Стивен Кинг

•

П Л Ю Щ

Часть первая

4 января 1981 года

Кому:

Издательство «Зенит Хаус»

Парк Авеню Саут, дом 490

Город Нью-Йорк, штат Нью-Йорк, 10017

Господа.

Я написал книгу, которую вы, возможно, пожелаете опубликовать. Она превосходна: леденяще страшна и абсолютно достоверна. Она называется «Правдивые истории о заражениях демонами». Я был непосредственным свидетелем всего описанного. В книгу включены истории из «Мира вуду», «Мира Эзера» и «Мира живых мертвецов». Также в ней можно найти рецепты некоторых видов зелий, но вы можете убрать их, если решите, что они слишком опасны, хотя большинство читателей всё равно не сможет ими воспользоваться, и в главе под названием «Мир заклинаний» я объясняю причину этого.

Я хотел бы, чтобы эту книгу побыстрее напечатали. Я готов продать все права на нее (за исключением прав на экранизацию; снимать фильм по этой книге я намереваюсь сам). У меня также имеются фотографии к ней. Если вас заинтересовала моя книга, пожалуйста, сообщите мне об этом; другим издателям я ее еще не показывал и выбрал именно вас, потому что вы опубликовали довольно неплохой роман «Кровавые дома». К этому письму я прикладываю конверт с обратным адресом и маркой. Я отправлю вам рукопись и оплачу почтовые расходы по ее возврату на тот случай, если она вам не понравится (или вы ее не поймете). Пожалуйста, ответьте незамедлительно. Знаю, что одновременная отправка рукописи нескольким издательствам — дело неэтичное, но я хотел бы продать «Правдивые истории о заражениях демонами» как можно скорее. В моей книге порядочное количество «чертовщины». Если вы догадываетесь, о чем я.

Искренне Ваш,

Карлос Детвейлер

14-я улица, дом 147 Е, квартира Е

Город Сентрал-Фолс, штат Род-Айленд, 40222.

Служебная записка

Кому: Роджеру

От: Джона

Тема: Присланные рукописи за 11–15 января 1981 года

Новый год настал, и в слякоти начинаешь увязать всё глубже и глубже. Понятия не имею, как пашут остальные твои любимчики-редакторы, но я продолжаю катить камень неопубликованных амбиций Америки, по крайней мере, ту часть, за которую отвечаю. И могу сказать, что полагающуюся мне часть графоманских произведений я прочитал на этой неделе (нет, я не обкурился тем, что Уильям Клод Филдс[1] называл запрещенным «sponduix», просто сегодня я побуду занудой).

С твоего согласия, я возвращаю авторам 15 рукописей (каждая объемом с книгу), которые были присланы без запроса (см. Возвраты, на следующей странице), 7 «набросков и примерных глав» и 4 неопознанные вещички, которые с большой натяжкой можно назвать литературными текстами. Одна из этих книг — нечто вроде «поэзии из мира геев» под названием «Попробуй моего большого черного дружка», а другая, названная «Малюткой Лолитой», — о мужчине, который втюрился в первоклассницу. Кажется, так. Трудно сказать наверняка, потому что написано карандашом.

Я хотел бы посмотреть (также, с твоего согласия) наброски и примерные главы 5 книг, включая новый любовный роман от того злого и раздражительного библиотекаря из Миннесоты (авторы никогда не суют нос в твои дела, не так ли, босс? В обычные времена это была бы скучная, банальная подача книги, но плохие продажи «Его горячих поцелуев» не могут быть оправданы даже нашей ужасной системой распространения книг — кстати, что скажешь по поводу происходящего с Юнайтед Нью Дилерз?) Вот краткое изложение для твоих бумаг (см. ниже).

И последнее по списку (да и по значению, наверное) — это странное письмецо от некоего Карлоса Детвейлера из городка Сентрал-Фолс, что в штате Род-Айленд. Если бы я снова был тем счастливым студентом Брауновского университета, который специализировался по английскому языку и который собирался писать великие романы, то я по недоразумению думал бы, что каждый, кто пишет и печатается, должен быть выдающейся личностью или, по крайней мере, «действительно умным человеком», и я бы тогда немедленно отправил письмо мистера Детвейлера в корзину (Карлос Детвейлер? Даже сейчас, стуча по клавишам допотопного «Ройаля» и издавая тем самым грохот, я задаю себе вопрос, а не придумал ли он себе это имя. Конечно же, придумал!) Вероятно, я бы воспользовался щипцами, чтобы не подхватить его очевидное слабоумие.

Но за два года работы в «Зенит Хаус» я изменился, Роджер. Пелена спала с моих глаз. Ты никогда не заполучишь титанов вроде Мильтона[2], Шекспира, Лоуренса[3] и Фолкнера[4], пока обедаешь в «Бургер Хэвен» с автором «Крыс из ада» или помогаешь создательнице «Покромсай меня, дорогой» преодолеть ее творческий кризис. Постепенно приходишь к мысли, что у великой доктрины литературы гораздо больше чертовых темных пятен, чем тебе казалось во времена полового созревания (и нет, я не накурился марихуаны!)

Ладно с этим. Парень пишет на уровне приличного третьеклассника, пользуясь одними повествовательными предложениями, но так же пишет и Оливия Баркер, чья серия книг «Пустельга»[5] продавалась довольно успешно — и это с учетом нашей неповоротливой системы распространения книг. Его пассаж в первом абзаце письма о том, что он якобы был «непосредственным свидетелем», говорит о том, что у парня не все дома. Это очевидно. Его намерение снять фильм по книге говорит о том, что у парня, ко всему прочему, еще и мания величия. Это понятно нам обоим. И я готов поставить свои последние семейники (да, я ношу их!), что, несмотря на все его клятвенные заверения, «Правдивые истории о заражениях демонами» рассмотрели уже все нью-йоркские издатели. Верность одной-единственной компании работает только до определенного предела, дружище; даже третьеклассник не начал бы с «Зенит Хаус». Осмелюсь предположить, что его письмо было терпеливо перепечатано и отослано неутомимым (и, вероятно, одержимым) мистером Детвейлером, по крайней мере, раз сорок, начиная с издательства Фаррара, Штрауса и Гиро и, возможно, даже Альфреда А. Кнопфа[6].

Однако я думаю, что существует вероятность (хотя и чрезвычайно мизерная), что мистер Детвейлер действительно собрал достаточное количество материала для такой книги. Естественно, ее нужно переписать (и это следует из его письма), и название у книги отстойное, но у нас есть несколько литературных рабов[7], которые будут счастливы по-лёгкому срубить 600 долларов (я даже вижу, как ты поморщился — хорошо, 400 долларов. Скорее всего, можно остановить выбор на неутомимой Оливии Баркер. Кроме того, мне кажется, Оливия запала на «Валиум». Трудоголики работают лучше обычных людей, босс, по крайней мере, пока не отбросят коньки, а Оливия крепка. После перенесенного инсульта ее трудно назвать красавицей — не могу без содрогания смотреть на левую часть ее лица, — но она по-прежнему крепка).

Как я сказал, вероятность хорошего материала мала, и немного рискованно связываться с психами, от которых затем трудно избавиться (помнишь генерала Хекслера с его книгой «Двадцать цветов-телепатов в саду»? Некоторое время я думал, что он по-настоящему представляет опасность, и, конечно, во-многом из-за него уволился бедняга Билл Хэммер). Но на самом деле книга «Кровавые дома» продавалась вполне прилично, а вместе с размытыми фотографиями она попала в Нью-Йоркскую публичную библиотеку. Поэтому скажи мне: мы отправляем Карлоса в «Возвраты» или просим его прислать наброски и примерные главы? Отвечай по-быстрому, Большой Вождь, поскольку решается судьба Вселенной.

Джон.

Из офиса главного редактора

Кому: Джону Кентону

Дата: 15 января 1981 года

Сообщение: Господи Иисусе, Джонни! Ты можешь когда-нибудь заткнуться? Твоя записка была размером в три страницы! Скорее всего, ты был под кайфом, когда писал всё это. Можешь отказать ему, можешь попросить этого Карлоса (как его там?) прислать рукопись, можешь купить ему маленькую лошадку — делай всё, что тебе заблагорассудится, но избавь меня от своих чертовых философствований! Я их не слушаю от Херба, Сандры и Билла и не собираюсь выслушивать от тебя. «Просто разберись со всем этим дерьмом и заткнись» — как тебе такой девиз?

Роджер.

P.S. Сегодня опять звонил Харлоу Эндерс. Похоже, мы вытянем из него денежку, по крайней мере, еще на год. Что будет потом, неизвестно. Он сказал, что в июне планируется «оценка состояния», а в январе следующего года — «всесторонний анализ положения „Зенит Хаус“ на рынке», и из этих двух расплывчатых, уклончивых фраз я делаю вывод, что в январе нас выставят на продажу, если мы не улучшим положения на рынке (а каким образом мы его улучшим, мне непонятно — особенно с учетом текущей системы распространения книг). Голова раскалывается; боюсь, у меня опухоль головного мозга. Пожалуйста, не пиши больше таких длинных записок.

P.P.S. На самом деле «Малютка Лолита» — довольно хорошее название для книги, ты не находишь? Думаю, может, заказать работу Морту Игеру, у него недурно получаются подобные вещички. Помнишь его «Шоу малышек в дамском белье»? Девочке в «Малютке Лолите», наверное, лет 11, а той Лолите, классической, 12 же?

Служебная записка

Кому: Роджеру

От: Джона

Тема: Возможная опухоль головного мозга

Скорее всего, это у тебя от перенапряжения. Выпей четыре таблетки «Метаквалона[8]» и позвони мне утром. Кстати, Морт Игер сейчас сидит в тюрьме, и, думаю, в передачках ему носят то, что он наворовал.

Из офиса главного редактора

Кому: Джону Кентону

Дата: 16 января 1981 года

Сообщение: Тебе нечем заняться?

Роджер.

Служебная записка

Кому: Роджеру

От: Джона

Тема: Бесчувственному боссу-деляге

Хорошо, я напишу Карлосу Детвейлеру, обладателю Национальной книжной премии следующего года.

Джон.

P.S. Можешь не благодарить меня, не утруждай себя этим.

16 января 1981 года

Кому:

М-ру Карлосу Детвейлеру

14-я улица, дом 147 Е, квартира Е

Город Сентрал-Фолс, штат Род-Айленд, 40222

Уважаемый мистер Детвейлер.

Благодарим за ваше интересное письмо от 4-ого января с кратким, но интригующим описанием вашей книги «Правдивые истории о заражениях демонами». Мне бы хотелось ознакомиться с ее подробным содержанием и первыми тремя главами, которые должны быть напечатаны на пишущей машинке с двойными межстрочными интервалами на бумаге высокого качества (иначе текст может стереться при отправке по почте).

Как вам, наверное, известно, «Зенит» — небольшое издательство, выпускающее книги в мягкой обложке, и наш каталог соответствует нашим возможностям. Поскольку мы печатаем только оригинальные произведения, мы просматриваем огромное количество предложений, от большинства из которых нам приходится отказываться, потому что мы — небольшое издательство, и они нам по тем или иным причинам не подходят. Поэтому я бы хотел заранее предостеречь вас от того, чтобы мое письмо не было истолковано, как намерение напечатать вашу книгу; очень может быть, что мы откажем и вам. Высылайте по почте несколько глав и изложите кратко содержание книги, но напрасно не питайте надежду на публикацию, и тогда вы будете готовы к худшему… или к лучшему, если ваша работа подойдет «Зениту».

В заключение оглашу наши стандартные требования (такие требования, насколько мне известно, существуют во всех издательствах): в свое письмо вы должны вложить оплаченный конверт с обратным адресом для возврата вашей рукописи (но, пожалуйста, не присылайте наличные для оплаты почтовых расходов), «Зенит Хаус» не несет ответственности за ее возврат, хотя со своей стороны мы принимаем все меры для обратной доставки, и, как было сказано выше, мы не гарантируем публикацию книги.

Жду вашего ответа, всего вам хорошего.

Искренне Ваш,

Джон Кентон, редактор

Издательство «Зенит Хаус»

Парк Авеню Саут, дом 490

Город Нью-Йорк, штат Нью-Йорк, 10017.

Служебная записка

Кому: Роджеру

От: Джона

Тема: Немного поразмыслил…

Согласен, я действительно пишу слишком много. Прикладываю копию моего письма Детвейлеру. Оно похоже на краткое содержание «Нагих и мёртвых»[9], не правда ли?

Джон.

21 января 1981 года

Кому:

М-ру редактору Джону Кентону

Издательство «Зенит Хаус»

Парк Авеню Саут, дом 490

Город Нью-Йорк, штат Нью-Йорк, 10017

Уважаемый М-р Кентон.

Спасибо за ваше письмо от 16-го января, которое я получил. Завтра я отошлю вам всю рукопись «Правдивых историй о заражениях демонами». Сейчас я на мели, но моя начальница, миссис Барфилд, должна мне около 5 долларов за лотерею. Она реально помешана на этих маленьких карточках, с которых для выигрыша нужно соскрести покрытие!

Я бы отправил вам «подробное содержание книги», как вы выразились в своем письме, но зачем, если вы можете сами ее прочесть. Как говорит мистер Кин (он работает в том же помещении, что и я), «Зачем описывать гостя, когда его можно легко увидеть». Трудно назвать мистера Кина мудрецом, но время от времени он выдает остроумные вещи. Однажды я попытался посвятить его в «более глубокие тайны», но он лишь вымолвил: «Каждому свое, Карлос». Вероятно, вы согласитесь со мной, что он сморозил банальную глупость.

Давайте я лучше расскажу о себе. Мне 23 года (хотя все говорят, что я выгляжу старше). Я работаю в цветочном магазине миссис Тины Барфилд, которая знала мою покойную мать. Я родился 24 марта, поэтому я Овен. Как вы знаете, люди под этим знаком обладают сверхъестественными способностями, но они необузданы. К моему счастью, я родился на границе с Рыбами, и это позволяет мне держать экстрасенсорную вселенную под контролем. Я пытался объяснить всё это мистеру Кину, но он лишь сказал: «Ты не от мира сего, Карлос». Он всегда шутит в таком духе, и иногда это очень раздражает.

Но хватит обо мне.

Около семи лет я работал над своими «Правдивыми историями о заражениях демонами» (с 16 лет). Многое для книги я почерпнул благодаря колдовской доске Уиджа. Раньше я устраивал спиритические сеансы с моей мамой, миссис Барфилд, Доном Барфилдом (царство ему небесное) и иногда с моим другом Хербом Хэгстромом (бедняга, тоже царство ему небесное). Время от времени к нашему маленькому кружку присоединялись другие люди. Возвращаясь в те времена (мы жили в городе Потакет, штат Род-Айленд), должен сказать, что у нас с мамой был широкий круг общения!

Уиджа нам поведала кое о чем, и я так описал это в своей книге, что у читателя кровь застынет в жилах: 1. Исчезновение Амелии Эрхарт[10] — дело рук демонов! 2. Демонические силы потопили пароход Ее Величества «Титаник» 3. Тульпа[11], которая заразила Ричарда Никсона[12] 4. Будет президент из Арканзаса[13]! 5. Прочее.

Конечно, это еще не всё. «Не дайте мне остыть, я только разогреваюсь», как говорит мистер Кин. «Правдивые истории о заражениях демонами» во многом похожи на «Некрономикон[14]» с тем отличием, что книга Лавкрафта[15] (который так же родился в Род-Айленде) — чистая выдумка, а моя книга — достоверна. В ней есть удивительные истории о черной магии, о «шабашах ведьм», на которых я побывал благодаря своему зелью (недавно я слетал, не покидая «комфорта своего дома», на шабаш ведьм в Омаху, штат Небраска, Флагстафф, штат Аризона, Фолл-Ривер, Массачусетс). Вероятно, вы спросите: «Карлос, ты что, изучаешь черную магию?» Да, это так, но не волнуйтесь! В конце концов, ведь именно с вашей помощью книга увидит свет, верно?

Как я написал в последнем письме, в книге есть глава под названием «Мир заклинаний», которая для большинства читателей окажется очень интересной. Работа в оранжерее и цветочном магазине была особенно полезна для заклинаний, потому что для многих из них требуются свежие травы и растения. Я всегда ладил с растениями, миссис Барфилд не даст соврать, и в настоящее время я выращиваю на заднем дворе оранжереи несколько очень «странных» видов растений. Наверное, уже слишком поздно, чтобы включать их в книгу, но как иногда говорит мистер Кин, «Карлос, о завтрашнем дне нужно было думать вчера». Возможно, мы могли бы создать продолжение книги — «Странные растения». Что вы думаете по этому поводу?

Закругляюсь. Сообщите мне, когда получите рукопись (можно открыткой), и напишите как можно скорее об авторском гонораре и прочем. Я могу приехать в Нью-Йорк в любую среду на поезде или на автобусе Грейхаунд, если вы пожелаете организовать деловой завтрак. Или приезжайте к нам, и я познакомлю вас с миссис Барфилд и мистером Кином. У меня есть еще много фотографий, помимо тех, что я вам отошлю. Буду счастлив, когда вы опубликуете «Правдивые истории о заражениях демонами».

Ваш новый автор,

Карлос Детвейлер

14-я улица, дом 147 Е, квартира Е

Город Сентрал-Фолс, штат Род-Айленд, 40222.

Служебная записка

Кому: Роджеру

От: Джона

Тема: «Правдивые истории о заражениях демонами» Карлоса Детвейлера

Только что получил письмо от Детвейлера относительно его книги. Похоже, связавшись с ним, я совершил самую большую ошибку в своей карьере редактора. О, мне становится дурно…

Из офиса главного редактора

Кому: Джону Кентону

Дата: 23 января 1981 года

Ты сам заварил эту кашу. Теперь расхлёбывай ее. В конце концов, у нас есть литературные рабы, не так ли? Хи-хи.

Роджер.

25 января 1981 года

Дорогая Рут.

