Как рыба без воды. Мемуары наизнанку

Пьер Ришар

Москва, FreeFly, 2005

Перевод с французского А. Беляк

За предоставленные для русского издания фотографии издательство благодарит А. Брагинского, А. Шабельникову и В. Хренову.

Глава I. Немного истории

Валансьен, 1933 год.

Морис Дефаис встречает Мадлен Паолассини.

Под впечатлением от тогдашнего бестселлера Олдоса Хаксли они решают завести ребенка, призванного скрепить их союз — в прекрасном новом мире.

История идет вперед. Скоро появится «он».

Новость распространяется повсюду.

17 января 1934 года Бонни и Клайд, обезумев от радости, решают отметить ее бутылкой шампанского — и попадают в глупейшую засаду по дороге в магазин.

10 февраля Мари Кюри, узнав, что грядет долгожданная смена, тихо угасает, к великому горю детей. А ее открытие искусственной радиоактивности встречено всеобщим равнодушием.

Естественно, не они одни ревнуют, ибо все человечество, затаив дыхание, ждет появления новорожденного. 1 апреля Виолетта Нозьер, в ярости, что родилась не там и не тогда, убивает своих родителей, посчитав их виновными в том, что она разминулась с Историей.

Великий Ганди, обиженный таким, по его словам, неравным соперничеством, в мае начинает голодовку.

Ничто не помогает, Мадлен полна решимости довести дело до конца.

Сила характера будущей матери поражает мир, и геополитическая арена бурлит.

Мао Цзедун, предчувствуя, что сравнение красной книжечки и черного ботинка будет не в пользу книжечки, приостанавливает Китайскую революцию и начинает Великий поход.

Гитлер, сочтя, что известие угрожает его амбициям, немедленно приходит к власти. На всякий случай Мадлен решает родить блондина с голубыми глазами.

В Соединенных Штатах Америки Рузвельт упреждает великие перемены, формулируя «Новый вызов», и предлагает по такому случаю открыть Эмпайр Стейт Билдинг.

Мадлен принимает подарок, хотя считает, что здание могло быть и повыше.

Не вынеся ажиотажа, сопровождающего рождение сына, Морис Дефаис слагает с себя роль Иосифа XX века. Он покидает Мадлен до рождения ребенка.

Ничтоже сумняшеся Франция тут же изобретает пособия по уходу за ребенком.

Ободренные победой, широкие народные массы ставят задачу облегчить жизнь новенькому, добившись дальнейшего улучшения обстановки в масштабе всей планеты.

«Пора закатать рукава, черт побери! Ведь он вот-вот появится!» — заявляет Стаханов в Верховном Совете, призывая к трудовым подвигам.

Вскоре его призыв услышан, и каждый изобретает что может.

Чтобы его не слишком тяготили годы ученья, появляются конструктор «Лего», игрушка йо-йо и печенье с шоколадной помадкой.

Привыкшие мыслить на дальнюю перспективу, Соединенные Штаты наконец отменяют сухой закон.

Ему понадобится пресс-досье? «Кодак» изобретает цветное фото, призванное во всем великолепии отразить бездонную лазурь его голубых глаз, а вот и первая катодная трубка, предвестник телевидения, чтобы никто не смог проигнорировать радостное событие…

Его станут приглашать в разные концы света? Для него создается «Эр Франс», а «Боинг» изобретает самолет, предназначенный исключительно для перевозки пассажиров.

Кстати, о самолетах: слухи и предсказания распространяются со скоростью света.

Мадлен мечтает, чтобы сын увлекался теннисом и джазом. Рене Лакост немедленно изобретает своего крокодила, а братья Гершвин сочиняют оперу «Пьер и Бесс», впоследствии переименованную в «Порги и Бесс», поскольку финансовые аппетиты Мориса Де-фаиса по части авторских прав просто чудовищны.

Его жаждут видеть неутомимым тружеником, в частности на ниве бурлескного кинематографа. И немедленно синтезируют витамин С, а тем временем Граучо Маркс и Лорел и Харди развлекают публику до подхода основного артиста.

Все ближе великий день.

Торопясь, чтоб не пропустить событие, летчица Элен Буше 11 августа преодолевает скоростной рубеж в 428 километров в час, в то время как Малькольм Кэмпбелл, избравший автомобиль, разгоняется до 437 километров в час за рулем своего «Блу-берда» — и посвящает свой подвиг новорожденному

Рэю Вентуре остается только пропеть «Все хорошо, прекрасная маркиза».

Женщинам — вооружиться тушью для ресниц и перманентом.

А мастеру художественного пуканья Жозефу Пу-жолю, на тот момент находящемуся в зените славы, — выдать собственную версию знаменитого гимна «Родился Божий сын…».

Все готово к встрече великого человека.

16 августа человечество осознает, что эпоха разделилась на «до 1934 года» и «после него».

Пьер Ришар Морис Шарль Леопольд Дефаис явился в этот мир…

.. И мир этот уже никогда не будет прежним.

А неплохой зачин, правда?

Минуточку! Все факты строго соответствуют действительности! И даты тоже!

Хотя, конечно, трактовка может озадачить.

Верно говорят, что если кое-кто настроен немного предвзято, то он может заподозрить тут кое-где проклевывающийся намек на субъективность, легкий такой нарциссизм — то там, то сям.

Но все же! Совпадения просто поразительные!

Я уверен, что систематическое изложение фактов заставит вас изменить свое мнение.

Смотрите, беру пример наугад: в 16 лет я решил стать величайшим актером мира… Ладно. Так вот, к моему семнадцатилетию, 16 августа 1951 г., - «подарок»: умирает Луи Жуве. Признайтесь, совпадение поразительное. Ведь выглядит прямо как передача власти, не правда ли?

По матери я итальянец, и по традиции мой день рождения отмечался в Италии. В какой-то момент я отказался туда ехать: слишком долго. И тогда — бац! — к моему двадцативосьмилетию вырыли туннель под Монбланом. Проверьте, если хотите, — 16 августа 1962 года!

И это тоже поразительное совпадение!

То же самое в 1977 году!.. Я всерьез подумываю заняться пением: 16 августа умирает Элвис. Я даже не успел сообщить ему, что, в конце концов, видимо, это дело не по мне. Глупо вышло. Глупо, но совпадение поразительное!

Ну как? Неужели не убеждает?

16 августа 1845 — родился Липманн, лауреат Нобелевской премии по химии. 16 августа 1902-го — Тизелиус, лауреат Нобелевской премии по химии. 16 августа 1904 года — Стенли, лауреат Нобелевской премии по химии, 16 августа 1913-го — Бегин, лауреат Нобелевской премии мира, 16 августа 1934-го — ваш покорный слуга!

Чем не доказательство?

Особенно мне вспоминается 1936 год. Новой эре было всего два года…

Париж расцветал Народным фронтом, на улицах разыгрывались ожесточенные баталии…

Толпа бурлила у меня под окнами, и я приветствовал ее с высоты моих двух лет.

— Мама, чего они хотят?

— Они протестуют, потому что ты не доел свой суп!

— отвечала мама.

Я немедленно, в два взмаха столовой ложки, очистил тарелку…

Залп радостных криков или выстрелов — не знаю точно, но это детали — взлетел до небес, и умиротворенная толпа вернулась к родным пенатам, так что улицы опустели, а фронт остался без защиты.

Ну это-то я не выдумал! Видел собственными глазами!

Это не мифомания. Это просто один из возможных подходов к действительности.

Вы тоже можете попробовать. В минуту хандры откройте книгу по истории на странице с датой вашего рождения и — оп! Вы увидите, что являетесь зачинателем самых необыкновенных вещей!

Признайтесь, ведь это приятно?

Важная штука — «подход к действительности». Она связывает вас с миром…

А это может сильно пригодиться, когда вдруг вздуваешь оглянуться назад…

Глава II. По одежке встречают

В детстве я, как все, воображал себя ковбоем, благородным разбойником, таинственным мстителем, великодушным героем, который совершает великие подвиги, вызывая неодобрение родственников.

В детстве мы часто мечтаем о жизни на вырост.

Трудно потом подгонять ее по себе.

Сегодня мечты изменились.

Люди ищут скорее не роль, которую они могли бы сыграть в этом мире, а победу в неком соревновании, возможность любой ценой приобщиться к «модной» жизни, вне которой нет спасения.

Добиться успеха — вовсе не значит найти смысл жизни, скорее, достичь определенного уровня. Люди больше не смотрят вдаль. Они смотрят снизу вверх или сверху вниз, но никогда по сторонам. Человек не ищет свое место, а сравнивает себя с другими.

А при том количестве жизненных шаблонов, которые нам навязывают, желание выкроить жизнь по собственной мерке выглядит почти актом сопротивления.

В мире, где человеком считается только бухгалтер, мне иногда кажется, что легче стать большим человеком, чем человеком взрослым.

Я уважаю тех, чьи имена стали названиями улиц, тех, кто нашел свое место. Вот оно, истинное приключение. Примириться с остальным человечеством.

Найти свое место — вещь не очевидная. Может, потому людей так привлекают профессии, связанные с ношением формы. Если на тебе форма, все встает на свои места, не надо искать себя — что ж, так проще.

У адвоката есть мантия, у студента политеха — форма, у бизнесмена — костюм-тройка, у банкира рубашка пастельного цвета… И, как говаривал Музиль, жизнь неизменно «выливается в одну из формочек для выпекания теста, которые и представляют собой реальность».

Хуже того, часто функция подминает под себя индивида. Мы быстро попадаем в зависимость от собственного костюма — и тем довольны… Мы приобщаемся к вульгарности, как к высшей благодати.

Вульгарности дельца, решившего, что он хозяин мира, вульгарности жандарма, злоупотребляющего властью, адвоката, трактующего правосудие как игру в закон…

Список бесконечен.

Вульгарность — это самодовольство дурака.

Президент клуба «Веселый петанк»[1] чувствует себя прежде всего президентом и только потом любителем петанка. Он слишком высоко забрался, чтобы быть честным.

— Здравствуйте, господин президент. Где шары?

— Кстати, господин казначей, я вам представил нового генерального секретаря по вопросам молоточка?

— Нет, господин президент.

— Он перед вами, господин казначей.

— Здравствуйте, господин генеральный секретарь… А кстати, почему генеральный? Разве нельзя сказать просто — секретарь?

— Можно, господин казначей. Только все хотят называться секретарями, пришлось назначить генерального.

— Мудрая мысль, господин главнокомандующий.

— А знаете, господин казначей, у вас весьма недурная кепка.

— Шурин одолжил, он работает у Рикара, господин президент.

— Я у вас ее конфискую. Головной убор — это для главных людей.

— Но, господин президент, я и сам… возглавляю часть овощного отдела в продуктовом магазине.

— Тогда так и быть, к вечеру получите кепку назад. А пока главный здесь я.

Все происходит очень быстро. Я знаю массу тайных погонопоклонников, деревенских наполеончиков, млеющих при виде мундира.

А вообще-то проблема касается нас всех.

На съемках фильма «Я ничего не знаю, но все скажу» мы прямо на месте подобрали добрую сотню актеров массовки. Все они были безработные, знакомы между собой, ничем друг от друга не отличались и прекрасно ладили. Предстояло снять сцену, где бунтующая толпа рабочих уходит с завода: по одну сторону силы охраны порядка, по другую — рабочие.

Костюмы полицейских и костюмы рабочих мы раздавали наугад — как бог на душу положит.

В тот же день в столовой «полицейские» сидели с одной стороны, а «рабочие» с другой!

И вот уже эти парни, прежде вместе выпивавшие, вместе бившие баклуши и собственных жен, словом, закадычные друзья, — вот уже они глядят друг на друга искоса, с подозрением.

Обед закончился, всех позвали на площадку. Хотите верьте, хотите нет, рабочие пошли неохотно, с ленцой, а полицейские подгоняли их свистками!

Костюм одержал победу.

Ужасно! У актеров порой это просто доходит до безумия.

В свое время каждый раз, когда в кадре нужен был Де Голль, эту роль поручали одному и тому же актеру. Обладая величественной фигурой генерала, он оставался сравнительно мил и доступен — для актера массовки.

На наших глазах он тихонько, деликатно входил в гримерную: «Всем привет!»

Тихонько начинал одеваться — и бац! Перед нами оказывался другой человек! Теперь этот кретин смотрел на нас свысока, снисходительно!

— Рад видеть вас!

— Ваш выход, генерал.

— Я вас понял.

Однажды мы с Виктором Лану позволили себе пройтись насчет генеральши, Ивонны де Голль. Он вышел, хлопнув дверью, и за ним последовала четверка голлистов из массовки. Говорят, он даже пригрозил уехать в Баден-Баден.

Главному продюсеру чуть ли не референдум пришлось организовать, чтобы уговорить его вернуться.

Просто не укладывается в голове!

Минуточку, я не сказал, что единственный виновник — человек в костюме.

Взгляд окружающих людей столь же повинен в происходящем.

В доказательство могу рассказать о том, как я играл дорожного полицейского в фильме «Доводы безумца» с Лино Вентурой.

Ожидая начала съемок, я стоял на обочине автострады, в полной форме.

Поверьте, это стоило видеть!

Мне не надо было ничего делать, я не двигался с места… Ну разве только…

Глянул разок на фары — просто чтобы слегка накалить атмосферу в машинах… и, поверьте мне, градус тут же пополз вверх. Зато водители, напротив, стали потихоньку сползать под руль.

Естественно, я сам увлекся игрой.

На следующий день — мне все равно надо было стоять — я стал приглядываться к колесам. Тут просто началась паника! В салонах вспыхивала перепалка! «А я тебе говорила, надо поменять колеса!»

Еще через день я просто стал обходить машины кругом, снимай мы еще неделю, думаю, я бы в конце концов отвел кого-нибудь в участок.

Что за упоительное, скотское чувство власти!

Костюм коварен, будем бдительны.

А в моей профессии особенно. Я говорю не о славе, которая теперь стала самоцелью, почти что отдельным ремеслом, но об актерах.

Актеры стоят перед лицом серьезной проблемы.

Пройдитесь по улице, и вы сразу узнаете жандарма, почтальона, мясника, даже дворника… А актера?

У актера костюм только вечером. И все…

Так что порой ему хочется надеть его и в повседневной жизни, чтоб люди знали, что он артист, просто чтоб не смазать торжественный проход по тротуару, встречу с публикой в булочной или где еще.

Тогда как публичная женщина при костюме целый день.

Так что порой ей приятно вечером снять его, просто чтобы ей перестали щипать булки, когда она ходит по тротуару.

Я хочу, чтоб вы меня поняли: трудно жить артисту, если ему не хлопают с утра до вечера.

И что же делает артист? Старается выделиться как может.

Шумит. Говорит громче других, смеется громче других, машет руками больше других, сигналит… да что угодно!

Настолько, что я даже знаю актеров, которые играют всю жизнь — только не на сцене.

После всего этого, если люди еще не поняли, что он актер, наш подопечный считает себя обязанным ввернуть это при разговоре.

— Простите, сударь, который час?

— Должно быть, полдвенадцатого, я час как ушел со сцены.

— Так вы актер?

— Как вы догадались?

— Простите, сударь, вы не скажете, где улица Ожье?

— Забавно, что вы спросили именно у меня! Представьте, на этой самой улице располагался театр, где я играл «Плутни Скалена» — в постановке Игоря Крутонского. И кстати, мне вспоминается один забавнейший случай.

Словом, актер не оставляет вас в покое. Он знает свое дело и может без всякого Корнеля запудрить вам мозги.

Но и его тоже можно понять.

Все-таки это одна из редких профессий, где, чтобы быть признанным, надо быть узнанным. Наверно, потому, что в обычной жизни это профессия, которая ни на что не годится.

Актер с невероятным постоянством и решимостью ни на что не годится.

Он переливает из пустого в порожнее.

Пианист, если не дает концерт, все-таки может играть на пианино. И оставаться пианистом.

Если актер не играет в театре, что же ему, читать стихи в ванной, самому себе?

Если он не играет, он не актер.

И он ждет. Его единственный план — вписаться в чьи-то планы. И он ждет.

У него назначена встреча с вами. Встреча, на которую вдобавок вы можете и не прийти.

Он это знает — и все равно ждет.

Он ждет и мечтает о том дне, когда в ненужном костюме под огнем ненужных прожекторов он возьмет в руки свои бутафорские орудия труда и попытается убедить вас в том, что «сто крат прекрасней то, что бесполезно».

Так что если вы слышите, как кто-то громче других смеется, громко разговаривает, громко сигналит… Прислушайтесь.

Как знать, может, если вглядеться, это лицо вам покажется знакомым, о чем-то скажет вам.

Оно наверняка скажет вам, что трудно найти свое место в абсурдном мире.

И ради одного этого, даже если вы его не узнали, он все равно заслуживает вашей признательности.

Глава III. Стрекоза и муравей

Когда я вбил себе в голову, что мое призвание — работать в театре, я воображал себя жгучим блондином.

Да-да, такие существуют… Ну мне так казалось. Я воображал себя исследователем глубин человеческой души и явился на театральные курсы, вооружившись Достоевским и с розой в дуле мушкета. Но цвели у меня в то время одни прыщи, а в Достоевском, даже после занятий со специально нанятым преподавателем, я все равно был ни бум-бум. Как всем начинающим актерам, в качестве первого шага на сцене мне позволили только прочитать басню Лафонтена.

— Х-хм… Стрекоза и муравей…

— Стоп! Не спеши! Ты так тарабанишь, будто хочешь поскорее разделаться с басней. Ты же не пономарь, давай с расстановкой.

— Понял… (Очень медленно.) Стрекоза и му…

— Нет-нет! Погоди ты с этим «и»! Сказал «стрекоза» и погоди, сделай паузу, чтоб мы успели ее себе представить. Успели переварить информацию…

— Понял… Стрекоза… (пауза) им…

— Или мне показалось, или твоя пауза потрачена впустую. А паузу надо наполнить. Говорю тебе, как раз в это время зритель и будет воображать себе стрекозу. А вдруг он вообще не знает, как она выглядит, и вообразит ее бог знает какой. Значит, во время паузы думай о стрекозе.

— Да, понял… Стрекоза… (Думает о стрекозе.)

— Стоп! Ты когда в последний раз стрекозу видел? Что за дела? Стрекоза — это образ, это как бы все мы… Значит, покажи мне стрекозу так, чтобы я понял, что в каждом из нас спит своя стрекоза.

— Ага, понятно… Стрекоза… (Изображает.) Им…

— Нет! Все мы немножко стрекозы, конечно, но не до такой же степени! Люди отдали деньги за билет не для того, чтобы ты их сравнивал с обыкновенной стрекозой. Да они тебя не поймут! Ты их сравни со стрекозой, но прекрасной! Чтоб стрекоза эта была похожа на Сида! Ведь в ней, в этой стрекозе, — целый мир, в ней даже что-то от Моисея. Добавь-ка мне Сида и Моисея.

— Сида и Мо… Ага… Стрекоза…

— Нет, нет, нет! Да у тебя не стрекоза, а нытик! Ей впору выброситься из окна! Добавь ей веселья, праздника, игры, всего такого… А добавь-ка ты ей Тентена[2]!

— Тентена?

— Да, Тентена… Сида, Моисея и Тентена.

— А пропорцию случайно не подскажешь?

— Слушай, это тебе не йогурт! «Сида — 20 %, Моисея — 20 %, с добавлением кусочков Тентена» — такого не будет!

— Да, но я не совсем понима…

— А тебе и не надо понимать, ты изобрази. Добавь что-то от себя…

— Плюс ко всему и себя? Да там уже вроде нет места.

— Не тяни!

— Стрекоза… и муравей.

— Погоди, стой, почему ты гонишь все подряд? Потому что тебе ясно, что если говорят про стрекозу, то потом уж точно будет муравей? Так вот нет! Лафонтен не так прост. Он выбрал именно этот дуэт. И потому имел такой успех. Мог бы сказать «Стрекоза и лисица», «Стрекоза и ягненок», но ведь не сказал же! Значит, как только ты сказал «и», погоди! Дай людям представить бесконечное множество разных продолжений. Дай им спросить себя: «Что же он скажет? С кем там стрекоза, а? С кем она там?»

— А они что, не догадываются?

— Именно что догадываются! А ты погоди. Не говори ничего, пока они по-настоящему не задумаются. Если ждать достаточно, они в конце концов обязательно засомневаются.

— А не выйдет слишком долго?

— Ты жди! Смотри, они уже задумываются: «А вдруг я ошибся? А вдруг я еще тупей, чем думаю?» А когда они станут колебаться между «Стрекозой и Джульеттой», «Стрекозой и Харди», «Стрекозой и Жан-Марком Тибо», — значит, они дозрели! Тогда действуй! Вот они тепленькие, слабенькие, растерянные, тут-то и объявляй им благую весть, словно избавление: «Нет, вы не кретины!» И одновременно ты им намекаешь, что и Лафонтен не кретин, раз он выбрал это слово из тысяч других!

— И как мне это объявить?

— А ты скажи… «муравей».

— И все это будет в слове «муравей»?

— Разумеется! Ты учишь их по-новому вслушиваться в слова, которые им давно привычны! Ты пробуждаешь слова!

— Ах так…

— И главное, радуйся тексту! Веселись!

— Ага…

— И веселись без хныканья, а то на нервы действует!

— Стрекоза и му…

— Ты что, нарочно? Ладно, я понял. Сделаем по-другому. Тебе ее не нащупать, пока ты не проработаешь ее физически, телом. Давай-ка ты выйдешь и представишь себе болото: торф, тина, обстановка типа «война во Вьетнаме». И тина — это человечество. Как у Мюссе, бездонная клоака. И ты выходишь на сцену и, стоя по уши в человечестве, показываешь мне стрекозу с гордо поднятой головой, как Сид, и с посохом странника в руке, как Моисей. {Показывает.) Стрекоза…

— А где Тентен?

