телеги, груженые сеном или перехваченными цепью бочками. Мы вынуждены идти по обочине дороги, зарываясь ногами в жирную землю. Через несколько минут пальцы моих ног покрываются черноватой коркой, идеально сочетающейся с моим антрацитовым костюмом. Я добавляю несколько веточек вереска, чтобы изображали шнурки. Теперь я готов к церемонии.

Корсаж моей бывшей, вымокший под непрекращающимся дождем, нескромно ее облепляет. Когда она расправляет плечи, у меня перед глазами встают всевозможные воспоминания.

— Официантам с другого входа, со стороны кухни, — это нас приветствует отвечающий за подъемный мост гоблин.

У нас над головами, на зубчатых крепостных валах, полно фигур, вооруженных копьями и разноцветными букетами. Эффект, надо признать, прямо опереточный. Особенно против света.

— Мы приглашенные, — парирует моя троллесса голосом, которым только бетонные блоки крошить. — Так что опускай свой мост и дай нам пройти, или я в твоем чудненьком замке пробью вторые ворота.

Она не добавляет «И в твоей заднице заодно», но это идет подтекстом. Вздохнув, я машу в сторону крепостных валов приглашением. Даже с расстояния розовый цвет маленьких кошечек достаточно кидается в глаза, чтобы исключить всякую двусмысленность.

— Вы родственники жениха или невесты? — спрашивает начальник стражи.

Мы обмениваемся недоуменными взглядами. Как-то раньше такого вопроса не вставало.

— Мы друзья семьи, — говорю я.

И при этих словах соображаю, что мы забыли запастись подарками.

— Это вы, шеф? — Седрик крутится вокруг меня, любуется моим угольным нарядом, потом фыркает. — В чем это вы извалялись?

Как только приглашение перешло в руки к церемониймейстеру, моя троллесса отправилась в буфет рядом с конюшней. Я предпочел ожидать во внутреннем дворе, увешанном бело-голубыми драпировками. Я наблюдаю за тем, как слуги суетятся вокруг тележек с едой в искусно распланированной сутолоке; поглядываю на стражников, патрулирующих среди гостей и тупо пялящихся на всех, кто не носит доспехов.

Что-то назревает, и это «что-то» — не только свадьба.

— Где Шелдон и Бризена? — взрыкиваю я. — Ты мне можешь объяснить, что происходит?

Он оглядывается через плечо, чтобы убедиться, что в пределах слышимости нет рыцарей.

— Мы ждем уважаемых гостей, — заговорщически шепчет он.

— Ну ладно, я здесь, — говорю я. — И моя подруга тоже.

Он даже не улыбается. Из второго входа, ведущего в донжон, доносится шквал отрывистых приказов, и все солдаты выстраиваются в две шеренги. Пахнет свежеиспеченным хлебом, навозом и экстра-качественной смазкой для доспехов. У сторожки разводного моста оруженосец полирует броню своего господина салфеткой с ароматом вечера после битвы. Одуревшие от запаха вороны кружат над ним и зловеще каркают.

— Это не то, что я бы назвал праздничной атмосферой, — говорю я, похрустывая костяшками пальцев. — Что тут за бардак?

— Позже, шеф. Мне с другими рекрутами нужно организовывать прием гостей. Мне пора, поговорим позже. Познакомьтесь пока со своими будущими соседями по столу.

Я придерживаю его за воротник парадного кителя.

— Насколько мне известно, ты пока еще мой стажер. Так что я тебя реквизирую.

— Я же выволочку получу!

— Замечательно, как ты все схватываешь, — улыбаюсь я. — А теперь рассказывай.

Он опускает глаза долу и передергивается, но за месяцы стажировки научился распознавать момент, когда надо быть паинькой. Собственно, поэтому-то он все еще здесь, среди живых. Одаренный парнишка. В лицо ему я этого ни за что не скажу, но даю себе обещание сделать такую пометку в его итоговом отчете. Уцелел после стажировки в реальных условиях, или что-то в этом роде. На дне шахты это стоит всех дипломов в мире.

— Будет внеочередное заседание совета директоров, — объявляет он, оглянувшись налево-направо. — Все основные акционеры, плюс высшее руководство. Тесть Шелдона — один из них. Собрались поделить мир, как пирог.

— И что, обычное дело, — ворчу я.

— Нет, на этот раз они действительно его делят. И нож им подготовил не кто иной как Кредебит.

Я с сожалением отпускаю его, когда во двор с криком врывается эскадрон стражников. С крепостных валов зазвучали трубы, поднимаются решетки. Я морщусь от скрипа цепей.

— Здесь не хватает громкого смеха и пошлых шуток, ты не находишь? — заявляет моя троллесса из-за моего плеча. — И буфет в основном для людей. Я стянула все гранаты. А единорогов ты видел?

— Я не слышал даже как ты подошла.

— С тем гамом, что они подняли, это неудивительно. Что тебе сказал Седрик?

— Я думал, ты с ним незнакома?

— Он человек, он разговаривает с тобой, и он не жених — судя по тому, как он одет. Нетрудно догадаться. — Она одаривает меня ослепительной улыбкой, протягивая горсть красноватых самоцветов, обвалянных в соли. — Говорят, что в каждой паре должны быть свой мозг и своя фигура мечты. Так что у нас со всем порядок. Но ты не волнуйся, я и для тебя найду роль.

Она старательно облизывает пальцы и фыркает. Мелкий моросящий дождь, не прекращающийся с рассвета, оставил сеточку капель на ее шевелюре из разноцветных лишайников. Жозетта пустила на ее локоны разные экзотические сорта.

— Кредебит скоро будет здесь, — говорю я.

— Как насчет посетить замок, пока ждем? По словам слуг, церемония будет проходить за оградой донжона. Высоких гостей поселят наверху, а покои невесты — на самом верху башни. По-моему, это отец задумал, чтобы подпортить им брачную ночь. Тащить шесть этажей на руках невесту в полной парадной броне — это кому угодно пыл притушит.

— Я бы удивился, если бы они стали дожидаться его дозволения.

— Это нам скажут единороги. Ты идешь? У меня ощущение, что мы здесь лишние.

Она берет меня под руку и увлекает к каменной арке, ведущей в Святая Святых. Когда мы покидаем внутренний двор, вновь слышны трубы. Я даже не вижу, для кого спускают подъемный мост.

Ненавижу зáмки. Они такие грузные, серые, с коридорами из грубо отесанных блоков и с вонью, которая чуть ли не заставляет затосковать по аромату рудничного газа. Бойницы выглядят так, словно их пробивали для баньши; криво стоящий, будто больной зуб, донжон так и дырявит небо. Даже большие розовые орифламмы с вышитыми кошечками не способны придать ему нарядного вида.

— Где гномы? — задаюсь я вопросом, проходя за второй ряд укреплений. — Обычно они повсюду кишат.

Ко мне со злобным видом оборачиваются двое рыцарей, вооруженных алебардами. Я похрустываю плечами, и они решают пойти посмотреть — вдруг они нужны в другом конце двора.

— Я бы хотела посмотреть на невесту, — мечтательно мурлычет моя троллесса.

Брусчатка во дворе усыпана веточками свежесрезанного вереска, которые я походя превращаю в кашу. Напротив ступеней, поднимающихся в донжон, расставлены ряды скамеек. Я прикидываю, что сэр Парцифаль должен обратиться к гостям с вершины ступеней. Это такой людской фокус — забраться на что-нибудь, чтобы притвориться еще величественнее.