У меня такое чувство, будто я нахожусь в центре проклятого места: на полу разбросаны страницы воскресной «Нью-Йорк Таймс», в магнитофоне звучат старики Саймон и Гарфанкел[16], а под рукой — коктейль «Кровавая Мэри». Картину дополняет моросящий за окнами дождь. Хочу ли я, чтобы ты заскучала по дому? Ну… возможно, слегка. В конце концов, единственное, чего мне не хватает, — это тебя, но в тот момент, когда я пишу эти строки, ты, вероятно, плещешься на доске для серфинга вдали от ограничительной линии (и в бикини, которое практически ничего не скрывает).

На самом деле, я прекрасно знаю, что ты трудишься в поте лица (надеюсь, и про отдых не забываешь), и я уверен, что степень доктора философии — вещь по-настоящему замечательная. Прошедшая неделя была просто кошмаром для меня, и, боюсь, худшее еще впереди. Кроме того, Роджер обвинил меня в занудстве (то есть это было неделей раньше), но то ли еще будет. Постарайся потерпеть меня немного, хорошо?

Моя основная проблема — это Карлос Детвейлер (что еще мог, кроме проблем, принести человек с таким именем, верно?) Эта проблема в скором времени решится, как яд плюща или болячка во рту, но, как и в случае с плющом или болячкой, осознание ее краткосрочности не утоляет боль, а всего лишь не дает сойти с ума.

Роджер прав, я действительно становлюсь многословным. Хотя не могу назвать это речевым недержанием. Хорошо, постараюсь этого избежать.

Только лишь факты. Как ты знаешь, каждую неделю мы получаем 30–40 «незатребованных поступлений». Другими словами, это рукописи, адресованные «Господам», «Уважаемому сэру» или «Вниманию заинтересованных лиц». Ну… это не только рукописи; по меньшей мере, половина из них так называемые «заявки» (еще не устала от всех этих кавычек? Почитала бы ты последнее письмо Карлоса — ты бы их возненавидела до конца жизни).

Так или иначе, вся их писанина должна быть заявками, если эта навозная куча существовала бы по заранее написанному сценарию и была бы действительно лучшей из всех возможных миров. Как и 99 процентов нью-йоркских издательств, мы больше не рассматриваем рукописи, присланные без запроса, — по крайней мере, таков наш официальный курс. И об этом говорится в «Рынке писателя», «Писательском ежегоднике», «Свободном художнике» и «Бюллетене писателя». Но, по-видимому, множество будущих вулфов и хэмингуэев либо не читают этих журналов, либо при чтении не придают этому большое значение, либо попросту игнорируют — как тебе угодно.

В большинстве случаев мы всё же просматриваем этот мусор, если он напечатан на машинке (пожалуйста, никому ни слова об этом, иначе нас забросают рукописями и Роджер пристрелит меня, а он уже близок к этому, по-моему). В конце концов, именно таким образом (без запроса) стали известны «Обычные люди»[17], кто-то из помощников редактора первым прочитал их и углядел убойную историю. Но такое случается, конечно, в одном случае на миллион. Мне, например, еще ни разу не попадалась незатребованная рукопись, которая была бы сильнее работы приличного пятиклассника. Естественно, «Зенит Хаус» — это не издательство Альфреда А. Кнопфа (нашим хитом февраля является книжица «Скорпионы из ада» Энтони Л. К. ЛаСкорбии, продолжение его «Крыс из ада»), но всё же… надежда умирает последней…

Детвейлер, надо отдать ему должное, попытался соблюсти правила, предварительно отослав заявку. Перед каждым понедельником мы с Хербом Портером, Сандрой Джексон и Биллом Гелбом делим между собой то, что пришло за неделю, и мне вот так не повезло. Прочитав его письмо и обдумав минут 25 (достаточное время, чтобы накатать Роджеру длиннющую записку по этому поводу; я, вероятно, уже никогда не заглажу перед ним вину), я написал Детвейлеру ответ, в котором попросил его прислать несколько примерных глав и набросок остальных. И в прошлую пятницу я получил от него письмо… ну, показывать его тебе я не буду. Даже не знаю, как его описать. Выяснилось, что он — двадцатитрехлетний помощник торговца цветами в Сентрал-Фолс с чрезмерной привязанностью к матери и убежденностью, что он посещает шабаши ведьм по всей Америке (во время приема наркоты или чего-то в этом роде). Представляю себе эти сборища ведьм на автостоянках «Мотеля номер 6»[18].

Я подумал, что «Правдивые истории о заражениях демонами» (меня уже начинает трясти от самого названия) представляет собой что-то вроде работы юноши-любителя, которую затем после определенной литературной обработки можно будет продать поклонникам «Ужаса Амитивилля»[19]. Видишь ли, на эту мысль натолкнул тот факт, что письмо Карлоса было очень небольшим и состояло из таких коротеньких предложений: подлежащее-сказуемое, подлежащее-сказуемое, бац-бац, большое спасибо. И поскольку я не подозревал, что мальчик уже не мальчик, но муж, я сделал предположение о его крайне скромных литературных возможностях, которое, как выяснилось, было ошибочным. Честно говоря, теперь я не могу поверить, что на полях его письма я начеркал: «А ведь в этом что-то есть, какое-то обаяние неискушенности»… но это мой почерк.

И что дальше, спросишь ты. Подумаешь, вот невидаль! Просто формально пролистай рукопись этого болвана и отправь ее обратно со стандартными словами «Зенит Хаус» крайне сожалеет и т. п. Это верно… и одновременно неверно. Неверно, потому что частенько парни наподобие Детвейлера ведут себя, как вши на голове: легко заводятся и чертовски трудно выводятся. И самое худшее из всего (я упомянул об этом в своей записке-простыне Роджеру), что мне сразу вспомнился генерал Хекслер с его «Двадцатью цветами-телепатами в саду». Помнишь, я тебе рассказывал о том, как после отказа генерал устроил нам бомбардировку из заказных писем и телефонных звонков (однако, ты вряд ли знаешь, что однажды Херб Портер получил от него телеграмму, в которой Хекслер обозвал Херба «жиденком», никто из нас до сих пор не понимает почему)? Угрозы и оскорбления продолжали сыпаться, и перед тем, как сестра генерала всё-таки отправила его в психушку, Сандра Джексон мне призналась, что боится возвращаться домой с работы одна. Ей мерещилось, что генерал выскочит из темного переулка с ножом в одной руке и цветами-телепатами — в другой. Слава Богу, сказала она, что никто из нас даже не знал, как он выглядит. Чтобы опознать его, нам не нужны были его фотографии, достаточно было его писанины.

Теперь всё это кажется забавным, но это не казалось забавным тогда. Мы расслабились только после того, как его сестра написала нам, что в списке его навязчивых мыслей мы были далеко не на первом месте. Он действительно был опасен, это тебе подтвердит водитель автобуса из Олбани[20], в которого генерал всадил нож.

Всё это я знал (и даже упомянул об этом Роджеру), но, тем не менее, жизнерадостно шел вперед навстречу судьбе и продолжил переписку с Детвейлером.

Но, наверное, ты догадалась, поскольку знаешь меня как облупленного, что есть обстоятельство, которое расстраивает меня не меньше. Если меня с легкостью проводят такие психи, как Детвейлер (признаюсь, что действительно подумал о том, что его книгу можно переписать, но меня это не оправдывает), то сколько хорошего материала проходит мимо моего внимания? Пожалуйста, не смейся, я серьезен. Роджер любит подразнить меня насчет моих «литературных чаяний», но у него на это есть полное право (на этой неделе не было никаких подвижек с моей книгой, ситуация с Детвейлером вызвала во мне сильную депрессию). Роджер спрашивает, когда же сдулся бывший президент литературного общества имени Мильтона Брауновского университета (то бишь я), а он сдулся, когда стал поддерживать Энтони ЛаСкорбию в его эпической работе «Осы из ада». С другой стороны, я готов вынести полгода оскорбительных писем от очевидного безумца Карлоса Детвейлера (полных скрытых угроз, которые будут постепенно перерастать в открытые), если буду уверен, что не позволю чему-то стоящему проскочить мимо меня.

Не знаю, к добру это или нет, но в одной из своих славных записок Роджер упомянул о том, что «Апекс Корпорэйшн» дает «Зениту» еще один год, чтобы мы перестали играть роль умирающего лебедя, и начали, наконец, публиковать бестселлеры. Он узнал об этом от Харлоу Эндерса, главного бухгалтера «Апекса», так что информация проверенная. С одной стороны, это правильно, так как в наши дни далеко не у всех издательств есть офисы, особенно у тех компаний, которые могут похвастаться лишь серией книг «Мачо Мэн» и которые больше сражаются не со шпионами, выведывающими сюжеты рукописей для киностудий, а с тараканами в водоохладителе. Но с другой стороны, наш бюджет будет урезан до минимума (самый большой аванс, который мы сейчас можем предложить авторам, — это 1800 долларов; возможно, мы заслуживаем Детвейлера и ему подобных), а система распространения книжной продукции так и останется отвратительной. Но никто в «Апексе» не разбирается ни в книгах, ни в книжной торговле. Сомневаюсь, что кто-нибудь там вообще понимает, зачем они поставили «Зенит Хаус» на первое место в своем списке, разве что затем подешевле и побыстрее его продать. Шансы, что за год мы улучшим свои позиции на рынке книг в мягкой обложке (а у нас целых два процента этого рынка и почетное последнее 15-е место), мягко говоря, невелики. Может, в конечном итоге всё закончится тем, что мы с тобой поженимся в Калифорнии, а, милая?

Ну, хватить хандрить и себе вредить. Заканчиваю письмо и надеюсь, что завтра смогу вернуться к работе над своей книгой, а следующее письмо будет богато новостями. Может, попросить славного малого Карлоса послать тебе цветочки из Род-Айленда?

Глупость, не обращай внимания.

С любовью,

Джон.

P.S. Передай своей соседке по комнате, что в приготовлении «самой большой в мире съедобной Фрисби[21]» нет никакой пользы, независимо от того попадет ее рекорд в «Книгу рекордов Гиннеса» или нет. Если ей так хочется установить мировой рекорд, то почему бы не попробовать посидеть в ванне, наполненной спагетти? Тот, кто первым разрушит конструкцию, бесплатно отправляется в Сентрал-Фолс, штат Род-Айленд…

Дж.

Служебная записка

Кому: Роджеру

От: Джона

Тема: «Правдивые истории о заражениях демонами» Карлоса Детвейлера

Этим утром была доставлена рукопись Карлоса Детвейлера, напечатанная человеком с очевидными проблемами моторики, обернутая пакетами из магазина и связанная бечевкой, собранной из кусочков. Сбылось самое худшее, чего я опасался.

На этом всё могло, и должно было закончиться, но фотографии, которые он отправил, меня шокировали, Роджер, и это не шутка, пожалуйста, отнесись к этому серьезно. Это какой-то безумный коктейль из черно-белых глянцевых снимков (сделанных фотоаппаратом «Никон», полагаю), цветных слайдов (тоже «Никон») и фотографий, сделанных «Полароидом SX-70». Большая часть из них нелепа: стоящие в полный рост мужчины и женщины средних лет в черных купальных халатах с нашитыми каббалистическими знаками или мужчины и женщины средних лет вообще без одежды, демонстрирующие свои тощие ноги, свисающие груди и огромные животы. Всё выглядит так, как должна выглядеть «черная месса»[22], по мнению людей из городишек вроде Сентрал-Фолс (на некоторых фотографиях присутствует молодой человек, и это, скорее всего, Детвейлер собственной персоной. В кадре он всегда стоит спиной либо его лицо скрыто тенью). Место действия на большинстве фотографий, скорее всего, оранжерея, где, как мне помнится, работает Детвейлер.

Есть еще один пакет с шестью фотографиями, подписанный как «Священный сеанс» (с ошибкой). Он содержит дешевые фальшивки; на них изображена якобы «плазма», выплывающая из рук медиума, которая, похоже, не что иное, как раскрашенный воздушный шар. В третьем пакете — фотографии различных растений, сделанные «Полароидом» как иллюстрации для книги: сонная одурь, белладонна, волосы девственницы и т. д. (не уверен в правильности названий, я не смогу отличить клен от желтой сосны; Рут лучше разбирается).

А теперь самое кошмарное. На нескольких фотографиях (на четырех, если быть абсолютно точным) запечатлены человеческие жертвоприношения, и мне кажется, что эти люди действительно кого-то там убили! На первом снимке изображен старик, на лице которого написан неприкрытый ужас. Старик лежит распластанный на столе в оранжерее, о которой я уже упоминал. Несколько человек в фальшивых мантиях силой удерживают его. Слева стоит молодой обнаженный мужчина (по-видимому, Детвейлер), с чем-то похожим на длинный охотничий нож. На втором снимке виден нож, вонзенный в грудь старика. На третьем снимке мужчина (полагаю, Детвейлер) тянет руки к грудной клетке жертвы. На заключительной фотографии он демонстрирует всем предмет, из которого сочится кровь. И этот предмет очень похож на человеческое сердце.

Фотографии могут быть подделками, и я буду рад оказаться первым, кто это подтвердит; любой приличный специалист может такое состряпать…

Но одного взгляда на некоторые снимки достаточно, чтобы заставить меня содрогнуться, Роджер. Что, если мы натолкнулись на секту, которая практикует человеческие жертвоприношения? Или похуже — массовые убийства? Мне стыдно признаться, но в данный момент я напуган как никто другой на всем белом свете. Я мог бы сказать тебе всё это с глазу на глаз, но мне кажется важным зафиксировать свои подозрения на бумаге, если начнется расследование. Господи, дорого бы я дал, чтобы никогда не знать этого чертового Карлоса Детвейлера.

Приди ко мне как можно скорее и взгляни на всё это, хорошо? Я пока не уверен, должен ли позвонить в полицейский участок Сентрал-Фолс.

Джон.

Конец первой части

(1982)

Часть вторая

Краткое содержание первой части

Джон Кентон, учившийся в Брауновском университете, специалист по английскому языку, бывший президент литературного общества, столкнулся с суровыми реалиями: теперь он — один из четырех редакторов в третьесортном нью-йоркском издательстве «Зенит Хаус», выпускающим книги в мягкой обложке.

«Зениту», который занимает последнее 15-е место в списке аналогичных издательств, принадлежат два процента рынка книг в мягкой обложке. Все работники «Зенита» опасаются, что материнская корпорация «Апекс» выставит их издательство на продажу, если в 1981-м году ситуация с продажами радикально не изменится… что выглядит маловероятно с учетом слабой сети распространения книг.

4 января 1981 года Кентон получает письмо-заявку от Карлоса Детвейлера, проживающего в городе Сентрал-Фолс, штат Род-Айленд. Детвейлеру 23 года, он работает в местном цветочном магазине и пытается сбыть свою книгу «Правдивые истории о заражениях демонами». Кентон прекрасно понимает, что у Детвейлера нет никакого писательского таланта… но он также прекрасно знает, что этим талантом не обладает практически никто из писателей, с которыми сотрудничает «Зенит» (доказательством является тот факт, что бестселлером «Зенита» оказалась серия книг «Мачо Мэн»). Он просит Детвейлера выслать несколько глав из книги и краткое описание сюжета. Вместо этого Детвейлер высылает полностью всю книгу, которая превзошла самые худшие опасения Кентона, надеявшегося, что ее можно будет переписать и предложить поклонникам «Ужасов Амитивилля». Но самым кошмарным из всего этого оказались присланные фотографии. Некоторые были очевидными подделками, но на четырех фотоснимках отчетливо видно человеческое жертвоприношение, реалистичное до отвращения: вскрытая грудная клетка старика и извлеченное из него кровоточащее сердце.

История, рассказанная в эпистолярном жанре, продолжается письмом Джона Кентона его невесте, Рут Танака, которая работает над кандидатской диссертацией в Калифорнии.

30 января 1981 года

Дорогая Рут.

Мне тоже было приятно поговорить с тобой вчера вечером. Несмотря на то, что ты находишься на другом конце страны, я не знаю, что бы без тебя делал. Наверное, это был худший месяц в моей жизни, и без тебя и твоей поддержки не представляю, как бы я его пережил. Поначалу я испытал сильный шок и отвращение от тех фотографий, но потом обнаружил, что можно ко всему привыкнуть, и Роджер, несмотря на то, что пытается играть роль сварливого редактора из рассказа Дэймона Раньона[23] (или из пьесы Бена Хекта[24], не помню), оказался настоящим другом с золотым сердцем. Когда всё это на меня навалилось, он не переставал оказывать мне поддержку.

Страх плох, но гораздо хуже ощущение собственной глупости. Когда человек напуган, он может призвать себе на помощь свое мужество. Когда он унижен, ему остается лишь позвонить своей невесте, находящейся далеко, и поплакаться ей в жилетку. Поэтому хочу поблагодарить тебя — за то, что была всё это время со мной, за то, что поняла меня… и не окрестила меня старой истеричной дамой, шарахающейся от всякой тени.

После вчерашнего нашего разговора мне позвонил Бартон Иверсон, начальник полиции Сентрал-Фолс. Он был в высшей степени выдержан, однако позволь мне для начала восстановить всю цепочку событий с момента получения рукописи Детвейлера в прошлую среду. Понимаю твое вчерашнее замешательство, но теперь, после ночного сна, надеюсь, я смогу объяснить всё лучше (и без участия «Ма Белл»[25], бьющей по карману!)

Кажется, я говорил тебе, что реакция Роджера на фотографии с жертвоприношением была мгновенной и незамедлительной. Он примчался ко мне, сломя голову, оставив двух дистрибьюторов ждать в его офисе (по-моему, Фланнери О′Коннор[26] однажды сказала, что хорошего дистрибьютора еще нужно поискать), и когда я показал ему снимки, он побледнел, зажал рукой рот и издал странный звук, словно подавился, из чего я сделал вывод, что, скорее всего, был прав относительно качества фотографий (хотя в данном контексте слово «качество» — неудачное слово, но более подходящего я не могу подобрать).

Он постоял молча минуты две, затем сказал мне, что следует позвонить в полицию Сентрал-Фолс, но больше никому ни о чем не распространяться.