— Что Тентен? Сказано тебе, делай стрекозу повеселей! Она ж все лето пела! Так прибавь легкости, черт побери!

— Стрекоза… и… муравей.

— Это что еще за шутки? Согласен, ей полегчало, но не забудь, в какой она ситуации! Ей легко, но ее гигантские крылья мешают ей ходить! Покажи-ка мне стрекозу, которая втоптана в грязь, но смеется, которая ползет с гордо поднятой головой и в тяжести обретает легкость. Чипсы ешь!

— Что?

— Чипсы ешь. Твоя стрекоза раздавлена обществом потребления. Муравей смог сохранить базовые ценности, он был начеку. А стрекоза — нет. Она погрязла в либерализме. И просит соседа одолжить ей долю утраченной духовности.

— Да, но я же сам не стрекоза, я же рассказываю…

— Да я знаю, но тебе нужен повод, чтобы рассказать историю! Почему ты рассказываешь нам именно эту, а не какую-то другую? Потому что твоя собственная жизнь — в грязи, в тине и чипсах — невыносима и из глубин своего личностного падения ты осознал, что хочет сказать Лафонтен! Ты чувствуешь, что наконец совпал по фазе со стрекозой, и признаешь ее подобной себе, своей сестрой, своей матерью, стрекоза растет в тебе, и, чтобы дать выход бессильной ярости, ты твердишь эти слова, наконец-то наполненные смыслом, ты чувствуешь, что Лафонтен тебя понял, зато сам ты не понял Лафонтена! И ты, одинокий человек в джунглях гниющего общества, заклинаешь одиночество, вопя этот текст, который связывает тебя с миром и возвращает в детство, в школьный двор, в прошлое, в годы невинности, в утраченный рай! Ты смываешь с себя грязь современного общества — чем? Школой, а значит, образованием, последним бастионом сопротивления тлетворному влиянию денег. И в конце концов возвращаешься в эмбриональное состояние.

— Ага, понял. Стрекоза… и мура…

— Погоди-погоди, вот оно, нащупал. Встань-ка, опусти руки вдоль туловища, не двигайся и говори текст.

— Стрекоза и муравей…

— Вот так-то! Получилось! Видишь — ничего сложного!

Если это и значит быть актером, есть отчего завязать сразу.

К счастью, помимо этого я познакомился с худенькой женщиной лет шестидесяти, в жизни не покидавшей родной фермы в самой глуши провинции Бос.

Могла ли она вообразить, что однажды прямо у ее порога высадится съемочная группа? И уж тем более что ее саму попросят ни с того ни с сего броситься на грудь неизвестному юноше и закричать: «Не уходи, сынок!»?

Сын ее был фантазер и хвастался, что воевал во Вьетнаме.

Ему полагалось работать на ферме, но владелец не давал разрешения вследствие его врожденной и непреодолимой лени. Снимался фильм «Александр Блаженный».

Никакой трагедии — по сценарию была легкая комедия.

Но старушке было не до смеха: она растерялась, очутившись в окружении известных артистов, у большинства из которых за плечами был солидный багаж из Шекспира, Мольера, учебы в Консерватории, работы в Национальном народном театре и бог знает чего еще…

…и тут послышалась команда: «Мотор»…

…ее подталкивают, потому что она не очень понимает, когда надо вступать…

…она бросается юноше на грудь и кричит: «Не уходи, сынок!»…

…а потом начинает плакать. Смотрит на него и плачет… она стоит спиной к камере, никто ничего не может понять, но она плачет…

…а потом выходит из кадра и идет в сторонку вытереть слезы.

Мы дружно переглянулись, немного удивленные, смущенные, возможно, даже сбитые с толку.

Она мгновенно нашла верную интонацию и правильный настрой.

Ей нельзя было не верить.

Она что, читала Станиславского в перерыве между стирками? Штудировала Ли Страсберга за дойкой коров?

Черт! Как говорил Жуве, в жизни все прекрасные артисты… кроме нескольких заслуженных.

Ив Робер подошел к старушке и поблагодарил.

— Это потрясающе. Но почему вы заплакали?

И она ответила божественно просто:

— Не люблю, когда дети уходят на войну.

Прошло сорок лет, а я помню маленькую женщину, чьим сыном по фильму я был… в течение двенадцати секунд. Она была великой актрисой, но так никогда и не узнала об этом.

Глава IV. Служба в театре и на почте

— Юноши, попрошу встать!

На сцене театра перед сотней студентов, среди которых был и я, стоял Жан Вилар.

Юноши вскочили, гадая, что же он хочет сказать. Ничто в поведении мастера не подсказывало, какой сюрприз нас ожидает — хороший или плохой…

Несколько девушек посмелее решили, что хороший, и тоже поднялись, решив попытать счастья. И вот они стоят…

— Как тебя зовут?

— Жослина, господин Вилар.

— Что репетировала в последнее время?

— «Смешных жеманниц», господин Вилар.

— А… Что же не «Дон Жуана» или «Арнольфа»?

— Ну…

— Садись, мой мальчик, не заставляй меня терять время. Итак, настоящие юноши: ты, ты, ты и ты…

Последним «ты» был я. Он выбрал меня. Он сразу увидел, что я большой актер… Ну или актер ростом метр восемьдесят — фатальная отметка, ниже которой гренадерский рост плавно переходит в рост субретки.

Потому что речь шла именно о работе статистами в его новом спектакле!

Отобрали всего человек пятнадцать, остальные могли сесть на место, и, пока мы соображали, что с нами произошло, Вилар уже исчез. «По поводу контрактов зайдите в секретариат, спасибо».

Вот удача! Стоять на сцене рядом с Жераром Филипом, Филиппом Нуаре, Даниэлем Сорано в таком славном театре, как ННТ!

Ну конечно, мы не отправлялись с ними распить стаканчик после репетиций и не хлопали друг друга по спине, и все же! Мы пили вино в одном и том же кафе! Конечно, на некотором расстоянии друг от друга, но нас обслуживал один официант, он ставил передо мной кружку пива, а за несколько мгновений до того прикасался к бокалу Жерара Филипа! На первый взгляд ничего особенного, но, если подумать, отпечатки его пальцев остались на бокале Жерара Филипа и те же отпечатки — на моем, и значит, если крепко подумать, то все же существует связь, да еще ого-го какая, между Жераром и мной, правда? Мысли крутились у меня в голове со страшной скоростью, и будущее обещало превзойти все мои надежды.

Действительно, пока я был статистом, Жерару Филипу даже случалось собственноручно вручать мне письма… Ну то есть Сид вручал солдату запечатанное послание. И так каждый вечер! Можете представить, как он мне доверял!

— Подойдите, солдат. Вручите это дону Диего.

Его глаза секунду смотрели прямо на меня (а иногда, когда он бывал в форме и обоих нас увлекала пьянящая радость игры, целых полторы секунды), и он решительно и величаво протягивал мне письмо.

Я, казавшийся величавым лишь в подпитии, стоя лицом к лицу с ним, демонстрировал полнейшую суровость. Я бы даже сказал крайнюю степень сдержанности. Я верю, ему нравилось то, как я брал письмо. И то сказать, я себя не жалел: голова моя была склонена в знак повиновения, но приподнята в знак гордости, глаз живой, замечающий все вокруг, а второй с признательностью смотрит на Сида, правое колено согнуто в знак подчинения, но левая икра напряжена, свидетельствуя о готовности к подвигу… Все было выверено до мелочей, ибо в тот момент мне надлежало явить свой всеобъемлющий талант. Да, я статист, но это ненадолго! И я протягивал руку вперед — неспешно, но без робости, движением решительным и точным. Ладонь обхватывала свиток моего господина, из уважения не касаясь его ладони, но все же находясь от нее совсем близко, чтоб он мог оценить мою неизменную привязанность.

Уверен, все эти маленькие детали превращали нашу сцену в сильнейший эпизод пьесы, так что весь зал особо это чувствовал. Я репетировал свой жест десятки раз, доводя его до совершенства… дома, с почтальоном. Вплоть до того, что и почтальон стал делать значительные успехи, раздавая почту. С каждым днем он работал все лучше; увлекшись игрой, он стал подавать реплики: «Вот письмо, мадам! Оно вам!» И уже не просто почтальон Жако, а сам Рюи Блаз вручал даме тайное послание.

Пока однажды, подхваченный новой для него лирической волной, он не заявил жене сенатора: «И с тем письмом примите мое сердце».

Она была недурна собой, но, видимо, театром не увлекалась. Его уволили с почты…

В своих отношениях с Жераром я неизменно следил за тем, чтобы не показаться более царственным, чем он сам. Я брал письмо и тут же скрывался, не глядя на публику, чтобы не привлекать к себе слишком много внимания! Словом, я ни о чем не подозревал.

А в это время наши товарищи по актерскому курсу завидовали нам. Низкорослые, никому не известные, ростом по метр семьдесят. Наш французский середняк. Они завидовали нам тем больше, что часто были гораздо талантливее нас. Нет в мире справедливости.

— В конце концов, отними у Гари Купера его рост — и что останется? Пусть-ка попробует сыграть Фигаро или Сганареля! — бросал мне товарищ с высоты своих злосчастных метра шестидесяти сантиметров.

И где-то он был прав, но я чувствовал, что это выпад скорее против меня, чем Гари Купера.

— А зато, — парировал я, — как ты, с ростом метр шестьдесят пять, вскочишь на лошадь?

— А что, актеру надо обязательно скакать верхом?

— Нет… нет, но чтобы сниматься в вестернах — надо!

— А кто сказал, что я хочу сниматься в вестернах?

— А кто сказал, что Гари Купер хочет играть Фигаро?

Ночи напролет мы сидели в кафе и перекраивали мир. Рано или поздно должна была наступить расплата.

Однажды на большой сцене ННТ мы играли «Макбета». Ну, в общем, Ален Кюни играл Макбета, Мария Казарес была его супругой, а я опять-таки солдатом.

Только не думайте, что я всегда выступал в роли солдата! В моем распоряжении была бесконечная палитра персонажей! Я был монахом в «Марии Тюдор» Виктора Гюго, крестьянином в «Фигаро», сеньором в «Рюи Блазе», а иногда всеми тремя в одной пьесе. Понятно, с какой легкостью я переходил от одного персонажа к другому. Я был эквилибрист перевоплощения, Фреголи с алебардой! Костюм снят, костюм надет, костюм снят, костюм надет — я был повсюду.

Хотя здесь, в «Макбете», я мог сконцентрировать свои силы на единственном персонаже — солдате личной охраны Макбета. Я бы даже сказал личный телохранитель Кюни. Вилар наверняка заметил меня в дуэте с Жераром Филипом! Да скорее всего сам Жерар Филип обратил на меня особое внимание, выделил из восьмидесяти других товарищей по массовке и горячо порекомендовал Кюни! «Ценнейший боец, ты еще скажешь мне спасибо»…

Как бы то ни было, а в тот вечер я, как всегда, сражался с оружием в руках и, как всегда, с честью погиб. В принципе, по окончании акта мы с убитыми солдатами вставали и в темноте быстро передвигали декорации. Каждый свой предмет. Мне, например, полагалось увезти катапульту и поставить на ее место комод с тремя ящиками. Эта смена декораций вслепую доводилась до совершенства на многочисленных репетициях. В конце концов мы стали двигаться совершенно раскованно, не натыкаясь друг на друга, каждый отработал точность движений, которые и проделывал за минимум времени. Это было необходимо потому, что через девять секунд давали свет и начинался следующий акт.

Да, но в тот вечер-то ли из-за ночи, проведенной в кафе, то ли перестаравшись в сцене битвы, я изображал мертвеца еще лучше, чем всегда: я заснул, как только меня убили… и проснулся в опочивальне королевы, на полу возле кровати, на которой лежала она.

Сначала она увидела катапульту, но не растерялась. Великая актриса быстро освоилась в ситуации: что ж делать, время смутное, и даме ее ранга просто положено иметь под рукой оружие, на случай обороны. Раз нельзя положить револьвер в ящик комода, тем более что его-то у нее тоже не оказалось, обзавелась на всякий случай катапультой.

Она набрала воздух, настроилась и опустила глаза… И тут ее взгляд встретился с моим. Я чертовски перепугался. Мария Казарес тоже.

Жребий брошен: ей оставалось только делать вид, что она меня не видит, передо мной же стояла задача потруднее — делать вид, что меня нет.

И пошло. Минутный столбняк, и вот уже глубокий и мрачный голос леди Макбет раздается из кровати и звенит в ушах у всех трех тысяч зрителей вплоть до последнего, сидящего в глубине зала, возле батареи. Голос захватывает пространство… и меня, который хотел бы в нем раствориться…

Вино, свалив их с ног, дало мне смелость:

Их потушив, меня зажгло. Но тише!

Кричит сова, предвестница несчастья,

Кому-то вечный зов суля[3].

У меня три выхода.

Первый: я встаю, как ни в чем не бывало отряхиваюсь и исчезаю, сказав «Прощайте, сударыня» замогильным голосом, в соответствии с ее текстом. Она таким образом получает свой «вечный зов»! А если она ненароком разразится чем-то вроде: «Кто вы такой?» — я заготовил ответ: «Сова». Таким образом я попадаю в тему, все налаживается, и я могу спокойно уйти с чистой совестью, ибо я не запорол спектакль.

Только вот в чем дело… Это решение требовало чертовской наглости: тут мой взгляд из-под полуопущенных век наткнулся на режиссера, который стоял в кулисе, а глаза его были не полу- и даже вовсе не прикрыты — он смотрел на меня во все глаза, пристально, как кобра на белую мышь.

Тогда…

Второй выход: не двигаюсь ни на дюйм. Это просто, я умер. Меня нет. Я коврик возле ее кровати. А кстати, почему бы и нет? Некоторые дивы ступают по тигровым шкурам, а у леди Макбет лежит солдатская шкура. А что! Шкура храбреца, отдавшего жизнь за ее красоту, она подобрала его на поле боя. Выбрала молодого, красивого, не слишком побитого! И все!

Только вот… скрывалась в этом решении одна опасность: а что как меня примут за приходящего любовника леди Макбет? Да, мысли в моей голове так и бурлили. Но вместо того, чтобы прийти и уйти, приходящий любовник в изнеможении после бурной ночи любви — да вы только посмотрите на эту Макбет! Зверь, а не женщина! — взял и заснул возле кровати. Тут мы переходим от Шекспира сразу к Фейдо, и я не был уверен, что Жан Вилар, режиссер строгих правил и художественный руководитель Национального народного театра, оценит эдакий заход по достоинству, а значит…

Третий выход: я с максимальной скрытностью медленно и постепенно уползаю к ближайшему выходу со сцены. Как раз незадолго до того на курсах пантомимы я отработал «замедленный шаг». До Марсо мне, конечно, было еще далеко, но кое-что получалось. Оставалось просто делать то же самое, только по-пластунски.

Мне надо было преодолеть примерно семь метров. Если на пути не встретятся препятствия. Местность была ровная, открытая, значит, секунд через шестьдесят-семьдесят я смогу добраться до кулис.

Этот выход я и выбрал.

Коврик, которым я не был, сантиметр за сантиметром пошел волнами! Ногти, как разведчики, цеплялись за малейший выступ. Попутно я обнаружил ириску, оброненную кем-то из отважных воинов во время стычки в первом акте. Оставив в стороне брошенный солдатский провиант, я продолжал растягивать свой позвоночник, продвигая вперед один позвонок за другим, подобно армии, выступающей в поход. Вдруг пятый поясничный застрял. Дело в том, что тазовая кость уперлась в эфес шпаги. С позвонка на позвонок информация от поясничных добралась до шейных, те доложили коре головного мозга. Последний дал приказ мизинцу, выставленному в авангарде, расчистить дорогу.

Прошло пять или шесть секунд, столь же драгоценных, сколь и бесконечных: мизинец выбился из сил, но путь был свободен. Пятый поясничный позвонок выдвинулся вперед, увлекая за собой основную массу войска, к которой быстро присоединилась замешкавшаяся в арьергарде нога.

…Он там.

Раскрыта дверь. Упившиеся слуги

Храпят, презрев свой долг.

«Храпят»? Она сказала «храпят»? Ни с того ни с сего, то ли в спешке, то ли от напряжения — откуда мне знать? — но при этих словах мне пришло в голову всхрапнуть. Это ужасно: когда хочешь сделать как лучше, порой совсем теряешь здравый смысл. Мне казалось, это невинный способ подключиться к действию, не быть инородным телом. А на самом деле я попросту полз по-пластунски, негромко похрапывая!

…В питье ночное

Я подмешала им такого зелья,

Что спорят жизнь и смерть за них…

Мне оставалось преодолеть всего два метра. Все мои мышцы старались двигаться как можно медленнее. Нельзя поддаться соблазну скорости…

Зрителей, казалось, мое присутствие не смущало. Смешков не доносилось. Никаких вопросов никто шепотом не задавал. Казалось, я прекрасно слился с декорацией. Мария Казарес без запинки продолжала свой монолог.

…Как я боюсь! А вдруг они проснутся?

Тогда конец. Погубит нас попытка,

А не деянье. Тсс…

Да, уж наверняка мой храп доносился до нее вполне отчетливо. Я тут же прекратил храпеть из уважения к ее истовому желанию расслышать другие звуки. Повисла полная тишина. Надо же, осталось всего метр двадцать… Только по мере того, как я подползал, режиссер все сильнее махал руками. Это уже были не руки, а какие-то цепы, молотившие воздух, так что лицо мне обдавало холодом. Да-да, на расстоянии метр двадцать…

Я положила кинжалы подле слуг. Макбет их должен Найти… Мой муж!

Господи, а вот и муж! Осталось-то всего тридцать сантиметров! Шесть секунд на все про все! Ну же, ну же! Чуть больше ладони до вытянутой руки режиссера, и тут входит Макбет. И откуда же он входит? Как раз оттуда, куда я хотел уйти. Полный крах!

МАКБЕТ: Я сделал все. Ты шум слыхала?

ЛЕДИ МАКБЕТ: Нет, только крик совы да зов сверчка.

С кем говорил ты?

Я говорю себе: «Он сейчас пройдет мимо меня! Вот пройдет, и я смотаюсь! Да проходи ж ты, проходи!» Вот только он не проходит. Я лежу у него на пути. Видимо, Ален Кюни не хотел, чтобы видели, что он меня заметил. Или же не желал перешагивать через меня, боясь утратить хоть толику своего великолепия. А может, просто подумал: «Надо же, какой странный комод, ни дать ни взять катапульта». Откуда мне знать, что было у него в голове! Пути Кюни иногда неисповедимы. Так или иначе, но он решил остаться на месте и продолжал играть, выкрикивая текст из глубины сцены.

МАКБЕТ: Я? Когда?

ЛЕДИ МАКБЕТ: Сейчас.

МАКБЕТ: За дверью?

ЛЕДИ МАКБЕТ: Да.

МАКБЕТ: Тсс! Кто в соседней спальне?

Тут я, поразмыслив, принял решение развернуться и попытаться уйти с левой стороны сцены. Я рассчитывал на Марию Казарес как на отвлекающий маневр, да-да, потому что в этот момент ей полагалось спрятать корону в комод. Пока она найдет в катапульте ящик, я буду уже далеко.

Не тут-то было. В тот момент Макбету полагалось посмотреть на свои руки убийцы, уставиться на эти обагренные кровью руки и сказать: «Увы! Какой прискорбный вид!»

А он вместо рук в упор смотрел на меня… На меня, начинавшего медленный обходной маневр, от которого он не мог оторвать взгляда. В полном столбняке, вытаращив глаза и бессильно уронив руки, он возопил: «Увы! Какой прискорбный вид!»

Какая ошибка! Нет, как мог он совершить такую грубую ошибку?! Теперь публика заметила меня! Из-за него все меня увидели! Я был раздавлен!

Примерно так я попытался все объяснить режиссеру, который поймал меня за ногу и утянул в кулису.

— Нет, ты видел! Невероятно, какое отсутствие профессионализма у актера такого масштаба! Я изо всех сил стараюсь остаться незаметным, а он на меня показывает! Что за недотепа!

И тогда все услышали пронзительный голос Макбета:

Один захохотал сквозь сон, другой

Вскричал: «Убийцы»…

И тут все услышали голос режиссера, тоже очень пронзительный: «А кому-то я сейчас врежу!»

Бац!

Казарес и Кюни в смущении замерли, глянули за кулису и начали давиться от смеха. Да, от смеха.

И если Мария Казарес была отнюдь не прочь посмеяться, то Ален Кюни — никогда.

Воображения у него было не больше чем у утюга, и под его тоскливым взором любая ива становилась плакучей.

Кюни шутить не любит. Кюни — это серьезно.

Народная примета: Кюни поутру — не к добру, Кюни к вечеру — тем паче.

Словом, никто не видел, чтобы он улыбался, зато его злобная морда была всем хорошо знакома.

И тут впервые… он не выдержал! Он прыснул, почти не разжимая губ. Это больше походило на предсмертный хрип, наверное, с непривычки: «Хо-хо-хо». Так мог бы смеяться обгоревший танкист, которому только что наложили швы и он боится, как бы они не лопнули. «Хо-хо». Наверное, это случилось с ним в первый раз, и видно было, что он испытывает неудобство.

Кюни немного растерялся, и тут ему пришла мысль для пущей естественности облокотиться на комод… Естественность — великая тайна. Думаю, он не сразу понял, что произошло. Он только успел заметить, как взвился вверх двухметровый ствол «комода» и корона королевы улетела на колосники…

Этого хватило с лихвой, чтобы Казарес набрала обороты: безумный смех мадам Макбет становился все громче… пока не перешел в неудержимый хохот!

Все взвесив, я решил оставить комод, который собирался было внести на сцену и убраться подобру-поздорову. Я не спал всю ночь, не из-за чувства вины, нет, просто у меня в голове все это не укладывалось. Я заставил Кюни рассмеяться! То было прозрение.