— Вот объясни мне, что здесь творится? Я не вижу ни одного знакомого лица; рыцари выглядят так, будто приготовились к осаде; поблизости положено быть Кредебиту, но в округе нет ни одного коротышки, хотя эти маленькие ублюдки вечно толпами шастают.

— Я насчитала две дюжины гоблинов. Многовато для брачного контракта.

— По словам Седрика, люди хотят поделить мир.

— Опять?

— Да, опять. И все пойдет наперекосяк, так или иначе.

Я пожимаю плечами. Что же Седрик рассказывал мне о документах, принесенных из Архива? Что-то о пирамидах…

— Сдается мне, — ворчу я, — скоро уже нам придется кого-нибудь прибить. А пока что — где бы нам найти чего-нибудь выпить?

К тому времени, как иссякает второй буфет, внутренний двор заполняется. Пестрая толпа теснится на скамейках и громко болтает, комментируя наряды вновь прибывающих. Лично меня интересует их оружие. Меня нечасто приглашают на свадьбы, однако я знаю, что в традиционный наряд булава и меч-двуручник не входят.

— Видел этих? — говорит моя троллесса, указывая на группу северян, чьи шипастые шлемы угрожающе сверкают.

Вместо килтов у них медвежьи шкуры. На голых плечах — лоскуты в свежей крови, придерживаемые ремешками.

— Это Берсерки, — шепчу я. — Психованные воины, которые убивают все, что движется вокруг них, и когда им вздумается. Их редко куда-нибудь приглашают.

— Должно быть, это друзья невесты. Можешь представить меня?

Четверо Берсерков наблюдают за нашим появлением, положа руки на топоры, пристегнутые к шипованным поясам. Их предводитель смотрит на меня с раздраженной ухмылкой:

— Мы уже встречались раньше? Может быть, на поле боя?

— Сомневаюсь, ты ведь еще жив. Но не волнуйтесь, моя девушка просто хотела поглядеть на вас вблизи.

— Мы не желаем появляться на свадебных фотографиях, — предупреждает он.

Моя троллесса обходит их кругом, посмеиваясь.

— Какая прелесть, — говорит она, тыкая большим пальцем в окровавленный лоскут, кровь мгновенно сворачивается под давлением. — Это племенной знак, боевая раскраска? Просто любопытно.

— Это антиагрессиновые пластыри. — Северянин пожимает плечами. — Помогают снижать тягу к насилию.

— Все живые существа — братья, — говорит его сосед, блестя глазами из-под густых бровей. — В чудесной гармонии Вселенной каждый из нас должен найти те шаги, которые позволят ему влиться в танец…

— Придется урезать тебе дозировку, Юнг, — бормочет предводитель.

Затем он поворачивается к нам и вздыхает:

— Чего вы конкретно хотите?

— Вы не знаете, что происходит?

— Мы только что приехали. Повсюду патрули. Один из них даже пытался снять с нас пластыри.

— И?

Его молчание красноречиво. Я уже видел берсерков в действии. Они не сражаются; точнее, не совсем сражаются. Сражение — это занятие до какой-то степени цивилизованное, оно включает правила и обязательные нормы. Отрывание конечностей не входит в их число.

— Вы с чьей стороны? — спрашивает моя троллесса.

— С ничьей. Бьем все, что нам подворачивается.

— Нет, я имею в виду — со стороны жениха или невесты?

— Как это вы замечательно говорите, — перебивает Юнг. — Симметрия — это язык благоговейного трепета и…

— Заткнись, Юнг! — предводитель срывает кровавый лоскут с его шеи и пальцами его раздирает. — У тебя точно привыкание к этой штуке.

— Кому ты сказал заткнуться, ублюдок? — Тирада заканчивается диким рычанием, а из уголка губ у берсерка вытекает струйка красноватой слюны.

— Ну, вот так-то лучше, — удовлетворенно объявляет предводитель. — Если и есть что-то более невыносимое, чем насилие, так это поэтический слог.

Он беспечно отмахивается от топора Юнга, который угрожает его шипастому шлему. Железо сшибается с лязгом и искрами.

— Мы никого тут не знаем, — бросает он через плечо, продолжая щекотать Юнга своей кувалдой. — Мы вроде службы безопасности. Платят хорошо, и с полным правом можно разорять буфет.

— И не рассчитывайте, я там прошлась раньше вас, — смеется моя троллесса.

Берсерки смотрят на нее с новым уважением, опуская оружие.

— Так вот кто это был? Ну вы и хлещете, мадам! — объявляет вожак.

— В юности меня прозвали «водопадом».

Через его плечо я примечаю Седрика, выходящего из донжона с пачкой пергаментов под мышкой. Он застывает на верхней ступеньке крыльца и вертит головой, как будто кого-то ищет.

Я машу рукой в его сторону. Едва увидя меня, он тут же разворачивается назад.

— Подожди меня здесь, — говорю я своей троллессе.

Двор наводнен гостями в парадных доспехах, которые тормозят мое движение. По крайней мере, поначалу. Потом сами раздвигаются, предупрежденные стонами тех, кто не посторонился. Но когда я достигаю входа в донжон, его перегораживает тяжелая железная решетка, ощетинившаяся шипами. Табличка «Только для новобрачных» в окружении гирлянд пастельных тонов мало смягчает недоброе впечатление.

Моя спутница присоединяется ко мне с выставленной, как таран, грудью, а я тем временем задираю голову к вершине башни. Угрожающие морды гаргулий украшены цветами, но этого маловато, чтобы сделать их совершенно безобидными.

— Отойдем-ка от стены, — шепчу я подруге.

— Зачем?

— Я чувствую запах расплавленной смолы и кипящего масла. Думаю, у них на валах заготовлен полный котел, и они готовы вылить его на нас, если мы попытаемся прорваться внутрь.

— И?

— Не хочется портить наши костюмы.

— Можно попросить Берсерков прийти нам на помощь. Их лично нанимал Кредебит.

— И я так полагаю, никто из них не знает, где он?

— Я их не спрашивала. Зато раздала им визитки моего салона красоты.

— Я восхищен твоей способностью заводить друзей во всех слоях общества, — ворчу я. — Но вот с практической стороны….

— Не говори глупостей! Если они действительно блокируют тягу к агрессивности, им непременно понадобится маникюр.

Наш спор прерывает двукратный зов труб. Во дворе позади нас раздаются приветственные крики, сопровождающиеся аплодисментами. Те, кто в латных рукавицах, довольствуются тем, что в ритм хлопают себя по груди, иногда барабаня кончиками пальцев, чтобы внести разнообразие в размер. От грохота трескается раствор стен.

Решетка донжона со скрипом поднимается и застревает на полпути.

— Нам не протиснуться, — бурчу я.

— Смотри-ка!

Моя троллесса поддает мне локтем в бок, чуть не превращая одну из антрацитовых пуговиц моего костюма в алмаз. Я, глотая воздух, поворачиваю голову.

Нам навстречу идут единорожки.

Как велит традиция, их двое. Младший — еще жеребенок, с неокрепшим рогом и блестящими от росы копытцами, он едва держится на ногах. Другой повидал свет. Его некогда безупречная шерсть потускнела от ласк множества девственниц, которые заодно натирали его рог — ради тренировки.

Он тоже вздрагивает на каждом шагу. И глаза у него налиты кровью.

Это наводит меня на мысль. Я отстраняюсь, давая им возможность подняться по ступенькам к входу в донжон, и увязываюсь за ними. Уткнувшись рогами в недостаточно поднятую решетку, единороги нервно топают копытами. Я мурлычу:

— Позвольте прийти вам на помощь!