— Всё же они могут оказаться подделками, — сказал он, — но лучше не рисковать. Положи их обратно в конверт и больше к ним не прикасайся. Там могут быть опечатки пальцев.

— Но они не похожи на подделки, — сказал я. — Не правда ли?

— Не похожи.

Он вернулся к дистрибьюторам, а я позвонил в полицейский участок Сентрал-Фолс, это был мой первый разговор с Иверсоном. Он внимательно выслушал весь мой рассказ, а затем взял номер моего телефона. Он сказал, что перезвонит через пять минут, но причину не объяснил.

Он перезвонил приблизительно через три минуты и велел отнести фотографии в 31-й полицейский участок на Парк Авеню Саут, 140, после чего нью-йоркская полиция перешлет фотографии с жертвоприношением в Сентрал-Фолс.

— В три часа дня мы их получим, — сказал он. — А может, и раньше.

Я спросил его, что он собирается делать до той поры.

— Ничего особенного, — ответил он. — Отправим полицейского в штатском в этот цветочный дом и выясним, работает ли еще там Детвейлер или уже нет. Надеюсь, что это не вызовет подозрений. До тех пор, пока я не увижу фотографий, мистер Кентон, ничего большего я сделать не могу.

Я с трудом удержался, чтобы не сказать ему, что он может сделать гораздо больше. Я не хотел, чтобы Иверсон меня отфутболил, как типичного нахального ньюйоркца, и не хотел раздражать этого парня своей суетой. В конце концов, напомнил себе я, Иверсон ещё не видел фотографий. Наверное, в данных обстоятельствах он действовал максимально оперативно, ведь у него был только звонок от незнакомца, незнакомца, который запросто мог оказаться шутником.

Я добился от него обещания, что он перезвонит мне сразу, как только получит фотографии, а потом отправился с фотоснимками в 31-й полицейский участок. Там меня уже ждали: сержант Тиндейл встретил меня в приемной и взял конверт с фотографиями.

Он также взял с меня слово, что я останусь в офисе, пока меня не известят.

— Имеете в виду начальника полиции Сентрал-Фолс…

— Нет, не его, — сказал Тиндейл, словно я спросил о дрессированной обезьянке. — Нас.

Малышка, все фильмы и романы соответствуют действительности в том, что проходит совсем немного времени, и ты уже сам начинаешь чувствовать себя преступником. И вот ты ждешь, как кто-то повернет лампу с ярким светом тебе в глаза, закинет ноги на старый, полуразвалившийся стол, откинется назад, выдохнет сигаретный дым тебе в лицо и спросит: «Отлично, Кармоди, так где же ты спрятал трупы?» Сейчас я могу посмеяться над всем этим, но тогда мне было явно не до смеха.

Я хотел, чтобы Тиндейл взглянул на фотографии и поделился со мной своим мнением, подлинны они или нет, но он выставил меня из участка, напомнив напоследок о необходимости «держаться где-то рядом», как он выразился. Начался дождь, я не смог поймать такси, и, пройдя семь кварталов обратно к «Зенит Хаус», я промок. И еще мне пришлось выпить полпачки средства от изжоги.

Роджер был в моем кабинете. Я спросил его, ушли ли дистрибьюторы, и он махнул рукой в их направлении.

— Отправил одного в Куинс[27], а другого — в Бруклин, — ответил он. — Воодушевлены. Они взяли на продажу по 50 копий «Муравьев из ада». Болваны.

Он закурил.

— Что сказали копы?

Я повторил слова Тиндейла.

— Звучит зловеще, — сказал он. — Дьявольски зловеще.

— На твой взгляд, они подлинны, да?

Он поразмышлял, затем кивнул.

— Подлинны на все сто.

— Хорошо.

— Что ты увидел в этом хорошего? В этой истории нет ничего хорошего.

— Я хотел сказать…

— Да, я знаю, что ты хотел сказать.

Он встал, отряхнул по привычке свои брюки и попросил перезвонить ему, если я узнаю что-то новое.

— И никому ни слова.

— Херб пару раз заглянул сюда, — сказал я. — По-моему, он решил, что ты меня увольняешь.

— Неплохая мысль. Если он спросит тебя напрямую…

— Совру ему.

— Правильно.

— Всегда приятно соврать Хербу Портеру.

Он остановился у двери, собираясь что-то сказать, но в этот момент в комнату зашел, толкая перед собой корзину с отклоненными рукописями, Риддли, ответственный за почтовые отправления.

— Ты здеся пачти всё утра, мист Адлер. Сабираишся увалнят миста Кентана?

— Убирайся отсюда, Риддли, — сказал Роджер, — и если не перестанешь позорить свою расу этим отвратительным говорком, я уволю тебя.

— Слюшаюс! — ответил Риддли и покатил корзину дальше. — Ужо ушол, ужо ушол!

Роджер взглянул на меня и в отчаянии закатил глаза.

— Как только — так сразу, — повторил он и вышел из моего кабинета.

Начальник полиции Иверсон перезвонил мне под вечер. Их человек установил, что Детвейлер работает в цветочном доме, который представляет собой аккуратное длинное здание на улице, «идущей под гору» (выражение Иверсона). Его человек зашел туда, купил пару красных роз и вышел. Его обслужила миссис Тина Барфилд, собственница магазина, согласно документам, которые полиция получила из мэрии. На парне был бейдж с именем Карлос; он принес розы, подрезал их и упаковал букет. Человек Иверсона дал ему лет 25, сказал, что тот темноволос, неплох собой, но полноват. Карлос был очень напряжен и почти не улыбался.

За магазином расположена невероятно длинная оранжерея. Человек Иверсона поинтересовался по этому поводу, и миссис Барфилд ответила ему, что оранжерея длиной с квартал и ее называют «маленькими джунглями».

Я спросил Иверсона, получил ли он фотографии по телеграфной связи. Он ответил, что еще не получил, но подтвердил, что Детвейлер был на месте. Признаюсь, Рут, это принесло мне некоторое облегчение.

Короче, акт третий, сцена первая — интрига сходит на нет, как мы, писатели, любим говорить. Мне позвонил сержант Тиндейл из 31-го полицейского участка и сообщил, что полиция Сентрал-Фолс получила фотографии, и Иверсону достаточно было беглого взгляда на них, чтобы дать команду доставить Карлоса Детвейлера в участок для допроса. Тиндейл хотел, чтобы я немедленно явился в 31-й участок и написал заявление.

Я должен был принести рукопись «Заражений демонами» и всю переписку с Детвейлером. Я сказал Тиндейлу, что хотел бы перед этим снова поговорить с Иверсоном. На самом деле, я планировал сесть на поезд «Пилигрим» на Пенн-стейшн[28] и…

— Пожалуйста, никому не звоните, — сказал Тиндейл. — И никуда — НИКУДА, слышите, мистер Кентон? — не ходите, пока не пришагаете сюда и не напишете заявление.

Этот день приносил одни расстройства, и я был совершенно взвинчен. Мои нервы сдали, и, похоже, я не выдержал.

— Вы говорите со мной как с подозреваемым.

— Нет, — ответил он. — Нет, мистер Кентон.

Пауза.

— На данный момент — нет.

Еще одна пауза.

— Но фотографии он отправил именно вам, я не ошибаюсь?

На мгновение я был так поражен, что только молча открывал и закрывал рот, как рыба. Наконец, я сказал:

— Но я же это объяснил.

— Объяснили. А теперь придите сюда и объясните это в письменном виде, пожалуйста.

И Тиндейл повесил трубку, оставляя меня одновременно с чувством гнева и ощущением нереальности происходящего, но если быть честным, Рут, то по большей части с чувством глубоко поселившегося во мне страха.

Я заглянул в кабинет Роджера, наскоро рассказал ему о происходящем, стараясь оставаться в рамках здравомыслия, и направился к лифту. В этот момент из комнаты, где хранится почтовая корреспонденция, вышел Риддли, который катил свою тележку, на этот раз пустую.

— Нарушули закон, мист Кентан? — прошептал он хрипло, когда я проходил мимо него. Говорю тебе, Рут, в тот день ничто не улучшало моего душевного спокойствия.

— Нет! — крикнул я так громко, что пара человек, проходивших по коридору, обернулись.

— Патаму шта если вы нарушули, то мой кузэн Эдди — атличный адвакат. Дасэр!

— Риддли, — спросил я, — в каком университете ты учился?

— В Конелле, мист Кентан, и эта была правда класна, — ухмыльнулся Риддли, демонстрируя белоснежные, как клавиши фортепьяно, зубы (и такие же многочисленные, что трудно было поверить, настоящие ли они).

— Если ты учился в Корнелльском университете[29], - сказал я, — то скажи, ради Бога, почему ты так разговариваешь?

— Как так, мист Кентан?

— Неважно, — ответил я, бросив взгляд на часы. — Всегда приятно подискутировать с тобой на философские темы, Риддли, но у меня назначена встреча, и мне нужно бежать.

— Дасэр! — воскликнул он, вновь сверкая своей неприличной улыбкой. — Но если вам нужон номир маего кузэна Эдди…

Но к тому времени я сбежал от него в вестибюль. Отвязавшись от Риддли, всегда испытываешь облегчение. Наверное, кощунственно так говорить, но лучше бы Роджер его уволил, потому что глядя на эту широченную ухмылку, больше похожую на клавиши фортепьяно, каюсь, я не удивлюсь, если выяснится, что Риддли заключил договор, согласно которому он будет пить кровь белых людей, когда грянет апокалипсис. Конечно же, вместе со своим кузеном Эдди.

Ладно, забудь обо всём этом. Я уже стучу по клавишам пишущей машинки больше полутора часов, и мое письмо начинает превращаться в повесть. Итак… акт третий, сцена вторая.

В полицейский участок я пришел поздно, вновь насквозь промокший: такси на улице не было, а дождь превратился в ливень. Только январский дождь в Нью-Йорке может быть таким холодным (Калифорния с каждым днем выглядит для меня все более привлекательной, Рут!)

Тиндейл взглянул на меня, слабо улыбнулся и сказал:

— Полиция Сентрал-Фолс только что отпустила вашего автора. Не было такси, да? Их никогда не поймаешь во время дождя.

— Они отпустили Детвейлера? — спросил я недоверчиво. — И он не наш автор. Я от него шарахаюсь, как от чумы.

— Ну, ваш или не ваш, но вся эта история оказалась бурей в стакане воды, — сказал он, предлагая мне чашку кофе, которая, наверное, была самой мерзкой чашкой кофе, которую я когда-либо пил в своей жизни.

Он отвел меня в свободную комнату, это я расценил как акт милосердия с его стороны; у меня возникло, вероятно, параноидальное, но довольно сильное чувство, что все люди, находящиеся в помещении для инструктажа в полицейском участке, украдкой поглядывают на преждевременно лысеющего редактора в дурацком твидовом костюме.

Похоже, эта история никогда не закончится. Примерно через 45 минут после того, как фотографии были доставлены по телеграфной связи в Сентрал-Фолс, и примерно через 15 минут после того, как был доставлен сам Детвейлер (не в наручниках, но в сопровождении двух здоровяков в синих костюмах), в участок явился полицейский в штатском, который прорабатывал цветочный дом после моего первого звонка. Всё это время у него были дела в другой части города.

Тиндейл сказал, что они поместили Детвейлера в маленькой комнате для допросов и оставили там одного, чтобы «обработать» его и заставить понервничать. Полицейский в штатском, который подтвердил то обстоятельство, что Детвейлер по-прежнему работает в цветочном доме, разглядывал фотографии сеанса с жертвоприношением в тот момент, когда из своего кабинета вышел начальник полиции Иверсон и направился в комнату для допросов, где был заперт Детвейлер.

— Иисусе, — промолвил полицейский в штатском, — до чего же они похожи на настоящие фотографии, так ведь?

Иверсон замер на месте.

— У тебя есть основания считать их подделками? — спросил он.

— Ну, когда я утром заходил в цветочный магазин, чтобы проверить того парня, Детвейлера, этот чувак, которому тут проделали хирургическую операцию на сердце без наркоза, сидел за прилавком, раскладывая пасьянс и глядя по телевизору «Надежду Райана»[30].

— Ты в этом уверен? — задал вопрос Иверсон.

Полицейский в штатском постучал пальцем по первой фотографии, на которой отчетливо было видно лицо «жертвы».

— Без сомнений, — сказал он. — Именно этот.

— Бога ради, тогда почему ты мне об этом не сказал? — спросил Иверсон, воображение которого уже, несомненно, нарисовало скорбную картину: Детвейлер, выдвигающий обвинение в ложном и неправомерном задержании.

— Потому что меня о нем никто не спрашивал, — ответил детектив, и не без оснований. — У меня было задание проверить Детвейлера, что я и сделал. Если кто-нибудь попросил бы меня проверить этого парня, я бы проверил. Но никто не просил. До свидания.

И он ушел, переложив всю ответственность на Иверсона.

Вот так всё было.

Мы обменялись взглядами с Тиндейлом. Через пару мгновений он смягчился.

— Как бы там ни было, мистер Кентон, особенно та фотография была очень похожа на настоящую… настоящую, как ад. Но в фильмах ужасов тоже происходит нечто подобное. Один парень, Том Савини[31], может делать такие спецэффекты, что…

— Итак, Детвейлера отпустили.

Страх возник во мне, всплыв на поверхность, подобно советским подводным лодкам[32], которые постоянно ускользали от шведов.

— Можете верить, можете — нет, но ваша задница в полной безопасности, словно за броней, — сказал Тиндейл и добавил с рассудительностью, свойственной Александру Хейгу[33]. — Я утверждаю это на юридических основаниях. Вы поступили добросовестно, как должен поступать любой гражданин. Если бы Детвейлер мог доказать наличие злого умысла с вашей стороны, это другое дело… но черт подери, вы его даже не знали.

Подводная лодка показалась чуть выше, потому что в тот момент я почувствовал, что начинаю его понимать, Рут, и мои ощущения относительно Детвейлера ни тогда, ни сейчас нельзя было назвать добрыми и милыми.

— Кроме того, за необоснованный арест в суд подают не на осведомителя, а на полицию, которая прибывает, зачитывает права, а затем увозит в участок на машине, в которой нет ручек на задней двери.

Осведомитель. Вот что порождало во мне страх. Подводная лодка всплыла полностью, дрейфуя на поверхности воды, словно мертвая рыба при лунном свете. Осведомитель. Я не знал Карлоса Детвейлера… но он узнал кое-что обо мне. Нет, ему стал известен не тот факт, что я был президентом литературного общества Брауновского университета, не тот факт, что я начал преждевременно лысеть, и не то, что я помолвлен и скоро женюсь на хорошенькой девушке по имени Рут Танака из Пасадены… ничего из этого (и не дай Бог ему узнать мой домашний адрес, никогда, прошу тебя, Господи). Но теперь он знает, что я — тот самый редактор, по чьей вине его арестовали за убийство, которого он не совершал.

— Вы не знаете, — спросил я, — Упоминал ли Иверсон или кто-то еще из полицейского участка Сентрал-Фолс мое имя при Детвейлере?

Тиндейл закурил.

— Не знаю, — ответил он, — но уверен, что никто не упоминал.

— Почему?

— Это было бы непрофессионально. Когда вы начинаете вести дело — даже такое, что рассыпалось на глазах — каждое имя, о котором преступник не знает или о котором даже мог бы не знать, становится покерной фишкой.

Чувство облегчения, которое я почувствовал, было крайне не долгим.

— Однако нужно быть круглым идиотом, чтобы о вас не догадаться. Если только он не забросал этими фотографиями все нью-йоркские издательства. Как думаете, он мог такое сделать?

— Нет, — угрюмо ответил я. — Никакое другое нью-йоркское издательство не ответило бы даже на его первое письмо.

— Понятно.

Тиндейл поднялся, убирая со стола пластиковые кофейные чашки и намекая тем самым, что мне пора уходить.

— Еще один вопрос, и я от вас отстану, — сказал я. — Другие фотографии были очевидными подделками, к тому же жалкими. Как же получилось, что одни фальшивки выглядят явно неудачно, в то время как другие сделаны чертовски здорово?

— Возможно, Детвейлер сам устроил фотосессию «священного» сеанса, а кто-то (скажем, ответ Сентрал-Фолс Тому Савини) загримировал «жертву». А может, Детвейлер специально ухудшил часть фотографий, чтобы вы серьезнее отнеслись к другим.

— Для чего ему всё это?

— Возможно, чтобы вы сели в лужу, что и произошло. Может, он так развлекается.

— Но в результате этого его арестовали!

Он посмотрел на меня, как на ребенка.

— Представьте себе, мистер Кентон, какого-нибудь парня в баре, у которого имеются петарды. Смеха ради он заряжает петардой сигарету своего приятеля, пока тот облегчается в сортире или выбирает мелодию в музыкальном автомате. Парню это кажется самой смешной шуткой, какая только может быть на свете, хотя его приятель эту шутку вряд ли оценит, и парень это прекрасно знает. Приятель возвращается и вскоре закуривает. Две затяжки — и ба-бах! Всё лицо в табаке, пальцы обожжены порохом, а на коленях пролитое пиво. А его дружок (который уже не дружок) сидит на соседнем стуле и истерично хохочет. Понимаете, о чем я?

— Да, — неохотно ответил я, потому что начал понимать ситуацию.

— Парень, который зарядил сигарету петардой, не дурак, хотя, по моему мнению, тот, кто получает удовольствие от таких забав, напрочь лишен чувства юмора. Но даже люди с извращенным чувством юмора должны понимать, что лучше держать язык за зубами и не болтать. Но они болтают. Всегда болтают, мать их так. А теперь ответьте мне как литературно образованный человек (очевидно, Рут, он не был в курсе таких шедевров мировой литературы, как «Покромсай меня, дорогой», «Муравьи из ада» и грядущих «Мух из ада»), почему он не останавливается и распускает язык на свой страх и риск?

— Потому что он не смотрит в будущее, — ответил я мрачно и начал понимать Детвейлера, Рут.

— Да? Я не знал такого выражения.