Судьба сама указала мне на мое призвание — призвание, которое станет делом всей жизни: получать оплеухи. Итак, жребий брошен, а чтобы сделать из меня миссионера, хватило одного Кюни.

Назавтра я все же пошел в театр. Под ложечкой сосало от страха. Какая-то машина поравнялась со мной и остановилась. Опустилось стекло. То был Вил ар.

Он посмотрел на меня, сдвинув брови, погрозил мне пальцем для порядка, а перед тем, как тронуться с места, улыбнулся…

Глава V. Двенадцатый зритель

В конце концов, в театре только два амплуа: тот, кто отвешивает оплеухи, и тот, кто их получает. Остальные: первые любовники и вечные исполнители вторых ролей, слуги и сеньоры — все это суета.

Получение оплеух требует долгих лет тренировки. Я лично провел их в кабаре. Там я научился всему, получая полновесные оплеухи от Виктора Лану. Да, полновесные, потому что оплеуха «понарошку» не смешит. Оплеуха должна звенеть. Чтобы зритель засмеялся, эта оплеуха должна быть звучной. Словом, надо, чтобы от нее было больно, да-да! В нашем скетче мне доставалось четыре раза. А поскольку в то время у нас по воскресеньям было три выхода в «Бобино», один в «Галерее 55» и сразу после — в «Шлюзе», то доходило до такой астрономической цифры, как двадцать полновесных оплеух в день.

В «Бобино» дирижер Мотта начинал обратный отсчет с первого, двухчасового представлении: «Бац! Девятнадцать… Бац! Восемнадцать… Бац! Семнадцать…»

Я так и не понял, хотел ли он подбодрить меня или добить окончательно… Да и какая разница: со временем я перестал и чувствовать, и слышать! Бац! Бац!

Вначале я все же предложил Виктору на каждом представлении менять щеку. Но менять щеку — это значит, что ему надо менять руку. А попросите у Семпра сыграть левой! Результат нашего эксперимента я испытал на собственной шкуре: первая же его оплеуха пришлась мне по носу, вторая — в висок. Вообще-то удар в висок оглушает. Если человеку двинуть в висок, обычно потом он не слишком хорошо соображает. И, несмотря на полную невозмутимость, которой требовала сцена, я сделал инстинктивную попытку уклониться от третьей оплеухи. Роковая ошибка! Я добился лишь того, что Виктор ткнул меня в глаз одним из своих толстых пальцев. Мои ноги совсем перестали меня слушаться, я спотыкался: одновременно из носа лилась кровь, а из глаз — слезы. Когда мне отвесили четвертую оплеуху, зал выл от смеха.

Окрыленный успехом, Виктор предложил и дальше работать левой, но я скромно отверг его предложение: с меня хватало и шумного успеха правой руки.

Между прочим, жалеть меня не стоило. Вы не можете себе представить, с каким аппетитом и даже наслаждением можно получать увесистую оплеуху на глазах у шести сотен зрителей.

Это, можно сказать, духовный опыт! Потому что главное — всегда оставаться невозмутимым! Мгновенье удивления, гнева, даже сдержанного, и все рухнет! Зритель может подумать, что вы ищете сочувствия, поддержки, всеобщего возмущения — в общем, хотите, чтобы он сделал вам одолжение! Это мелко!

Нет, оплеуха с большой буквы получается только тогда, когда ее встречают не моргнув глазом, не двинув бровью, не шелохнувшись, в лоб! Она всего лишь ветерок, облачко тумана, дуновение, потрепавшее вам шевелюру… И тогда нарастает мистическое чувство, что в вас одном воплотилась вся мировая боль, вы христианский мученик, вы Иисус, терпящий рукоприкладство! Тот никудышный мессия вам не чета, он всего лишь подставлял левую щеку под тем надуманным предлогом, что по правой ему, видите ли, уже вмазали!

Нет! Щека уважающего себя божественного избранника не отправляет свою сестру-близняшку на истязание вместо себя! Наоборот, она непреклонна! Ей отвешивают, она получает и мало того, что не копит обиды, но превращает каждый полученный удар в новый повод слиться с остальным человечеством! Если братство — это протянутая рука, принять стоит только ту, что отвешивает пощечины. Обретая в страдании высшее выражение общности человечества, оплеуха становится последним рубежом нашего сопротивления равнодушию…

Это все для того, чтобы вы поняли, сколько надо сочинить благоглупостей, дабы оправдать удары, коими осыпают твою физиономию, сколько надо воздвигнуть себе памятников, чтобы гордиться болью…

Многие занимались этим и до меня. Но им никогда не удавалось рассмешить много народу. Хотя Франциск Ассизский, когда бывал в форме…

Но даже когда он бывал в форме, шутки у него были слишком своеобразны и совсем не походили на наши с Виктором, такие, как история про рыбаков:

— Жирный у вас червяк.

— Это не червяк, а сосиска.

— А что, рыба клюет на сосиску?

— Никогда!

— Тогда зачем же вы ловите на сосиску?

— Потому что я, ничего не поймав, свою сосиску съедаю. А вы что сделаете с вашим червяком?

— Заморю!

— В банке с червями?

— Нет, в бистро!

— А вы что, рыбачите в бистро?..

Но первый мой партнер по кабаре был не Виктор Лану, а Жан Бушар. Именно благодаря ему я открыл этот совершенно особый вид деятельности, в котором самое трудное — не играть, а ждать.

«Еще один, и начнем». Вы можете себе представить? Один зритель — и спектакль начнется…

За кулисами волнение. Нетерпеливое ожидание сменяется беспокойством… Да где же он? Куда запропастился? Может, в пробке застрял? Придет рано или поздно. О, речь шла не о каком-то опаздывавшем зрителе, никого конкретно мы не ждали. Нам бы сгодился любой, только бы пришел еще один: в кабаре, чтобы получать деньги, надо играть, а чтобы играть, надо, чтоб в зале набралось двенадцать человек. И порой наступал критический момент: это когда зрителей было только одиннадцать.

Мы не знали его, нашего двенадцатого зрителя, но как же нам его не хватало! Да что там, мы его, можно сказать, заранее любили. От него зависел наш завтрашний обед: понятно, с каким радушием мы готовы были его встретить — положа руку на сердце и ощущая холодок в желудке.

Мы с Бушаром были слишком прожорливы, чтобы пассивно ждать своего ежедневного Годо… И потому, когда он запаздывал, мы сами отправлялись за ним.

Итак, мы шли на улицу и начинали ловить прохожих.

В каждом прохожем дремлет зритель, мог бы сказать Луи Жуве, но не сказал. Впрочем, бывали дни, когда этот зритель спал особенно крепко. Словно под общим наркозом. Люди спешили домой, и в их унылых взорах невозможно было угадать ни тени зрителя, способного поддаться на уговоры. Ничего. Ни малейшего огонька. Если зритель уснул, то он спит. Спит и все, туши свет.

Мы замечали это сразу, опытным глазом. Впрочем, в этом не было нашей заслуги. Прохожий с живым взглядом, горящим любопытством, конечно же, выглядит привлекательнее, чем тип, который шагает, уставившись на свои ноги, и мутным взором шарит по тротуару, тоскливо и сосредоточенно, словно гадает о судьбе по собачьим какашкам.

А ведь он нуждался в нас больше всего, и — странное дело — именно его труднее всех было уговорить повеселиться. Поди пойми, почему скука тянется к скуке, а веселье, как аппетит, приходит во время еды.

Кстати, о еде: вот справа на подходе трое вполне съедобных прохожих. И еще пара слева.

Жан берет на себя трех первых, а я двух других.

Еще несколько метров, и мы сможем уловить обрывки разговора. Если беседа оживленная и люди смеются, то есть надежда завтра пообедать. Если же они цедят слова или, хуже того, обмениваются приглушенными репликами про Клоделя или Игнация Лойолу — затягивай ремень…

Ничего не имею против Клоделя, но в тот вечер его «Черствый хлеб» не мог утолить мой зверский аппетит.

Ну же, ну же! Вдруг я замечаю, что один из них улыбается. И тут же в моем воображении их головы превращаются в сэндвичи с ветчиной и маслом, а может быть, и в антрекот с пюре… При виде одного из них у меня даже слюнки потекли: ни дать ни взять большая ромовая баба! Я оборачиваюсь к Жану и обмениваюсь с ним вопросительным взглядом — с того конца улицы видно, что он тоже сглатывает слюну.

Быстро, по местам.

Мы отступаем к двери кабаре. С двух сторон приближаются наши комплексные обеды. Цель — тактично привлечь их внимание к выставленным в витрине завлекательным фотографиям артистов: там был Роже Риффар, приятель Брассенса, — он пел «А поезда приходят на вокзалы» с растерянным видом певца, которого силой вытолкнули на сцену, — был Рисе Барьер, такой забавный, поэтичный, колоритный, а также дуэт латиноамериканских певцов, потрясающих «мачукамбо» в пончо и перуанских шапочках, с кучей дудок и флейт. Постоянно забывая слова, они начинали ругаться, громко и на чистом французском языке, и под конец затягивали: «Настоящие бретонцы в круглых шляпах спят на солнце». Вот это и были мы с Жаном Бушаром.

До стыковки десять секунд… девять… восемь… Мы с невинным видом застываем перед освещенной витриной, чтобы возбудить их любопытство.

Готово. Обе группы практически равняются с нами. Тогда мы оборачиваемся и протягиваем руки к двери с зазывной улыбкой швейцаров кабаре со стриптизом…

Наверно, в нас было слишком много кабаре и маловато стриптиза. Как бы то ни было, но две группы прохожих разминулись и ушли прочь, ни на секунду не задержавшись и даже не взглянув в нашу сторону…

Может, слишком чувствовалось, что они нам необходимы. А ничто так не гасит желание, как необходимость.

Вот уходят наши сэндвичи, исчезает мясо с картошкой, скрывается в темноте, и теперь их съест кто-то другой.

Хозяин зовет нас. Все кончено.

«Золотой конь» вот-вот закроет двери. Дирекция наливает клиентам по рюмке за ожидание. А ведь мы тоже ждали, но нам не полагается ничего! Таковы правила игры. Послезавтра отъедимся… может быть.

До завтра, Жан… До завтра, Пьер.

The show must go on.

Сейчас-то я знаю целую кучу двенадцатых зрителей, готовых дорого заплатить за возможность присутствовать на концерте Боби Лапуанта. Он тоже был в нашей программе. Кати еще не ушла от него, а он уже пел, наигрывая на гитаре неизменные до, ре, соль. Три аккорда, которые он бренчал то так, то эдак в случайной комбинации, изображая мелодическое разнообразие, но соль его песен в любом случае была в другом. Ну и плевать, когда мы его слушали, то забывали обо всем.

То же самое в «Галерее 55» и в «Шлюзе»… Список имен на афише был такой, о каком сегодня редкий продюсер осмелится даже мечтать. Мишель Галабрю, Ги Бедо, Жан-Пьер Марьель, Жак Дюфило, Жан Янн, Жан-Пьер Даррас окружали мощного Филиппа Нуаре, слишком значительного для нашей маленькой сцены… Его рокочущий голос Гаргантюа, привыкший к просторам Национального народного театра, отдавался раскатистым эхом. Этот голос был зримым! Он ударялся о стены, отлетал рикошетом в потолок, как резиновый мячик, а после обрушивался на зрителей, окаменевших и покорных… И еще, конечно, Виктор Лану…

Ну что, хороша афиша? Теперь-то двенадцатый зритель не так привередлив!

Не говоря о Барбаре… Прекрасная, божественная, хрупкая, близорукая Барбара.

Да-да. Близорукая…

Прямо у выхода на сцену она повесила на стенку маленькое дешевое зеркальце. Прежде чем предстать перед публикой, она всегда смотрелась в него, поправляя непокорную прядь, припудривая нос. То была привычка, скорее, рефлекс, чем необходимость. Так что иногда мы, естественно, переворачивали зеркало картонкой наружу… что ее совершенно не смущало. Она поправляла прическу перед картонкой с тем же старанием и тем же движением руки.

Но было и кое-что похуже: рояль стоял на другом конце сцены, на расстоянии ровно три метра восемьдесят семь сантиметров. Она сосчитала: ей нужно было сделать четыре полных шага плюс еще четверть шага. Так она могла подойти к клавиатуре, чтобы зрители не заметили ее близорукости, а ведь она их даже не видела. Стоило нам передвинуть рояль на каких-то семь сантиметров вперед, и мы с восторгом слышали тихое «тюк», словно стукнули яйцом о прилавок: это Барбара натыкалась коленкой на угол рояля, что доставляло нам неизменное наслаждение, — да простит нас Превер. Она быстро оборачивалась к кулисе в поисках виновных. Мы, конечно, веселились вовсю, тем более что сознавали: ей нас не разглядеть и не достать. Она же в двух метрах ничего не видела, не говоря уж о трех метрах восьмидесяти семи сантиметрах!

Только не подумайте, мы вовсе не были злыми, мы любили Барбару больше всего на свете… Конечно, кроме розыгрышей.

После этих историй вы с полным правом сочтете, что мы заслуживали хороших оплеух, так вот, смею вас уверить: я получил их более чем достаточно.

Глава VI. Калейдоскоп и зеркало

Я всегда испытывал благодарность к телевидению. В начале моей карьеры я работал и там. И, бесспорно, из режиссеров, с которыми я познакомился, Жан-Кристоф Аверти один стоил двух. Нет слов, он был действительно выдающийся… псих.

Да-да, псих, сумасшедший…

Буйно помешанный, гениальный — и буйный. Да, я знаю, я дважды сказал «буйный», но поверьте мне, другого слова не подберешь. Достаточно посмотреть «Зеленый виноград», чтобы убедиться в этом.

Я знаю немало людей с изюминкой, у него их была целая пригоршня…

Я участвовал в нескольких передачах, и таким образом мне посчастливилось видеть художника за работой. Впрочем… Видеть еще ничего, а вот слышать!

Могу вам сказать, что там было куда больше гнева, чем зеленого винограда!

Пока мы репетировали сцену, он всегда оставался в аппаратной, наверху. Оттуда он метал громы и молнии в съемочный павильон…

Регулярно, но всегда без предупреждения на нас обрушивался поток ругательств.

Но это еще было вёдро.

Когда погода портилась, поднималась настоящая буря! Впрочем, эта «буря» шла ему на пользу. Гром гремел между двумя вспышками гениальности.

И начиналось такое!

Главное было не пропустить первые признаки, предвестники ненастья, потому что появлялись они совсем незадолго. Ни с того ни с сего — довольно бывало случайно оброненного слова — на монтажные аппараты обрушивался град пинков. Потом Аверти вихрем вылетал из кабины с воплем: «Придурки! Ненавижу! Банда кретинов!» И слышно было, как его несмолкающий вопль катится вниз по лестнице. Потом он врывался на съемочную площадку и вымещал свой гнев на первом попавшемся… рояле!

Да, рояле… Кстати, тогда я впервые узнал, что рояль можно использовать и как ударный инструмент. Дзинь! Тратата-та-там! Дзинь!

По окончании этой сокрушительной симфонии, то есть полностью доведя до изнеможения несчастный инструмент, сам-то он пребывал в полом порядке, и его нездоровый дух, как прежде, горел в здоровом теле: он возвращался к себе в аппаратную, а мы могли продолжать.

Самые интересные идеи тогдашнего телевидения прорастали именно на поле битвы. То было визуальное безумство, построенное на хитростях и уловках.

Ей-богу, с психами мне как-то спокойнее: они учат всегда быть начеку.

Нынешнее телевидение, насквозь пропахшее мыльной пеной, с повышенным содержанием фтора и улыбкой до ушей, меня пугает… и усыпляет.

Только не думайте, мне вовсе не хочется ругать телевидение просто так.

Прежде всего, мне надо кормить семью, но главное, не в этом дело.

На самом деле я говорю о телевидении как о неверной возлюбленной, которая больше обещает, чем дает.

Мне надо, чтобы оно через условность открыло мне истину, а оно фабрикует из правды вранье.

Трудно не растеряться.

Я нечасто смотрю телевизор, в последний раз когда я его включил, думал, не выживу… Хорошо, что у меня с собой всегда подушка безопасности — мой критический взгляд на вещи: при лобовом столкновении с кретинизмом она смягчает силу удара…

Сначала я включил первую кнопку, естественно. Разгоняться лучше постепенно: не мог же я начать с пятой — сразу бы заглох.

Итак, значит, врубаю я первую… Тут я вскоре почувствовал, что мне не хватает оборотов.

Это когда машина гудит, но не догоняет. Тех, кто все время едет на первой, узнать легко: они мешают остальным…

Словом, сидел я перед телевизором, где смешалось все: культура, спорт, развлечения, политика, секс, мода — все… Но главное — поразительный фокус, который свершился на моих глазах во время вечерних новостей. Война на Ближнем Востоке в самом разгаре, в Чечне геноцид, на тротуарах бомжей скоро станет больше, чем мусорных урн, пожар в Сараево полыхает при всеобщем равнодушии, и при этом новости начинаются так:

«Мужайтесь! Получено известие, по понятным соображениям отодвинувшее на задний план все другие актуальные темы: накануне матча Зенетдин Зидан почувствовал боль в колене!»

Вселенский бардак накрылся коленной чашечкой! Это ли не волшебство?

Я так устроен, что, когда вижу работу иллюзиониста, всегда пытаюсь понять, в чем же трюк. Я стал думать.

Отвлекающий маневр? И правда, карманники обычно толкают нас под руку, чтобы мы не заметили, как они обчищают нам карманы. Только отвлекающий маневр длится всего несколько мгновений. Тогда что же?

По правде говоря, я вижу только одно объяснение тому, почему некая игра безраздельно властвует над целым миром: дело в том, что этот самый мир — всего лишь множество разных игр.

И пошло-поехало!

Певцы-любители собираются в замке и играют на выбывание. Потом они смогут выпускать диски, и это будет игра «Кто споет громче канадцев».

«— Ну как, исполните нам песню?

— А что… Думаю, я сейчас в хорошей спортивной форме, на тренировке взял полторы октавы, так что надеюсь одолеть три…»

Движет всем не чувство, а соперничество.

С культурой на телевидении то же самое. Ей-богу, все сводится к игре «У кого что лучше накачано». Чаще всего выступают не культурные люди, а культуристы. Культуристы-библиотекари, допустим, — и все равно культуристы. «Эй, ты! Видал, какой у меня трицепс в области геометрии?»

Движет всем не любопытство, а соперничество.

Куда ни глянь, информация из первых рук, свидетельства очевидцев. «Мой садовый гном — педофил», «Моя красная рыбка — неврастеничка», «Делаю шпагат на руках», «Показываю фигу ногой», «Это мой выбор — и пошли вы на…»

С давних пор на телевидении все напоказ, но теперь там показывают одних кретинов.

А если их еще и отбирают… Это же соперничество!

Полазив по сетке программ, я вляпался прямо в квартирное реалити-шоу… Там сама жизнь — от какофонии отрыжек до пары сеансов групповой эпиляции — превращается в игру.

У меня впечатление, что я вижу, как все они бок о бок лежат на клейкой ленте от мух. Лапки увязли в желтоватом сиропе, но они пытаются по-прежнему, несмотря ни на что, с улыбкой хлопать крылышками. А когда набирается чересчур много мух, вывешивают другую бумагу, еще желтее, еще убийственнее… Кто спорит, мухи жуткие дуры, но я все равно никогда не видел, чтобы они толкались, стараясь раньше других сесть на липкую бумагу.

Что до зрителя, то ему все по барабану. Он видит ровно столько, чтобы думать, что он не первый попавшийся кретин, и ему все нравится. Просто он считает, что легче голосовать дома за игру «Развлечение», чем куда-то ходить на игру «Политика».

Потому что политика тоже игра, но там чемпион сначала получает миллионы и только потом не отвечает на вопросы. Выиграть выборы — это как выиграть велогонку: теперь это не победа, а верный приговор!

Но ведь и их надо понять, наших бедных народных избранников. Им нелегко. Годами корпеть над книгами, потом годами глотать унижения и птифуры, мучиться изжогой от теплого шампанского, годами перелицовывать костюмы и убеждения — и после всего этого увидеть, как на стадионе восемнадцатилетние мальчишки в коротких штанах зарабатывают колоссальные суммы. Да после такого и взятки брать не хочется!

В безжалостном мире безмолвия мелкая рыбешка в конце концов попадает в банку с решетками на окнах. И уже оттуда глядит, как резвятся ее прежние товарищи акулы, делая вид, что они с ней не знакомы. Они потеряли мир, но будут хранить безмолвие. На память.

К счастью, телевидение бдит. Оно изобретает игры, в которых ради победы нужно стучать, врать, разоблачать и предавать… А поскольку для телезрителя вся жизнь — игра, он будет считать нормальным, что в политике тоже связующим является «слабое звено».

Телезрителю все по барабану.

Мозг сортирует, желудок размягчает и переваривает. Поддерживая смешение жанров, телевидение превращает мозг человека в пищевод. Телезритель голоден, но вкуса не разбирает. Он съест что угодно, лишь бы жевать.

Он одинок? Влезает в личную жизнь звезд, и вот уже у него друзья. Ему страшно? Наварро и Жюли Леско не дремлют, он может спать спокойно. Он в ярости? Он сорвет свою злость вместе с Рембо, либидо потешит с дежурной секс-дивой, а амбиции — с телезвездами, которые растут как грибы.

Машина по превращению пупка в пуп земли поработала на славу: у зрителя выветрились мозги.

Опасная штука — проветривать мозги. Не всякого можно допустить к такому делу.

Аверти, наверно, это знал. Может, он что-то и мог напутать, но никогда не смешивал черт-те что с неизвестно чем.