Кончиками пальцев я поднимаю нижнюю планку и заставляю ее задвинуться в свой паз, не обращая внимания на протестующий скрип механизма. Вокруг нас разлетаются осколки шкивов.

— После вас.

Я следую примеру четвероногих, которые инстинктивно подаются вперед. Моя троллесса крепко держит меня за руку, как будто боится, что я брошу ее одну.

— Давайте засвидетельствуем почтение жениху и невесте, — говорю я, вступая в Святая Святых.

Единороги ныряют в грузовой лифт, а мы благоразумно выбираем лестницу, несмотря на ее узость. Я, полусогнувшись, останавливаюсь через пару десятков ступеней на такой маленькой площадке, что моя троллесса вынуждена прижиматься ко мне.

— Там стража, — шепчу я ей на ухо. — Я слышу, как скрипят их доспехи.

— Единороги должны были их отвлечь.

— Лифт не остановился. Я думаю, они выйдут на верхнем этаже, там, где новобрачные.

— Как поступим?

Суета у нас над головами мешает мне ответить. Дежурные рыцари устремляются по лестнице: один отправляется на верхние этажи, другой спускается к нам. Стук его железных каблуков зловеще отдается от ступеньки за ступенькой.

— Ты сам его пристукнешь, или сделать мне? — шепчет моя троллесса.

Ее груди, прижатой к моим лопаткам, не удается полностью отогнать мое беспокойство, тем более что рыцарь вооружен тяжелой булавой, ощетинившейся шипами и крючьями. Его шлем, увенчанный орлом с распростертыми крыльями, скребет о камень и разбрасывает искры.

Заметив нас, рыцарь со скрипом останавливается.

— Скажите, вы не смогли бы меня пропустить? — спрашивает он, поднимая забрало своего шлема. — Я должен пойти и опустить решетку. Похоже, она застряла, и на посту управления включилась тревога.

— Как там наверху дела?

— Они спорят уже несколько часов, но дело пока не сдвинулось с мертвой точки.

— Жених с невестой? Я думал, они давно договорились!

Он изумленно смотрит на меня.

— Нет, собрание акционеров. Свадьба пойдет по плану, как только подпишут контракты.

Моя троллесса спустилась на несколько ступенек, и рыцарь протиснулся между нами — ценой нескольких вмятин на своем нагруднике.

— Вот в чем проблема с этими проклятыми замками, — сетует он, осматривая повреждения. — Их сооружали еще до тех времен, как здоровое питание и грамотное управление гормональным балансом с самого детства стали позволять оруженосцам вырасти до нынешнего роста. В результате практически невозможно пройти друг мимо друга на лестнице, не говоря уже о потайных ходах. Большинство из них никуда не годны, даже если лезть боком. Только представьте: если бы пришлось биться в коридорах, даже мечей было бы не вытащить. — Он протирает свой шлем, залепленный паутиной. — Что вы, кстати, вообще здесь делаете?

— Так, прошвыриваемся…

Он со стальным лязгом пожимает плечами и уходит.

— Думаю, они собираются сделать перерыв через пять минут, — бросает он, не оглядываясь. — Выпечка и горячие напитки. На вашем месте я бы не заставлял их ждать.

Глаза моей троллессы встречаются с моими, и в них я читаю в точности то же самое, что чувствую сам.

— Пора нам присоединиться к дискуссии, — хмыкаю я, собирая пальцы в кулаки.

Лестница выводит ко входу в тронный зал. Двери прикрыты, но не заперты. Или, по крайней мере, недостаточно надежно заперты, чтобы остановить нас. Наше вторжение производит фурор.

— Я все гадал, когда же вы прибудете, — кисло кидает дядя Седрика, восседающий за большим столом заседаний на почетном месте. — У вас вечные нелады с соблюдением расписания. Вы знаете про обучающие этому семинары?

Напротив него хмурится при нашем виде Парцифаль, отец невесты. Его окружает с полдюжины именитых аристократов — из тех, что с собственной геральдикой. Остальную часть стола занимают отгородившиеся стопками бумаг типы в деловых костюмах и очках с тонкой оправой.

Тронное кресло отодвинуто в угол, чтобы освободить место для видеопроектора. Кредебит, оседлав стремянку, водит пальцем вдоль зигзагов линии, упрыгивающей прямо под потолок.

— Как поживаете, шеф? — спрашивает он, увидев меня. — Мне заново начать презентацию?

— Перескажите ему самое существенное, — приказывает Парцифаль. — Простыми словами, без графики. Воспользуемся случаем сделать перерыв.

Типы в костюмах складывают свои документы в портфели из гоблинской кожи, не обращая на нас никакого внимания. Моя троллесса незаметно подталкивает меня:

— Почему они не в доспехах?

— Это наши финансовые аналитики, — говорит Парцифаль. — О них не беспокойтесь, у них достаточно толстая шкура.

Еще несколько мгновений, и зал заседаний остается в нашем распоряжении. Кредебит спускается со своего насеста и поднимает на нас глаза.

— Я сделал то, что вы меня просили, шеф! Мне удалось сделать так, чтобы все остались довольны: и те, кто управляет, и те, кто роет…

— Кроме меня!

— Вас нет в непосредственной цепочке принятия решений. А потом, я вам еще не объяснил.

— Без надобности, у меня есть глаза и я ими вижу, — рычу я. — Ты нашел способ ускорить рытье, и ты чуть не повсюду открыл новые забои. В том числе и в салоне моей подружки.

— Так ведь больше воздуха, правда?

— Единственное, чего я не понимаю, — игнорирую я его вопрос, — это зачем ты это делаешь.

— Вы видели мой новый производственный комплекс? Мой кузен Фанфанир говорил мне, что вы заходили за почтой.

— Да, видел. И что ты производишь?

— Дыры.

Он перезагрузил видеопроектор и разминается, скребя в своем зародыше бороды. Подумать только, я пригрел его прямо из колыбели — ну, почти. Они слишком быстро взрослеют в этом возрасте. Скоро он станет мне по колено, а глаз будет не видать из-под бровей.

— Дыры — это неиссякаемый ресурс, который веками недооценивался и недоэксплуатировался, — воодушевляется он. — Возьмем, к примеру, Шелдона и Бризену. Когда они поженятся, им понадобится жилье, собственная дыра. До свадьбы у каждого из них была своя, типового размера, скажем, 1. Как вы думаете, какой размер понадобится их паре? 1+1?

— Это выходит 2, — говорю я, незаметно проверяя себя на пальцах. Вроде бы так.

— Неправильно. Им понадобится в три раза больше, чем было. Потому что они станут планировать возможное расширение семьи. И еще потому, что они начнут складировать барахло. Этим все занимаются. Они будут приобретать все бóльшие и бóльшие дыры, чтобы туда убирать все, что, по их мнению, им нужно. Дыры, которые мы выроем для них.

— А куда вы денете выкопанную вами породу?

— В другие дыры, которые сбытовая структура сдаст в аренду разрабатывающим подразделениям. Немного спрессовав ее, вы получите выигрыш около 10 %. Лучше, чем то, что предлагает финансовый рынок для большинства деривативов. И преимущество в том, что ресурс неисчерпаем. Вы никогда не достигнете дна дыры. Когда вы добираетесь до дна, это по сути означает, что вы можете начать копать дальше. Каждую дыру окружают возможности ее расширения.