— И он не знает. Он не способен предвидеть последствий своих действий.

— Вы — писатель, вам виднее. Я бы не подобрал удачного выражения даже за тысячу лет.

— И таково объяснение всего произошедшего?

— Таково объяснение всего произошедшего, — он похлопал меня по плечу и проводил до двери. — Отправляйтесь домой, мистер Кентон. Выпейте чего-нибудь, примите душ, потом снова выпейте. Посмотрите телевизор. Поспите. Ради всего святого, вы проявили ответственную гражданскую позицию. Большинство людей просто выбросили бы эти фотографии и забыли бы о них… или поместили бы в свою частную коллекцию. Да, есть такие извращенцы, и по долгу службы я с ними сталкиваюсь. Идите домой, и забудьте этот кошмар. Довольствуйтесь тем, что если книга Детвейлера так ужасна, как вы говорите, вы ему уже отказали.

Я последовал его совету, любимая: вернулся домой, выпил, принял душ, поел, еще выпил, посмотрел телевизор и лег спать. Приблизительно после трех часов мучительных попыток заснуть (перед моими глазами постоянно стояла картина разрезанной груди и кровоточащего сердца) я встал, выпил еще, посмотрел по телевизору фильм «Найти „Красную ведьму“» с участием Джона Уэйна[34] (должен сказать, ему гораздо больше идет военная каска, чем морская фуражка), уснул и проснулся с тяжелым чувством похмелья.

Прошло пару дней, и, как мне кажется, жизнь начала возвращаться в нормальное русло, как в издательстве «Зенит Хаус», так и моя личная. Думаю (ключевое слово — думаю), что всё закончилось, но, наверное, этот случай будет преследовать меня до конца жизни, как и мои детские сны, в которых я вставал, чтобы отдать честь флагу, и в тот момент у меня спадали штаны. Или пример получше. Билл Гелб, мой небезызвестный соредактор в «Зените», поведал мне, что как-то на приеме рассказал анекдот одному мужчине (Вопрос: как предотвратить групповое изнасилование черными парнями белой девушки? Ответ: кинуть им баскетбольный мяч).

«Я думал, что у него просто хороший загар, пока он гневно не выплеснул мне в лицо содержимое своего бокала, развернулся и ушел», — сказал Билл. Лично у меня не хватило бы мужества рассказать такую историю, в отличие от Билла, и по этой причине я еще не растерял остатки уважения к нему, несмотря на то, что считаю его ленивым и нетерпимым болваном. Другими словами, я чувствую себя глупцом… но, по крайней мере, всё позади. Если эта история с Детвейлером превратит меня в истерика (того, кто энергично давал бы показания на судебном процессе над салемскими ведьмами[35]), то можешь смело разрывать нашу помолвку, потому что будь я девушкой, я бы не вышел замуж за такого, как я.

Что касается меня, то я придерживаюсь мнения Тиндейла о том, что проявил ответственную гражданскую позицию. Сегодня мне вернули фотографии Детвейлера, но не буду тебе их высылать, иначе будешь видеть не очень хорошие сны. Я пришел к выводу, что все специалисты по визуальным эффектам — это несостоявшиеся хирурги. Если Роджер даст добро, я сожгу фотоснимки.

Люблю тебя, Рут.

Обожающий тебя глупец,

Джон.

Из офиса главного редактора

Кому: Джону Кентону

Дата: 2 февраля 1981 года

Сообщение: Так и сделай, сожги эти фотографии. И я больше не желаю ничего слышать о Карлосе Детвейлере.

Послушай, Джон, повеселились и хватит. Если наши дела в «Зенит Хаус» не сдвинутся с мертвой точки, нам всем придется искать новую работу. Я слышал, что «Апекс» рыщет в поисках покупателей. А это равносильно поиску дронтов[36] или птеродактилей. К этому лету мы просто обязаны заполучить книгу или книги, которые произведут шумиху, значит, нам пора начать суетиться. Начинай трясти деревья, хорошо?

Роджер.

Служебная записка

Кому: Роджеру

От: Джона

Тема: Трясти деревья?

Какие деревья? «Зенит Хаус» существует на Великих Равнинах американского издательского бизнеса, и ты прекрасно это знаешь.

Джон.

Из офиса главного редактора

Кому: Джону Кентону

Дата: 3 февраля 1981 года

Сообщение: Найди дерево или ищи новую работу. Всё предельно просто, милок.

4 февраля 1981 года

Кому:

М-ру Джону «Иуде» Кентону

Дерьмовому издательству «Зенит ГовноХаус»

Навозное авеню, дом 490

Город Нью-Йорк, штат Нью-Йорк, 10017

Дорогой Иуда.

Вот так ты меня отблагодарил за мою книгу. Хорошо, я всё понял. Мне следовало этого ожидать. Считаешь себя ШИБКО УМНЫМ? Ладно. Понятно. Ты всего лишь грязный предатель и ублюдок. Сколько ты уже украл? Полагаю, очень много. Считаешь себя ШИБКО УМНЫМ, но ты всего лишь «Скрипучая Половица» во «ВСЕЛЕНСКОМ ЗДАНИИ». На ТАКИХ, КАК ТЫ, есть управа. Вероятно, ты думаешь, что я приду и накажу тебя. Но я не собираюсь этого делать. Я не хочу «пачкаться о такую грязь, как ты», как говаривал мистер Кин. Но я разделаюсь с тобой, если захочу. А я хочу этого! ОЧЕНЬ ХОЧУ!!!!

Кроме того, ты нагадил здесь, в Сентрал-Фолс, и думаю, ты доволен собой. Это уже не имеет значения. Я еду на Запад. Послал бы тебя на хер, но кто захочет с тобой совокупиться? Точно не я. Я отказался бы это делать, даже если бы был девчонкой, а ты — Ричардом Гиром[37]. Отказался бы, даже если бы ты был шикарной девчонкой с хорошей фигурой.

Я уезжаю, но моя книга защищена законом об авторском праве, и я надеюсь, ты знаешь, что это такое, даже если ты не можешь отличить дерьмо от гуталина. Так что заруби это на своем длинном носу, мистер Иуда Кентон. Бывай.

Презираю тебя,

Карлос Детвейлер

В пути,

США.

7 февраля 1981 года

Дорогая Рут.

Мне пришло письмо от Карлоса Детвейлера с парой ласковых (в любом случае, в глубине души я этого ожидал), а потом я получил хорошую новость. С помощью нашего допотопного, полуживого ксерокса я сделал копию его письма и посылаю его тебе. В своем гневе он лиричен и оригинален; мне особенно понравилась строчка, где он назвал меня скрипучей половицей во вселенском здании… фраза, которой позавидовал бы сам Карлейль[38]. Он ошибся при написании имени Ричарда Гира, хотя, может, это было художественное допущение. В общем, я наконец-то вздохнул с облегчением — всё закончилось. Парень энергично направился навстречу Великому Американскому Западу. Несомненно, с секатором для обрезки роз в перевязи на боку[39].

«Хорошо, но действительно ли он уехал?» — спросишь ты. И ответом будет: да, действительно.

Получив вчера письмо от Детвейлера, я сразу же связался с Бартоном Иверсоном из полиции Сентрал-Фолс (после разрешения от Роджера на междугородний разговор, данного с неохотой, нужно добавить). Я решил, что Иверсон согласится с моей просьбой проверить цветочный дом, так оно и случилось. Похоже, что реалистичные фотографии жертвоприношения тоже не давали ему покоя, а в последнем письме Детвейлера прозвучали довольно угрожающие нотки. Он отправил своего человека по имени Райли (думаю, того же самого, что и раньше) для проверки, и через полтора часа он (Иверсон, не Райли) мне перезвонил. По-видимому, сразу после освобождения из-под стражи Детвейлер официально уволился, и та женщина, миссис Барфилд, разместила в местных газетах объявление о вакансии помощника цветовода.

Еще одна любопытная деталь: Райли узнал, что человека на фотографиях с жертвоприношением зовут Норвилл Кин. Уверен, что именно его упоминал Детвейлер в своих первых двух письмах («Зачем описывать гостя, когда его можно просто увидеть» и прочие перлы). Полицейский задал миссис Барфилд несколько вопросов относительно того, как были поставлены сцены на тех фотоснимках, а она, ба-бах, словно язык проглотила. Спросила у него, это что, официальное расследование? Конечно, нет, на этом разговор и прекратился. Иверсон сказал мне, что Райли не смог вытянуть из миссис Барфилд ни слова по поводу хоть какой-нибудь фотографии, поэтому зацепиться больше было не за что… и, по-моему, никто в Сентрал-Фолс особо не старался зацепиться. Иверсон был со мной искренен. «Не буди психов, пока спят тихо», — сказал он, и я с ним более чем согласен.

Если новая книжица Энтони ЛаСкорбии будет называться «Растения из ада», я уволюсь.

Надеюсь, на этой неделе, чуть позже, я напишу тебе подробное письмо. Я подумал, что тебе будет важно узнать, что всё разрешилось. Тем временем я вернулся к написанию по ночам своей книги, а днем нахожусь в поисках бестселлера, который мы сможем приобрести за 2 500 долларов. Как, по-моему, однажды сказал президент Линкольн: «Офигенной удачи тебе, индейка».

Спасибо за твой телефонный звонок и за последнее письмо. И отвечая на твой вопрос: да, я тоже о*з*а*б*о*ч*е*н*н*ы*й.

С любовью,

Джон.

19 февраля 1981 года

Уважаемый М-р Кентон.

Вы меня не знаете, но я немного знаю вас. Меня зовут Роберта Солрак, и я запоем читаю книги Энтони ЛаСкорбии. Я разделяю его точку зрения, что природа скоро взбунтуется!!! Так или иначе, в прошлом месяце я, как его почитательница, написала мистеру ЛаСкорбии письмо, и он мне ответил! Я была так взволнованна, это была такая честь для меня, и я отправила ему дюжину роз. Он ответил, что это не менее взволновало его, и он так же считает за честь (получить розы), потому что никто до этого не дарил ему цветов.

Короче, в нашей переписке он упомянул ваше имя, сказав, что благодаря вам достиг такого успеха на литературном поприще. Я не могу подарить вам розы, так как я «оказалась на мели», но я высылаю маленькое растение для вашего рабочего места через UPS[40]. Оно принесет вам удачу.

Надеюсь, что у вас всё благополучно, и продолжайте в том же духе!

С безграничным уважением,

Роберта Солрак.

Служебная записка

Кому: Роджеру

От: Джона

Тема: Безумие продолжается

Взгляни на это письмо, Роджер. А потом прочитай слово «Солрак» наоборот. По-моему, я на самом деле схожу с ума. Чем я заслужил этого типа?

Из офиса главного редактора

Кому: Джону Кентону

Дата: 23 февраля 1981 года

Сообщение: может, ты уже шарахаешься от каждой тени? В противном случае, что ты собираешься делать? Попросишь у полиции Сентрал-Фолс завести новое дело? Допустим, что это действительно Детвейлер (фокус с фамилией вряд ли является совпадением, и стиль написания в чем-то схож, хотя очевидно, что письмо было напечатано на другой пишущей машинке), но это, если так можно выразиться, всего лишь безобидное, детское преследование. Мой тебе совет — забудь о нем. Если «Роберта Солрак» пришлет тебе посылку с растением, отправь ее в мусоросжигательную печь. Не исключаю вероятности, что там окажется ядовитый плющ. Джон, ты сам себя заводишь. Говорю тебе на полном серьёзе: забудь обо всем.

Роджер.

Служебная записка

Кому: Роджеру

От: Джона

Тема: «Роберта Солрак»

Ядовитый плющ, фиг с два. Парниша работал в оранжерее. Скорее всего, там окажется сонная одурь, или белладонна, или что-то в этом роде.

Джон.

Из офиса главного редактора

Кому: Джону Кентону

Дата: 23 февраля 1981 года

Сообщение: Я, было, подумал притащить свою задницу и поговорить с тобой по душам, но через несколько минут жду звонка от Харлоу «Зловещего Дровосека» Эндерса и не хочу выходить из кабинета. Но может, это и к лучшему, что я пишу, потому что ты, похоже, веришь только написанному.

Джон, остановись. Дело Детвейлера осталось в прошлом. Знаю, что вся эта история огорошила тебя (черт возьми, да и меня тоже), но тебе нужно остановиться. У нас тут не менее серьезные проблемы, на тот случай если ты забыл. В июне будет переоценка нашего финансового состояния, и похвастаться нам пока особенно нечем. Это значит, что в сентябре мы все можем вылететь к чертовой матери. Наш «год отсрочки» начал обратный отсчет. Брось мысли о Детвейлере и, ради Бога, найди мне что-нибудь, что будет продаваться.

Говорю тебе прямым текстом. Ты мне по душе, Джон, но забудь и возвращайся к работе, или мне придется принять неприятное решение.

Роджер.

Служебная записка

Кому: Риддли

От: Джона Кентона

Тема: Возможно, придет посылка

Где-то через семь-десять дней мне может прийти посылка через UPS со Среднего Запада[41]. Имя отправителя будет Роберта Солрак. Если тебе попадется на глаза такая посылка, позаботься, чтобы я ее не увидел. Другими словами, немедленно уничтожь ее в ближайшей мусоросжигательной печи. Подозреваю, ты в курсе дела Детвейлера. Всё это может быть взаимосвязано, и содержимое посылки может представлять опасность. Вряд ли придет, но есть вероятность.

Благодарю,

Джон Кентон.

Служебная записка

Кому: Джону Кентону

От: Риддли

Тема: Возможно, придет посылка

Дасэр, мист Кентан!

Риддли / отдел обработки почты

ИЗ СВЯЩЕННОЙ КНИГИ КАРЛОСА

СВЯЩЕННЫЙ МЕСЯЦ ФЕББЫ (Запись #64)

Я знаю, как его достать. Я привел механизм в действие, хвала Аббале[42]. Хвала Зеленой Деметре[43]. Я до всех доберусь. Зелень-зелень, ее стоит увидеть, уверен. Ха! Ты, Иуда! Как мало ты знаешь! Зато знаю я! Всё знаю о твоей подруге, только она теперь ДЬЯВОЛИЦА, как мало ты о ней знаешь! В твоем стойле завелся другой жеребец, господин Иуда Раздутый Редактор! Уиджа сказала, что его имя — ГЭРИ! Я видел их в своих снах, и ГЭРИ — ПОЛОВОЙ ГАНГСТЕР! В отличие от тебя, маленький слабачок Иуда! Скоро я пришлю тебе подарочек! Каждому — по поступкам! Каждый Иуда попадет в руки Аббалы! Приди, Аббала!

ПРИДИ, ВЕЛИКАЯ ДЕМЕТРА!

ПРИДИ, ЗЕЛЕНЬ!

Конец второй части

(1983)

Часть третья

Краткое описание предыдущих частей

Джон Кентон, специалист по английскому языку и экс-президент литературного общества Брауновского университета, работая одним из четырех редакторов издательства «Зенит Хаус», столкнулся с суровыми жизненными реалиями. Издательство, которому по итогам истекшего 1980-го года принадлежит лишь два процента рынка книг в мягкой обложке, дышит на ладан. Сотрудники издательства обеспокоены тем, что материнская корпорация «Апекс», возможно, скоро примет решительные меры по сокращению своих убытков… и наиболее вероятным развитием событий является закрытие «Зенита». Единственное, что может спасти издательство, — это радикальное улучшение продаж, но это маловероятно на фоне мизерных авансов, предлагаемых «Зенитом» авторам, и его неповоротливой системы распространения книг.

Кентон получает письмо-запрос от некоего Карлоса Детвейлера. Детвейлеру — 23 года, он работает в цветочном доме в городе Сентрал-Фолс и пытается сбыть свою книгу под названием «Правдивые истории о заражениях демонами». У Кентона рождается смутная мысль, что собранный Детвейлером материал может представлять некоторый интерес (а книгу впоследствии перепишет писатель, сотрудничающий с издательством), и он просит Детвейлера прислать несколько глав из книги. Вместо этого Детвейлер отправляет всю рукопись, приложив к ней набор фотографий. Рукопись оказалась еще хуже, чем Кентон представлял в своих самых мрачных прогнозах, ведь он надеялся, что книга в измененном виде будет интересна поклонникам «Ужасов Амитивилля». Но самое кошмарное заключалось в присланных фотоснимках. На большинстве из них эффекты выглядели жалкими подделками, но четыре фотографии изображали человеческое жертвоприношение, правдоподобное до отвращения. На этих фотографиях можно было увидеть сердце, извлеченное из зияющей грудной клетки старика… и у Кентона вовсе не вызвало сомнений, что функции хирурга на этом сеансе выполнял никто иной, как сам Карлос Детвейлер.

Роджер Уэйд соглашается с Кентоном, что об этом мерзком деле должна узнать полиция. Кентон относит фотографии сержанту Тиндейлу, который затем пересылает их по телеграфной связи Иверсону, начальнику полиции города Сентрал-Фолс. Карлоса Детвейлера немедленно арестовывают, однако затем отпускают, когда полицейский, которого назначили наблюдать за подозреваемым, увидев фотографии, сообщает, что этим днем в цветочном магазине он видел так называемую жертву живой и невредимой, раскладывающей пасьянс и смотрящей по телевизору «Надежду Райана».

Тиндейл пытается ободрить Кентона. Возвращайтесь домой, говорит он, выпейте чего-нибудь и забудьте обо всем этом. Вы допустили вполне простительную ошибку, выполняя свой гражданский долг.

Кентон сжигает фотографии с «сеанса жертвоприношения», но не может о них забыть. Он получает от окончательно свихнувшегося Карлоса Детвейлера письмо с обещаниями мести. Через две недели Кентону приходит письмо от некоей «Роберты Солрак», которая представляется большой поклонницей второсортного писателя «Зенита» Энтони ЛаСкорбии (ЛаСкорбиа является автором романов из серии «Бунт природы», таких как «Крысы из ада», «Муравьи из ада», «Скорпионы из ада»). В своем письме Роберта пишет, что подарила ЛаСкорбии розы, и хотела бы в «знак уважения» отблагодарить и Кентона, являющегося редактором писателя, цветочком.