Мне нравится все. Но культура — не развлечение, спорт — не жизнь, политика — не телеигра.

Если втоптать в грязь слово «культура», то первый попавшийся Месье сможет убедить нас, что мания величия и любовь к музыке — это одно и то же.

Если втоптать в грязь слово «политика», как тогда назвать того, кто просто хотел бы поразмыслить над тем, «как нам всем вместе быть счастливее»?

Пока страшнее пропустить старт забега на сто метров, чем получение чемодана денег в городской ратуше, все возможно.

Все.

И не исключено, что в следующий раз мерзкое чудище не остановится на втором туре.

Глава VII. Э-э…

В моей богатой коллекции самых страшных и самых смешных историй почетное место занимают пьесы Мрожека, которые я играл вместе с Ивом Робером.

Он выбрал меня в партнеры на прослушивании, еще не зная, что партнерами мы станем на долгие годы. В то время он был уже кинозвездой первой величины, известнейшим театральным актером и кинорежиссером, чьи фильмы пользовались успехом. Я был всего лишь молодым артистом и панически боялся забыть текст. Впрочем, я и сейчас этого боюсь, от этого страха избавиться невозможно. Разница между маститым актером, таким, как Ив, и дебютантом вроде меня заключается в умении выходить из положения.

Я, если забываю текст, то поступаю очень просто: встаю столбом и цепенею, обращаюсь в статую, в каменную глыбу, истекающую крупными каплями пота, в фонтан пота, в водопад, в то время как ладони мои дергаются в неодолимых конвульсиях, постепенно поднимающихся до самых плеч, а я при этом смотрю на партнера круглыми, выпученными, стеклянными глазами, без единого проблеска той живости и остроумия, благодаря которым я стал известен, а рот мой открывается и закрывается в попытке глотнуть воздух и испустить вопль о помощи, но ему не суждено вырваться наружу.

Естественно, данный способ имеет ряд мелких недостатков: я не только подставляю партнеров, но вдобавок это замечают все в зале. Слышно, как с ряда на ряд разносится шепот: «Текст забыл, текст забыл…» И пока этот слух облетает зрительный зал, я медленно и мучительно выкарабкиваюсь из провала в памяти, в моей голове раздается хлопок — а если хлопают, я всегда выхожу.

Странно, но Ив реагировал совершенно иначе. Во всяком случае, я узнал это в день премьеры — не стоит и говорить, что премьера была не какая-нибудь, а ужасно важная, — но так уж вышло, что провал в памяти случился у него. Не стоит и говорить, что у него был не просто провал, а ужасный провал.

Лучше все же рассказать…

Сначала я вижу, как он спокойно подходит ко мне. Его лицо безмятежно, возможно, даже озарено легкой улыбкой. Видя такое присутствие духа, ни я, ни зрители не можем и вообразить, что с ним что-то не в порядке: мы воспринимаем его вдохновенное молчание как актерскую паузу — значительную, напряженную… И тут он, поравнявшись со мной, сильно жмет мне руку и шепчет: «Говори ты».

И на моих глазах он легко, как птичка, пересекает сцену в обратном направлении, занимает исходное место и делает вид, что ждет моего ответа — с огромным вниманием… и даже некоторой долей нетерпения!

Мне говорить? Мне? Но что ж я-то могу ответить на вопрос, который он не задал? Если я скажу свою реплику без его реплики, публика ничего не поймет! Значит, мне надо вставить его реплику… Что ж там у него была за реплика? Может, удастся вычислить ее методом дедукции, исходя из моей реплики… А кстати, что ж за реплика была у меня? И — хлоп! Провал в памяти!

С пол-оборота адская машина начинает работу: паралич, открытый рот, пот, судорожные движения рук — все по полной программе! По залу немедленно прокатывается дрожь: «А молоденький-то текст забыл!»

И пока я экипируюсь для радостного погружения в глубины текста, другими словами, пока я лезу в свой провал, мой Ив, откровенно веселясь, подхватывает текст… двумя страницами дальше!

Он не только не стал ломать голову над репликой, он перемахнул через два десятка реплик с той снисходительной самоуверенностью, с какой пляжные инструкторы-спасатели, вытащив утопленника, говорят вдове или сироте: «Не благодарите. Я всего лишь выполнил свой долг». И весь зал как один человек единым вздохом облегчения благодарит его за то, что он спас мою шкуру.

— Здорово мы выпутались, — сказал он мне потом за кулисами, прежде чем окунуться в море восторженных объятий и братских похлопываний по спине.

Пришли все его друзья. И какие друзья! Годар, Соте, Дабади… Меня, конечно, тоже поздравляли с премьерой, но как-то чересчур ласково: в конце концов, молодой артист, ну забыл свой текст — с кем не бывает! И вообще, как сказал мне один из них, когда играешь с Ивом Робером, чувствуешь себя как за каменной стеной, ведь правда? Пришлось согласиться, пряча за спиной все еще дрожавшую левую руку.

В этом приключении участвовали не мы одни. На сцене был и третий субъект, Марко Перрен, а постановкой руководил Антуан Бурсейе. Эти два персонажа так же подходили друг другу, как Тристан и Джульетта.

Работать в театре с Антуаном было сродни уходу в религию. Он отличался страстностью, но переживал все глубоко внутри; интеллектуал, серьезный человек.

Не таков был Марко. Всерьез он воспринимал только красное вино, а его интеллект был спрятан так глубоко внутри, что не докопаться. Дитя природы, и вдобавок средиземноморской.

На репетициях он жаловался, что совершенно не понимает того, что говорит. «О-ля-ля! У меня голова как египетская дыня». У меня же сложилось впечатление, что чем меньше он понимал, тем лучше играл. А уж под руководством Антуана, сами понимаете, он был просто великолепен.

В начале первого акта на сцене были мы с Ивом, и только потом появлялся Марко.

Как-то раз мы видим: он выходит и вместо приветствия вдруг щелкает каблуками на манер немецкого полковника. Мы немного растерялись, но в конце концов, почему бы и нет, мы знали Марко, он каждый вечер что-то выдумывал…

А тот сгибается пополам, кривит рот в гримасе боли, как будто, сдвинув ноги, он прищемил себе что-то из жизненно важных органов.

Дело в том, что современная восточноевропейская драматургия плохо сочетается с защемлением яичек.

Наша пьеса не была исключением, и мы заржали как сумасшедшие… Ив боролся отважно, со слезами на глазах ухитрился подхватить реплику, и мы с грехом пополам доиграли пьесу.

Естественно, вернувшись в гримерки, мы хотели его отчитать, но у него был такой виноватый вид. Его ведь тоже надо понять! Нелегко изменять своей натуре по полтора часа в день, месяц за месяцем, жить вдали от цикад, не позволять себе никаких шуток, цедить глубокомысленные фразы про бытие и ничто — и ни разу не выругаться от души!

Расчувствовавшись, мы под конец взяли с него слово больше никогда так не делать и ушли… Естественно, назавтра он сделал то же самое.

Это было сильнее его! Так он паясничал целую неделю. В принципе, на третий раз шутка должна была бы нам надоесть. Так нет же! Хуже того, нам все труднее и труднее было сдерживаться! Надо сказать, дело было не только в его паясничании, не только в завораживающем постоянстве, с которым он все это вытворял, на него и так невозможно было смотреть без смеха. Он напускал на себя все более и более расстроенный, беспомощный, убитый вид, как будто говоря нам: несмотря на нечеловеческие усилия воли, мои пятки ведут себя так, как сами считают нужным.

И вот случилось то, что должно было случиться: однажды вечером наш великий режиссер пришел на спектакль, чтобы посмотреть, как мы справляемся.

Мы с Ивом заметили, как он тихонько устроился возле занавеса. А Марко, видимо, напряженно следивший за своими мятежными пятками, ничего не заметил.

Еще не подняли занавес, а мы уже смеялись, предвкушая, какое лицо будет у нашего аббата Бурсейе, когда Марко вернется за кулисы.

Итак, все начало пьесы нас трясло от нервного смеха, обстановка совсем накалилась после выхода нашего товарища на сцену, когда мы убедились, что дежурная клоунада не отменяется.

По мере того как близился его уход со сцены, кризис нарастал. Когда же он наконец вышел, перед ним встал карающий Робеспьер, недвижный, как статуя Командора. И в то время, как мы пытались продолжать играть, Марко у нас на глазах бухнулся на колени перед Антуаном и, со всего размаху ударяя себя в грудь кулаком, стал повторять со своим незабываемым акцентом: «Ну я гад, ну прости меня, прости, я куплю твоей жене флакон духов от „Гер-лен“…» Мы на сцене уже едва контролировали ситуацию. «А нашим ребятам куплю по вот такому кругу колбасищи!»

Думаю, эта колбасища нас и доконала! Только что он совершил преступление против драматического искусства, грубо осквернил храм театра — и теперь предлагает верховному жрецу круг колбасищи! Видя такое простодушие, такое раскаяние, Антуан не только все ему простил, но и сам расхохотался как сумасшедший, наверняка впервые за всю свою жизнь.

Несколько дней подряд Марко сохранял благоразумие. А потом не выдержал и сорвался. Антуана не было, но его присутствие, уверен, ничего бы не изменило. Попробуйте убедить кота, что не надо гоняться за птичками.

Тут уж мы просто перешли в разжиженное состояние. Смех сочился у нас из каждой поры на коже. Ив приказал дать занавес и извинился перед зрителями, которые несмотря ни на что с восторгом отнеслись к такому представлению.

Пришлось взять себя в руки и доиграть пьесу…

The show must go on.

Глава VIII. Винегрет

Есть люди, которые всю жизнь ищут тайну философского камня, того, что обращает свинец в золото.

Я же знавал одного алхимика, который открыл секрет соуса «винегрет».

Винегрет — это немыслимое соединение двух несмешиваемых ингредиентов.

В жизни «детство» и «уходящее время» — как растительное масло и уксус.

Можно сколько угодно биться, пытаясь примирить их друг с другом, но стоит только остановиться, как одно из них немедленно берет верх над другим.

Ив Робер открыл секрет изготовления такого винегрета.

Бебер так и не расстался с омнибусом. Он избежал того трудного возраста, когда приходится сражаться с пуговицами и прыщами.

Что бы он ни примерял — короткие штанишки, пижаму Филиппа Нуаре или усы Жана Рошфора, в любом возрасте он в какой-то мере оставался десятилетним мальчишкой.

Когда он занимался режиссурой, он не говорил «Мотор!», он говорил: «Играем!»

Как будто творчество сводилось к развлечению.

Ну меня-то уговаривать не надо, развлечения — это мой конек. Если бы у нас были знаки различия, то мне по части развлечений дали бы черный пояс… Конечно, время от времени я работаю — чтобы отдохнуть. Но если меня настойчиво уговаривают еще и позабавиться, это провокация.

В «Высоком блондине» я известный скрипач. Ив особенно следил за тем, чтобы гардероб у меня был безупречный. А вот это как раз значило требовать от меня слишком многого.

Начинаем снимать сцену…

— Мотор!

— А вас я…

— Стоп! Гример! Там что, написано, что он по совместительству автомеханик?

— Да нет…

— Тогда что у него с руками? Уведите его, пусть отмоет руки.

Через пятнадцать минут все сначала.

— Мотор!

— А вас я…

— Стоп! Гример, где он мыл руки?

— Ну… во дворе… Чтоб не терять времени, мы не пошли в фургон.

— И что он в это время делал?

— Ну… присел.

— Присел… Вот именно… Костюмер! Поменяйте ему брюки, у него сзади все белое.

Пятнадцать минут спустя.

— Мотор!

— А вас я…

— Стоп! Костюмер! Вы ему брюки поменяли?

— Ну да…

— И как это произошло?

— Ну он пошел в фургончик, снял брюки…

— Так, снял брюки… А потом?

— Ну я пошла за другими…

— Так…

— И он их надел…

— Это все? Постарайтесь вспомнить точно, что произошло. Это очень важно. Не упускайте ни единой детали.

— Ах да! Он попросил стакан воды.

— Стакан воды… Продолжайте, мне интересно.

— Ну я пошла за водой, а он пока надел ботинки.

— Сам надел?

— Ну да, сам…

— И вы, значит, его оставили, а он надел свои собственные ботинки…

— Да, я его оставила, и он надел ботинки… (До нее наконец доходит.) Свои… собственные…

И так могло длиться часами. Даже когда господин Ив хотел рассердиться, маленький Бебер в своем уголке смеялся до колик.

Наша первая встреча состоялась на прослушивании актеров для театральной постановки, где у него была главная роль. Там были очень хорошие артисты, гораздо более опытные, чем я, но поди пойми, почему он выбрал именно меня.

Мы играли серьезную, статичную пьесу. Но поди пойми, почему он вскоре предложил мне подвижную и забавную роль в «Александре Блаженном».

Я был начинающим актером, и поди пойми, почему он заставил меня начать писать и стал продюсером первого фильма, который я снял как режиссер, — «Рассеянный».

Поди пойми…

Что он увидел такого, о чем не знал я сам? Может, ту самую упорную жажду счастья? Не знаю.

Как бы то ни было, а он пошел на риск.

Встреча — это всегда риск. Пари.

Конечно, риск может не оправдаться, и пари можно проиграть, но это игра, и порой ожидания не оправдываются.

Нельзя позволить себе экономить на боли, если хочешь, чтобы у тебя в жизни были стоящие встречи.

Такие встречи, в которых вроде бы и нет ничего особенного, но они меняют все.

В киношных кругах, где большинство добрых джиннов чуть что лезут в бутылку, мне с лихвой хватало поводов озлобиться, замкнуться, запереться на тысячу замков.

Зато войти в кино вместе с Ивом — это неоценимый подарок. Он научил меня жить, распахнув двери настежь. Он показал мне, как можно слушать кого-то, не задаваясь вопросом, а зачем он это говорит.

Он научил меня, что неискушенность и доброта Вебера — не слабость, а дар, который нужно беречь.

А сберечь его легче всего, позволив ему играть на корабле, плывущем по «утиной заводи», на том корабле, что называется «Ноев ковчег», или «клан», или просто как его фильм — «Друзья-приятели».

Я слишком много вижу вокруг людей, которые решили отправить своего Вебера в чулан. Они и не подозревают, что в один прекрасный день он вылезет оттуда и предъявит им счет.

Наверно, так случилось и с Ивом перед самым его уходом. Но ему не стоило беспокоиться. Ребенку, которым он был когда-то, он мог смотреть прямо в глаза. Не склоняя головы. Он никогда его не бросал. И никогда не отправлял в чулан.

Видимо, Бебер мог гордиться Ивом. По крайней мере так же, как Ив любил Бебера.

Он сделал все, чтоб тот сказал ему:

«Я все одно с тобой, как бы жизнь ни повернулась».

И я верю, он так и сказал.

Глава IX. Тот самый Жан, или Сила и спокойствие

— Билет второго класса до Шартра, пожалуйста…

Полночь, и, как всегда по вечерам, я собираюсь сесть в последний поезд. Как всегда, дежурный кассир не торопясь выписывает билет, словом, все как всегда… Только вдруг у меня из-за плеча доносится писклявый голосок, который восклицает:

— Значит, он опять за свое!

До кассира доходит не сразу. Голосок продолжает:

— Он покупает у вас билет второго класса, а сам всегда садится ко мне, в первый!

Писклявый голосок — это Карме. Он тоже играл в театре, он тоже садился в шартрский поезд, потому что на следующее утро ему тоже предстояло участвовать в съемках нового фильма Ива Робера «Александр Блаженный». С той только разницей, что у него-то этот фильм был не первый и он мог покупать себе билеты первого класса хоть на целый вагон.

После такого подлого нападения под пристальным взглядом железнодорожного чиновника мне надо было реагировать немедленно: я тут же взял и покраснел! Естественно, Карме не стал ждать, когда я включу зеленый свет, и стартовал по новой:

— Я слишком уважаю железнодорожный транспорт, чтобы позволить этому негодяю совершать его позорные проделки! Тем более если он будет этим заниматься каждый день — это может повлечь финансовые затруднения для вашей глубокоуважаемой компании, господин дежурный кассир!

Он встал в одну из своих любимых поз — позу француза, очень среднего, очень скромного и очень обиженного. То был один из образов его репертуара, и он удавался ему лучше всего, и он никогда не упускал случая с привычной ловкостью сыграть его на публике. Надо сказать, он ничего так не любил, как публично рассыпаться в ханжеских поклонах перед первым попавшимся мелким чиновником. Видеть, как раздувается от гордости грудь собеседника, изумленного тем, что ему придают такое значение, — это доставляло ему неописуемое удовольствие.

И в этот раз он попал точно в цель. Внезапно я увидел, как над глазом в окошке выросла подозрительно нахмуренная бровь:

— Это что, правда?

Я, естественно, запротестовал, нервно улыбаясь:

— Да вовсе нет, господин чиновник! Он шутит, это мой друг!

— Что? Друг! Я? Ему? — возражает Жан. — Да за кого вы меня принимаете? Я никогда друзей не выдавал, господин кассир! Даже во время войны!

Тут я перехожу в контратаку:

— Неужели даже евреев не выдавал?

— Евреев доводилось, как же без этого, но они же не друзья!

— Ну это ничего… — к сожалению, подытожил кассир, совершенно сбитый с толку нашим запутанным выяснением отношений.

— Так что берем? — глядя на меня в упор, снова спросил он. — Первый класс или второй?

— Второй!

Карме не загнать меня в западню, в любом случае, ни мой кошелек, ни я сам не располагали такими возможностями.

— А мне первый, — заявил Карме.

— Минутку. Вот второй, — произнес кассир.

— Нет, я просил первый.

— Я и говорю, что второй билет я даю вам — в первый класс…

— А он мне нужен?

— Первый класс?

— Нет, второй билет.

Из окошка послышался тяжелый вздох. По всей видимости, до кассира не дошло, а если до кого-то не доходит, то нас это только подстегивает.

— Так ты что, поедешь со мной во втором классе? — удивленно спрашиваю я.

— Я? Во втором? Это со мной точно будет в первый раз!

— Но когда я в первый раз тебя увидел, ты ехал вторым!

— Зато со второго раза я ездил только первым!

Тогда из окошка послышалось глухое урчание кассира, судорожно сжимавшего билетную книжку, и из переговорного устройства раздался нечеловеческий вопль:

— Так! Даю первому второй, а второму первый!

Он нас уложил одной левой. Добавить было нечего. Вместо заключения Карме только и смог, что обернуться ко мне и провозгласить:

— И чтобы я вас в своем вагоне не видел! Предупреждаю, я, ни минуты не раздумывая, сообщу контролеру!

Он дождался, когда мы удобно устроились в вагоне первого класса, чтобы вволю посмеяться. После недавнего позора я немного на него дулся. И чем больше я дулся, тем громче он хохотал. И тогда я снял брюки.

Да, я знаю, брюки тут совершенно ни при чем. Я снял их не для того, чтобы его отвлечь, а потому, что все так делали. Мы были единственными пассажирами в тот поздний час и знали одну маленькую хитрость заядлых путешественников: чтобы отгладить брюки, их расстилали между откидной крышкой и сиденьем.

И вот уже мы преспокойно развалились в купе в одних трусах.

Примерно полчаса мы разглядывали проплывающих мимо коров, и вдруг поезд остановился. Рамбуйе. Единственная остановка перед пунктом прибытия. Тут совершенно неожиданно в поезд входит контролер и направляется в наше уютное гнездышко. Неужели он зайдет к нам вот так, без стука и уведомления, в этот поздний час? Сомнения боролись со страхом.

Мне было видно, как приближается по коридору зловещая фигура этого Носферату в форменной фуражке, ночного врага всех, кто безмятежно проветривает трусы, и страх победил. Прежде чем паника схватила меня за задницу, я сказал Жану с глупой самоуверенностью человека, полагающего, что он нашел гениальную идею: «А я скажу ему, что не знаю, куда дел свой билет».

Готов согласиться: да, выдумка не блестящая. С одной стороны, потому, что при таком раскладе нечего было вообще покупать билет. А с другой стороны, если наш вечерний посетитель вдобавок ко всему настроен воинственно, то я рискую заплатить штраф за безбилетный проезд — гораздо более значительную сумму, чем разница в классе вагона.

Так нет же. Рефлекс одержал верх над здравым смыслом. Я недолго думая решил, что забывчивость простительна, а если меня уличат в мелочной погоне за выгодой, это будет унизительно. Остатки воспитания сделали выбор за меня. И речи не могло быть о том, чтобы непрошеный гость смотрел на меня с презрением, и, чтобы дорого продать свою честь, я встал, широко расставил ноги, высоко поднял подбородок и обнаружил, что трусы на мне надеты задом наперед.

Я играл, я потерпел поражение, ну что ж… Но кое-что в тот момент отличало нас с Жаном друг от друга. Я играл только в силу необходимости и только вполсилы, тогда как его единственной потребностью была игра, и он играл сколько хватало сил.

И вот контролер открыл дверь. Хотя ему по долгу службы давно полагалось знать, что в поездах зад и перед одинаковы, он все же вздрогнул, обнаружив двух юных красавцев, которыми мы по сути не были, разгуливающих в нижнем белье.

Жан невозмутимо шагнул к двери, поправляя воображаемый халат, словно хозяин, застигнутый на пороге собственных частных апартаментов.

— Простите великодушно наш наряд, господин контролер, надеюсь, вы не усмотрите в нем какого-либо неуважения к вашим служебным обязанностям, лично я безмерно уважаю как французские железные дороги, так и их представителей. Но, видите ли, мы бедные артисты, что скитаются по дорогам в поисках куска хлеба.

И т. д.