— Это довольно убедительно, — бормочет моя троллесса. В ответ на мое выражение лица она пожимает плечами. — Ты никогда ничего сам не мастерил по пещере. Девушке постоянно нужны новые шкафчики.

Что на это отвечать, я не знаю. Кредебит снова забрался на стремянку. Стоя на верхней ступеньке и шатко балансируя, он смотрит мне прямо в глаза. Кривые графиков его презентации извиваются у него на груди, как змеи.

— Говорю вам, шеф, пустота — это богатство будущего. Я работал с финансовыми гоблинами. По их словам, можно даже продавать дыры до того, как они будут вырыты, и играть на перепадах местных индексов. Это называется финансовая пирамида. Пока есть, где копать, рынок будет расти.

— А твои дружки в шахте, они что думают?

— Я сейчас занимаюсь организацией у них кооператива с адаптивной структурой. Согласно документам, которые я нашел в Архивах, у людей такая модель имеется: она называется коммунизм, и она работает, только если опирается на пустоту.

— Ты все предусмотрел, — удрученно говорю я.

— Вы говорили мне устроить так, чтобы все были довольны, — приосанивается он. — Осталось уладить несколько деталей соглашения акционеров, и тогда я, наконец, получу право пойти и копать наравне с остальными. А обо всем позаботятся люди.

Покидая зал, я чуть не затаптываю дядюшку Седрика. Через бойницы слышно, как настраивается оркестр и стучат кружки о деревянные столы. Наверху Шелдон и Бризена готовятся к свадьбе, беспечно махнув рукой на мир, в котором им придется жить.

— Итак, что скажете? — спрашивает дядя, протискиваясь под моей рукой. — Кредебит прекрасно отработал ваши указания, и, похоже, все довольны его идеей. Думаю даже, вы сможете поставить галочку в графе «результаты превзошли ожидания» на его ежегодном аттестационном собеседовании.

— Он все разрушает!

— Именно это я вам только что сказал. Пришло время смахнуть пыль с наших процедур и по-новому взглянуть на наши методы производства. Будущее не случается, оно прогнозируется.

Он удаляется слишком быстро, чтобы выслушать, что я скажу в ответ. Под моими ногами каменная кладка замка как рупор усиливает страдания вынутой, раздробленной, спрессованной породы. Мои инстинкты вопят о смерти.

— Скажи, что ты тоже это чувствуешь, — говорю я своей троллессе.

— Как думаешь, не сходить ли нам повидать молодую пару?

Ее пальцы выбивают на моем запястье любовный код, который мы когда-то придумали. Я не забыл его расшифровки.

Слишком много ушей. Поговорим не здесь. Поищи Седрика.

Она приостанавливается, чтобы отстучать фразу, которая заставляет трепетать мой самый сокровенный гранит, прежде чем взять меня под руку и повести к лестнице.

— Я не верю в чистое зло, — говорю я, одолевая ступени. — Я редко встречал таких, кто желал бы напакостить. Но я настороженно отношусь к энтузиазму, к желанию улучшить мир. К слепоте доброй воли. Взять людей… Как только они начинают думать, у них в голове будто заводятся черви.

— Размышлять — это не так уж ужасно, если это делать с умом. — Она машинально оглаживает платье на бедрах. — Похоже, решать проблему предстоит нам.

— Но как? Я могу постоять за себя против орды гномов, я могу справиться с любым некромантом, но сейчас мы идем воевать с силами, которые контролируют реальность. Финансы по-прежнему вторгаются повсюду, военные пойдут на кровавую баню, лишь бы похитить богатства, спрятанные в земле, и все вокруг спят и видят, как бы наращивать и наращивать производство, не заботясь о последствиях. Мне от этого хочется все разгромить.

— Вот-вот. Воспользуйся своей яростью!

— У тебя есть идея?

— Нет. А у тебя?

— Я знаю свои ограничения.

Шелдон и Бризена сгорбились над своими планшетами, явно играют в одну из своих непонятных игр. Когда мы входим, они поднимают глаза с виноватым видом, как будто мы их на чем-то поймали. Позади на портновском манекене небрежно расправлено пышное белое платье, рядом — костюм эсквайра с топорщащимися во все стороны лентами. По обе стороны лежат на коленях два единорога, и жуют пучки зелени с характерным запашком. Белки их глаз едва видны.

Так накачанные травкой они, того гляди, и меня объявят девственником…

— У нас конфиденциальный разговор, — кисло замечает Бризена.

Шелдон фыркает, увидев нас, но дружелюбно фыркает.

— Мы разыскивали идеи в сети, — говорит он, очищая содержимое планшетки кончиком пальца.

— Для брачной ночи? — поддразнивает его моя троллесса.

— Нет, мы хотели найти что-то эдакое, чтобы оживить нашу свадьбу. Чтобы она действительно запомнилась. Пока что это скука смертная, не находите?

— Папа отклоняет все мои предложения, — перебивает его Бризена. — И он откладывает церемонию до тех пор, пока не будет подписан контракт. Свадьба состоится не раньше завтрашнего дня, это точно. В любом случае, мое платье еще не готово, оно меня везде обтягивает, и мне уже не нравится цвет.

— Вы пригласили своих друзей? Не скажешь, чтобы среди гостей было полным-полно ваших ровесников.

— Мы организовали гик-парад для народа, кто играет с нами по сети, — гордо объявляет Шелдон. — Никто, конечно, не пришел, потому что мысль выйти из дома их пугает. Но все прислали свои фото, чтобы их вставили в свадебные снимки.

— А что кроме этого?

Ответ заставляет себя ждать. Я взглядываю через бойницы в спальне на окутанный туманом горизонт. Вдали вырисовываются силуэты горных вершин, и меня охватывает меланхолия. Я пережил там столько волнующих моментов, что они стали частью меня. Их скалы — моя плоть, потоки в них — мои слезы, а моя кровь — лава, что их согревает…

Идея, пришедшая мне в голову, настолько гениальна, что не покидает ощущение, будто она принадлежит кому-то другому. Я медленно разворачиваюсь обратно к Шелдону с Бризеной и спрашиваю:

— Как вы смотрите на то, чтобы организовать настоящий фестиваль? Такой, чтобы врезался в память навсегда? Мы можем помочь вам все наладить, это будет наш свадебный подарок.

Моя троллесса бросает на меня заинтригованный взгляд. Поддержи меня с этим, крошка, — умоляю я ее взглядом. Она медленно кивает и улыбается.

— Папа ни за что не разрешит! — возражает Бризена.

— Мы обойдемся без его разрешения. Шелдон, найди мне Седрика и Кредебита. Бризена, собери своих подружек невесты и начинайте думать, как оповестить насчет шоу как можно больше народа. А мы, — я поворачиваюсь к моей троллессе и подмигиваю, — займемся практическими деталями.

Спустившись по лестнице, мы натыкаемся на Парцифаля, погрузившегося в беседу с Седриковым дядей за столом, заставленным кубками. Он тоже корчит гримасу, когда видит меня. Должно быть, это фамильное.

— Я думал, вы вернулись в шахту?

— Я предпочел, чтобы он был под рукой, пока мы не договоримся о контракте, — говорит Седриков дядя. — Раз идея принадлежит его отделу, вполне естественно, что он должен участвовать в ее реализации. Под моим руководством, понятно.

Эти двое явно не очень-то ладят друг с другом. Что меня, с учетом обстоятельств, весьма устраивает.

— Кстати об этом, — говорю я, — мы сейчас организуем нечто вроде полномасштабной репетиции, недалеко от замка. Это позволит нам усовершенствовать наши модели прогнозирования и разобраться с теми небольшими проблемами, которые еще остались.