Сообразительный Кентон сразу догадывается, что «Солрак» — это написанное в обратном порядке имя «Карлос»… а, как известно, Детвейлер работал в оранжерее. Не сомневаясь, что данный «знак уважения» вполне вероятно может оказаться чем-нибудь вроде сонной одури или белладонны, Кентон отправляет служебную записку Риддли, отдавая ему распоряжение уничтожать любую посылку, которая придет от «Роберты Солрак».

Риддли Уокер, уважающий Кентона так, как тот даже не подозревает, соглашается с ним, но про себя решает занять выжидательную позицию. В самом конце февраля 1981-го года действительно приходит посылка, адресованная Джону Кентону от Роберты Солрак. Риддли вскрывает посылку, несмотря на уверенность, что ее отправитель Детвейлер — олицетворение зла на Земле. Однако содержимое посылки никак с этим не вяжется. Это всего лишь безобидный горшок, в котором чахнет растение под названием плющ обыкновенный[44]. В горшок воткнута небольшая пластмассовая табличка, надпись на которой гласит:

Привет!

Меня зовут Зенит

Я — подарок Джону от Роберты

Риддли кладет подарок на верхнюю полку в каморке уборщика и забывает о нем.

До поры до времени.

25 февраля

Дорогая Рут.

Я напуган и сам не могу понять, от чего именно. Взгляни на вложенные ксерокопии, которые венчает нахальная записка от Риддли, свойственная для этого молодого человека, черного как смоль с тремя сотнями огромных белоснежных зубов.

Ты увидишь, что Роджер устроил мне приличный разгон, что так на него не похоже, и это мгновенно отрезвляет. Думаю, не нужно страдать паранойей, чтобы понять, что Роджер говорит о моем возможном увольнении. Сомневаюсь, что он набросился бы на меня столь яростно, если бы мы обсудили с ним это за рюмкой мартини у Флаэрти после работы, но я понятия не имел, что он ждал звонка от Эндерса. Несомненно, я заслужил выговор — я действительно перестал заниматься своими должностными обязанностями — но он даже не подозревает о том ужасе, который охватил меня после того, как я осознал, что письмо вновь было прислано Детвейлером. Роджер считает меня слишком чувствительным… но Детвейлер страшен по другим, менее очевидным причинам. Быть навязчивой идеей в голове какого-нибудь психически ненормального человека — одно из самых неприятных ощущений на свете; если бы я был знаком с Джоди Фостер[45], думаю, я бы звякнул ей и сказал, что прекрасно ее понимаю. У меня установилась незримая, почти осязаемая связь с Детвейлером, и, Боже мой, как бы мне выбросить его из своей головы, но меня по-прежнему мучают ночные кошмары, связанные с его фотографиями.

В любом случае, я сделал всё, что было в моих силах, и я больше не собираюсь звонить в Сентрал-Фолс. Завтра у нас состоится редакторское собрание, и я приложу все свои скромные способности, чтобы вернуться в строй. Правда, в «Зенит Хаус» этот строй настолько тесен, что его почти не видно.

Люблю тебя, скучаю по тебе, страстно желаю твоего возвращения. Возможно, часть моих проблем заключается в твоем отъезде. Но не чувствуй за собой вины.

Со всей любовью,

Джон.

Из дневника Риддли Уокера

23 февраля 1981 года

Подобно тому, как камень, брошенный в большой и застоявшийся водоем, вызывает круги на поверхности воды, дело Детвейлера вызвало переполох в издательстве, в котором я работаю. Я думал, что всё уже позади, но сегодня образовался еще один круг, и кто скажет, что на этом дело закончится?

Включаю в свои записи ксерокопию чрезвычайно любопытной записки, которую я получил от Кентона в 14:35, а также свой ответ на нее. Записка пришла сразу после того, как ушел Гелб в состоянии гнева и раздражения; причина, по которой он был разгневан, остается выше моего понимания. Сегодня он притащил свои игральные кости, а я из вежливости даже не стал до них дотрагиваться. Палагаю, я никада ни пайму белых.

Думаю, я подробно поведал о деле Детвейлера на страницах этого дневника, но должен добавить, что меня нисколько не удивляет тот факт, что именно Кентон оказался тем, кто притянул Детвейлера, эту злую комету, на неустойчивую (и, боюсь, умирающую) орбиту «Зенита». Он умнее Сандры Джексон, умнее этого играющего в свои дурацкие кости и носящего галстук Лиги плюща[46] чертяки Уильяма Гелба, намного умнее Херба Портера (Портер, как уже было ранее отмечено, вообще извращенец, который ходит кругами вокруг кабинета Сандры и в ее отсутствие обнюхивает сиденье ее кресла; странный типок, но не мне об этом судить). Кентон — единственный в этой компашке, который способен разглядеть в книге будущий бестселлер, если она попадется ему на глаза. В данный момент его гложет чувство вины, он в замешательстве из-за всего происходящего, считая, что сделал комическую ошибку. Однако, ему невдомек (даже если обратить на это его внимание), что решив взглянуть на книгу Детвейлера, он подтверждает, что его редакторские ушки — на макушке и все еще настроены на самую приятную на свете мелодию — божественную мелодию, которую издают шведские кассовые аппараты в аптеках и книжных торговых центрах при продажах.

Ему невдомек, что все его действия направлены на спасение «Зенита».

Другие уже давно сдались.

Как бы там ни было, вот та самая записка, очаровательная записка, в которой между строк слышится человек, нервы которого изрядно поистрепались, человек, способный сражаться со львом, но сейчас шарахающийся мыши, человек, по причине пережитого вопящий «Караул! Уберите это от меня! Уберите это от меня!» и стегающий по ней метлой, роль каторай придназначина Риддли, вытирающиму окна и даставляющиму пошту. Дасэр, мист Кентан, я убиру эта для ваз! Я пазабочусь аб этам, если прыдёт пасылка ад этай жанчыны Солрак!

Может быть.

С другой стороны, может, Кентону следует столкнуться лицом к лицу с тем, что он сам нагородил, и прихлопнуть свою собственную мышь. В конце концов, у страха глаза велики, но чтобы понять это, нужно научиться справляться со страхами. И если Кентон не может разобраться с такими залётными полупсихами, как Карлос «Роберта» Детвейлер, возможно, его редакторская карьера подошла к своему логическому завершению?

Мне нужно обдумать всё это. Скорее всего, никакая посылка не придет, но мне всё равно нужно обдумать.

27 февраля 1981 года

Сегодня действительно что-то пришло от таинственной Роберты Солрак! Трудно сказать, позабавила ли меня либо вызвала во мне отвращение моя собственная реакция, выразившаяся в неприкрытом инстинктивном ужасе, за которым последовало безумное желание выбросить посылку в мусоросжигательную печь, как и просил Кентон. Меня поразило то, как отреагировало мое тело, когда я увидел адрес и имя отправителя. Внезапно меня затрясло. По спине забегали мурашки, в ушах загудело, а волосы стали дыбом.

Пещерный ужас продлился не более пяти секунд, а потом утих, однако я продолжил дрожать, испытывая сильную боль в области сердца. Флойд поглумился бы и назвал бы это «реакцией черномазого», но это неверное определение. Это была человеческая реакция. И не на саму посылку (содержимое коробки разочаровало после всех испытанных ощущений). Я убежден, что почувствовал руки, которые закрывали крышку маленькой картонной коробки с растением, руки, которые заворачивали коробку в грубую оберточную бумагу, руки, которые перевязали посылку тесьмой, наклеили на нее этикетку и, наконец, отнесли ее на почту. Это была реакция на руки Детвейлера.

Я говорю о телепатии? И да… и нет. Возможно, точнее назвать это своего рода пассивным психокинезом[47]. Собаки шарахаются в сторону от больных раком; они чуют запах рака. Так, по крайней мере, вещает моя дорогая старая тетушка Олимпия. Точно так же я учуял запах Детвейлера, исходящий из каждого уголка той коробки, и теперь я лучше понимаю беспокойство Кентона, проникаясь к нему большим сочувствием. Думаю, что Детвейлер безумен и опасен… однако растение само по себе не сонная одурь, не белладонна и не поганка, хотя, полагаю, в больной голове Детвейлера это может быть всё вместе взятое. Это всего лишь очень маленький и крайне чахлый плющ обыкновенный в красном глиняном горшке.

Если бы не «реакция черномазого» (Флойд Уокер) — или «реакция человека» (его брат Риддли), то я бы, возможно, на самом деле выбросил посылку… но после того, как меня изрядно поколотила дрожь, я решил, что должен справиться со своими страхами и открыть ее, или я бы перестал считать себя мужчиной. И я открыл посылку, несмотря на нахлынувшую в моем воображении массу отвратительных видений: взрывчатка, подсоединенная к клейкой ленте, чувствительной к давлению, полчища ядовитых черных вдов[48], выводок новорожденных медноголовых змей. А там оказался всего-навсего маленького размера плющ с листьями, которые начали желтеть, четыре из них уже готовы были слететь со слабого истощенного ствола. Почва в горшке была похожа на воск коричневого цвета. Она неприятно отдавала запахом болота.

В горшок была воткнута небольшая пластмассовая табличка, надпись на которой гласила:

Привет!

Меня зовут Зенит

Я — подарок Джону от Роберты

Чувство страха заставило меня вскрыть посылку. В таких случаях самое простое — ничего не делать («Эта растенье, мист Кентан? О, правались ты! Навернае, я забыл, што вы сказали. У миня такая девичя память!»). Пусть круги на воде разойдутся, и он забудет Детвейлера, если ему это так нужно. Я поставил на полку плющ по имени Зенит в своей каморке уборщика, значительно выше уровня глаз Кентона, хотя он и так нечасто сюда заглядывает, в отличие от Гелба, помешанного на игре в кости. Пусть пока постоит здесь, а когда растение окончательно зачахнет, я на самом деле выброшу его в мусоросжигательную печь. И это будет финальным аккордом в деле Детвейлера, навирняка.

За выходные накатал пятьдесят страниц своей книги.

Гелб теперь должен мне 75 долларов 40 центов.

Газета «Нью-Йорк пост[49]» от 4 марта 1981 года (страница 1):

СУМАСШЕДШИЙ ГЕНЕРАЛ СБЕЖАЛ ИЗ ПСИХБОЛЬНИЦЫ «ДУБОВАЯ БУХТА», УБИВ ТРОИХ!!!

(Специально для нашей газеты)

Прошедшей ночью генерал-майор в отставке Энтони Р. Хекслер, известный диверсантам-десантникам и партизанам, воевавшим вместе с ним во Франции во время Второй Мировой войны, как Хекслер «Стальные Яйца», сбежал из психиатрической больницы «Дубовая бухта», убив двух санитаров и медсестру.

Генерал Хекслер был заключен под стражу и размещен в психбольнице «Дубовая бухта» в небольшом городке Катлерсвилле[50] два года и три месяца назад после вынесения оправдательного приговора (по причине невменяемости) по обвинению в нападении с целью убийства с применением огнестрельного оружия. Его жертвой стал водитель автобуса в Олбани Херман Т. Шнеур, которого Хекслер в своих показаниях назвал «одним из двенадцати североамериканских приспешников Антихриста».

Убитые в «Дубовой бухте» были опознаны: Норман Эйблсон, 26 лет, Джон Пит, 40 лет, и Алисия Пенброук, 34 года.

Лейтенант Артур П. Форд, полицейский штата, внезапно помрачнел при вопросе, скоро ли поймают генерала Хекслера. «Конечно, мы надеемся арестовать его как можно быстрее», — ответил он, — «но этот человек готовил партизанские отряды во время Второй Мировой войны и войны в Корее[51], а также участвовал в нескольких операциях с генералом Уэстморлендом[52] во Вьетнаме. Ему семьдесят два года, но он по-прежнему силен и невероятно проворен, что и показали последние события».

Форд дал понять, что он ссылается на то, как был осуществлен побег: скорее всего, Хекслер выпрыгнул из окна второго этажа в административном крыле «Дубовой бухты» в сад (см. фотографии на второй и третьей страницах, а также в центре раздела).

Форд попросил всех, кто находится в непосредственной близости от места трагедии, быть начеку и опасаться безумного генерала, которого он охарактеризовал как «очень умного, крайне опасного и предельно параноидального» человека.

В кратком интервью Эллен К. Мурс, врач-специалист в деле Хекслера, подтвердила слова Форда. «У него было очень много врагов в жизни», — сказала она, — «или в его воображении. Его параноидальные галлюцинации были чрезвычайно сложны и запутаны, но он никогда не прокалывался. Он был в своем роде ярким образцом душевнобольного… но он никогда не прокалывался».

Источник, близкий к расследованию, сообщил нашей газете, что Эйблсон, Пит и Пенброук были убиты Хекслером предположительно парикмахерскими ножницами. Этот же источник поведал, что следов борьбы не обнаружено; Хекслер профессионально перерезал горло всем троим.

(Материал по теме на странице 12)

Из дневника Риддли Уокера

5 марта 1981 года

Каждый день приносит что-то новое!

Еще вчера Херб Портер был вполне привычен: толст, ленив, неряшлив, с сигарой в зубах, ошиваясь рядом с водоохладителем и разглагольствуя в беседе с Кентоном и Гелбом о том, как замечателен был бы окружающий мир, если бы им управлял он, Херб Портер. Он был ходячим журналом «Ридерз дайджест»[53], руководством по решению проблем в лоб и сборником ответов на вопросы, оглашаемых посреди миазмов сигаретного дыма и утонченно-неприятного запаха изо рта. Перекройте границы и не впускайте в страну всяких шпионов и гастарбайтеров! Запретите аборты! Постройте больше тюрем! Верните в уголовный кодекс статью о наказании за хранение марихуаны! Продайте биохимические запасы! Покупайте акции кабельного телевидения!

Портер — удивительный человек (по крайней мере, был таковым до сегодняшнего дня): самоуверенный, убежденный в своих предрассудках, яркий лицемер и ханжа. Обладая достаточной степенью природного ума, чтобы соответствовать занимаемой здесь должности, он представлял собой своего рода большую американскую разделительную полосу на шоссе. Даже его редкие тайные посещения кабинета Сандры Джексон с целью обнюхивания сиденья ее кресла есть не что иное, как маленькая милая лазейка в ходячем замке самодовольства, каковым является «Белый гаспадин» Пота.

Но сегодня! Сегодня совершенно другой Херб Портер вполз в мою каморку уборщика! Довольное, румяное лицо стало мертвенно-бледным от страха. Голубые глаза Портера бегали по сторонам с такой частотой, что он становился похожим на зрителя, следящего за теннисным матчем, даже в те моменты, когда пытался сконцентрировать взгляд на мне. Его губы блестели от слюны, словно были лакированными. И хотя он, конечно, по-прежнему был упитан, лицо его теперь утратило прежнюю упругость, словно кожа Херба Портера усохла и обвисла в тех местах, где она ранее была натянута.

— Он на свободе, — прошептал Портер.

— Хто, мист Пота? — спросил я с искренним, неподдельным любопытством. Мне в голову не могло прийти, что за мощное орудие пробило такую брешь в замке Херберта. Хотя мне следовало догадаться.

Он протянул мне газету — конечно же, «Нью-Йорк пост». Он был тут единственный, кто ее читал. Кентон и Уэйд читают «Таймс», Гелб и Джексон выписывают «Таймс[54]», но тайком читают «Дейли ньюс[55]» (вполне возможно, что рука, качающая колыбель, правит миром[56], но рука, каторая асвабаждает карзины белых людей от мусара, знаит тайны мира), но «Пост» предназначен именно для таких, как Портер. Он исступленно играет в лотерею Уинго[57] и говорит, что если сорвет куш, то купит Виннебаго[58], напишет на нем УИНГОБАГО и проедется по всей стране.

Я взял газету, раскрыл ее и прочел заголовок.

— Генерал сбежал, — прошептал он. Его глаза на секунду перестали бегать в разные стороны и уставились на меня с тревогой и крайним ужасом. — Словно хренов Детвейлер проклял нас. Генерал сбежал, а я отклонил его книгу!

— Харош, харош, мист Пота! — сказал я. — Ни нада так валнавацца. Яму нужна свести щёты с палсотней врагов, пака ён дабирется да вас.

— Но я могу быть номером один в его списке, — произнес он шепотом. — В конце концов, именно я отклонил его чертову книгу.

По иронии судьбы два совершенно разных человека, Кентон и Портер, оказались этой зимой в одинаковом положении. Оба они стали объектами преследования обиженных ненормальных писателей (эпизод с Детвейлером драматичнее, нежели дело генерал-майора, но это, несомненно, вина самого Детвейлера). Единственная разница (и я знаю это, в отличие от всех остальных, кроме, может быть, Роджера Уэйда) заключается в том, что Кентон предполагал, что сюжет книги Детвейлера происходит из его навязчивых идей, а Портер знал историю Хекслера гораздо лучше. Портер относится к тем людям, которые глотают одну за другой книги о Второй Мировой войне, об этом фиаско людей с Запада (белых людей с Запада) 20-го столетия, и он знал, кто такой Хекслер… в той войне, изобиловавшей военными знаменитостями, у Хекслера был свой уголок в Голливудской «Аллее славы» (если вы врубились), и для Портера он был кое-кем. Поэтому он целиком запросил рукопись «Двадцати цветов-телепатов в саду», несмотря на отвратительный набросок, тем самым давая надежду человеку, который, судя по его писанине, являлся очевидным психом. Думаю, что страх, сейчас им испытываемый, частично лежит и на его совести, пусть даже это было трудно предвидеть.

Я допустил, что он мог быть номером один в списке генерала (если только в данный момент этот несчастный не прячется в канализационной канаве и не рыщет среди мусорных баков в поисках пропитания), но повторил, что это маловероятно. Добавил, что, скорее всего, его схватят прежде, чем он окажется в пятидесяти милях от Нью-Йорка, даже если он направит свой путь прямиком к Портеру. И закончил свою речь словами, что подавляющее число психов, оказавшихся внезапно на свободе, сводят счеты со своей жизнью… хотя не совсем именно такими словами.