На съемках фильма «Это не я, это — он»

Кадр из фильма «Сто один рецепт влюбленного повара»

Кадр из фильма «Близнец»

С режиссером Жераром Ури

Из фильма «Не упускай из виду»

Из фильма «Высокий блондин в черном ботинке»

Из фильма «Я застенчив, но лечусь»

Кадр из фильма «Игрушка»

С женой в Москве на церемонии вручения премии «Золотой Орел»

Затем на контролера обрушился поток елейных речей, к чему тот оказался абсолютно не готов. Слегка оглушенный, он все же нашел в себе силы слабо кивнуть и прошептать, что хотел бы взглянуть на наши билеты.

Жан выполнил его просьбу с ужимками и реверансами и был неподражаем, в то время как я безуспешно шарил по карманам — пиджака, а не трусов, — недоуменно охая:

— Просто невероятно! Куда же я мог его подевать?

— Господин контролер, он только делает вид, будто ищет, билет у него вон там, в верхнем кармане. Билет второго класса, взгляните-ка…

И недрогнувшей рукой Карме залез в вышеуказанный карман и вытащил оттуда мой несчастный билет.

После чего он разразился нескончаемой речью о своей любви к Национальному обществу железных дорог, особо подчеркивая, что ему невыносима мысль о том, чтобы это общество кто-то обирал, что он, кстати, лично подписался на газету «Жизнь на рельсах» и т. д. Затем он стал распекать меня и читать нотации, к чему с гордостью присоединился контролер. Карме был в восторге. Несчастный контролер совершенно разошелся и гнал его текст, ему же оставалось лишь расставлять знаки препинания, добавляя «Вот видишь!» в конце каждой фразы.

Да уж, увидел я достаточно! Мне мигом выписали штраф, без которого я предпочел бы обойтись. И в то же время мне преподнесли незабываемый урок. Я впервые стал свидетелем его попытки подчинить мир волшебству, к чему он неизменно стремился: с ним любая деталь повседневной жизни могла превратиться в сцену, достойную антологии. Стоило только приложить немного усилий. Действительно, если смотреть с этой точки зрения, нет ничего трагичней, чем серьезность. Думается, за такой урок не жалко заплатить штраф, тем более что за ним последовала целая серия подобных уроков.

Раз уж мы об этом заговорили: трусы, например, составляли для Карме самую важную часть костюма. Главную. Основополагающую.

Для нормального человека трусы — всего-навсего кусок ткани, надеваемый под брюки, интимная вещица, которую видит лишь горстка посвященных, в числе которых жены и товарищи по раздевалке.

Для него трусы были знаменем, синим вымпелом, стягом, который являют миру при каждом удобном, а еще лучше — неудобном случае.

Брюки исполняли всего лишь функцию покрывала, брошенного на монумент в ожидании торжественного открытия. Покрывало спадает — и перед глазами возникает конная статуя маршала Жоффа или застывшего в раздумье Мольера. У Карме же стоило дернуть за веревочку, как взору открывались трусы цвета ляпис-лазури, они щедро демонстрировались при малейшем всплеске патриотических чувств.

Как-то он одолжил мне пару трусов, чтоб я искупался у него в бассейне, и я, возможно, не сразу оценил оказанную мне честь. Признаюсь как на духу (и каюсь, каюсь), я согрешил и нанес Карме урон моральный и материальный — ушел в его трусах.

Через месяц он позвонил мне и попросил вернуть сокровище. Естественно, через месяц я уже не помнил, куда их сунул. И нет чтобы сознаться в небрежном обращении с трусами! Я еще надеялся их найти и обещал ему выполнить просьбу. А потом… жизнь, знаете ли, иногда складывается так, что про трусы как-то забываешь. Допускаю, что ему это могло показаться странным, но у меня, по крайней мере, так бывало. Словом, я снова про них забыл.

Еще через месяц я получаю заказное письмо, чистейший образчик канцелярского стиля, предписывающее мне немедленно вернуть Карме предмет личной собственности. Я развеселился. А зря.

Я получал бесчисленное множество все более и более категоричных уведомлений. Их было столько, что я пошел в ближайший магазин, купил ему лучшие синие трусы, какие там только были, и отослал ему. Ответ пришел незамедлительно. Трусы, отправленные экспресс-почтой, были брошены мне в лицо с такими простыми словами: «Вор! Они не мои!»

Все это продолжалось долгие месяцы, пока однажды ноябрьским вечером я не включил радио и не узнал его голос:

«Пользуясь случаем, я хотел бы потребовать у Пьера Ришара, чтобы тот немедленно вернул мне синие трусы. Вы понимаете, — жаловался он ведущему передачи, — дело не в деньгах! Трусы были подарены женщиной, которую я глубоко любил. Они мне дороги как память, а это бесценно. Услышь меня, Пьер, — умолял он с бесконечной скорбью в голосе, — верни мне трусы!»

Владея голосом, как оперный певец, он мастерски применил тремоло: мне даже показалось, что его собеседник едва сдерживает рыдания.

Почта, которую я получал до того дня, была просто ничем по сравнению с лавиной писем от негодующих радиослушателей, которая обрушилась на радио. В последующие дни я периодически ловил на себе возмущенные взгляды прохожих, солидарных с санкюлотом Карме.

Утешает меня в глубине души то, что этот всенародный порыв поддержки со стороны слушателей кроме многочисленных писем наверняка принес ему, к его великой радости, несметное количество синих трусов.

Глава Х. Знавал я врунов

Вранье — что-то вроде матча по боксу.

Зрителем быть доводилось, и не раз, но сам не участвовал.

Уж поверьте на слово…

Во вранье, как в боксе, есть любители и есть профессионалы.

Есть вранье любительское, способное довести вас до белого каления, потому что вас откровенно считают кретином, и есть профессиональное передергивание, или высший пилотаж вранья, каким владеют только актеры, и, в отличие от остальных случаев, оно доставляет мне истинное удовольствие.

Итак, как-то раз столкнулся я с враньем. Или так: знавал я одного вруна…

И звали его Бернар Блие.

Он был виртуозом, филигранщиком. Кружевницей, плетущей лживые отговорки, канатоходцем, скользящим от одного сомнительного доказательства к другому…

…к тому же олимпийским чемпионом по загадочным улыбкам и обладателем невинного взора семилетнего мальчика.

Словом, как и во многих других областях, здесь он не имел себе равных.

Я оценил это с самого начала нашей совместной работы на «Рассеянном».

Надо сказать, я оказывал ему лишь умеренное сопротивление.

Встаньте на мое место. Я снимаю свой первый фильм как режиссер, и мне выпадает работать с таким титаном, как Блие! Я был никто, а он — всё. Я снимал свой первый фильм, а он — свой сто сороковой.

Ему полагалось мне подчиняться, а трясся от ужаса я!

Вы представляете, ну как я скажу ему: «Тут сделайте так, а там эдак». «Слабовато вышло, Бернар! Придется переснять!»

Тем более что за ним установилась репутация человека не слишком сговорчивого, особенно в общении с кретинами. А поскольку невозможно знать наверняка, что ты не кретин, то я на всякий случай вел себя осторожно.

Однажды утром он пришел на съемки в глубокой задумчивости. Под задумчивостью я подразумеваю тонкое сочетание лени и дурного настроения. В общем, был не в духе и не горел желанием работать.

Нам предстояло снять длинный монолог на фоне долгого путешествия по длинному коридору.

По дороге мы сталкивались с артистами массовки, которые выходили из одного кабинета и тут же исчезали в другом, — словом, жизнь кипела, как на заводе в разгар рабочего дня.

— Пьер, я хочу тебе кое-что сказать.

Я: — Слушаю тебя, Бернар.

Блие: — Мне тут пришла в голову одна мысль… А что если мне взять в руки папку?

Я: — Папку?

Блие: — Да, папку.

Я: — Да зачем?

Блие: — Да затем, что я директор! А у любого уважающего себя директора в руках папка!

Я: — Да… Но… Как хотите, Бернар. Ассистент!

Ассистент: — Да?

Я: — Дайте ему папку!

Ассистент: — О ля-ля!

Я: — Что «о ля-ля»?

Ассистент (подходит ко мне и шепчет мне на ухо).

— Он не выучил текст…

Я: — Прости, что?

Ассистент: — Я его знаю, когда он не знает текста, он всегда требует папку и кладет туда текст.

Я: — Но он же не всегда играет директоров…

Ассистент: — Ну и что? Когда он военный, то требует штабную карту, когда сидит в ресторане — просит меню… Я знаю одно: если он не выучил текст, то способен потребовать бортовой журнал даже в дельтаплане! Вот увидишь, он в начале сцены откроет папку.

Я: — Надо же… Ну… Мотор, снимаем! Вперед, Бернар.

Блие (оглядывается по сторонам и открывает папку). «Итак, Фигье, сегодня у вас назначена встреча с Гастье. Это очень важный клиент, и он…» (Ищет строку.)

Проблема в том, что чтение текста на ходу довольно затруднительно. Чтобы читать, надо смотреть вниз, а чтобы видеть, куда идешь, надо смотреть вперед, а когда снова опускаешь глаза, чтобы читать дальше, уже не помнишь, где остановился, а пока найдешь, образуется маленькая заминка, которая вполне может показаться большим провалом в памяти.

Случилась заминка. Тогда я сказал:

— Стоп!

Блие: — Почему ты сказал «стоп»?

Я: — Потому что была заминка и я решил, что ты забыл текст.

Блие: — Да вовсе нет, я не забыл, это просто пауза! Ты что, хотел, чтоб я гнал весь текст без выражения, без запятых, без точек, без ничего?

Я: — Нет, конечно.

Блие: — И что ж тогда?

Я: — Прости, Бернар, я был не прав!

Блие: — Ей-богу, что за люди, все переврут!

Я: — Сейчас переснимем! Мотор! Поехали!

Блие (открывая папку). «Итак, Фигье, сегодня у вас назначена встреча с Гастье. Это очень важный клиент, и он требует полной конфиденциальности своей… своей… ну, в общем, этой…» Все, стоп, забыл!

Я: — Ой, прости, Бернар, я думал, это пауза!

Блие: — А вот этого типа здесь не было.

Я: — Что ты сказал?

Блие: — Статиста. На репетиции его здесь не было.

Я: — Да нет, он был, Бернар.

Блие: — Нет, его не было! А тут он открыл дверь и отвлек меня!

Я: — Ах да. Да, теперь я тоже по…

Блие: — Его тут не было!

Я: — Его тут… (Статисту.) На репетиции вас тут не было.

Статист: — Был, господин Ришар!

И тут я поймал взгляд Бернара. Это не был взгляд семилетнего мальчугана, а кого-то другого, сердитого человека. Воинственного. Мясника с Батиньольской бойни. Тот, кто никогда не видал Бернара в такие моменты, не сможет понять, как я перепугался.

И отважно завопил на статиста:

— Нет, вас здесь не было!

Ассистент, прекрасно знавший эту пьесу, вставил свою реплику:

— И правда, вас здесь не было!

Статист: — Неужели?

Статист и сам сообразил, что теперь настал его черед, и он один против нас всех. Он быстро смекнул, что выбор у него невелик: либо настаивать, либо согласиться, поэтому после секундного колебания он сказал:

— Да ладно, чего уж… Не было меня.

Я: — Вот видите! Из-за вас Бернар сбился! Нехорошо, очень нехорошо!

Ассистент: — И правда, нехорошо.

Я: — Вот именно. Значит, вы открываете дверь только после того, как он пройдет. Как мы уже говорили.

Ассистент: — И тогда он не попадет в кадр.

Я: — Вот именно! Э-э, то есть как это?

Ассистент: — Если он откроет дверь после, то не попадет в кадр.

Я: — Да… И прекрасно! Пусть сидит в комнате, мы на него и так насмотрелись! Мотор! Давай, Бернар…

Блие: «Итак, Фигье, сегодня у вас назначена встреча с Гастье. Это очень важный клиент, и он требует полной конфиденциальности о характере продукции, потому что… В туалете слили воду! В туалете слили воду, когда я говорил.

Я: — Я ничего не слышал. Кто ходил в туалет во время съемки?

Ассистент: — Никто…

Блие: — Я слышал, кто-то слил воду в туалете!

Я: — Бернар, ну посмотри, в туалете никого не… (Я открываю дверь.) А вы что здесь делаете?

Статист: — Вы же сказали не выходить, я и не выхожу!

Я: — Это еще не повод сливать воду!

Статист: — Но я не сливал воду, господин Ришар!

Я (Бернару). — Он не сливал воду!

Блие: — Сливал, сливал! Я слышал! Он слил воду!

Я (статисту). — Он слышал!

Блие: — Я даже сбился из-за этого!

Статист: — Но, господин Ришар, как я мог слить воду и не заметить?

Я: — Послушайте, Бернару все-таки лучше знать! Если он слышал, значит, вы эту воду слили!

Статист: — Неужели? Ну ладно, пусть… слил я воду…

Я: — Ну что ж, начнем сначала!

Словом, он испробовал все. Под конец он прицепился к тексту: он, видите ли, был так плохо написан, так сумбурен и т. д. Наконец с семнадцатого дубля мы сняли сцену…

Он в конце концов выучил текст наизусть! Еще бы, времени у него было предостаточно! Он вернул мне папку, упрекнув за то, что я посоветовал ему взять ее в руки: папка все время мешала ему играть…

А после, вечером, когда все разошлись, он пришел ко мне… Со смущенным и покаянным видом человека, который хочет раз и навсегда купить себе чистую совесть.

— Прости, Пьер… Утром я проснулся и вспомнил, что сегодня годовщина смерти моего отца, у меня в голове помутилось.

— Я понимаю, Бернар. Если бы я знал, то сократил бы сцену в коридоре.

— Лучше текст… лучше б ты текст сократил, мне б стало легче… хоть немного!

Он с великим трудом подавил подкатившее к горлу рыдание и ушел, унося с собой свою грузную тень. Со спины мне было видно, как он рукавом украдкой вытирает глаза. Убедился, что я увидел, что он не хочет, чтоб я это видел, и исчез…

Ассистент режиссера подошел ко мне и прошептал на ухо:

— Годовщина смерти отца у него была неделю назад.

Вот так. Он не сдавался до самого конца.

Однако именно благодаря последней детали его вранье становилось скорее забавным, чем несносным, ведь с датами не поспоришь. Значит, в глубине души он знал, что бессовестно врет.

Несомненно, есть два разряда врунов: любители, которым нет прощения, которые попадаются на собственных выдумках, и профессионалы, такие, как Бернар Блие, которые в глубине души все прекрасно понимают, но развлекаются.

…Хотя я сам… Для меня вранье — вроде бокса. Зрителем бывал, и не раз, а самому не доводилось…

Уж поверьте на слово…

Глава XI. Друзья

Особенно я люблю в жизни моменты, которые можно провести с друзьями: они знают тебя настолько хорошо, что понимают без слов. И это молчание прекрасно.

Надо сказать, что нам, мужчинам, свойственна стыдливость. И какие-то вещи просто так, по-приятельски, мы друг другу не говорим.

Девушку можно поцеловать, погладить по головке, сказать: «Я люблю тебя».

Друга можно хлопнуть по спине, посмеяться над ним беззлобно и сказать ему: «Ну, ты как?»

Карме и Блие прекрасно это понимали.

Уж они-то друг друга любили… по-мужски, не говоря об этом вслух, молча.

Однако, если на кого-то накатывает волна любви к кому-то, чувства просятся наружу, и нет сил сдержать напор.

И тогда… они давали себе волю — и пукали.

Но учтите! Пукали не приниженно, не вульгарно! Не просто так, не формально, не от нечего делать!

Нет! Это было основательно, весомо, исполнено глубокого смысла, с щемящими нотками истинной дружбы… А сколько в этом было душевной чистоты…

Мне встречались люди, жившие в полном согласии, но трудно представить себе более созвучную пару. Воистину, они спелись. То был могучий выброс дружеских чувств.

Видели б вы их за ужином…

Не выставляя чувства напоказ, они обменивались полными нежности взглядами и вели негромкую перекличку под столом — на своем языке, понятном только им двоим… и отражавшем малейшие нюансы чувств, от тихого «Привет, привет» до исчерпывающего «Просто мы вместе, дорогой ты мой человек…».

То были Монтень и Ла Боэси[4] тяжелой артиллерии.

Их дружба была тихой гаванью, в чьи воды никто не смел вторгаться.

Слова были ни к чему, чувствовалось, что между ними нет недомолвок. Это просто витало в воздухе.

Вот именно, витало.

Ах, какое же счастье я испытывал, оказавшись в самой гуще непрекращающейся перестрелки двух преданных друзей, как славно было окунуться в эту атмосферу братства.

При любых обстоятельствах: в машине, перед съемкой, во время съемки… Дошло до того, что они записали на моем автоответчике весьма своеобразный и глубоко личный звуковой сигнал.

С радостью внимая свидетельствам распиравших их чувств, сам я был не способен ответить им тем же. Жалкие остатки аристократического воспитания не позволяли мне дать волю эмоциям, а ведь мне, красневшему при слове «стул», потому что тот бывает жидким, столько хотелось им сказать, так много всего просилось наружу…

— Ты сам не знаешь, что теряешь, — говорил мне Карме. — Вредно держать все в себе.

В один прекрасный день они решили раз и навсегда посвятить меня в нюансы желудочно-кишечной грамматики.

Снимали «Высокого блондина». Мы с Жаном и Бернаром обитали в одном фургончике.

За вычетом Иветты — костюмерши, которая заходила туда перед нашим выходом на съемочную площадку, — то была только наша территория, так сказать, святая святых.

Иветта еще не пришла, и, как всегда в ожидании ее, мы попивали кофе, как вдруг они оба встали — с необычайно торжественным видом.

Видимо, их официальным представителем выступал Жан, потому что он, пристально глядя мне в глаза, сказал:

— Пьер, нам надо поговорить.

Карме, одетый в клетчатые трусы, выпрямился и застыл; казалось, он с трудом подбирает слова от волнения.

Блие, одетый в трусы с кармашками, стоял, выпятив живот, и вздохи нетерпения колыхали его монументальное чрево.

Торжественный момент. Они хотели убедить меня, не знали как, но оба сознавали: сейчас или никогда.

Ну и наконец после продолжительной паузы, по-моему, первым вступил Карме…

Как вам это описать?

Как верно предать то, что я видел и слышал, как отразить глубокий лиризм их выступления? Конечно, это не дословно, но воспринял я это именно так.

Он тихий пук издал — как шелест крыльев птички,

Метафорически изобразив кавычки.

«Вот вам название», — сказал, и в тот же миг

Невиданный букет передо мной возник.

Прислушайтесь, друзья, как много в звуке этом —

Пук праздничных цветов, испуг от града летом,

Как сильно в ноздри бьет громокипящий вал!

Кто может выжить и воскликнуть «Не попал!»?

Тот настоящий друг, чьи помыслы не мелки,

Кто с честью выйдет из подобной переделки,

Не будем же себя удерживать ни в чем

И с буйной яростью к пристрелке перейдем!

Любезному Карме знакомо это дело:

Он мастер ягодиц в искусстве артобстрела!

Однако не стерпел заносчивый Бернар —

Его перпетуум в ответ нанес удар.

Карме запнулся и, застыв как истукан,

Издал короткий звук, как неисправный кран.

Тогда вскричал Блие: «Мой друг, вы слишком кратки!

А сколько бы могли об этом недостатке —

Верней, достоинстве — вы разного сказать!

Задиристо: „Трещит… Большой печи под стать!"

Напыщенно: „О Пук! Тебя без проволочки

Я с буквы прописной пишу и с красной строчки!“

Простецки: „Ей же ей, а мой-то тем хорош,

Что даже носом ты в ответ не поведешь! “

Учено:,Крепковат… И бархатист при этом,

Да он бургундское забьет своим букетом! “

Напевно: „Если я найти не в силах слов,

Он тут как тут, и вот уже мотив готов!“

По-рыцарски: „Мой друг, к тебе взываю кротко —

Ты беден, так прими два этих самородка!“

Заносчиво: „Стучат, когда хотят войти.

Мой, выходя, стучит… Счастливого пути!»

Был раздосадован Карме — скажи на милость!

Но многословие Блие не прекратилось:

Чуть-чуть переведя свой непокорный дух,

Он с удовольствием продолжил чтенье вслух.

Он вспомнил басенку о некоей Пердетте,

Разбившей вдребезги горшочек с молоком:

Был этот звук сродни веселой оперетте,

А у Пердетты зад торчал большим горшком.

Блие припомнил всех из басенки: быков,

Коров, свиней, цыплят… И тут лишился слов.

Запал его угас. Но был другой, отличный,

Который вел в туннель… в породе ягодичной…

Карме потужился — и был заметно рад,

Хотя и удивлен и даже бледноват.

Но тут Блие опять пошел к заветной цели

И предложил ему сразиться на дуэли,

На музыкальной, и его веселый джаз

Страницы Библии озвучил в тот же час.

Он с Книги Бытия вел соло увлеченно…

Когда же трубный глас у стен Иерихона

Раздался наконец, Карме решил: пора!

Что там Пердетта? Ведь теперь его игра!

И авиация, ведомая судьбой,

Вслед инфантерии уже вступила в бой.

Какой был славный залп! Как дуэлянты спелись!

И натрудились до того, что перегрелись.

Стояли голыши, треща, как пугачи,

Как будто шла стрельба петардами в ночи![5]

Они закончили, исчерпав запас аргументов, и, повторив пару реплик на бис, обратили свой взор на меня. Заключительное слово друзья уступали мне, но я не собрался с духом.

В конце концов победило время, поскольку ровно в восемь — пук в пук — в окне показалась несчастная Иветта! Меня спас гонг!

Едва успев накинуть халаты, мы вышли как ни в чем не бывало, даже поприветствовав ее на ходу. «Мы на минуточку». Она удивилась, но не остановилась.

Мы дали ей открыть дверь фургончика…

Сосчитали до трех — каждый на свой манер…

Те слова, что она пронзительно тогда прокричала, пусть останутся достоянием истории.