— Первый раз об этом слышу, — жалуется Парцифаль, хватая кубок, наполненный черной дымящейся жидкостью с горьким запахом. Она похожа на колдовской отвар, только он добавляет в нее сахар.

— Мы не хотели докучать вам подробностями. В любом случае, я поручу Кредебиту регулярно информировать вас о ходе работ.

Я принимаю свое самое убедительное выражение лица, которое придает мне вид совершенно идиотский, не хуже менгира. С боссами это срабатывает всегда. Он отворачивается от меня и с мрачной миной осушает свой кубок.

— Ты мог бы представить меня, — шепчет моя троллесса, подхватывая меня под руку.

— Чем меньше он о тебе будет помнить, тем лучше!

— Что вы задумали, шеф? Я слышал, вы меня ищете?

Из конференц-зала выходит Седрик с большим свитком пергамента под мышкой. У него измученный вид человека, который мечется во все стороны и не знает, куда приткнуться.

— Так, стоять, — рычу я. — Тебе полагалось отчитаться передо мной насчет документов, которые мы принесли из Архивов.

— Меня просили вам заранее об этом не говорить, чтобы не испортить сюрприз. Как бы то ни было, вы ведь в курсе проекта Кредебита, да?

— И что, по-твоему, я о нем думаю?

— Ээээ… ничего? — Он бросает на меня исподлобья обеспокоенный взгляд. — Хотите, чтобы я вам все объяснил с самого начала?

Я хватаю его за плечо и тащу к лестнице.

— Момент напряженный, — говорю я, когда мы уже практически спускаемся до первого этажа. — Не могу сбросить со счетов вариант «тотального уничтожения».

— Тотального, шеф?

— Кроме нас. — Я говорю очень терпеливо. — В данном контексте тотальное означает «тех, которые не наши». И кого-то из союзников. Плюс сопутствующие жертвы. Но никогда — того, кто говорит. Короче говоря, нам придется разнести все, но с осмотрительностью.

— Мне в стажировку это засчитают?

— Я обсужу это с твоим дядей. А пока займись делом. Мне нужны кой-какие припасы. У тебя есть чем записывать?

Когда мы выходим из донжона, эспланада полна танцующих людей. Или дерущихся. Оркестр играет на пределе громкости, но не может заглушить шума и стука ударов. Буфет давно опустошен. Никаких следов Берсерков.

— Не собираешься рассказать мне, что ты затеял? — спрашивает моя троллесса, отпихивая пару рыцарей, которые галантно охаживают друг друга мечами.

— А ты можешь послать сообщение Жозетте?

— Тебе уже захотелось новую прическу?

— Нет. — Я прохожу сквозь внешние укрепления и тащу ее к разводному мосту, который скрипит под нашим весом. — Я хочу, чтобы она связалась со всеми троллями — клиентами твоего салона — и назначила им встречу здесь. Пусть приводят своих приятелей и приятелей своих приятелей. Может обещать им железненой воды сколько влезет и весьма даже ритмичную музыку.

Уже одно то, что мы покинули замок, сбрасывает изрядный груз с моих плеч. Я определенно не создан для светской жизни. Стражники смотрят с крепостных стен, как мы уходим — с облегчением, не уступающим моему собственному.

— Построим сцену здесь, — говорю я, обводя широким жестом болото. — Рядом со складом бревен.

— Легко запоминается, — соглашается она. — А что дальше? Как сборище всех этих троллей что-то изменит?

— У меня есть идея, но я не знаю, насколько она сработает.

Перед срубленными стволами, сложенными в правильные штабеля, группа эльфов, одетых в длинные расшитые балахоны, протестует против жестокой вырубки лесов, потрясая бубнами. Я делаю мысленную пометку рассказать им о своем проекте. Трое равнодушных к ним дровосеков рубят сосну. Мои ноздри наполняются запахом торфа и дождя. У нас над головами собираются темные тучи, в которых сверкают молнии. Если так пойдет и дальше, нам даже не потребуются прожекторы, чтобы освещать сцену.

— В болотной грязи недостатка не будет, — размышляю я. — С другой стороны, не думаю, чтобы музыканты привезли с собой свою акустику. А по части лавин, пожалуй, у нас выходит недобор. Где бы поблизости найти камней хорошего размера?

— Ты помнишь, что сказал рыцарь, который нам встретился на лестнице? Замок все равно не отвечает нормам. Мы могли бы вместо каменоломни использовать его, а потом, когда фестиваль кончится, отстроить заново. — Она, подбоченясь, оглядывает горизонт. — Ты хочешь завлечь народ и поднять дикий шум до небес. Пока что мне нравится.

— Вот так всегда и начинаются революции. Зато потом становится действительно интересно!

Организовать фестиваль ничуть не проще, чем составить новый график проходческих работ. Приходится уговаривать, искать спонсоров, пристукнуть нескольких упрямцев, чтобы не выбивались из общего ряда. Но за ночь шаг за шагом все начало вставать на свои места. Брошен был призыв к сбору, и множество троллей пустились в путь, чтобы присоединиться к нам. Все рыцарские патрули поднялись по тревоге.

На рассвете из тумана начали вырастать мои соплеменники, будто монолиты, окруженные обезьянами-ревунами. Первыми появились горные тролли, их черты выветрены снежными шквалами, их расщелины украшены эдельвейсами, а некоторые вплели их и в свои волосы. Многие захватили с собой камешек-другой, чтобы помузицировать или просто на них посидеть. А вот и тролли-мостовики, измазанные в блестящем мергеле, от которого несет густым запахом реки. Все они толпятся вокруг замка, по обе стороны от штабелей с бревнами. У меня нет времени приветствовать всех, поэтому я перепоручаю управление билетной кассой своей троллессе.

Гномы из шахты, предупрежденные Кредебитом, покинули галереи и пришли посодействовать нам с организацией. Своими топорами они соорудили огромную платформу, за которой мы наваливаем камни, чтобы они послужили резонатором. Все вокруг беспрекословно мне подчиняются, стóит немного повысить голос.

Седрик разграбил все запасы железненой воды в замке и отправил повозки с бочками в горы, чтобы привезти еще. Он заодно нашел пакетики чистейшего металлического порошка для музыкантов. Мотивации ради я назначил его продюсером. Сидя на лошади — с голым торсом, чтобы не пропадали зря редкие солнечные лучи, — он проверяет все стройплощадки и во все сам лезет.

Постепенно все приобретает форму. Однажды правильно организованная неразбериха сама собой превращается в полный бедлам, а бедлам переходит в дикий хаос, и все это самым гармоничным образом. Мой превосходный костюм разлезся в клочья, Жозетта с ее дружками явились и исчеркали меня рунами, символизирующими мир. Что до моей троллессы, то когда ее платье испустило дух, она обвернула свои округлости одной из замковых штор.

— Вы их пересчитывали, шеф?

Седрик с высоты седла своего скакуна обозревает море троллей, захлестывающее сцену. Не отвечая, я пожимаю плечами. Их по-настоящему много — это все, что я могу сказать. Наш вид не из стайных, и мы не собираемся в толпы, если не считать некоторых особенных обстоятельств. Я горячо надеюсь, чтобы нынешние обстоятельства были как раз из тех.