Портер разглядывал меня с подозрением несколько секунд, а затем сказал:

— Риддли, не обижайся, но…

— Нэтсэр!

— Ты действительно учился в университете?

— Дасэр!

— И ты слушал лекции по психологии?

— Дасэр, канешна, слушал.

— По психопатологии[59]?

— Дасэр, и у миня есць знакомы с синдромам самаубивцы, атяхчоным паранаидальна-психатичискими асобинастями. А што? Пака мы тута балтаем, гинерал впалне мох пирирезать сябе вены или прахлатить лампачку, мист Пота!

Он долго смотрел на меня, а потом спросил:

— Если ты учился в университете, почему ты так выражаешься?

— Как именна, мист Пота?

Он посмотрел на меня мгновение и сказал:

— Неважно.

Он близко ко мне наклонился, достаточно близко, чтобы я смог почувствовать запах дешевых сигар, средства для укрепления волос и зловонные флюиды страха, и спросил:

— Ты можешь достать мне пушку?

На мгновение я буквально потерял дар речи, словно на секунду Китай обезлюдел, как сказал бы Флойд. У меня промелькнула мысль, что он сменил тему разговора и вместо услышанного мной «Ты можешь достать мне пушку?» на самом деле сказал «Ты можешь сказать мне шутку?», типа давай, делай! Еще одно определение давалки: чирнокожая женщина, прадающая себя за еду. В ответ я должен был либо свалиться от дикого хохота, либо схватить его за горло и начать душить, пока его лицо не станет цвета его пурпурного галстука. Затем с некоторым опозданием я начал понимать, что он действительно сказал слово «пушка»… но за то время, пока вскипал мой мозг, он воспринял выражение моего лица за отказ. Его лицо вытянулось.

— Ты уверен? — спросил он. — Я подумал, что в Гарлеме…[60]

— Я жыву в Доббс-Ферри[61], мист Пота!

Он только отмахнулся, словно мы оба знали, что мой адрес проживания в Доббс-Ферри был всего лишь сказочкой, которую я сочинил и всячески укреплял; возможно, я и взаправду ездил туда после работы, но после захода солнца, конечно же, возвращался в бархатное местечко за пределами 110-й улицы[62].

— Палагаю, я смагу дастать для ваз пушку, мист Пота, — сказал я. — Но не была бы лучша, если бы вы купыли сами, лигально. 32 калибра… можа 38… - Я подмигнул ему. — И писталет, купленый из-пад прилавка в баре, можа взарвацца, када вы спустити курок.

— Мне не нужны такие штучки, — мрачно сказал Портер. — Мне нужно оружие с лазерным прицелом. И с разрывными пулями. Риддли, ты когда-нибудь видел фильм «День шакала[63]»?

— Дасэр, класны филм!

— Когда он выстрелил в арбуз… паф! — Портер широко вскинул руки, чтобы показать, как взорвался арбуз, когда наемник засадил в него разрывную пулю в фильме «День шакала», и одной рукой задел плющ, подаренный Кентону таинственной Робертой Солрак. Я чуть было не забыл про растение, хотя прошло менее двух недель, как я поставил его там.

Я снова постарался заверить Портера, что он не имеет высший приоритет в списке Хекслера, бесконечно длинном и шизофреническом; в конце концов, ему ведь уже семьдесят два года.

— Ты понятия не имеешь о том, что он творил во время Второй Мировой, — сказал Портер с испуганными и бегающими по сторонам глазами. — Если бы те, кто нанял Шакала для убийства де Голля, наняли Хекслера, то де Голль умер бы не своей смертью.

Затем он побрел прочь, и я был рад этому обстоятельству. От запаха его сигар я начинал чувствовать легкое недомогание. Я снял с полки плющ обыкновенный по имени Зенит и взглянул на него; смешно, но я стал воспринимать его как нечто одушевленное и всё же я сделал это машинально, я, тот самый, который с издевкой пишет о французских домохозяйках, представительницах мелкой буржуазии, тщательно отбирающих фрукты на рынке. Я начал эту запись в дневнике словами о том, что каждый день приносит что-то новое. В случае плюща Зенита можно сказать, каждые пять дней приносят что-то новое. Ослабевший, было, ствол окреп и уплотнился, четыре желтоватых листочка почти полностью зазеленели, а два новых начали распускаться. И всё это произошло абсолютно без моего участия. Я полил его и заметил в моем «старом добром приятеле» Зените две другие вещи. Во-первых, он начал давать первые побеги, усики едва-едва достигли края дешевого пластмассового горшка, но всё же были. Во-вторых, тот неприятный, болотистый запах, похоже, исчез. В самом деле, и растение, и почва в горшке пахли довольно душисто.

Наверное, этот плющ обладает телепатическими способностями. Когда генерал Хекслер появится здесь, на старой доброй Парк 490, надо будет задать ему этот вопрос, хи-хи!

На этой неделе написал двадцать страниц своей книжки; немного, но я думаю (надеюсь!), что приближаюсь к ее экватору.

Гелб, которому вчера немного улыбнулась удача, сегодня попытался развить свой успех — приблизительно за час до того, как сюда приковылял Портер в поисках оружия. Гелб теперь должен мне 81 доллар 50 центов.

8 марта 1981 года

Дорогая Рут.

В последние дни дозвониться до тебя было сложнее, чем до Президента Соединенных Штатов. Клянусь Богом, я начинаю ненавидеть твой автоответчик! Должен признаться, что услышав сегодня вечером в третий раз «Привет, это Рут, и в данный момент я не могу подойти к телефону», я немного забеспокоился и позвонил по другому номеру, который ты мне дала, номеру коменданта. Если бы он не сказал мне, что видел тебя около пяти часов с большой стопкой книг под мышкой, то, думаю, я попросил бы его проверить и удостовериться, что с тобой всё в порядке. Знаю-знаю, у нас с тобой разница во времени, но тут в последнее время дело приняло такой параноидальный поворот, что ты вряд ли поверишь. Параноидальный? Может, странный — более точное слово. Скорее всего, мы поговорим до того, как ты получишь это письмо, и к тому моменту оно станет на 90 процентов неактуальным (если только я не отправлю его через Федерал Экспресс[64], по сравнению с чем общение по междугородной связи будет экономией средств), но если я не поделюсь с тобой сейчас, то, наверное, просто не выдержу. От Херба Портера, который уже близок к инсульту (его состоянию после дела Детвейлера я сочувствую больше, чем прежде полагал бы), я услышал о побеге генерала Хекслера и убийствах, последние два дня не сходивших с новостных лент, но предполагаю, ты не в курсе — или не проводила параллели (видишь, я опять становлюсь многословен и болтлив не в меру; был бы я так же лаконичен, как преданный хранитель «Зенита» Риддли!) Если ты еще не знаешь об этом, то газетная вырезка из «Пост» быстро введет тебя в курс дела (я не стал включать фотографию психбольницы на развороте газеты с пунктирной линией, показывающей предполагаемый маршрут побега генерала, и крестиками, указывающими местоположения его жертв).

Может, ты помнишь, что в одном из писем шесть недель назад я упомянул Хекслера. Херб отклонил его книгу «Двадцать цветов-телепатов в саду», чем вызвал наплыв параноидальных писем, наполненных искренней ненавистью. Шутки в сторону, его кровавый побег создал в нашем издательстве атмосферу беспокойства и тревоги. Сегодня вечером после работы мы пропустили немного с Роджером Уэйдом в «Четырех папашах» (Роджер заявил, что владелец ресторана, добродушный человек по имени Джинелли[65] с тихим голосом и необыкновенными, веселыми глазами, является мафиози), и я рассказал ему о сегодняшнем послеобеденном визите Херба ко мне. Я обратил внимание, что забавно видеть его таким напуганным (при его суровом экстерьере Джон Пайне — неандерталец превращается в Уолтера Митти[66]), с чем Херб согласился. Затем после краткого принужденного и явно искусственного диалога он спросил меня, где можно было бы достать оружие. Озадаченный — иногда ваш покорный друг по переписке «тормозит» при проведении очевидных параллелей, моя дорогая — я назвал магазин спортивных товаров в пяти кварталах отсюда, на пересечении Парковой и 32-й улиц.

— Нет, — сказал он нетерпеливо. — Мне не нужен дробовик или что-то подобное. — Тут он понизил голос. — Мне нужно нечто, что я могу носить с собой.

Роджер кивнул и сказал, что Херб побывал в его кабинете около двух, пытаясь добыть информацию по этому же поводу.

— Что ты ему сказал? — спросил я.

— Я напомнил ему, что в этом штате установлено чертовски суровое наказание за ношение незарегистрированного оружия, — ответил Роджер. — На что Херб выпрямился в полный рост (1 м 70 см) и произнес: «Роджер, для собственной защиты человеку не нужно ничье разрешение».

— А потом?

— Потом он вышел из кабинета. Попытался добыть оружие через тебя. Вероятно, и через Билла Гелба также.

— Не забывай о Риддли, — сказал я.

— Ах, да, есть еще Риддли.

— Который вполне мог бы ему помочь.

Роджер заказал вторую порцию бурбона[67], и я, было, подумал, что он выглядит намного старше своих сорока пяти, как вдруг он внезапно ухмыльнулся той озорной покоряющей усмешкой, которая так очаровала тебя, когда ты познакомилась с ним на том приеме в июне прошлого года у Гаана и Нэнси Вильсонов в Коннектикуте, помнишь?

— Ты уже видел новую игрушку Сандры Джексон? — спросил он. — Хербу, если он так ищет черный рынок оружия, следовало обратиться именно к ней.

Роджер громко расхохотался, что так редко случалось с ним в последние восемь месяцев или около того. Услышав его смех, Рут, я снова понял, как сильно я его люблю и уважаю — он действительно мог бы стать видным редактором, возможно, даже уровня Максвелла Перкинса[68]. Это явное недоразумение, что он заканчивает карьеру, находясь за штурвалом такого прохудившегося судёнышка, как «Зенит Хаус».

— Она приобрела нечто под названием «Друг на черный вечер», — сказал он, по-прежнему смеясь. — Серебряного цвета и размером почти с минометный снаряд. Эта чертова вещичка занимает всю ее сумку. В затупленный конец встроен электрический фонарь. А с другого, клиновидного конца при нажатии кнопки выбрасывается струя слезоточивого газа; только Сандра сказала, что доплатила десять баксов, чтобы баллончик со слезоточивым газом заменили «хай-про», своеобразной версией мейса[69]. В середине этого устройства, Джонни-малыш, находится кольцо, при срывании которого заводится мощная сирена. Я не стал просить показать, как это действует. Пришлось бы эвакуировать целое здание.

— Судя по твоему описанию, она может использовать его как фаллоимитатор, когда рядом с ней не будет грабителей, — сказал я.

Он зашелся в истеричном хохоте. Я присоединился к нему, потому что его смех был заразителен, но я также забеспокоился за него. Он вымотался до предела и очень близко подошел к краю, а постоянное разрушающее содействие материнской корпорации стало действительно его доставать.

Я спросил его, разрешены ли законом штучки вроде «Друга на черный вечер».

— Я не юрист, поэтому не могу сказать наверняка, — ответил Роджер. — По моему мнению, женщина, которая пользуется баллончиками со слезоточивым газом против потенциальных грабителей или насильников, не нарушает закона. Но игрушка Сандры, заряженная гибридом мейса… Нет, я не считаю, что это разрешено.

— Но она приобрела ее и теперь таскает с собой, — сказал я.

— Помимо всего прочего, она кажется вполне невозмутимой, — согласился Роджер. — Забавно, она была очень напугана, когда генерал присылал свои анонимки, а Херб, казалось, ничего не понимал… по крайней мере, пока не пострадал водитель автобуса. Думаю, ее тревожил тот факт, что она никогда его не видела.

— Да, — подтвердил я. — Она однажды призналась мне в этом.

Роджер уплатил по счету, не позволив мне заплатить свою половину.

— Это месть людей-цветов, — сказал он. — Сначала Детвейлер, Безумный Цветочник из Сентрал-Фолс, затем Хекслер, безумный садовод из «Дубовой бухты».

Мне пришло в голову то, что английские писатели детективных романов любят называть «неприятным началом» — разговор о не сопоставлении очевидных вещей. Проницательный Роджер заметил выражение моего лица и улыбнулся.

— Не думал об этом, да? — спросил он. — Конечно, это всего лишь случайное стечение обстоятельств, но этого оказалось достаточно, чтобы в голове Херба Портера зазвучал параноидальный перезвон; иначе я не вижу причины, почему он так обеспокоен. У нас тут зарождается начало хорошего романа для Роберта Ладлэма[70]. «Садовое что-то такое». Всё, пошли отсюда.

— Схождение в одной точке, — произнес я, когда мы вышли на улицу.

— А? — Роджер был похож на человека, вернувшегося с другой галактики.

— Садовая конвергенция[71], - сказал я. — Идеальное название для книги Ладлэма. Даже для ее сюжета. Выясняется, что Детвейлер и Хекслер на самом деле братья, нет, учитывая их возраст, точнее, отец и сын, нанятые НКВД[72]. И…

— Мне надо на автобус, Джон, — сказал он, но не грубо.

У меня есть недостатки, милая Рут (а кому лучше тебя знать?), однако осознание ситуаций, в которых я становлюсь скучным, к ним не относится (кроме случаев, когда я навеселе). Я увидел, как он направился к автобусной остановке, и зашагал домой.

Напоследок он сказал, что следующей новостью о генерале Хекслере будет, скорее всего, сообщение о его поимке… или его самоубийстве. И Херб Портер почувствует разочарование, смешанное с облегчением.

— Нам всем нужно тревожиться не из-за генерала Хекслера, — сказал он. Его небольшая порция хорошего настроения улетучилась, он сгорбился и, стоя на автобусной остановке с засунутыми в карманы плаща руками, казался меньше ростом. — А из-за Харлоу Эндерса и остальных счетоводов. Они убивают ручками с красными чернилами. Когда я думаю об Эндерсе, у меня возникает желание заиметь «Друга на черный вечер» Сандры.

На этой неделе моя книга не продвинулась ни на йоту, и если взглянуть на мое послание, то становится понятным почему. Весь словесный поток, который сегодня должен был быть направлен на написание моего романа «Месяц май», был израсходован здесь. Но если я пространно и в мельчайших подробностях всё описываю, не своди это лишь к моей болтливости: за последние шесть месяцев или около того я превратился в подлинного мистера Одиночество. Лучше говорить с тобой, чем писать тебе, а еще лучше видеть тебя, а еще лучше прикасаться к тебе и быть рядом (уф! ах!), но что поделать. Знаю, ты занята и напряженно учишься, но долгие периоды отсутствия общения с тобой сводят меня с ума, что отягощается Детвейлером и Хекслером. Люблю тебя, дорогая.

Скучаю по тебе и нуждаюсь в тебе,

Джон.

9 марта 1981 года

Кому: М-ру Херберту Портеру,

Жиденку

Издательство «Зенит Хаус»

Парк Авеню Саут, дом 490

Город Нью-Йорк, штат Нью-Йорк, 10017

Дорогой жиденок.

Ты решил, что я забыл про тебя? Бьюсь об заклад, ты так и подумал. А я не забыл. Невозможно забыть про вора, который украл всё лучшее из чужой книги, а потом отказал в публикации. И про то, как ты пытался меня опозорить. Интересно, как ты будешь выглядеть с членом в собственном ухе? Ха-ха (но это не шутка).

Жди меня, «большой мальчик».

Генерал-майор Энтони Р. Хекслер (в отставке).

P.S.

Розы — красные,

А фиалки — синие.

Я приду и кастрирую

Воришку жидову.

Г.М.Э.Р.Х. (в отставке).[73]

Телеграмма от М-ра Джона Кентона Рут Танака

Кому: Г-же Рут Танака

Бульвар Кресэнт, дом 10411

Город Лос-Анжелес, штат Калифорния, 90024

10 марта 1981 года

Дорогая Рут.

Вероятно, я непроходимо глуп, но одна паранойя порождает другую, а я до сих пор не могу до тебя дозвониться. Сегодня утром наконец-то проскочил через дурацкий автоответчик и поговорил с твоей соседкой по комнате, которая сказала, что не видела тебя последние два дня. В ее голосе я услышал что-то странное. Надеюсь, она была всего лишь пьяна. Срочно позвони мне, или я припрусь к тебе на этих выходных. Люблю тебя.

Джон.

10 марта 1981 года

Дорогой Джон.

Я представляю себе, нет, я точно знаю, что тебе ужасно интересно, почему последние три недели от меня не было вестей. Причина довольно проста — я чувствовала за собой вину. И причина, по которой я пишу тебе, а не звоню по телефону, заключается в том, что я малодушна. Также, думаю (ты, возможно, и не поверишь, когда дочитаешь это письмо до конца, самое тяжелое письмо в моей жизни), это из-за того, что я очень люблю тебя и не хочу причинять тебе боль. Хотя письмо всё равно причинит тебе боль, и это доводит меня до отчаяния.

Джон, я встретила мужчину по имени Тоби Андерсон и влюбилась в него до беспамятства. Если это для тебя важно (скорее всего, нет), я познакомилась с ним на одном из двух курсов театрального искусства эпохи английской Реставрации[74]. Долгое время я старательно его избегала и держалась от него поодаль, прошу, верь мне, но с середины февраля я не могла больше сопротивляться, и отдалась на милость судьбе.

Последние три недели превратились для меня в кошмар. Я не ожидаю от тебя сочувствия и понимания, но надеюсь, ты поверишь, что я говорю правду. Хотя ты находишься на Восточном побережье, а я — в трех тысячах милях от тебя к Западу, у меня было ощущение, что я от тебя прячусь. И я пряталась. Пряталась! Не в том смысле, что ты мог вернуться пораньше с работы и застукать меня с Тоби, но я чувствовала себя ужасно. Я потеряла покой, аппетит и сон, не могла заниматься йогой и ходить на тренировки Джейн Фонды[75]. Мои оценки стали ухудшаться, но черт с ними, оценками, мое внутреннее состояние стало ухудшаться.