Прошло много лет, я был в Соединенных Штатах. Раздался звонок, и мне сообщили, что Карме испустил свой последний вздох.

Несмотря на все старания, на похороны я не успел. Вернувшись в Париж, я первым делом навестил его — на Монпарнасском кладбище.

Могилу удалось найти не сразу. Карме при жизни тоже был не слишком заметен.

Ее еще не успели привести в порядок. О нем этого никогда нельзя было сказать…

И тогда я присел в сторонке.

И стал чего-то ждать, но ничего не произошло.

Иногда в жизни такое бывает — даже с друзьями… С ним — никогда.

С ним, наоборот, неведомо что случалось именно вдруг, когда никто не ждал. А тут вдруг — ничего… Значит, и вправду конец.

Что за жизнь такая сволочная — взяла и прошла.

В моей душе бурлили слова любви, которые я так ему и не сказал и теперь уже не скажу никогда.

Ты был прав, старик, нехорошо держать все в себе.

Что мне теперь со всем этим делать?..

Так мне и надо.

И вдруг…

…впервые в жизни…

меня прорвало.

Я верю, он все видел и смеялся.

Я верю…

Глава XII. Актер или зэк?

Актер или зэк?

Я впервые задумался над этим вопросом в тюрьме.

Дело было во Френе…

Я там не сидел, я там работал.

Я там работал не надзирателем, я снимался.

В тот день мы снимали простую сцену: я адвокат и иду по тюрьме на встречу со своим клиентом.

Эта сцена была одновременно хорошей и плохой новостью.

Хорошей потому, что снималась целиком и, значит, не придется снимать в нескольких ракурсах.

Плохой потому, что снималась целиком и, значит, при малейшей ошибке надо начинать все сначала.

И начинать сначала что? Проход по коридору с вереницей тюремных камер.

За каждой дверью светилась пара глаз. И по мере того, как я проходил мимо решеток, глаза эти становились все грустнее…

Сцена завершалась последним планом и последним взглядом — самым унылым из всех.

— Давайте еще разок снимем, по-быстренькому! — уговаривал нас режиссер самым ласковым тоном.

Я вернулся к исходной точке в начале коридора.

Два раза, три раза, десять, двенадцать, и все время этот взгляд в конце, такой упорный и немигающий, как будто у того человека на глазах нет век.

На девятнадцатом дубле я услышал призыв последней пары глаз совершенно отчетливо.

И тогда я принял вид скромного и проницательного человека, который знает, что жизнь — нелегкая штука, и понимает, насколько жестоко со стороны кинозвезды являться сюда и бесстыдно демонстрировать свое легкомысленное искусство.

«Ну-ка, быстро, — говорю я себе, — где там у нас скромные, проникновенные слова… Э-э…»

— Как дела?

— Это ж сколько раз ты ходил туда-сюда?

— Я сделал девятнадцать дублей, а что?

— Да, старик… (Пауза.) Тебе не позавидуешь…

Я, кинозвезда, снимаюсь в фильме, в главной роли, написанной специально для меня, вся съемочная группа смотрит мне в рот… А он из своей камеры заявляет мне такое?

Совершенно сбитый с толку, я поспешно пытаюсь найти другие такие же скромные и проникновенные слова.

— Ладно, а вы-то чем в жизни занимаетесь?

— Захватом заложников. Правда, в этот раз дело сорвалось.

Нет, вы можете себе представить?

По его мнению, лучше один раз провалить план захвата и оказаться за решеткой, чем быть по эту сторону решетки и снимать план с девятнадцати дублей…

Вечером, по дороге домой, я все думал об этом разговоре.

Вопросы неотступно роились в голове.

Неужели он действительно счастливей меня?

Чего мне не хватает?

И вообще, что такое счастье?

Кстати, куда я засунул ключи?

И почему в мясном магазине всегда говорят: «Тут немного побольше, ничего?»

И прочие подобные вопросы, обычно осаждающие человека, когда он остается наедине с собой.

Если взять меня лично, то я частенько откладывал эти вопросы на потом, а смелость приберегал на завтра.

Но тут уж меня допекло! Я мертвой хваткой вцепился в проблему.

Так кто кого: актер зэка или наоборот?

Зэка сажают в темницу, актер работает в полутемном зале.

Актер — это стразы и норка… Зэк — это стрессы и нары…

Зэк сидит в тюрьме, актер в плену у славы.

Так.

Возьмем актера, назовем его Игрек, для удобства.

А заключенного — Игрок, чтобы было не так скучно.

Бандит каждое утро спозаранку готовит свой налет.

Актер каждый день с 14.30 готовится к выходу.

В час X бандит входит в банк.

В час X с четвертью — потому что вовремя начинать не получается никогда — актер выходит на сцену.

Если дело выгорает, бандит получает кучу бабок, и актер тоже получает кучу бабок.

Но если все сорвется, бандита посадят под замок, а актер не будет знать, куда податься.

После чего актер хочет, чтобы его снова взяли, а зэку плевать, его и так уже взяли.

Заключенный знает, что ему дали три года, а актер не знает, сколько ему маяться, два месяца или пожизненно…

Зэку дают и кров, и пищу, актер же не знает, на что купить еду. И что он тогда делает? Идет грабить банк, а потом в тюрьме организует театральный кружок.

Итак, что и требовалось доказать, факт налицо, я не нашел ответа на вопрос.

А ведь это не вопрос, а проблема!

Потому что хотя с виду и не скажешь, но мне тоже случается чувствовать себя как рыба без воды.

Мне тоже случается лить слезы над утраченным временем, и не только после чтения Пруста.

И если бы мне довелось еще раз увидеть того самого зэка, я бы задал ему один вопрос:

«А что такое счастье?»

Неотступно преследуемый этим вопросом, я неожиданно для себя снова оказался в тюрьме, горя желанием выяснить, что же он имел в виду.

Вот незадача. Тот парень накануне сбежал.

— Сбежал? Но почему?

— Поди пойми, — сказал мне тюремный надзиратель. — Должно быть, хотел «от счастья убежать, пока оно не скрылось». С заключенными такое иногда приключается. Люди живые, на месте им не сидится.

И он проводил меня до дверей: его взгляд из-под полуопущенных век светился мудростью, сочувствием к слабым и кое-чем еще, крепостью в 12, 5 градуса.

— Заходи в любое время, примем как родного. А за него не переживай: там, где он сейчас, ему наверняка лучше.

— Вы так считаете? А тогда, знаете ли… Скажите мне, а что такое счастье?

Услышав эти слова, Фред — да, его звали Фред, или Фрейд, уже не помню, — по-братски положил мне руку и дубинку на плечо.

— Счастье, — сказал он мне, поковыряв в носу, — счастье — это когда одна форма скуки сменяется другой.

И, больше ничего не добавив, он громко вздохнул и с силой толкнул дверь.

Я был так потрясен, что даже не услышал, как она с оглушительным грохотом захлопнулась за моей спиной.

Я стоял на тротуаре дурак-дураком и механически повторял бесценные, магические слова.

— Одна форма скуки сменяется другой… Одна другой…

Я обернулся к зловещей двери, глянул на вооруженную до зубцов тюремную стену и прокричал:

— Кто это сказал — вы или он?

— Это сказала Колетт!

И тут же заключенные, видимо озабоченные тем же вопросом, начали кричать и трясти решетки:

— Гони Колетт! Гони Колетт!

Звучало как «Оголи Колетт! Оголи Колетт!»

А я уходил все дальше от тюрьмы и чувствовал себя свободным и словно бы освещенным изнутри посетившим меня откровением…

Так, значит, вот оно, все то, чего я искал.

Выходит, счастье заключено в одной нехитрой фразе.

«Оголи Колетт»…

Глава XIII. Мирей и ее ларчик с драгоценностями

Однажды я был в 75 сантиметрах от блаженства, может, даже в 70… Нет, просто раз уж разговор зашел о Колетт… Как-никак я снимался с Мирей Дарк, причем голой.

То есть… «голая Мирей Дарк» — это, конечно, не больше чем набор слов и совершенно не соответствует действительности. Невозможно совместить в голове такую прелесть и такую пошлость. Это так же невероятно, как «кружева из кислой капусты» или «ажурные чулки на кнопках».

Особенно в такой момент, как тогда… Вне времени… За пределами реальности…

Мне кажется, никогда я не забуду восхитительный изгиб ее бедер, прозрачную светящуюся кожу и взгляд, острый, как бензопила.

Да, стальной взгляд бензопилы, потому что она дала строжайшие указания и твердо была намерена добиться их соблюдения. Ее тоже надо понять: как-никак она должна была совершенно голой войти в комнату и потом лечь ко мне в постель. Поэтому еще до начала съемок она выгнала с площадки почти всю группу, а потом обернулась ко мне: «Пьер, ты смотришь мне в глаза! А если вздумаешь взглянуть куда-нибудь еще, то так получишь!»

И поехало… МОТОР!

Она снимает пеньюар.

Спиной к камере идет ко мне… Вот она приближается…

При каждом шаге ее волосы вздрагивают и озаряют всю комнату.

Тут нельзя даже сказать, что она притягивает свет, — она сама и есть свет.

В глаза, только в глаза, а не то получишь по морде, повторял я про себя…

Если взгляд сползет вниз, она мне вмажет…

Только в глаза… Тоже мне, легко сказать…

Ужасно тяжело смотреть человеку в глаза, никогда не знаешь, какой из двух выбрать, а тем более если 75 сантиметрами ниже… Всего ничего, 75 см…

Это выше сил человеческих…

Я перебрал все варианты, все тактические ходы, особенно самые смелые…

Я говорил себе: а если я просто обведу взглядом комнату?

Нет, ей это покажется подозрительным. Во-первых, с чего бы мне окидывать взглядом комнату, я же не монтер? И кроме того, она начеку и следит за малейшими отклонениями моего зрачка…

Можно взять и чихнуть. Дело верное, отличный повод наклонить голову, но если так, то придется переснимать дубль, а тут уж на меня накинется режиссер. Что же делать?

Соринка попала в глаз! Вот отличный способ начать косить глазом куда угодно. Ой, как щиплет, щиплет, раз… Да, но тут я совершаю серьезную ошибку: тру пальцем глаз и открыто указываю на объект преступления.

Как бы мне хотелось уметь смотреть разом во все стороны! Не как Жан-Клод Ван Дамм, а как Сартр. Один глаз пошел по ягоды, а другой его караулит. Гипнотизирую ее левым глазом, а правым осматриваю достопримечательности.

Прикидываю все возможности, не могу решиться. Решиться не могу, но чувствую, угадываю там, чуть ниже, маленькую неясную тень, которая зовет меня жалобным голоском…

— Ау-у!

— Да.

— Я тут!

— Знаю…

— Посмотри на меня!

— Нет!

Господи боже мой, не о чем говорить, всего-то 75 сантиметров, и к тому же 75 сантиметров на финише… Но на старте! У меня в глазу!

Вы только вдумайтесь: если взять расстояние от пункта А, откуда за мной следят, до пункта Б — не называть же это своим именем, — так вот, на покрытие этого расстояния моему зрачку надо отклониться на сколько? На 1,5 миллиметра, ну не будем мелочиться, на 2 миллиметра… Но именно эти чертовы два миллиметра ее больше всего и заботят!

Ну что же делать? Что же делать?!

«СТОП! СНЯТО!»

Слишком поздно… Передо мной была великолепная Мирей Дарк, ничем не прикрытая с ног до головы, а я даже не шелохнулся.

Я ничего не сделал… И, ничего не сделав, я нанес ей ужасное оскорбление. Я прекрасно понял это по тому, с каким укором она посмотрела на меня, когда шла одеваться. Она подумала, что, по моему мнению, это сказочное зрелище не стоит оплеухи. А ведь, если по-честному, будь вы на моем месте, вы пошли бы на куда больший риск, лишь бы взглянуть на ларчик с драгоценностями Мирей Дарк…

Глава XIV. Ури рыдает, Ури хохочет

Факультеты медицинских институтов, кафедры психологии, ученые из Академии наук могли бы с большой пользой для себя изучать его как феномен. Потому что Жерар Ури, безусловно, был человек феноменальный.

Когда я снимался в кино в роли разных недотеп, например в «Злоключениях Альфреда» или в «Невезучих», то я не только не причинял себе вреда — мне еще за это платили! Тогда как Ури совершенно бескорыстно преподнес мне невероятное количество катастроф, целый букет чудесных, неожиданных неприятностей, таких, что просто пальчики оближешь, фейерверк падений, череду ушибов, которые так и сыпались на его голову.

Как-то прохаживались мы с ним под ручку. Я на всякий случай положил руку сверху — так в случае чего легче отскочить… Да-да, с Жераром обыкновенная прогулка под ручку могла запросто закончиться переломом. Гуляем мы себе, значит, его рука снизу, моя сверху, по двору киностудии в Эпине, где мы снимали «Побег».

Он мне пересказывает какую-то беседу, которая у него состоялась с Лино Вентурой. «Лино мне сказал то-то, Лино мне сказал се-то» Я, честно говоря, слушал вполуха. То ли речь шла о сто первом конфликте Вентуры с кинокомпанией, то ли о его совершенно особенном способе готовить спагетти с соусом песто — уже не помню.

«И Лино мне говорит, — продолжает Жерар, остановившись, — мне в ногу воткнулся гвоздь».

Я не слишком уловил связь между гвоздем в ноге и макаронами в соусе песто, но, радуясь случаю изобразить внимательного слушателя, сказал:

— Лино напоролся на гвоздь, когда готовил макароны?

— Нет, — отвечает мне Жерар с кривой ухмылкой, — это я напоролся на гвоздь.

— Когда готовил спагетти?

Дались же мне эти спагетти! А как иначе было показать, какой интерес вызывает у меня беседа с ним?

— Да только что!

Я опустил глаза: действительно, из ботинка у него торчал длинный стальной штырь, и лилась кровь.

Я не знал, что делать. Не то чтобы я оробел при виде крови, нет, конечно, но все же… Я слишком часто видел, как раненые ковбои испускали дух именно тогда, когда из их груди извлекали стрелу. Я принял решение отложить свое вмешательство на потом, а мужество — на завтра и храбро завопил:

— Ассистент!

Прибежал первый ассистент. С первого взгляда оценив серьезность ситуации, он принял решение и тоже в свою очередь завопил:

— Ассистент!

Тут примчался второй ассистент. Но не стал звать другого ассистента, потому что у него ассистента не было. Ему пришла в голову счастливая мысль открыть аптечку, и таким образом стрелу наконец извлекли из тела, и наш ковбой не испустил дух. Ему, естественно, предложили отнести его в настоящую аптеку, но тут уж было дело чести, и Жерар отказался. Ни за что он не рискнет поставить под угрозу боевой дух съемочной группы, члены которой, заслышав, как он ревет белугой, высыпали из павильона. Никогда он не оскорбит их взор зрелищем ослабевшего, а может, даже умирающего вождя! Он набрал побольше воздуха и из последних сил захромал ко входу в павильон. Он был ранен, но не сломлен. Так он и подвернул себе лодыжку — на первой же ступеньке лестницы, ведущей в медпункт.

Назавтра Джон Ури, он же Жерар Уэйн, красовался в двух великолепных повязках: на левой лодыжке и на правой стопе, обутой в теплую домашнюю туфлю.

В сущности, такое может случиться с кем угодно, даже со мной. Напороться на гвоздь во время прогулки — что уж тут необычного… Но по-настоящему он удивил меня несколько дней спустя.

Он делал прикидку сцены в деревенской кухне, где мы вскоре собирались проводить натурную съемку.

— Мы вас побеспокоим совсем ненадолго, сударыня, я только покажу кухню оператору-постановщику.

Потом Жерар обернулся ко мне: «В начале сцены, ты, Пьер, будешь… вот здесь!» — И он положил ладонь на плиту.

Странно, но сначала я почувствовал запах. Резко запахло жареным поросенком, потом раздался визг. Визг поросенка, которого режут. Крестьянка, видимо привыкшая к крикам разных животных, подумала, что вряд ли кому взбредет на ум класть руку на раскаленную плиту. Но надо сказать, что для Жерара всё декорация. Все бутафория. И в этих условиях раскаленная плита — вещь совершенно неприличная.

Я крикнул первому ассистенту, чтобы он позвал второго. Последний явился очень быстро, под мышкой он нес походную аптечку. Он с ней теперь вообще не расставался — таков был приказ продюсерской группы. Теперь он знал аптечку как свои пять пальцев и уверенно смазал ладонь Жерара мазью и забинтовал, стараясь при этом не наступить ему ни на гипс, ни на тапочек. Жерар смог вернуться к работе, с небольшим увечьем, но легким сердцем. Он ликовал.

— Ах, — сказал он мне, широко улыбаясь. — Как вспомню, что я чуть было не сел на нее! Это ведь настоящее везенье, правда?

Вот уж точно везенье. Зато с лошадью ему повезло куда меньше.

Мы снимали на лугу. Молодая актриса должна была подойти к рабочей лошади, славному невозмутимому першерону, на вид совершенно равнодушному к блеску седьмой музы. На окружающую его суматоху он смотрел взглядом сома-пенсионера. Несмотря на инертность животного, наша актриса его немного побаивалась. Как всякая добрая горожанка, она впервые столкнулась с домашней скотиной — не на фото и не в виде котлеты.

Жерар с некоторой даже долей снисходительности весело сказал ей:

— Смотри! Лошадь — добрейшее животное!

И, чтобы окончательно ее успокоить, обнял коня за шею.

Что характерно, несчастья, приключающиеся с Жераром, всегда разнообразны. Признаки, их предвещающие, никогда не повторяются, так что у зрителей нет времени скучать. На сей раз то был не запах и не крик, а ноги. Мы увидели, как его ноги оторвались от земли и стали ритмично подергиваться, выписывая антраша, достойные самого Нижинского. Мой взгляд, оторвавшись от этих немыслимых танцевальных фигур, скользнул вверх, к першерону. Мотнув головой, коняга крепко ухватил режиссера за левое плечо и подкидывал в воздух, как охапку сена. Немного удивленный тем, что сено дергается и вопит, конь разжал зубы. У Жерара в общем-то не было времени выбирать между пробитой стопой и вывихнутой лодыжкой, и он приземлился как мог, то бишь на голову, и, громко крича, вновь впал в состояние агонии.

Прекрасно натренированный второй ассистент уже был рядом, держа аптечку наготове. К концу съемок он так и не научился выставлять камеру, но мог дать сто очков вперед любому сотруднику скорой помощи.

Жерар всегда идет до конца. Если он «освещен огнями рампы», значит, ему на голову рухнул прожектор. Если «стоит на верном пути», значит, забыл убрать ногу с рельсов перед проездом камеры. Он никогда не делает ничего наполовину. Даже в нерабочее время. Взять, например, лыжи или коньки. Для любого нормального человека перелом ноги — это месяц гипса, в худшем случае два, но всегда можно выпросить поблажку за хорошее поведение и ограничиться тремя неделями с условным освобождением, во время которого надо регулярно отмечаться у начальства со своим больничным листом. У него все не так. Врожденный изъян? Или его тазобедренная кость не приглянулась главврачу? Или рентгенолог добавил пару штрихов от себя? Кто знает. Но как бы то ни было, а ему впаяли шесть месяцев больницы, и он отбыл срок от звонка до звонка!

Господь Бог иногда чудит. Отчего он так привязался к Жерару, отчего с таким завидным постоянством ежедневно обрушивал ему на голову неприятности? Отчего, наконец, он не успокоился, а сыграл с ним такую подлую шутку на съемках «Укола зонтиком»?

За несколько дней до первого взмаха хлопушки американский актер, назначенный на роль наемного убийцы (и невероятно подходивший для нее), попал в больницу. Умер художник-постановщик, ближайший друг Жерара, а вскоре Жерар потерял мать.

Мне выпала честь быть с ней знакомым. Очаровательная женщина, которая была музой великих музыкантов, художников, обладала большим умом и несравненным художественным чутьем. И главное, она была его матерью. Они были сильно привязаны друг к другу. Он места себе не находил от горя.

Жерар умел так щедро делиться радостью, смехом, счастьем с другими потому, что внутри, в душе своей, он всегда носил эту радость. Но в конце концов несчастье добралось и до него.

Он упорствовал, не желая пропустить ни единого съемочного дня, продолжая снимать фильм во что бы то ни стало. Для него то был ежедневный поединок уныния и веселья. Надо было видеть, как он сидел в режиссерском кресле, совершенно убитый, с красными глазами, и безжизненным голосом произносил: «Работаем… Снято…» Мне по ходу фильма полагалось путаться ногами в ковре, спотыкаться, шлепаться наземь, проделывать забавные трюки, и всякий раз я искал его вопрошающим взглядом в ожидании одобрения. И тогда в перерыве между двумя всхлипами он смотрел на меня мутным взором и без малейшей улыбки ласково говорил:

— Очень забавно получилось, я так смеялся…

Конечно, его веселье проиграло несколько сражений, но войну он в конце концов выиграл. И мало того что выиграл, он помогал держаться и нам.

В этой ежедневной битве, где решается наша общая судьба, редко выпадает счастье встретить таких полководцев, таких непримиримых борцов со всеобщей скукой, настоящих героев сопротивления. Жерар — один из них. Его фильмы видели все, всем нам он помог пополнить наши личные запасы жизнелюбия. Так что каждый раз, когда я слышу слова «Жизнь прекрасна», передо мной на миг возникает Жерар Ури.

Глава XV. Пожарные, равняйсь!

В двухстах метрах от ворот студии Эпине меня остановил полицейский кордон. Как всегда в подобных случаях, я изобразил свою самую невинную, то бишь самую бесстыжую улыбку. Стражи закона и порядка любят ощущать себя всемогущими, и порадовать их в этом смысле — дело нетрудное…

— Я что-то не так сделал, господин полицейский? — спросил я, проверяя, на месте ли мой нимб.