Незнакомая мне группа настраивает в лад свои валуны у подножия горы каменных блоков. Отзвуки разносятся по всему болоту. Эльфы вытащили свои арфы, не волнуясь о том, что их никто не слышит. Среди публики поднимается нетерпеливый ропот. Отдельные человеки пытаются пробраться на периферию. Замок выслал своих шпионов, а окрестные деревни — своих бунтарей-подростков.

— Вы этого видели? — спрашивает Седрик, показывая пальцем на высокую, белую как мел фигуру, увенчанную здоровенной сланцевой шапкой. — У вас что, бывают альбиносы?

— Это известняковый тролль. Они редко встречаются. Обычно умирают молодыми. Из-за погодной эрозии.

— Я от вас столько всякому разному учусь, шеф. И еще, э-э, мой дядя просил передать вам, чтобы вы прекратили разбирать крепостные валы. Если это возможно, разумеется. Вы, конечно, пользуйтесь теми, которые уже рухнули, однако…

— А не то что? — перебиваю я его.

— Он не говорил.

— Объясни ему, что пришло время смахнуть пыль с нашей архитектуры и свежим взглядом окинуть наши принципы обороны. Это должно его заинтересовать.

Я вышагиваю взад-вперед позади сцены, все нутро у меня так и крутит от беспокойства. Я нервничаю еще сильнее, чем Шелдон накануне брачной ночи. Последние новости гласили, что в ходе вечерних переговоров был достигнут значительный прогресс. Теперь соглашение неизбежно. Поскольку свадьба должна была состояться сразу вслед за ним, можно было совместить ее с фестивалем.

Под моими ногами прекратили свою работу землеройные машины. Прилив троллей захлестнул площадку, дракону не хватало искры, чтобы взорваться.

Внезапно акустическая система сотрясается от первого раската музыки.

Звук чистый, холодноватый. Мои горные собратья умеют создавать могучее эхо и без помощи долины. Им даже удалось родить приличное вторичное эхо от подножия сцены для музыкантов. С обломками замка и гранитными блоками, которые нам удалось натаскать из окрестностей, у нас практически получилось подготовиться. Для нас, троллей, искать камни — это как для людей собирать грибы. Разве что камни растут медленнее.

Я притопываю ногами, мне быстренько подражают все, кто слоняется за сценой. Моя троллесса машет мне из первых рядов. Я не знаю, кто играет, за программу отвечает Жозетта. Похоже, зрителям выступление нравится, у барьеров толпятся множество молодых троллей обоих полов. Ритмы простые, но мелодия обвала довольно запоминающаяся. Не совсем лавинная категория, но достаточно, чтобы немножко изменить ландшафт.

По ходу того, как рушатся валы, стражники смешиваются с толпой. Гул сборища и акустическая система доделывают остальное. В окрестных деревнях не осталось жителей. Одни сбежали, другие расставляют киоски с прохладительными напитками или фотографируются на память перед бревном, на котором сидит огромный ворон со взъерошенными перьями.

Я прогнал двух чересчур предприимчивых финансовых консультантов, которые ошивались за кулисами, вооружившись одинаково тухлыми что улыбками, что контрактами. Но они вернутся, это заложено в их натуре. В жизни встречается два типа личностей: те, которые владеют финансовыми инструментами, и те, которые копают. Вот этих вы с лопатой в руках не увидите никогда.

— Я нашла Берсерков, — объявляет моя троллесса, возникая рядом со мной. — Они были у своего дилера. У Юнга весь нос в запекшейся крови, да и остальные не намного лучше.

— Скажи им, что если они поведут себя адекватно, им будут рады.

— Они уже здесь, настраивают свои инструменты. С другой стороны, я тебя предупреждаю: они вот-вот вырвутся, а их репертуар… — Она делает паузу, пожимает плечами. — Сам увидишь.

Пока одна группа играет, следующая на другой половине сцены готовится. Мелкие троллята барабанят по стопкам грифельных досок, отбивая такт. Кое-кто из людей разбил палатки, кто-то собрался у рва, купаются и обливают друг друга. Другие незаметно удаляются в лес — кто парами, кто группами. Идущий из толпы гомон чем-то напоминает мурлыканье дремлющей кошки. Когда первые ряды троллей подхватывают припевы или хлопают в ладоши, по торфу под моими ногами пробегает дрожь. В теллурических вибрациях есть что-то первобытное, но им все же не хватает той силы, которую я хотел бы им придать.

— Шеф! — Ко мне мчится запыхавшийся Седрик, ловко пробираясь между музыкантами. — У нас огромная проблема.

Я поднимаю брови, побуждая его продолжать.

— Это Бризена. Она не хочет выходить замуж. Эльфы рассказали ей о свободной любви, и она купается с ними во рву.

— Надеюсь, она сняла свадебное платье, — говорит моя троллесса. — А что единороги?

Я пожимаю плечами, краем глаза следя за рябью в толпе. Музыка хороша, но все еще меня не завела. Время поджимает…

— Они так нагрузились травкой, что подпишут все сертификаты девственности, какие нам будет угодно, — говорю я. — Скажи Шелдону, что это его последний шанс улизнуть. Если нет, пускай присоединяется к ней с полотенцами и готовится отдраивать. Как следует. Свободная любовь посреди грязи — она такая, от нее потом трудно отмыться.

— У тебя полно недостатков, — говорит моя троллесса, — но романтизма среди них точно нет.

— Так что же нам делать, шеф?

— Ничего не делать. Это свадьба, мы должны расслабляться.

— Мне больше нравится, когда ты возбуждаешься, — чувственно мурлычет моя троллесса, прижимаясь ко мне. — Ладно, знаю-знаю, сейчас, наверное, не время.

— Именно что, — говорю я со вздохом. — Сейчас и полагалось быть времени.

— А, так вот какой у тебя план? Мне бы следовало догадаться!

Седрик изумленно таращится на меня, а потом вдруг обнаруживает, что ему по-дружески прилетает кулаком в железной перчатке.

— Мы готовы к выходу на сцену, — объявляет лидер Берсерков, разминая пальцы.

На его рубахе пузырятся свежеокровавленные лоскуты, а глаза и зубы красным-красны.

— Мир и любовь, — бурчу я.

— Э-э, у меня была веская причина его двинуть, — защищается он.

— Да ну? И какая?

— Стоит тут, понимаешь.

Стена камней за сценой уплотняется. Каждый удар усиливается, пока не начинает вибрировать гранитное основание под торфом. Скалы и тролли вот-вот заставят мир плясать.

— Если у вас в репертуаре есть песня о любви, — говорю я, наклоняясь, чтобы взглянуть ему прямо в глаза, — было бы неплохо начать с нее.

— Для будущих жениха и невесты, — добавляет Седрик, поднимаясь на ноги. — Для Шелдона и Бризены. Отличная идея, шеф!

— Ага, для них. — Я созерцаю море гранита и песчаника, волнующееся у подножия сцены. Горы и реки, лавины и наводнения. Все стихийные силы мира собрались здесь. — И заодно для всех для нас.

Выход Берсерков на сцену сопровождается выжидательной тишиной. Какое-то время уходит на то, чтобы расположиться и сказать несколько слов, затем они поют а капелла душераздирающе трогательную песню о жене Артура и ее зеленых глазах. За Юнгом — высокие ноты, он их ведет с такими фиоритурами, что мне хочется объявить лавинную тревогу. Но мелодия обволакивает мое сознание, затем туда внедряется, и оказывает неоспоримое действие.

Первые ряды смыкаются. Самые дальние тролли понемногу сближаются, пока не начинают тереться друг о друга. Кремень встречается с гранитом и высекает искры. Рука моей троллессы непринужденно проскальзывает в мою.