Я избегала твоих телефонных звонков, потому что услышать твой голос было для меня наказанием, он возвращал меня домой и напоминал мне, какой лгуньей и обманщицей я стала.

Две ночи назад ситуация достигла апогея, когда Тоби подарил мне прелестное бриллиантовое обручальное кольцо. Он сказал, чтобы я приняла этот подарок, сказал, надеется, что я хочу принять этот подарок, но прежде я должна поговорить с тобой или написать тебе. Джон, он такой благородный мужчина, и ирония судьбы заключается в том, что при других обстоятельствах он бы тебе очень понравился, я в этом уверена.

Я не выдержала и разрыдалась в его руках, и скоро мы оба рыдали навзрыд. В результате я приняла его предложение и сказала, что в конце недели надену это великолепное любовное кольцо. Думаю, мы поженимся в июне.

Как видишь, в конце концов, я решила выйти из своей трусливой норки, пишу тебе, а не звоню, и в последние два дня я основательно засела за учебу, не хожу на лекции, практически поселившись в библиотеке, где готовлюсь к вступительному экзамену по трансформационной грамматике[76]. Но к черту Ноама Хомского[77] с его глубокой структурой! И, возможно, ты не поверишь, но каждое слово письма, которое ты читаешь, отдается болью в моем сердце.

Джон, если ты захочешь поговорить со мной (я пойму, если не захочешь), можешь позвонить мне через неделю… после того, как у тебя будет возможность всё обдумать и взвесить. Я так привыкла к твоему обаянию и твоей доброте и поэтому очень боюсь увидеть тебя в гневе и услышать твои обвинения. Но решать тебе, и я должна «принять тебя таким, какой ты есть». Но тебе нужно время, чтобы успокоиться и выпустить пар, и мне тоже нужно время. Ты получишь это письмо числа одиннадцатого. Я буду у себя с 19–00 до 21–30 с 18-го числа по 22-е, одновременно желая, чтобы ты позвонил, и, боясь этого. До той поры не звони, надеюсь, ты меня поймешь. И я знаю, ты поймешь, ты, который всегда был самым понимающим мужчиной, несмотря на свое постоянное самобичевание.

И еще одна вещь, мы с Тоби в этом единодушны: не принимай скоропалительных решений вроде запрыгнуть на самолет и «понестись навстречу золотому западу». Если ты решишь это сделать, ты меня не увидишь. Я не готова встречаться с тобой тет-а-тет, мои чувства все еще непрерывно меняются, а мое представление о самой себе находится в переходном периоде. Мы еще увидимся, обещаю. Могу я взять на себя смелость и сказать, что надеюсь увидеть тебя на нашей свадьбе? Я уже взяла на себя такую смелость, раз только что об этом написала.

О, Джон, я на самом деле люблю тебя и надеюсь, что это письмо не причинило тебе слишком много боли. Я даже надеюсь, что Бог милостив, и ты нашел свою «половинку» за последнюю пару недель. В то же время, пожалуйста, помни, что ты всегда (всегда!) будешь иметь для меня значение.

С любовью,

Рут.

P.S. И как бы банально это ни прозвучало, но говорю от чистого сердца: надеюсь, мы всегда будем друзьями.

Служебная записка

Кому: Роджеру Уэйду

От: Джона Кентона

Тема: Увольнение

Роджер, я буду официален в этом сообщении, потому что это действительно заявление об увольнении, по форме оно заполнено или нет. В конце рабочего дня я ухожу из издательства. Как только я допишу эту записку, начну собирать свои вещи с рабочего стола. Я не хотел бы оглашать причины своего ухода, они — личного характера. Конечно, я понимаю, что увольнение без предварительного уведомления является дурным тоном. Если ты примешь решение поднять вопрос на уровне корпорации «Апекс», я заплачу разумную компенсацию. Сожалею, Роджер. Я глубоко уважаю тебя, но у меня нет выбора.

Из дневника Джона Кентона

16 марта 1981 года

Я не вел дневник с одиннадцати лет, с тех пор, как моя тетушка Сьюзен, покойная уже много лет, подарила мне на день рождения небольшой карманный дневник. Это была дешевая вещичка, как и сама тетушка Сьюзен, как мне теперь кажется.

Я вел тот дневник почти три недели (по большей части не вел). В этот раз я, наверное, продержусь еще меньше, но это неважно. Это была идея Роджера, и иногда ему в голову приходят хорошие идеи.

Я выбросил свою книгу; о, только не подумайте, что я картинно швырнул рукопись в камин, ознаменовав тем самым самовозгорание «моей первой серьезной любви». На самом деле, я пишу первую (и, возможно, последнюю) запись в дневнике на обратной стороне страниц из рукописи. Но, так или иначе, избавление от романа не имеет никакого отношения к этой записи, которая выглядит, словно омертвевшая кожа. Роман развалился в один день, как та чудесная одноконная коляска[78]. Возможно, единственно хорошее, что можно было найти в катастрофическом по своему содержанию письме Рут, состоит в том, что оно положило конец моим грандиозным литературным амбициям. «Месяц май», произведение Джона Эдварда Кентона, рассосалось, как вульгарная девица.

Нужно ли начинать дневник с вводной части? В одиннадцать лет такой вопрос не приходил мне в голову, по крайней мере, я его не помню. Несмотря на чертову тьму лекций по английскому языку, прослушанных мной в свое время, я не могу вспомнить ни одной, связанной с теорией ведения дневников. Сноски, краткие обзоры, очерки, надлежащее размещение модификаторов, правильная форма составления деловых писем — всему этому я обучен. Но в отношении того, как начинать дневники, я так же осведомлен, как, скажем, в том, как продолжать жизнь после смерти.

Короче, вот мое решение после полуминутного нелегкого размышления: немного вводной части не повредит. Меня зовут, как было сказано выше, Джон Эдвард Кентон, мне 26 лет, я — выпускник Брауновского университета, где специализировался по английскому языку, был президентом литературного общества Мильтона, а также был высокого мнения о себе. Я полагал, что всё в моей жизни, в конечном счете, будет замечательно; с той поры жизнь меня образумила. Моего отца уже нет, моя мама жива-здорова и живет в Санфорде[79], штат Мэн. У меня три сестры, две из которых замужем, а третья живет дома и в июне этого года закончит Санфордскую старшую школу.

Я живу в двухкомнатной квартире в Сохо[80], которая мне нравилась до последнего времени, а теперь кажется серой и скучной. Я работаю в убогом издательстве, которое печатает книги в мягком переплете, большая часть из которых повествует о гигантских жуках и ветеранах Вьетнама, пытающих изменить мир при помощи автоматического оружия. Три дня назад я узнал, что моя подруга ушла от меня к другому. На это нужно было как-то отреагировать, поэтому я решил уволиться. Не имеет смысла пытаться разобраться в моем психическом состоянии ни тогда, ни сейчас. С самого начала всё было неспокойно из-за того, что можно назвать «Безумной лихорадкой на работе». Чуть позже я смогу разобрать это дело по косточкам, но в данный момент Детвейлер и Хекслер отошли далеко на задний план.

Если вас когда-либо внезапно бросал тот, кого вы сильно любили и любите до сих пор, вы поймете, каково мне. Если от вас не уходили, то не поймете. Проще не бывает.

Мне всё время хочется сказать, что я чувствую себя так же, как и тогда, когда умер мой отец, но это неправда. Какая-то часть меня (та самая, что любит проводить аналогии) готова взглянуть на произошедшее как на тяжелую утрату, и, наверное, Роджер был отчасти прав, когда сделал то сравнение во время нашего ужина, который состоялся в день подачи моего заявления и на котором мы преимущественно пили, а не ели. Но тут есть и другие моменты. Это как своего рода отлучение, словно вам сообщили, что с этого дня вы лишаетесь любимого блюда или наркотика, к которому пристрастились. И есть кое-что похуже. Я обнаружил, что во всё это каким-то образом оказались вовлечены моя самооценка и мое чувство собственного достоинства, и это причиняет мне страдания. У меня сильно болит душа. Болит всё время. Раньше я не чувствовал боли во сне, но не теперь. Душа болит и ночью.

Письмо от Рут пришло одиннадцатого числа и лежало в моем почтовом ящике, как бомба замедленного действия (вопрос: сколько писем, начинающихся со слов «Дорогой Джон», было отправлено джонам? Может, нам стоить открыть клуб наподобие «Общества Джима Смита[81]»?). На следующее утро я нацарапал свое заявление об увольнении и отправил его в кабинет Роджера Уэйда через Риддли, нашего уборщика и курьера. Роджер примчался ко мне, как на пожар. Я был тронут, несмотря на боль, которую я испытывал, и изумление, которое я почувствовал. После короткого и напряженного разговора (к моему стыду, я не выдержал и прослезился, и хотя я удержался от описания проблемы, думаю, что он догадался, в чем дело) я согласился отложить свое увольнение, по крайней мере, до вечера того дня; Роджер предложил вечером встретиться и обсудить ситуацию.

— Немного выпивки и бифштекс с кровью, возможно, помогут нам взглянуть на ситуацию с другой стороны и найти положительные моменты, — такими словами он сопроводил свое предложение, но на самом деле выпивки было с дюжину рюмок… на каждого. Я сбился со счета. И, конечно же, местом для ужина снова был выбран ресторан «Четыре папаши», место, которое у меня никак не ассоциировалось с Рут.

После того, как я принял предложение Роджера, я пришел домой, проспал остаток дня и проснулся в оцепенелом состоянии и с головной болью — привычное для меня чувство, когда я сплю больше полагающегося. На часах было 17–30, на улице почти стемнело, и в унылом свете зимнего сумрака я не мог понять, зачем, Бога ради, я позволил Роджеру уговорить себя на компромисс и отсрочить свое увольнение даже на полдня. Я чувствовал себя, словно кукурузный початок, над которым кто-то проделал невероятно ловкий фокус: взял кукурузу и просто вытащил ее сердцевину, оставив нетронутыми зеленый чехол из листьев и тонкую желто-белую кисточку.

Я осознаю (Господь свидетель, я для этого достаточно много прочитал), как выглядит писанина в духе «Байрона[82]-Китса[83]-Страданий молодого Вертера[84]», но один из плюсов дневника, который я открыл в 11 лет и заново открываю сейчас, заключается в том, что вы ведете дневник, не оглядываясь на читателей, действительных или воображаемых. Вы можете туда писать всё, что взбредет вам в голову.

Я очень долго стоял под душем в тупом, полубессознательном состоянии, с мылом в руке, затем вытерся, оделся и сел напротив телевизора; и сидел так до четверти седьмого или около того, когда настало время выйти на улицу и встретить там Роджера. Перед самым уходом я взял со стола письмо Рут и запихнул его в карман, решив, что Роджер должен увидеть, что именно вызвало у меня душевный кризис. Искал ли я понимания? Сочувствующего уха, как говорят поэты? Не знаю. Но главным образом, думаю, я хотел, чтобы он был уверен, на самом деле уверен, что я не крыса, бегущая с тонущего корабля. Потому что Роджер действительно был мне симпатичен, и мне было жаль, что он попал в такое затруднительное положение.

Я мог бы описать его (и если бы он был действующим лицом в моем произведении, я сделал бы это с любовью и во всех подробностях), но так как этот дневник ведется исключительно для самого себя и за последние семнадцать месяцев я прекрасно узнал Роджера, то не вижу в этом необходимости. Я решил, что это избавляет меня от бремени. Что бросается в глаза, так это то, что Роджеру 45 лет, но выглядит он лет на 8-10 старше, он слишком много курит, был трижды разведен… и то, что я испытываю к нему глубокую симпатию.

Когда мы расположились за столиком в глубине ресторана «Четыре Папаши» с выпивкой, он спросил меня, что еще стряслось, помимо небезызвестных злоключений этого плохого года. Я вытащил из кармана письмо Рут и молча перекинул его через столик Роджеру. Пока он читал письмо, я покончил со своей выпивкой и заказал еще. Когда официант принес ее мне, Роджер залпом выпил свою порцию спиртного, заказал еще и положил письмо рядом со своей тарелкой. Его глаза продолжали бегать по письму, перечитывая его.

— «И скоро мы оба рыдали навзрыд»? — спросил он вполголоса, обращаясь к самому себе. — «Каждое слово отдается болью в моем сердце»? Господи, интересно, ей кто-нибудь предлагал писать любовные романы? В ее письме что-то такое есть.

— Брось, Роджер. Это совсем не смешно.

— Разумеется, нет, — произнес он и сочувственно посмотрел на меня. Его взгляд одновременно и ободрял, и приводил в глубокое замешательство. — Сомневаюсь, что хоть что-то сможет теперь тебя рассмешить.

— Мало что, — согласился я.

— Знаю, как сильно ты ее любишь.

— Не знаешь.

— Знаю. Это написано на твоем лице.

Некоторое время мы молча пили. Подошел метрдотель, предлагая меню, но Роджер одним лишь взглядом сделал ему знак удалиться.

— Я трижды женился и трижды разводился, — сказал он. — С каждым разом не становилось лучше или проще. Наоборот, на самом деле, было только хуже; это как бередить старую рану. «Джей Гайлз Бэнд[85]» были правы. К черту любовь.

Подоспела его новая выпивка, и он начал потягивать ее. Я вот-вот ожидал, что он произнесет «Женщины! Без них жить нельзя на свете, а с ними — вовсе жизни нет!», но этого не происходило.

— Женщины, — сказал я, начиная чувствовать себя как плод собственного воображения. — Без них жить нельзя на свете, а с ними — вовсе жизни нет.

— Да нет, сможешь обойтись без них, — молвил он, и хотя его взгляд был устремлен на меня, мыслями он был где-то в другом месте. — Прожить без них довольно просто. Но мужчина без женщины, даже если она сварлива, ворчлива и придирчива, начинает киснуть. Он черствеет душой.

— Роджер…

Он выставил перед собой руку, прерывая меня.

— Веришь или нет, но по этому поводу сказать больше нечего, — произнес он. — Мы можем напиться до сентиментальности и болтать до посинения, но все наши разговоры сведутся к тому, о чем болтают люди, когда надираются до шариков. Хочу лишь сказать, что мне искренне жаль, что Рут ушла. Я взял бы на себя часть твоих страданий, если бы мог.

— Спасибо, Роджер, — сказал я охрипшим голосом. На мгновение напротив меня за столом сидело три или четыре Роджера, и я вынужден был протереть глаза. — Большое спасибо.

— Пожалуйста, — он сделал глоток. — Давай пока отложим в сторону то, что я не могу изменить, и поговорим о твоем будущем. Джон, я хочу, чтобы ты остался в «Зенит Хаус», по крайней мере, до июня. Может, до конца года, но, по крайней мере, до июня.

— Я не могу, — ответил я. — Если я останусь, то буду еще одним жерновом на твоей шее, а у тебя их предостаточно.

— Но я хотел бы, чтобы ты не уходил ни в июне, ни в конце года, — сказал он, словно не слыша меня. Из внутреннего кармана своего пиджака он достал портсигар — очень старый, с царапинами, видавший виды — и вытащил оттуда сигарету «Кент», которая лежала по соседству с чем-то похожим на сигареты с марихуаной. — Но я отпущу тебя в июне, если мы встанем на ноги. Если Эндерс продолжит размахивать своим топором, останься до конца этого года и помоги мне закончить дела в установленном порядке.

Он взглянул на меня, и в его глазах я увидел неприкрытую мольбу.

— За исключением меня, ты — единственный нормальный в «Зенит Хаус». Конечно, всем остальным далеко до безумца генерала Хекслера (хотя насчет Риддли я не уверен), но в той или иной степени они все чокнутые. Я прошу тебя не оставлять меня одного в этом чистилище, каковым в этом году является «Зенит Хаус».

— Роджер, если бы я мог…

— У тебя есть планы?

— Нет… пока нет… но…

— Ты случайно не собираешься встретиться с ней, несмотря на то, что в письме она просила об обратном? — он раскрыл портсигар ногтем, а затем закурил.

— Нет.

Конечно, эта мысль приходила мне в голову, но я и без Рут понимал, что она неудачная. В фильмах девушка частенько осознает свою ошибку, когда видит внезапно возникшего перед собой героя своей жизни, с наспех собранной сумкой в руке, поникшими плечами и утомленным лицом после ночного рейса через континент, но в жизни я добьюсь лишь того, что настрою ее против себя окончательно и бесповоротно или вызову у нее комплекс вины. И очень может быть, что вызову яростную реакцию господина Тоби Андерсона, чье имя я уже ненавидел от всей души. И хотя я никогда его не видел (единственное, что Рут забыла сделать для своего брошенного возлюбленного, это прислать мне фотографию Тоби), я представлял его себе как молодого человека с расщепленным подбородком, очень крупного, выглядящего (по крайней мере, в моем воображении), словно игрок «Лос-Анжелес Рэмс»[86]. Мне совершенно не трудно упасть на колени перед своей любимой (на самом деле, во мне иногда просыпается мазохист), но меня пугало то, что я попаду в неловкое положение и могу пустить слезу. Отвратительно признаваться себе в этом, но я легко распускаю нюни.

Роджер внимательно наблюдал за мной, не говоря ни слова, и лишь крутил ножку бокала.

Но ведь были и другие причины, не так ли? Или, точнее, было что-то одно, а всё остальное — лишь следствия. За последние пару месяцев я столкнулся с настоящей тьмой психов. Я говорю не о случайно попавшейся на глаза бомжихе, которая осыпает на улице нецензурной бранью, и не об алкашах в барах, готовых раскрыть новые секреты выигрышных ставок, с помощью которых можно приступом взять Атлантик-Сити[87], я говорю о реально чокнутых садистах. И подвергаться этому воздействию — всё равно, что стоять напротив открытой двери печи, в которой сжигается зловонный мусор.