Напрасно трудился: у меня не собирались проверять документы, то было настоящее оцепление, никого не пускали.

Как никого? В моей душе настоящий профессионал одержал верх над безвинным страдальцем, которым, впрочем, я не был. Я сложил фиглярский реквизит в бардачок и твердо заявил:

— Вы меня, конечно, извините, но мне обязательно надо проехать на студию, — и добавил свою волшебную фразу, которая, на мой взгляд, обязательно должна была открыть мне все двери: — У меня съемка.

Жандарм, видимо, не считал, что из-за кино Земля может сойти с орбиты, и зевнул мне прямо в лицо:

— Ну так ступайте пешком, там пожар, все подъезды перекрыты.

Пожар на студии…

Хотя и немного ошарашенный новостью, я тут же по-своему представил ситуацию. В те дни мы должны были снимать для фильма «Побег» эпизоды бурных событий мая 1968-го: баррикады, разбушевавшиеся студенты, полицейские фургоны, пожарные грузовики, пылающие машины, Жерар Ури… Слишком много непредсказуемого. Особенно Жерар Ури. Нечего удивляться, если в подобной ситуации что-то пойдет не так.

Привыкший к превратностям судьбы, я без особого беспокойства, но с любопытством вошел — пешком — в центральный двор.

Там бурлила возбужденная толпа. Слева во дворе наш третий павильон. С другой стороны — второй павильон, предназначенный для очередного фильма про Джеймса Бонда. Не спрашивайте какого: я не из тех, кто помешан на Бонде.

Против всякого ожидания, особенно учитывая способности Жерара Ури, горит не у нас. Бонд, видимо, решил выполнить задание досрочно, так сказать, авансом, запалив для затравки павильон еще до прибытия основного корпуса американских войск. Любой индеец вам скажет — у них такая тактика: сначала выжженная земля, а потом высадка десанта.

Хотя я немного растерялся, но не запаниковал, ведь по сути ничего непоправимого пока не случилось. Что ж, пожар так пожар — такое иногда случается при обращении с огнеопасными предметами. А в стенах студии, достаточно удаленной от остального мира, ничто, в принципе, не должно выйти за рамки съемок. Ну горит — ничего, потушат. Вот так…

Только вот для того, чтобы тушить, обычно вызывают кого? Пожарных. Но пожарных на нашей картине о мае 1968-го было навалом. То есть навалом было массовки, одетой в костюмы пожарных. А никто так не похож на настоящего пожарного, как фальшивый кинопожарный, особенно когда лжепожарник борется с фальшивым огнем, даже если он устроен настоящими мастерами по спецэффектам…

А теперь следите за моей мыслью.

Настоящие пожарные и настоящая полиция. Что их интересует? Конечно, фальшивый пожар! С настоящими актерами, такими, как Виктор Лану, Жан-Пьер Даррас или я.

А фальшивых пожарных, фальшивую полицию интересует что? Конечно же, настоящий пожар! С настоящим драматическим напряжением, может быть, с ранеными, но настоящими, с настоящими кровотечениями, а не понарошку!

Тогда фальшивые пожарные — наши пожарные — пересекают двор и идут смотреть на настоящий пожар, а настоящие пожарные — прибывшие пожарные, — едва прибыв на место бедствия, пересекают двор в обратном направлении, чтобы посмотреть на фальшивый пожар с настоящими актерами.

И вот уже наши ассистенты бегают по двору, пытаясь вернуть на место толпы статистов, а капитан пожарной службы приходит к нам забрать своих зевак-пожарных, которые просят автографы возле фальшивого огня. Ассистенты впадают в панику.

— Эй ты, живо, тебя ждут дубль снимать, и тебя тоже! Да вы совсем сдурели, черт вас побери!

— Но мы пожарные парижской муниципальной службы!

— Ой, простите…

И капитан тоже:

— Что вы тут делаете! Быстро по местам!

— Да я статист, а не пожарный!

И наступила анархия! Хаос! Настоящий пожар, фальшивый пожар — поди разберись. Особенно в съемочном павильоне, где фантазия и вымысел смешались с реальностью.

Дело окончательно запуталось, когда настоящий пожарный получил ожог при попытке спасти фальшивого пожарного, боровшегося с нашим фальшивым огнем. А фальшивый огонь, кстати говоря, обжигает не хуже настоящего!

В разгар всеобщей паники Ури, несмотря ни на что упорно продолжавший съемку, все же был вынужден вызвать медслужбу.

И вот он громко кричит и вызывает помощь для настоящих доблестных жертв фальшивого огня.

Немедленно, словно заслышав «голос хозяина», вскочили наши фальшивые медики, вне себя от счастья, что наконец-то попадут в кадр. Они выбежали на съемочную площадку и неловко смешались с настоящей медслужбой, которая уже явилась немедленно оказывать помощь пострадавшим. А те, в свою очередь, уже не понимали, кому жаловаться, и только после долгих разъяснений наши фальшивые медбратья поняли, что им дают от ворот поворот. И тут же настоящие медики обнаружили, что у них нет носилок, потому что они оставили их во втором павильоне — в том, где горело. Тогда, значит, наши фальшивые санитары возвращаются назад и одалживают бутафорские носилки настоящим медикам, и те оттаскивают наших настоящих погорельцев от фальшивого огня — в медпункт.

— В конце концов, самой судьбой предназначено, чтоб мы дополняли друг друга, — сказал мне капитан пожарной службы, с которым я ушел пить пиво с настоящей пеной в настоящее студийное кафе. — Вы, актеры, горите на костре искусства, а мы следим, чтобы не занялось вокруг.

— Ну, не всегда, — сказал я. — Бывают такие актеры, что все вокруг само собой затухает.

— Подумаешь! А у нас, среди пожарных, полно любителей что-нибудь запалить.

И на фоне всеобщей паники он пустился в рассуждения о том, что есть истина и что есть ложь.

Вид у него был не слишком озабоченный. Он, видимо, уже всякого насмотрелся. Обыкновенная жизнь пожарного ежедневно раздвигает границы вероятного, и потому он жаждал найти крупицу истины где-то в иных сферах. Например, распивая пиво с незнакомым человеком… Даже если тот довольно известен.

Допив последний глоток, я проводил его взглядом. Я с волнением смотрел, как его силуэт скрывается вдали: неведомый усатый путник вразвалочку шел сквозь невыносимый грохот, царящий вокруг.

Следя за ним глазами, я подумал, что, может быть, он и прав. Чем плохо поразмышлять над тем, где истина и где ложь, прежде чем нырнуть в мирскую суету? Но кто тем временем будет пожар тушить? Надуманная проблема…

Что-то в этом роде хотел сообщить мне и бармен, у которого были свои заботы.

— А за пиво кто платить будет?

И тогда в отместку за то, что он прервал мои размышления, я порылся в карманах, где была куча всякого реквизита…

…и с улыбкой настоящего жулика вручил ему поддельную банкноту.

Глава XVI. И хмель нам голову кружит

Некоторые из моих знакомых прыгали через резиночку, кто-то стремился побить рекорд скорости, а кое-кто штурмовал непролазные джунгли. Я снимался в кино с Жераром Депардье.

Да… Это тоже экстремальный вид спорта.

С Депардье надо не спускать глаз, следить, как за молоком на плите — за молоком в переносном смысле. Познакомившись с ним, начинаешь задумываться: а что же ему в детстве наливали в бутылочку?

Конечно, это не человек, а фейерверк, но, между нами говоря, основной его цвет — красное полусухое.

Говорят, для винодела это нормально, но он все-таки не совсем нормальный винодел. Нормальный сначала посадит, потом польет, а Жерар сначала зальет, а потом сядет — за езду в пьяном виде на мотоцикле.

Словом, глаз с него спускать нельзя.

Как-то раз лежим мы с ним под машиной…

Нет, это было не наутро после буйно проведенной ночи, так надо было по фильму «Беглецы».

Мы лежали под машиной, потому что я только что ограбил банк, нас окружила полиция, я держу Жерара под дулом пистолета и после перестрелки начинаю переговоры с комиссаром полиции:

— Я требую машину, и немедленно.

Мы спокойно ждем, пока выставят камеру. Спокойно потому, что план крупный, неподвижный, реплика одна, особых неприятностей не предвидится…

И тут Жерар заговаривает со мной про мою баржу:

— А какая у тебя баржа?

— Баржа…

— Ведь ты живешь на барже?

— Да, на барже.

— И здорово жить на барже?

— Ну да, иначе я б не жил на барже.

«Мотор! Работаем…» Со всех сторон стрельба, мелкие перебежки, пулеметные очереди, стук пуль о машину, пробитые шины сдуваются, и тут я ору:

— Я требую баржу, и немедленно!

— Стоп!

Я уверен, что этот негодяй все сделал нарочно. Он обожал сбивать меня с толку, а сбить меня — дело нетрудное. А тут еще он лежал под дулом моего пистолета. Я думал, мне ничто не угрожает.

Естественно, тут же прибегает разъяренный Вебер. Он всегда и во всем стремится к совершенству. Вебер — это аккуратист, подвижник, жрец. И речи нет о том, чтоб звук наложить потом, значит, все придется переснимать. После того как организуют новую перестрелку.

Жерар мне говорит:

— Ты повнимательней! Говори не «баржа», а «машина». Только не перепутай, говори «машина», а не «баржа»…

Заботливый такой, внимательный — вот негодяй!

— Давай повтори: машина…

— Машина.

— Правильно. А не баржа.

— Нет, не баржа.

Мотор, пулемет, пули, опять колеса взрываются, машина оседает, и я ору:

— Я требую маржу, и набедренно!

— Стоп!

Вебер налетает на нас. Я втягиваю голову в плечи, но он, как это ни странно, обращается к Жерару:

— Он что, напился?

А тот, лицемерная задница, озабоченно смотрит на меня и говорит:

— Да вроде нет…

К несчастью для него, этих трех слов хватило, чтобы в воздухе повис такой запах абсента, что можно было разливать по рюмкам. Запах перегара был дьявольский, нечеловеческий. Уверяю вас, его можно было распознать за версту… и сообразить, что ближе подходить не стоит. Можно упасть в обморок.

Естественно, до всех тут же доходит, в чем дело, я начинаю улыбаться. Он себя выдал, факт налицо, с меня сняты все обвинения, от истины никуда не уйти, да и от Вебера тоже…

Сюрприз: Франсис Вебер в ярости кидается на меня:

— Я так и знал! Ты напился!

— Я?!

— Ты, а кто же? Жерар мне неделю назад поклялся больше не пить! И ты немедленно поклянись!

Я мог бы протестовать, но я не доносчик. Так что пришлось дать слово.

И в довершение всего Вебер сказал Жерару:

— А ты за ним присматривай!

Присматривать за мной! За мной!

Ей-богу, все давно знают, чего стоят клятвы Депардье!

Дело нехитрое: если он поклялся не пить, на него нападает хандра, а когда он хандрит, то пьет!

Мы это знали по крайней мере со времен «Невезучих». И больше боялись того, что будет на следующий день после клятвы, чем на следующий день после пьянки.

Сцена с портье, например, навсегда останется в моей памяти. Мне бьют морду, и потом я ползу по гостиничному холлу. Депардье входит во вращающуюся дверь, сгребает меня в охапку и зовет носильщика.

Просто, не правда ли? То есть просто, если на трезвую голову, а я знал, что такой головы у него в тот день не было. Если он выпьет, у него глаза незаметно сходятся к носу. Так вот, в тот день они просто приклеились к крыльям носа. Он был совершенно в стельку. Ну я-то был в курсе, потому что уже немного его изучил, Веберу же он выдал себя еще одной маленькой деталью.

О, совсем крошечной: на первом дубле он вошел во вращающуюся дверь, сделал полный оборот и стал искать меня на улице.

Естественно, Вебер был вне себя, и дубль пришлось переснимать.

Начали. Входит Депардье… Все в норме. Тут он наступает мне на руку… Всем весом…

Депардье стоит у вас на руке. Вы можете себе это представить?

И если бы еще Депардье порожняком, а то полный под завязку!

Естественно, я заорал.

— Теперь ты мне решил кадр запороть?!

— Да я не виноват, это все он!

И Жерар добавляет:

— Браздиде, я дебдожко уздал.

— Да, устал в стельку! Переснимаем!

Третий дубль. И тут, о чудо, он входит, сгребает меня… Да разве могут полбутылки рома помешать ему поднять меня в воздух — наоборот, так ему легче держать равновесие. Словом, все прошло отлично. Правда, мы так и не поняли, кого он все время звал!

— Брагразих! Баргазних!

В конце съемочного дня Вебер поручил своему ассистенту Филиппу следить за нами.

И тот следил. Глаз не спускал. Думаю, в бытность ассистентом у него не было задания труднее.

Глава XVII. Методические рекомендации

Случалось ли вам заснуть на стиральной машине, работающей в режиме быстрого отжима? Нет? Тогда вам не понять, что такое ночь, проведенная в самолете Ту. Ту — это такой русский самолет, изобретенный еще до появления авиации, самолет, о котором вспоминал с ностальгией еще Мафусаил.

И все-таки они летают. Плавностью их полет напоминает полет нервной мухи вокруг керосиновой лампы, мухи, твердо решившей: «Полечу вверх, а может, вниз, хотя, пожалуй, вправо, или же нет, лучше влево, там тоже неплохо…»

Три часа ночи. С третьей попытки нам наконец удается сесть совсем недалеко от посадочной полосы, расположенной в самом сердце Грузии. Именно там должны начаться съемки фильма «1001 рецепт влюбленного кулинара».

Собралась вся без исключения съемочная группа, от продюсера до электрика, от режиссера до разнорабочего. Все приехали, чтобы обнять меня, пока я жду свой багаж. После всех злоключений мне хочется скорее лечь в постель и прийти в себя, поэтому я колеблюсь, нужно ли мне обнимать всех.

И напрасно.

Пока мне выдавали чемоданы, я мог бы сочинить отдельное стихотворное приветствие каждому из группы, а также всем пассажирам, членам их семей и экипажу самолета.

Да, я не сразу понял, что творится у нас за спиной. Привыкший забирать чемоданы с движущейся ленты транспортера, я, глядя на кучу вываленных на землю мешков, не сразу сопоставил эти две картины. А мешки все кидают один на другой, пока не вырастает огромная гора. Отряду спелеологов потребуется не меньше часа, чтобы поднять на поверхность мой личный багаж, разбросанный по разным местам и изрядно побитый…

— Всегда у вас так?

— Нет, сегодня быстро, в честь твоего приезда…

Около пяти утра процессия наконец трогается в путь… Я собираюсь дорогой немного вздремнуть, так сказать, авансом, пока не прибудем в отель.

Случалось ли вам спать в самолете Ту? Да? И все равно вам не представить себе поездку на грузовике по грузинским дорогам. Поначалу кажется, что колеса проколоты, под конец приходит уверенность в том, что они квадратные. Ямы — еще не самое страшное. Если вы едете по правой стороне дороги и яма прямо у вас перед носом, вы объезжаете ее слева. Если навстречу едет машина, тоже ничего страшного. Есть куча шансов, что перед ней тоже будет яма и она тоже возьмет влево. Встречная машина оказывается справа, чтобы объехать свою яму слева, а вы в это время оказываетесь слева, объезжая свою справа. Нет, главная неприятность — танки. Они не сворачивают, даже если впереди яма. А поскольку не так опасно влететь в яму, как влететь в танк, то мы выбирали ямы. Не пропустили ни одной.

— Откуда столько ям?

— Из-за танков.

— А почему столько танков?

— Ах это? Да пустяки, просто было покушение на президента. Не бойся, у нас все под контролем.

«Под контролем»… Я впервые слышу эту фразу, и в их устах она звучит как-то даже угрожающе. Грузины бывают особенно непредсказуемы тогда, когда держат все под контролем. В данных обстоятельствах, несмотря на усталость, уснуть я не могу. И с нетерпением жду приезда в отель.

Вереница машин далеко растягивается в ночи; они переваливаются из ямы в яму, прыгают на кочках, чихают и глохнут и час спустя останавливаются перед сельской таверной.

— Ты будешь доволен…

— Я здесь ночую?

— Нет, но будешь доволен…

В 6 утра в мою честь начинается застолье.

Действительно, я доволен.

Народ вокруг пьет и танцует, пьет и поет, пьет и пьет… А что до меня, то я сплю на месте. Из учтивости я присоединяюсь к их славянскому хору, но только вежливо делаю вид, что пою, а про себя прикидываю, что мне понадобится серьезный запас прочности.

В тот же вечер, вернее, в то же утро я знакомлюсь с Дабо и Бато.

«Дабо и Бато»… Услышишь такое — и на ум приходит что-то вроде клоунской пары Речо и Фриго, а увидишь их вблизи — и прежде всего на ум приходит, что пора крикнуть «Мама!» и писать завещание. На время съемок они будут моими телохранителями.

Метр девяносто и сто килограммов веса. И это только ноги. Если бы молотилки имели руки, они бы напоминали руки этих парней.

Они сваны. Сваны — это уроженцы горных районов Грузии, которые граничат с Чечней. Так что по направлению к сванам лучше не гулять. В касте воинов они аристократы, сливки, вожаки. Никогда еще мое тело не охранялось так хорошо, и никто не осмелится тронуть меня пальцем. Мне самому придется просить у них разрешения почесаться.

Со следующего дня они не оставляли меня ни на минуту. Они одновременно сопровождают меня, следят за мной и прокладывают путь. Когда я ухожу в номер, они спят под лестницей. Когда я иду есть, они устраиваются у меня за спиной. Когда я на несколько секунд удаляюсь в туалет ресторана, то прошу их подождать за дверью, иначе они встанут рядом со мной, плечом к плечу.

Словом, я в полной безопасности. Но, в сущности, неужели я подвергался бы большему риску, если бы их не было рядом? Из-за их постоянного присутствия я начинаю думать о вещах, которые в нормальное время мне в голову бы не пришли. Всегда немного странно видеть демонстративное развертывание сил порядка. Они оградят вас от всего, в том числе и от покоя.

Естественно, мы могли бы познакомиться, по достоинству оценить друг друга и в конце концов бодро рассуждать о видах на погоду… но нет. Они ни слова не говорили ни по-французски, ни по-английски, как, впрочем, ни на каком-либо другом языке, так что при любой погоде, в дождь и в вёдро, Дабо и Бато молчали как рыбы.

Поэтому мы только обменивались улыбками. Улыбались друг другу весь день, с утра до вечера. Я улыбаюсь — они мне улыбаются. Словом, мы улыбались… Наверное, покажется, что я повторяюсь, а на самом деле так оно и было.

Я улыбкой говорил им:

— Я рад, что вы здесь.

Они в ответ улыбались:

— Мы рады, что ты рад, что мы здесь…

Я так поднаторел, что стал придавать улыбке массу нюансов. Немного поработав уголками рта, мог сказать:

— Я рад, что вы рады, что я рад, что вы здесь, но иногда меня это немного тяготит, и я был бы еще более рад глотнуть свободного воздуха в одиночестве.

На это они быстро научились отвечать, обнажая клыки, способные составить честь хорошему бивню:

— Мы и сами догадываемся, что ты рад, что мы рады, что ты рад, что мы с тобой, и что иногда тебе было б лучше, чтобы нас с тобой не было. Но у нас приказ.

А поскольку я довольно быстро понял, что не следует дергать за веревочку, а то можно получить в лоб, то на том разговор и заканчивался.

Под конец я к ним привык. В конце концов я стал испытывать трогательное чувство благодарности к этим двум великанам, готовым разорваться пополам, лишь бы доставить мне удовольствие (и тогда получилось бы четыре центнера доброты). Мои Кинг-Конги, как вскоре выяснилось, оказались очаровательными людьми. Две любви двух сванов… А поскольку вся съемочная группа при каждом приеме пищи произносила тосты (в Грузии надо сильно поторопиться, чтобы успеть между двумя тостами сунуть кусок в рот), то через несколько дней, когда подошла моя очередь, я встал и произнес несколько слов в их честь.

И тогда продюсер, тоже сван, поднялся во весь свой нечеловеческий рост и обхватил меня своими громадными ручищами. Он положил голову мне на плечо, уронил скупую мужскую слезу и, подавив рыдание, сдавил мой позвоночник. Едва мой копчик перестал играть в кости с позвонками, я услышал, как этот колосс бормочет мне на ухо с чисто грузинской склонностью к преувеличению:

— Спасибо тебе за них, теперь скажи только слово — и они умрут за тебя.

Прежде у меня находили кифоз. После его объятий я заработал лордоз. Но жизнь была прекрасна, они признали меня своим.

Словом, до съемок оставалась неделя. Я приехал пораньше, чтобы к ним подготовиться. И потому попросил график работы. Это такое расписание на весь съемочный период с указанием, какие сцены снимаются и в какой день. Мне он был особенно нужен потому, что у меня есть текст на грузинском, а его не выучишь за ночь накануне съемки.

— Сейчас принесем.

Ассистент, что в общем нормально, использовал во французском языке только одно время — несовершенное, и очень приблизительное. Может, он недопонял вопрос? Или слово «сейчас» с грузинском имеет совсем другой смысл? Как бы то ни было, а прошло два дня, но я так ничего и не получил.

Проходит четыре дня, я снижаю требования.

— Дайте план хотя бы первой недели съемок, чтобы я мог поработать с текстом.

По-прежнему ничего.

Накануне съемок я как великую милость вымаливал право получить хотя бы план работы на первый день… И вот таким образом утром первого дня я прихожу ровно в девять в назначенное место, на съемку… чего? Тревога сжимает мне сердце.

К счастью, меня быстро успокаивают: они сами не знают, что снимать.