— Понимаешь, — говорю я, — в те времена я был бы среди зрителей. А сейчас стою на задах сцены и раздумываю обо всем, что может пойти не так.

— Если ты не часть решения, тогда ты часть проблемы!

— И что это должно значить?

— То, что ты пойдешь со мной, и мы найдем тихий уголок.

У троллей половые органы совсем как у людей, ну или почти как у людей, только их не прячут под одеждой. Они свернуты в интимных зонах, прикрытых плитами из камня, которые мы можем отодвигать по своему усмотрению — если, конечно, захотим. Кислотная очистка, которую устроила Жозетта, обнажила мои страсти, и я больше не могу скрывать своего внутреннего смятения. Как бы то ни было, когда ты влюблен, тебе следует отбросить облекающую тебя броню. Некоторые понимают это инстинктивно. Остальные, как правило, остаются в холостяках.

Наши следы в торфе заполняет вода. Я украдкой поглядываю на свою спутницу. На гардине из гранатового бархата, в которую она обернулась, в стратегических точках появились прорехи. Влажная от болотного ила ткань — будто паутина черного кружева, что делает ее бесконечно желанной.

— Почему все так? — шепчет она, когда мы оказываемся достаточно далеко от сцены и музыка становится всего лишь приглушенным грохотом.

Я заключаю ее в объятия, и мы мягко опускаемся на вересковую подстилку. В воздухе разливается аромат давленых веток и цветов.

— Помнишь то огромное сборище на склонах горы Судьбы? — говорю я, зарываясь лицом между ее грудями.

Она кивает и обнимает меня. Там-то мы и встретились, посреди грохота боевых барабанов, от которого ходила ходуном земля. Ритм был просто вулканический. Орки либо плясали, либо дрались между собой, кучка некромантов барыжила заговорами от стеснительности. Острие каменной иглы постреливало лучами злого колдовского света, бегавшими по всей сцене.

— Мы пытались развесить диско-шары, — вспоминает она, — но организаторы нам не разрешили. Сказали, им чуток не хватает интимности. Но причем здесь наш фестиваль?

— Ты припомни… Мы так разошлись, что лава поднялась до верха горных галерей. Нам, кстати, за это сильно пеняли. Кажется, там одна группа, которую не приглашали, ухитрилась просочиться мимо охраны, зайти за маячки безопасности и углубиться в туннели для выхода лавы. Один из них даже в нее провалился. Выживших пришлось эвакуировать по воздуху, чтобы избежать бунта.

— Ты же понимаешь, все уже забыли об этой истории.

— Это не помешало полететь головам, в том числе на самом высоком уровне.

— И ты хотел бы все повторить?

— Мне ничего не пришло в голову, кроме этой идеи. Лава — она как мы: неторопливая, неумолимая, неудержимая…

— И пылкая внутри. — Она хихикает. — Извини, но ты такой сексуальный, когда вот так говоришь.

— Ты правда так думаешь?

Она избавляется от своего импровизированного наряда и закрывает мне рот поцелуем.

Секс у троллей начинается с землетрясения, а продолжается еще более бурно. В финальной стадии разъезжаются тектонические плиты. Вот почему мы так редко им занимаемся. Мир и так полон потрясений.

Однако время от времени мы устраиваем себе такие развлечения.

Толпа начинает заводиться. В действо даже втягивается кое-кто из людей, хотя и из-под прикрытия деревьев. Это не очень эффективно в плане провокации выброса лавы, хотя и довольно шумно. На сцене Берсерки уступают место какой-то перевозбужденной молодежи, которая дробит свои валуны о камни акустической системы. Синхронные движения наших бедер вторят им, и можно подумать, будто их музыка написана специально затем, чтобы задать нам темп.

Земля содрогается, но никто не обращает на это внимания. Нас не отвлекают даже рушащиеся внутренние укрепления замка. Мир суживается до первородного пульса. Горные тролли знают, как открывать расщелины, речные тролли в свойствé с лавой и всем жидким. Нам, ведомым одним и тем же желанием, потребовалось лишь объединиться. Запах раскалившейся породы, идущий снизу наших животов, напоминает аромат вулканов.

Кончиком пальца я ласкаю лицо моей троллессы, знакомое до каждой извилинки рельефа, каждой прожилки камня. Закрыв глаза, она открывается до сердцевины.

Я закрываю в свою очередь глаза, и открываюсь вместе с ней.

Целую вечность спустя я наблюдаю, как дождь смывает последние следы грязи с ее лица. Она улыбается мне, не открывая глаз — она и так знает, что я всматриваюсь в нее.

— Ты это почувствовал? — бормочет она, свернувшись калачиком на сгибе моей руки.

Мой инстинкт мне подсказывает, что заживление недр уже началось. Лава закрыла раны там, где скала пострадала от вырубания и прессовки. Все завершилось, ну, или почти все. Мы долго еще так и остаемся — сплетясь, с удобством зарывшись в торф.

— Нельзя засыпать, — говорю я, снова садясь. — Осталось полным-полно неулаженных дел.

— Мы ведь со своей частью справились, или нет?

— Шелдона и Бризену до сих пор не поженили, и я обещал восстановить замок, так что теперь я обязан идти и выслушивать попреки.

— Научись делегировать обязанности!

Она улыбается при этих словах, а я улыбаюсь в ответ.

— Думаю, когда все это закончится, я возьму долгий отпуск. Если хочешь, приду и пособлю с салоном.

— О нем способна позаботиться и Жозетта. Я тоже думала на какое-то время исчезнуть. Нам с тобой есть что наверстать.

Замок почти целиком рухнул. От внешней стены остались только два обрубка столбов, поддерживающих разводной мост. Торчащий посреди осыпей донжон, будто устремленный в небо палец, словно поддразнивает нас.

Мои соплеменники собираются домой. Тропы, ведущие в горы, забиты; длинные вереницы троллей тянутся до самого горизонта. Их синхронный топот говорит о произошедшем лучше, чем мог бы поведать я сам.

Моя троллесса прижимается ко мне, и у меня такое чувство, словно извержение лавы смелó весь шлак с моей жизни. А перед звуковой системой стоит темнокожий человек с безумными глазами и своим странным инструментом, мяукающим как рысь. Пока команда добровольцев подбирает обломки скал, разбросанные у подножия сцены, он успешно рвет в клочья мою успокоенность пронзительными звуками и взрывными раскатами. Его песня начинается на манер военного гимна и заканчивается под взрывы бомб, как предупреждение. Я думаю о будущем, от которого мы спаслись, и содрогаюсь.

Никто не обращает на него внимания, но пассажи, рождающиеся под его пальцами, будут преследовать меня еще долго.

По ту сторону разводного моста во всех направлениях снуют фигуры людей. Рыцари натянули над завалами навес и пытаются организовать подобие алтаря для жениха и невесты. Над общим гамом взмывает голос Бризены, но я никак не разберу, что именно она говорит. Она надела свадебное платье, но распустила по плечам мокрые волосы. Рядом с ней Шелдон с видом человека, который только что одержал победу, но толком не понимает, в чем состоит выигрыш.

Мы с моей троллессой пересекаем разводной мост. Доски чуть потрескивают под нашим весом, а ржавые цепи натягиваются со зловещим скрипом, но не рвутся. Впечатление, будто я иду по облаку. Наше появление, кажется, никого особо не возмущает. Посреди осыпи на месте крепостных валов с прохладцей патрулирует стража. Из-за пробок, созданных фестивалем, никакой армии вторжения сюда еще долго не добраться.