Тогда мы с Бэтменом и Робином удаляемся в соседнее здание. В огромной гостиной стоит невероятных размеров кресло. Это кресло тирана Берии. Именно здесь ему на суд приносили фильмы, и он решал, пускать их в прокат или не пускать. Большая часть лент не проходила его цензуру, но странная вещь — мои фильмы он пропустил все. Именно этому гнусному типу я обязан своей популярностью в Грузии. Естественно, при виде этого кресла я чувствую себя неуютно и ищу место, где бы присесть. Наконец я нахожу уголок на первый взгляд идеальный: балкон.

Со своей наблюдательной вышки я вижу, как люди суетятся, бегают туда-сюда, нещадно размахивают руками и ногами. Я заставляю себя ограничиться созерцанием и успокоиться. От нечего делать я принимаюсь следить за одной особенно суетливой группой посреди всеобщей суеты. Я вижу: они садятся в машину, а рядом другие люди вылезают из грузовика. Потом те, что были в грузовике, начинают спорить с теми, вето в машине. Те вылезают из машины и начинают спорить с людьми из грузовика. Через какое-то время люди из грузовика садятся в машину и превращаются в людей в машине, раз уж теперь они не сидят в грузовике. Машина срывается с места, пулей летит вперед, потом в конце улицы останавливается, минуту ждет… и задним ходом возвращается на прежнее место. Наверно, сообразили, что это не их грузовик, и решили все же вернуть машину.

Уже полдень, мое присутствие по-прежнему никого не смущает. Я потихоньку начинаю понимать, почему неделю не могу получить график работы. Я оборачиваюсь к Дабо и Бато и посылаю им вопросительную и недоуменную улыбку. Они мне тут же отвечают, ей-богу, широчайшей улыбкой типа «Добро пожаловать в Грузию».

Как я ни стараюсь, невозможно найти связующую нить во всей этой суете, люди постоянно действуют, но исключительно мне на нервы. Но на этой стадии нервы у меня еще крепкие, и я пытаюсь уверить себя, что столкнулся со специфической, весьма самобытной организацией съемочного процесса. Ну ладно, почему бы и нет, раз дело не стоит на месте.

Проблема в том, что к двум часам дня с места сдвинулись только стрелки моих часов. И вот вдали появляется режиссер Нана Джорджадзе. Я радуюсь, как ребенок, которого мама наконец забирает с продленки. Я не успеваю окликнуть ее, как она уже прыгает в машину. По установившейся традиции машина пробегает несколько сотен метров, потом дает задний ход, как и все предыдущие. Она выходит из машины и вступает в дискуссию с продюсером, свесившимся с соседнего балкона. Я ничего не понимаю, но в конце концов задаю роковой вопрос:

— Все эти машины, они ездят взад-вперед, но меня никуда не везут… Куда надо ехать?

Ответ приходит незамедлительно:

— Сюда, а что?

Я отказываюсь от полемики с первого дня и решаю покориться судьбе. К трем часам я снялся уже раз сто, но только со стула — и снова на него сел. В конце концов я оккупировал гостиную и принялся играть с переводчицей в шахматы.

Но ожидание как-то не скрашивается острой и напряженной игрой, ибо проиграть партию нет никакой возможности: едва влажная рука партнерши берется за одну из моих фигур, как со стороны Бима и Бома раздается глухое рычание.

Четыре часа. Я решаю на всякий случай зайти в съемочный павильон. Группа увлеченно снимает сцену с моей партнершей. Я немного успокаиваюсь, значит, они все-таки снимают фильм. А то я уже начал было сомневаться. Я заговариваю с массовкой, смиренно ждущей в стороне, и узнаю, что на самом деле это солисты тбилисской оперы. Уж не знаю, что на меня нашло — внезапное помешательство, потеря бдительности, не знаю… Во всяком случае, я услышал свои слова:

— Ой, как интересно…

Их глаза немедленно загораются:

— Тогда мы споем тебе песню — только для тебя.

— Тогда выйдем. Здесь, кажется, снимают…

— Нет-нет, тут акустика лучше…

И, нимало не заботясь об окружающих, они открывают рты, и божественные голоса взмывают вверх, сливаясь в изумительной красоты многоголосие. Их песня потрясает болью, глубиной, чувством. Я знаю, что времени у нас в обрез. Вот-вот разразится буря. Я знаю, что скоро прозвучит неминуемое: «Тихо, идет съемка!» — и прервет их пение, и смакую каждую ноту так, как будто она последняя. И действительно, очень быстро к нам врывается Нана, набирает воздуха в легкие и орет:

— Тихо, здесь люди поют!

«Тихо, здесь люди поют!» Я не ослышался? По всей видимости, нет, потому что все бросают работу, оборачиваются к певцам и сосредоточенно слушают. Тут французского продюсера уже хватил бы инфаркт. Что до продюсера данной картины, то он дождался конца песнопений и только потом обратил ко мне широко раскрытые, словно бы налитые утренней влагой глаза и прошептал:

— Красиво, да?

Ну что на это ответить? Я собрал все перлы своей дипломатии и робко спросил:

— Все-таки… Вы знаете, который теперь час?

— Ты прав! Скорее, скорее! Сейчас накроем стол, у тебя ведь день рождения!

В этот памятный вечер я наконец узнаю, что завтра у меня съемки на натуре. Съемки! Наконец-то я буду сниматься! В порыве радости я забываю одно немаловажное обстоятельство: в павильоне гораздо удобнее. Там тепло и все под рукой, кроме того, именно на натуре возникают разные сложности…

У нас место для натурных съемок ищут задолго до их начала. Они тоже долго ищут, только после начала. У нас, когда находят место, его резервируют за собой на время съемок. Они не только ничего не резервируют, но вообще забывают, где это место. И поэтому никого не удивляет, что режиссер выбирает другое место прямо в день съемки.

Положительная сторона такого метода заключается в том, что натура новенькая, свеженькая, никому еще не приелась, потому что мы все вместе только что ее нашли. Да, все вместе. И в этом гениальность грузинского характера: огромный плюс запоздалых поисков натуры в том, что гораздо больше людей ищут решение проблем, которые бы не возникли, если бы место было найдено заранее.

Но вот какая штука. Грузины обожают проблемы. Это их национальный вид спорта. Бывает борьба по-македонски, а бывают проблемы по-грузински. И мне еще только предстояло с ними познакомиться.

Настало утро съемок, машины тронулись в путь, вся съемочная группа встала на тропу войны и с камерами наперевес ринулась в бой.

Вдруг на втором часу экспедиции колонна машин останавливается. Странное дело: никто не выходит. То место или не то место? Я поворачиваюсь к своим спутникам. Угадайте, кто они. Подсказываю: всегда ходят парой и вечно путаются у меня под ногами — Дабо и Бато. Поскольку они так же разбираются в кино, как я разведении репы в Восточном Белуджистане, они отвечают мне своей обычной улыбкой. Я начинаю нервничать.

Видно, как первая машина — с режиссером — начинает неуклюже разворачиваться. Их надо понять. Грузины ничего не делают наполовину, так что полуоборот — это не в их привычках. Машина начинает сдавать назад и по чистой случайности не врезается в следующую. Ничего страшного, врежется в следующий раз. Машина трогается с места. Проследив за ее маневром, люди во второй машине все понимают. Вторая тоже начинает разворот, встает поперек дороги и перекрывает путь первой. Гудки. Чтобы освободить дорогу, второй машине приходит в голову хорошая мысль. Она сдает назад, к третьей машине. Слава богу, третьей машины нет на месте. Вы знаете, где она, третья машина? Она стоит посреди дороги, потому что тоже начала маневрировать, дав тем самым сигнал четвертой машине, которая тут же трогается с места. Теперь дорога перед нами полностью забита. К счастью, вскоре ситуация меняется: дорога оказывается забита и сзади. Информация огромной волной передается по всей колонне из 25 машин. И тут начинается коллективное исполнение циркового номера «бардакко колоссале» с элементами высшего пилотажа и коллективного газоотделения.

Получается, толчея во дворе студии была лишь затравкой, легкой закуской перед основным блюдом. Я получил блестящее доказательство мирового лидерства Грузии в области автомобильного балета. В этом им нет равных. Я не раз видел русский балет с несравненными танцовщицами, но грузинский балет — это что-то особенное.

Взрывная волна добирается наконец до моего автомобиля. Я уже на стадии закипания. Меня раздражает все. Даже водитель доводит меня до ручки. И тут я вижу машину Наны, режиссера, которая выбирается из этого скопления железа и на полной скорости проносится мимо нас. Как всегда, она пролетает чуть дальше, чем нужно, и потом задом возвращается к нам. Мы опускаем стекла. Сейчас она услышит от меня все, что я об этом думаю!

Но она одним взглядом гасит мою кровожадную ярость: да и кто мог бы устоять, когда ему с подкупающей искренностью сообщают, что вспомнили про «один прелестный уголок, и он гораздо очаровательней, чем тот, куда мы ехали».

Она искала свой очаровательный уголок два часа подряд. Да, я сказал «она»… Потому что мы — это отдельная история. Естественно, пока все снова тронулись с места, она была уже далеко, и никто не знал, где именно. Так что, если какая-либо машина сворачивала вправо или влево чуть более уверенно, чем другие, все пускались за ней. И наталкивались на другие машины, которые уже провели разведку местности и возвращались обратно.

Наконец мы нашли автомобиль, который ехал по-настоящему решительно. Следуем за ним. Долго. И тут посреди голого поля на узкой, едва заметной дороге наш «проводник» встает намертво. Я спрашиваю:

— Здесь?

— Что здесь?

— Снимаем?

— Что снимаем?

Это были машины с рабочими, которые искали свою стройку.

Мало-помалу все приходит в норму, съемочная группа собирается вместе и каким-то образом оказывается среди гор. Я оглядываюсь вокруг: не видно ничего. И никого.

— Ну и где Нана и остальная группа?

— Не знаю, где-то тут… Неподалеку…

И все мы принимаемся орать:

— Нана! Нана! Нана!

— У-у! У-У!

Вы слышали? Ответ! Точно! Она здесь! Но где? Эхо отражается от гор, и птицы снимаются с веток.

Пока что если кто и снимается, то только они.

Бато показывает пальцем на вершину горы. Я на всякий случай выжидаю: а вдруг он просто потягивается или показывает мне на красивую тучку? Нет, все верно. Он уверен: они наверху. Я иду к Дабо и сообщаю новость ему. Он в ответ так же решительно показывает пальцем вниз.

А вокруг по-прежнему со всех сторон и ниоткуда доносится: «У-у! У-у!»

Надо на что-то решиться, не торчать же на одном месте. Некоторое время мы спускались, потом поднимались, потому что в конце концов группа оказалась наверху. И вот наконец мы увидели Нану.

— Смотри, — говорит она мне, — как красиво.

И правда красиво. Густой туман окутывает деревья и кусты таинственным ореолом, и эта капля ирреальности сделает еще прекрасней сцену, которую мы будем снимать… если будем. Да-да, если будем. Потому что не только сейчас уже довольно поздно, но и, пока мы все распакуем, может просто стемнеть.

Надо вам сказать, что грузинский грузчик не похож на других грузчиков. Обычно считается, что выгружать вещи не так утомительно, как загружать. К тому же выкидывать вещи прямо на землю, кучей, обычно получается быстрее, чем укладывать их в совершенно определенном порядке, чтобы все как следует поместилось. Так вот, у них все происходит иначе. Грузин разгружает небыстро. Это вообще совершенно особый вид разгрузки. Я часто видел разгрузку «по-русски» — это зрелище не для слабонервных, но разгрузка по-грузински… Это вообще нечто.

Единственное рациональное объяснение — да, я все еще пытаюсь найти рациональное объяснение, с другой стороны, чем мне еще заняться? — на самом деле очень простое. Разгрузка обычно предшествует работе[6], а после загрузки все идут есть. Что объясняет некоторую разницу в мотивации. Я тем временем поглядываю на часы и потихоньку прощаюсь с надеждой впервые услышать команду «Мотор!».

Удача! Когда все выгружено, еще светло!

Наконец-то я снимусь в своей первой сцене! Я воздеваю руки к небу, благодаря его за неожиданное ускорение процесса. И все так же в позе Моисея вижу, как туман расступается и за исчезающей дымкой встает очаровательный цементный заводик!

Я уверен, это тот заводик, который безуспешно искали давешние рабочие.

Нана убита. Я не знаю, что ей сказать.

— Ты что, не видела завода в прошлый раз?

— Нет, был туман…

— Значит, насколько я понимаю, ты искала не натуру, а туман!

— Ну и пусть, — говорит она. — Потом снимем… Только поедем на другое место, которое я нашла позавчера, когда искала натуру на завтра.

И вот начинается новый акт грузинского балета, действующие лица движутся к отелю. В тот день меня так и не снимали.

Три месяца я провел, переходя от недоумения к изумлению. Несмотря на всеобщую анархию, я не смог устоять перед щедростью и добротой грузин. Им неизменно присуща поразительная смесь неожиданности и импровизации. Да, я знаю, это почти одно и то же, но именно потому эта смесь так поражает, пожалуй, я бы даже сказал, что полюбил это их качество. То что они всегда готовы принять непредвиденное, наделяет их несравненной способностью испытывать счастье. Каждый миг. Находить счастье походя, срывать его во время прогулки, и пусть оно к вечеру завянет — все равно был хороший день…

Кстати сказать, эта веселая анархия в конце концов привела к появлению очень милой картины, которая, кстати, была выдвинута на «Оскара» в номинации «Лучший иностранный фильм».

Глава XVIII. Бурлеск и прочее

На съемках фильма «Рассеянный» у нас была уличная сцена, в ходе которой актеры должны были разбивать яйца друг другу об голову. Естественно, вокруг стали собираться прохожие, и вскоре мы обратили внимание на одного типа, который простоял целый день, глядя на нас. Не двигаясь с места. С утра до вечера. И весь обеденный перерыв. Под вечер он ушел в совершенно подавленном настроении, сказав: «Да уж, этим людям точно некуда время девать!»

Вот такая у нас репутация! Смешить — это не профессия!

Моя консьержка не упускает случая напомнить мне об этом.

— Я тут вчера смотрела Шарло — какие глупости! Инспектор Наварро лучше.

Или даже:

— Мой сын, видно, опять насмотрелся ваших фильмов — последние дни он просто дурак-дураком!

И тут я сказал: стоп! Это совершенно несправедливо! В конце концов, почему человек, декламирующий Шекспира, больший актер, чем комик? Почему?

Ничего подобного! Бурлеск — это не только «плюх — ой-ой-ой-трах-тарарах-дзинь-дзинь», это прежде всего ирония. Узкое пространство между «всегда» и «вдруг», между торжественным и банальным, забавным и грустным… Словом, в бурлеске все ходят парами.

Вот, например, нужно споткнуться на лестнице. Необходимейшая вещь, одна из наших обязательных фигур — так же как разбить нос о дверь и запутаться ногами в ковре.

Так вот, здесь тоже все парное.

Во-первых, задействованы голова и ноги. Ноги потому, что по лестнице трудно ходить на голове, и голова потому, что ногам трудно изобразить удивление;

Что касается ног, тут два варианта. Соскальзывание и лобовой удар.

Соскальзывание: «Я поставил ногу на край ступеньки недостаточно далеко — так-что-нога-сорвалась».

Или, если угодно, для любителей трагедий, это тот случай, когда ты сделал в жизни шаг, но жизнь штука сложная, все учесть невозможно — и ты сорвался.

— Лобовой удар: «Я поставил ногу, но слишком-далеко-и-сильно ушибся».

Еще так бывает, если броситься на стену, попытаться пробить в ней брешь — и разбиться.

Так и для головы тоже есть два варианта:

«Видел лестницу, но промахнулся» — и отсюда соскальзывание..

«Не видел лестницы, но она не промахнулась» — и отсюда лобовой удар.

Внимание, после удара актер бурлескного жанра опять оказывается перед двумя возможными интерпретациями:

— демонстрация чувства, потому что ему все-таки очень-очень больно;

— или сдержанность, чтобы не выглядеть очень-очень глупо.

Вы представляете себе количество вариантов, которое должен перебрать комический актер еще до того, как откроет рот? Вы представляете, сколько он всего уже наизображал, не произнеся еще ни единого слова?

До начала реплики он уже искрится всеми цветами радуги. А актер классического репертуара все еще стоит, как цветочный горшок. Классик только собирается с духом, а комик уже порхает среди звезд.

И вообще, говоря откровенно, если у Шекспира отнять текст, что останется? Да ничего! В то время как в бурлеске простой перебор вариантов спотыкания на лестнице уже многое говорит о персонаже. А люди все валят в одну кучу, не видя разницы… Просто досада берет!

Если наш подопечный не увидел лестницы, значит, он рассеян, а если он видел лестницу, но сломалась ступенька, значит, ему не везет, и это совсем другое дело.

Очень четкая ситуация складывается тогда, когда он видел лестницу, но не рассчитал шаг. Это уже неловкость, а неловкость требует особой сноровки. Вот так.

Это техника в чистом виде! Не каждому трагику по зубам! Вот почему вы никогда не видели, чтобы Лоренс Оливье споткнулся на лестнице. Он будет смешон! А он, ей-богу, и так довольно смешон. Хотя и его можно понять: Шекспир — это вам не шутка.

А чтобы лучше вам продемонстрировать всю сложность неловкости, приведу другой пример: графин.

Так. Представим себе, что на столе стоят графин и стакан.

В сцене, которую я снимаю, моя цель — схватить стакан и по неосторожности опрокинуть графин. Иными словами, протянуть руку, вот так, и попутно смахнуть графин.

Если в жизни я неловок, то, когда мне надо опрокинуть графин, ничего не получится. Я промахнусь, графин не упадет — ну что за растяпа!

Поэтому понятно, каким ловким человеком мне надо быть в жизни, чтобы изображать растяп в кино. Но внимание! Не просто ловким! Не просто банальным ловкачом! О нет! Банальный ловкач склонен переигрывать, он старается вовсю, он глаз не сводит с графина, чтобы нечаянно задеть его со стопроцентной точностью, — и тогда всем видно, что он задел его нарочно. Значит, он со своей промашкой промахнулся, ему не хватило естественности. И тут уж — не сочтите, что у меня навязчивая идея, — получается типичный Шекспир! Вот кому не хватает естественности.

А в этом весь секрет! В естественности! В том, чтоб делать не нарочно и не ненарочно. Секрет в том, чтоб нарочно делать ненарочно и при этом виду не подавать. Или делать ненарочно, но нарочно, если вам так понятнее.

Словом, мне надо быть ловким исподволь; надо выработать невероятно острое ощущение действительности, чтоб тело и пространство взаимодействовали за гранью интуиции, чтоб некое седьмое чувство позволяло мне предугадывать расположение каждого элемента среды и помогало мне правильно перемещаться в этой среде. Дополнительное чувство, какое было бы, например, у слепца, с той разницей, что слепец этот, видите ли, вдобавок ко всему прочему должен смотреть не в ту сторону. А слепой, который смотрит не в ту сторону, — это как глухой с берушами. Так что нечего ему твердить про Гамлета и остальных!

Но, наверное, самая большая моя неловкость — рассказывать вам про все про это. Не вдаваясь в туманные рассуждения, я хотел просто показать вам свою неизменную преданность профессии, которая дала мне столько счастья.

Потому что бурлеск — это не только «плюх-ой-ой-ой-трах-тарарах-дзинь-дзинь».

Это прежде всего ирония, несовпадение.

Это маленький человечек Сампе в огромном мире, это кот Гелюк, созерцающий вселенский беспорядок, это дети — мы все, брошенные в наш безжалостный мир.

Это бесконечность возможного перед ничтожностью настоящего.

Потому что настоящая жизнь всегда где-то, и там возможно все.

Я хотел бы быть одной из чаплинских булочек, которые превращаются в балерин. Я хотел бы быть шляпой Бастера Китона, арфой Гарпо, ногами Джерри Льюиса или Жака Тати…

Но я не Чаплин. И не Китон.

Я только знаю, что «когда приближаешься к великим, всегда немного вырастаешь и сам», и именно благодаря им я делал то, что делал.

Потому что вместе с ними можно постичь опыт человеческого страдания, но с помощью смеха и — верх элегантности — не сгореть в этой боли целиком. А поскольку юмор затрагивает самые глубины бытия — но только слегка, кончиками пальцев, — то я переживал все то же, что и все, но никто не рассказал мне об этом лучше этих актеров…

Теперь я знаю, что смех и драма тесно связаны, что в том и в другом есть и палач, и жертва. Быть героем комедийного фильма — это найти великое в обыденности.

Это быть как все, но только больше всех остальных.

Примечания

1

Петанк — разновидность игры в шары.

2

Тентен — герой популярной серии комиксов.

3

Перевод Ю. Корнеева

4

Монтень Мишель де (1533–1592) — знаменитый французский философ и моралист. Ла Боэси Этьен де (1530–1563) — французский поэт и публицист. Монтеня и Ла Боэси связывала многолетняя крепкая дружба.

5

Перевод Михаила Яснова.

6

Употребление слова «работа», судя по всему, является поэтической вольностью, поскольку само понятие работы в грузинском языке явно ни с чем не связано.

Content

Как рыба без воды. Мемуары наизнанку

Глава I. Немного истории

Глава II. По одежке встречают

Глава III. Стрекоза и муравей

Глава IV. Служба в театре и на почте

Глава V. Двенадцатый зритель

Глава VI. Калейдоскоп и зеркало

Глава VII. Э-э…

Глава VIII. Винегрет

Глава IX. Тот самый Жан, или Сила и спокойствие

Глава Х. Знавал я врунов

Глава XI. Друзья

Глава XII. Актер или зэк?

Глава XIII. Мирей и ее ларчик с драгоценностями

Глава XIV. Ури рыдает, Ури хохочет

Глава XV. Пожарные, равняйсь!

Глава XVI. И хмель нам голову кружит

Глава XVII. Методические рекомендации

Глава XVIII. Бурлеск и прочее

Примечания