Седрик машет нам издалека, у него измученный вид. Раньше мне в какой-то момент показалось, будто я вижу, как он направляется в лес в компании эльфа с неоднозначным силуэтом. Мы перешагиваем через рыцаря, прислоненного сидя к скале. В его шлеме все еще раздается музыка, и он в такт кивает головой, в которой царит полная сумятица.

Едва завидя наше приближение, сэр Парцифаль бросается к нам в сопровождении своего мажордома. Он взбирается на валун, чтобы накинуться на меня:

— Когда вы планируете отстроить мой замок?

— Если бы вы воспользовались возможностью и добавили пристройку с правой стороны, — дополняет мажордом, — мы могли бы парковать там наши телеги. И если вы планируете еще один фестиваль, нужно будет позаботиться о звукоизоляции.

— И расширить нашу спальню, — добавляет Бризена.

— Я не уверен, что мы решим жить здесь, — несмело пытается вставить Шелдон. — Это немного…

Пригвожденный испепеляющими взглядами своей будущей жены и тестя, он не заканчивает свою тираду, а лишь лопочет «фестиваль просто супер», прежде чем сбежать в направлении алтаря.

— Мы позаботимся об этом после свадьбы, — говорю я, пожимая плечами. — Если понадобится, я привлеку к этому свою команду гномов. Им все равно нечем будет заняться столетие-другое, пока лава остынет.

— Думаете, вы победили? — раздражается Парцифаль — Ошибаетесь. Мы всегда можем начать снова копать в другом месте. Это несложно!

— А мы всегда можем начать снова трахаться, — парирует моя троллесса. — Это тоже несложно.

— Тут кто-то говорил о романтизме? — шепчу я ей на ухо. — Ты видела, как он покраснел?

— И что? Это не я выхожу замуж.

Парцифаль разворачивается на каблуках и со всем доступным ему достоинством спускается со своего валуна. Бризена, кажется, собиралась что-то сказать, но отец хватает ее за руку и тащит за собой. Приподнимая свой шлейф, чтобы не порвать его о щетинящиеся повсюду каменные осколки, она через плечо бросает на нас взгляд, не поддающийся расшифровке. А после она впервые улыбается, и мне кажется, что на ее лице наконец-то взошло солнце.

В ожидании церемонии мы рыскаем по окрестностям в поисках какого-нибудь еще уцелевшего буфета. Гости выглядят одурелыми, и мне сдается, что за последнюю пару дней никто из них толком не выспался. Когда звучат первые такты свадебного марша, к небесам взлетает общий вздох облегчения. Мы образуем две шеренги, между которыми шествуют жених и невеста, за ними следуют их единороги. Единорожек Бризены едва держится на ногах. То, как он направляет свой рог невесте пониже спины, можно засчитать за развратные приставания.

Священник возвышает свой голос над бренчанием арф.

— Если кто-то против этого брака, пусть скажет сейчас или замолчит навсегда!

Я краем глаза приглядываю за гостями, но никто не шелохнется. Одна за другой единорожки, притопывая копытцами, кивают рогом. Миссия выполнена. Чтобы наступил этот момент, мне пришлось замаскироваться под меченосную скалу — со всеми сопутствующими неудобствами. Я даже не уверен, что все полностью зарубцевалось. Но когда я вижу, как Шелдон наклоняется к Бризене и дарит ей долгий поцелуй, я говорю себе, что поступил как подобало. Рука троллессы, блуждающая по моей заднице, это подтверждает.

— Вы не могли бы еще раз повторить? — вылазит Седрик, размахивая планшетом. — Вы у меня плохо вошли в кадр.

У Парцифаля такой вид, будто его вот-вот хватит кондрашка. Я откашливаюсь, и он прекращает свою протестующую жестикуляцию. На этот раз их поцелуй длится долго, как вечерний закат, и краску на лицах свидетелей вызывает соответствующую.

Ночь рассыпается на отдельные яркие моменты. Я болтал с Фанфаниром, радостно предвкушающим разведку в новых районах, и танцевал со своей троллессой, пока нас вежливо не попросили остановиться, дабы не обрушить донжон. Музыканты собирают свои инструменты, а жених и невеста уже давно ускользнули. Настал тот неопределенный час, когда звезды постепенно гаснут, сменяясь бледными полосами и вопросами без ответов.

Перед самым рассветом дядя Седрика зовет меня присоединиться к нему по ту сторону разводного моста.

— Я ошибался на ваш счет, — говорит он. — У вас имеется инициативный дух и чутье на приоритеты. Нам нужны такие, как вы. Что скажете насчет нового цикла повышения квалификации?

Я не могу удержаться от вздоха, мои ноги утопают в торфе, а глаза устремлены к небу. Теперь от меня никакой пользы. Шахта вполне может работать сама. Благодаря Кредебиту балансы теперь автоматизированы, и рытье вручную постепенно уступит место более агрессивной врубовой технике, которая обескровит породу. Мне нет места в этом распланированном мире, который вертится сам собою на благо тех, кто находится при рычагах управления.

— Скорее, я думаю взять отпуск, — вздыхаю я. — Собственно говоря, я даже подаю в отставку, причем немедленно. Вам придется только подписать за меня бумаги.

— Я так и не узнал, как вас зовут.

— Это не так важно, — отвечаю я. — Сам-то я ведь знаю. И еще: вы обо мне не в последний раз слышите.

КОНЕЦ

Примечания

1

Здесь — украшение в виде щита, ленты или свитка, на котором изображён герб, эмблема или надпись. — прим. пер.

2

Очевидно, что имя Бризена (Brisène) происходит от глагола briser — разрушить, сломать, разбить. Чайничек разбить, например. Или сердце юноше. Хотя вряд ли любящий отец, как человек военный, имел в виду именно это, называя дочурку. — прим. пер.

3

Здесь есть второй смысл. Если в русском языке есть выражение «зелёный новичок», то во французском языке новичок в школе или другом заведении, молодой призывник в казарме — «синий». — прим. пер.

4

Пояснение для тех, кто вырос до появления мультиков и наклеек со смурфиками. Смурфик — маленькое синее воображаемое существо в белых штанах и белой шляпе из бельгийского сериала «Смурфики», живущее на Проклятой земле в деревне, дома которой имеют форму грибов. Характерной чертой языка смурфов является то, что имена собственные и нарицательные, глаголы и наречия заменяются, по возможности, спряжениями и склонениями слова «смурф». — прим. пер.

5

Непереводимая игра слов автора (напомним, специалиста по суперкомпьютерам). «accomplir un exploit pour être adoubé» можно прочитать как «он должен совершить эксплойт [компьютерный взлом], чтобы его взяли в Adobe [всемирно известную компьютерную фирму]». Сам обряд посвящения, кстати, называется «акколада», что напоминает еще об одном популярном разработчике компьютерных игр 1990-х. — прим. пер.

6

In extremis (лат.) — в крайних обстоятельствах, на грани жизни и смерти. — прим. пер.

7

Нет, читатель, это не «Маленький принц». Это «Люди Икс: Начало. Росомаха», сцена после титров. — прим. пер.

Content

Жан-Клод Дюньяк
Инстинкт тролля

ДАВАЙТЕ ПРИДЕРЖИВАТЬСЯ ПРОЦЕДУР

РАЗМЕР ИМЕЕТ ЗНАЧЕНИЕ

ИНСТИНКТ ТРОЛЛЯ

ИЛИ ЗАМОЛЧИТ НАВСЕГДА

Примечания