Приду ли я в ярость, увидев их вместе, увидев ее нового парня с мерзкой фамилией футболиста, поглаживающего ее мягкое место с беззаботным чувством собственника? Я, Джон Кентон, выпускник Брауновского университета и президент всяких-разных обществ? Солидный, вооруженный очками Джон Кентон? А может, это приведет к катастрофе с необратимыми последствиями, что очень вероятно, если он окажется таким же крупным, как и игрок футбольной команды. А кто я? Пронзительно визжащий и истеричный старина Джон Кентон, который по ошибке принял набор подделок за подлинные фотографии?

Ответом на все эти вопросы будет: я не знаю. Но что я знаю точно, так это то, что прошлой ночью я вскочил с кровати от кошмара, в котором плеснул кислотой в ее лицо. И это напугало меня, напугало меня так сильно, что остаток ночи я провел с включенным ночником.

Плеснул кислотой не в его лицо.

В ее.

В лицо Рут.

— Нет, — повторил я, а затем залпом выпил остаток спиртного, заливая сухость, появившуюся во рту. — Думаю, это будет очень глупо.

— Тогда ты мог бы остаться.

— Да, но я не смог бы работать, — я взглянул на него с некоторым раздражением. Моя голова начала гудеть. Это было не очень приятное чувство алкогольного опьянения, но, тем не менее, я сделал знак официанту, который крутился неподалеку, и попросил еще. — Сейчас я нахожусь в таком состоянии, что с трудом завязываю собственные шнурки.

Нет, неверно. Это была меланхолия, и шнурки не имели к этому никакого отношения.

— Роджер, у меня депрессия.

— Понесшие тяжелую утрату не должны продавать дом после похорон, — сказал Роджер, и мне, находящемуся под мухой, это показалось чрезвычайно остроумным и достойным Г. Л. Менкена[88]. Я засмеялся.

Роджер улыбнулся, но лицо его оставалось серьезным.

— Так оно и есть, — продолжил он. — Одна из немногих интересных дисциплин в моем университете называлась «Психология человеческого стресса». Подобными небольшими модулями они заполняют заключительные восемь недель учебного процесса после того, как ты стал педагогом…

— Ты собирался стать преподавателем? — спросил я, как громом пораженный. Я не представлял себе Роджера в роли учителя, а затем внезапно представил себе эту картину.

— Я на самом деле преподавал в течение шести лет, — ответил Роджер. — Четыре года — в старшей школе и два года — в начальной. Но это к делу не относится. На лекциях по той дисциплине поднимались вопросы человеческого поведения в стрессовых ситуациях таких, как брак, развод, лишение свободы, потеря близкого человека. Это не было руководством к действию, как правильно жить, но если внимательно слушать лекции, то нельзя было не извлечь несколько полезных советов. Один из них касался того, как пережить тяжелую утрату, по крайней мере, в течение первых шести месяцев в том доме, где жили вы со своим дорогим человеком, ушедшим в мир иной.

— Роджер, это не одно и то же, — я отхлебнул новую порцию спиртного, которая на вкус не отличалась от предыдущей. Мне пришло в голову, что я уже ничего не соображаю. Мне также пришло в голову, что меня это ни в малейшей степени не волнует.

— Однако это то же самое, — сказал он, наклонившись ко мне с серьезным лицом. — Это может прозвучать странно, но Рут для тебя сейчас мертва. Ты можешь видеться с ней время от времени, но если я правильно понял, что ваш разрыв отношений окончателен, то Рут, назовем ее «Рут, твоя возлюбленная», для тебя мертва. И ты горюешь.

Я открыл, было, рот, чтобы сказать, что он несет полную чушь, но тут же закрыл, потому что в его словах была частичка правды. Вот что значит любить без взаимности, не так ли? Это как горевать по любимой, которой уже нет или которая для тебя мертва.

— Люди склонны считать, что «горе» и «депрессия» — равнозначные понятия, — сказал Роджер. Его тон стал более педантичным, чем обычно, а глаза покраснели. Мне пришло в голову, что Роджер тоже уже ничего не соображает. — Но это не так. Конечно, горе включает в себя депрессию, но также много других чувств, от вины и печали до злобы и облегчения страданий. И тот, кто пытается убежать от всего этого, пытается спрятаться от неизбежного. Он оказывается в новом месте и обнаруживает, что чувствует ту же самую гамму ощущений, которую мы назовем горем, с тем отличием, что теперь к этому еще примешивается ностальгия и чувство того, что утрачена способность, в конечном счете, обращать горе в воспоминание.

— И ты помнишь этот курс лекций по психологии восемнадцатилетней давности?

Роджер немного отпил из своего бокала.

— Конечно, — ответил он. — Я получил по этому предмету «отлично».

— Бред собачий.

— А еще я переспал с практиканткой, которая читала тот предмет. Какой же сексуальной штучкой она была!

— Я не собирался съезжать со своей квартиры, — сказал я, хотя понятия не имел, собирался я съезжать или нет… и вообще, это было не его дело.

— Не имеет значения, покинул бы ты свой двухкомнатный клоповник или нет, — сказал он. — Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю. Твоя работа и есть твой дом.

— Правда? Тогда крыша в этом доме протекает, — сказал я, и это показалось мне остроумным. Да, я уже точно ничего не соображал.

— Помоги мне заделать течь, Джон, — настоятельно попросил он, наклонившись ко мне. — Вот о чем я веду речь. Вот почему я пригласил тебя сюда сегодня вечером. Твое согласие — это единственное, что может скрасить, несомненно, один из самых ужасных периодов в моей жизни. Помоги нам обоим. Останься.

— Ты не обидишься, если я скажу, что это выглядит немного неожиданно и корыстно?

Он откинулся на спинку стула.

— Я уважаю тебя, — произнес он с прохладцей, — и ты мне по душе, Джон. Если бы это было не так, я бы не напрягался, пытаясь тебя удержать.

Он замешкался, собираясь что-то сказать, но промолчал. Его глаза сказали за него сами: и унижаюсь тут перед тобой, чуть ли не вставая на колени.

— Не понимаю, зачем ты напрягаешься, — сказал я. — Я, конечно, польщен, но…

— Потому что если кто и способен родить идею, которая спасет «Зенит» от банкротства, так это ты, — сказал он. Он говорил с таким жаром, что это начало меня пугать. — Я знаю, что дело Детвейлера едва не вывело тебя из строя, но…

— Пожалуйста, — попросил я. — Не подливай масла в огонь.

— Даже и не собирался, — сказал он. — Я говорю о том, что ты открыт даже для такого из ряда вон выходящего предложения…

— Это было из ряда вон выходящее предложение, согласен…

— Ты можешь заткнуться и выслушать меня до конца? Тот факт, что ты ответил на письмо Детвейлера, свидетельствует о том, что ты чуток к потенциально коммерческой идее. Херб или Билл просто отправили бы его письмо в корзину для бумаг.

— И для нас всех так было бы лучше, — сказал я, но понял, к чему он клонит, и я бы солгал, если бы не сказал, что был польщен… и что нашел плюс в деле Детвейлера впервые с момента унизительного общения с полицией.

— В этом случае — да, — согласился он. — Но эти парни точно так же отказали бы Вирджинии Эндрюс с ее «Цветами на чердаке»[89] или другому свежему предложению. Бац, выбрасываем письмо в корзину для бумаг, а затем возвращаемся к созерцанию собственных пупков.

Он сделал паузу.

— Ты мне нужен, Джонни, и если ты останешься, так будет лучше для всех: для тебя, для меня, для «Зенита». Я не знаю, как сказать по-другому. Подумай и дай мне свой ответ. Я приму любое твое решение.

— Тебе придется оплачивать моих бумажных кукол, Роджер.

— Это я готов потерпеть.

Я задумался. В тот день я начал убирать вещи со своего рабочего стола, но особо далеко не продвинулся. Если перефразировать По[90], кто бы мог подумать, что на столе[91] скопилось столько хлама? А может, дело во мне, и та острота насчет того, что я не способен завязать собственные шнурки, не так далека от истины. Я вытащил две пустые картонные коробки из комнаты Риддли (которая в последнее время пахнет странно, — марихуаной, — и нет, я ее не видел) и только уставился на них, переводя взгляд с одной на другую. Возможно, будь у меня больше времени, я бы справился с такой элементарной задачей и навел бы порядок в своей старой жизни перед тем, как начать совершенно новую. Просто я почувствовал себя очень тоскливо.

— Допустим, мы отложим увольнение до конца месяца, — сказал я. — Тебе станет от этого легче?

Он улыбнулся.

— Не совсем то, на что я надеялся, — произнес он, — но и не то, чего я боялся. Хорошо. А теперь, думается мне, нам лучше сделать заказ, пока мы еще сохраняем вертикальное положение.

Мы заказали бифштексы и съели их, но к тому моменту мой рот онемел и потерял чувствительность. Думаю, мы должны были быть благодарны судьбе за то, что на нас не пришлось испытывать метод Геймлиха[92].

Когда мы уходили из ресторана, держась друг за друга и в сопровождении обеспокоенного метрдотеля (который, несомненно, мечтал поскорее нас выставить, прежде чем мы что-нибудь разобьем), Роджер сказал мне:

— Еще я узнал на этих лекциях по психологии, что…

— Как, говоришь, называлась дисциплина? «Психология разбитых сердец»?

Мы вышли на улицу, и ветер уносил его болтовню в морозном воздухе.

— «Психология человеческого стресса», но твой вариант мне нравится больше. — Роджер энергично замахал рукой, останавливая такси, водитель которого скоро пожалел, что подобрал нас, — Также нам рассказали, что полезно вести дневник.

— Черт, — выругался я. — Последний раз я вел дневник, когда мне было одиннадцать.

— Ну, черт возьми, — произнес он, — поищи его, Джон. Может, он где-то там завалялся.

И он снова пустился в разглагольствования, которые были прерваны только тогда, когда он вдруг наклонился вперед, и его стошнило на собственные ботинки.

Эту процедуру он повторил еще дважды, пока мы добирались до его дома, находящегося на пересечении 20-й и Парк Авеню Саут. Он вытягивался из окна, насколько было возможно (а возможно было не слишком, так как это был один из тех «Плимутов[93]», у которого задние окна опускались лишь наполовину и на котором был мрачный небольшой желто-черный знак с надписью «Не давить на стекло!»), его просто сташнивало в воздушный поток, а затем он откидывался на сиденье автомобиля с беззаботным выражением на лице. Наш таксист, судя по акценту, нигериец или сомалиец, был шокирован. Он остановился у обочины и велел нам выйти из машины. Я был готов это сделать, но Роджер и не собирался.

— Дружище, — сказал он, — я бы вышел, если бы был в состоянии ходить. А поскольку я не в состоянии, следовательно, довези нас до места.

— Выходи с такаси, насяльника.

— Я был вежлив и блевал за пределами машины, — молвил Роджер с беспечным и приятным выражением лица. — Это было непросто, но я справился. У меня есть подозрение, что через несколько секунд меня снова стошнит. И если вы нас не довезете, меня вырвет на вашу пепельницу.

Когда мы приехали к дому Роджера, я помог ему добраться до вестибюля и не уходил, пока он не поднялся на лифте с ключами от квартиры в руке. Затем нетвердой походкой я направился к такси.

— Бери другой такаси, насяльника, — сказал таксист. — Заплати и бери другой. Я не буду везти тебе.

— Мне только до Сохо, — сказал я. — И я дам до чёрта чаевых. Меня не тошнит.

Хотя, боюсь, я немного солгал.

Он довез меня, и когда на следующий день я заглянул в бумажник, то понял, что действительно дал ему до чёрта чаевых. Мне удалось подняться по лестнице до того, как меня стошнило. А тошнило меня довольно долго.

На следующий день я не пошел на работу; у меня хватило сил только на то, чтобы подняться с постели. Моя голова словно раздулась до чудовищных размеров. Я позвонил на работу около трех часов, трубку снял Билл Гелб, который сообщил мне, что Роджер там тоже не появлялся.

С того времени было пролито много слез и прошло немало бессонных ночей, но возможно, Роджер был недалек от истины: единственное место, где я чувствую себя более менее нормально, — это «Зенит Хаус», на пятом этаже здания на улице Парк Авеню Саут, 490. Последние два дня Риддли приходилось буквально выгонять меня и выметать вместе с мусором. Возможно, что-то есть в этой старой, как мир, бредятине — «ушел с головой в работу». Даже идея с этим дневником оказалась неплохой… хотя, может, я просто утешаю себя после полного провала в написании собственного романа.

Может быть, в конце концов, я останусь в «Зените». Вперед и с песней, как говорится… если только не с лебединой песней. Боже, я до сих пор не могу принять, что она от меня ушла.

И я все еще не потерял надежду на то, что она передумает и вернется.

21 марта 1981 года

Кому: М-ру Джону «Иуде» Кентону

Издательство «Зенит Хаус», гнойное место

Дерьмовое Авеню Саут, дом 490

Город Нью-Йорк, штат Нью-Йорк, 10017

Уважаемый ИУДА.

Ты решил, что я забыл про тебя? Мои планы по отмщению идут полным ходом, независимо от ТОГО! что происходит со мной! Ты и все твои гнойные приятели скоро почувствуете на себе ГНЕВ! КАРЛОСА!!

Я вызвал силы преисподней.

Карлос Детвейлер

В пути, США.

P.S. Учуял кое-что «зеленое»[94], мистер ИУДА Кентон?

Из дневника Джона Кентона

22 марта 1981 года

Сегодня получил письмо от Карлоса. Хохотал до истерики. Примчался Херб Портер с вопросом, умираю я или что там со мной происходит. Я показал ему письмо. Он прочитал и только нахмурился. Спросил меня, над чем я смеялся и воспринимаю ли я Детвейлера всерьез?

— О, я воспринимаю его всерьез… в некоторой степени, — сказал я.

— Так какого черта ты гогочешь?

— Должно быть, потому что я — скрипучая половица во вселенском здании, — ответил я и затрясся в новом приступе хохота.

Нахмурившись так, что складки на его лице стали еще глубже, Херб положил письмо на край стола и попятился к двери, словно боясь чем-то от меня заразиться:

— Я не знаю, почему ты ведешь себя так странно в последнее время, — сказал он, — но я дам тебе хороший совет. Позаботься о собственной безопасности. И если тебе нужна помощь психиатра, Джон…

А я продолжал смеяться, к тому моменту мой смех стал безумен и полуистеричен. Херб пристально посмотрел на меня чуть дольше и, хлопнув дверью, вышел из кабинета. Как раз тогда, когда я прекратил хохотать, уже практически плача.

Сегодня вечером я рассчитываю поговорить с Рут. Упражняясь в развитии у себя силы воли, я старательно сдерживал желание позвонить ей, каждый день, надеясь, что она позвонит первой, и, сходя с ума от картинок в своем воображении, на которых она и ее отвратительный Тоби Андерсон скачут и кувыркаются вместе; на ум постоянно приходила джакузи. Поэтому я сам позвоню Рут. Прощай, сила воли!

Если бы у меня был обратный адрес Карлоса Детвейлера, думаю, я бы отправил ему открытку со словами: «Уважаемый Карлос, я знаю всё о том, как вызывать силы преисподней. Твой покорный слуга, ИУДА Кентон».

И для меня по-прежнему остается загадкой, зачем я описываю всю эту чепуху, а также, зачем я продолжаю рыться в груде старых забракованных рукописей в комнате обработки почты, рядом с каморкой уборщика Риддли.

23 марта 1981 года

Мой звонок Рут был полной катастрофой. И зачем я пишу об этом, если я даже не хочу об этом думать, для меня это не поддается объяснению. Апофеоз извращения. На самом деле, я, конечно же, знаю: во мне кроется смутная мысль, что если я передам свои ощущения бумаге, они перестанут так сильно давить на меня… так что, позвольте таким образом исповедаться, но чем короче — тем лучше.

Писал ли я в своем дневнике, что доведен до такого состояния, что могу очень легко пустить слезу? Полагаю, что писал, но у меня не хватает мужества вернуться к тем строчкам. В общем, во время телефонного разговора я пустил слезу. Наверное, этим всё сказано. А может, не всё. Думаю, что не всё. Два или три дня я старательно убеждал себя, что: а) не буду плакать; б) не буду умолять ее вернуться. В результате получился вариант в) я сделал и то, и другое. Последние дни (и бессонные ночи) я провел, размышляя о гордости. «Даже потеряв всё, мужчина сохраняет свою гордость». Я бы нашел некоторое утешение в этой мысли, воображая себя Полом Ньюманом[95], как в той сцене в фильме «Хладнокровный Люк»[96], где он сидит в своей камере, узнав о смерти матери, играет на банджо и беззвучно плачет. Горестная сцена, но крутая, определенно крутая. В общем, я хладнокровно продержался около четырех минут, но услышав ее голос и внезапно вспомнив всё, что было между нами… Другими словами, я до конца не представлял себе, что потерял ее навсегда, пока не услышал ее слова: «Алло? Джон?», лишь эти два слова. Господи, как же хорошо мне было, когда она была рядом!

Что остается у мужчины после того, как он всё потеряет? Гордость? У Самсона[97], возможно, были подобные мысли после утраты волос.

Как бы там ни было, я заплакал и начал умолять ее, и через некоторое время она заплакала и, в конце концов, бросила трубку. А может, это сделал гнусный Тоби; я не слышал его голоса, но каким-то образом почувствовал, что он был рядом с ней в комнате в тот момент; я почти что учуял запах его одеколона «Брут». Может быть, он вырвал трубку телефона из ее рук и дал отбой, чтобы затем поговорить об обручальном кольце или обсудить свадьбу в июне или, возможно, разрыдаться с ней на пару. Да, знаю, что это едкие слова. Но я понял, что даже после того, как гордость мужчины сломлена, у него остается злоба.

Открыл ли я для себя еще что-нибудь новое в этот вечер? Думаю, что да. Всё закончилось, окончательно и бесповоротно. Остановит ли меня сей факт от дальнейших звонков, еще более унижающих мое достоинство (хотя куда дальше)? Не знаю. Видит Бог, я надеюсь, что остановит. К тому же есть вероятность, что она сменит номер телефона. Скорее всего, что сменит после сегодняшнего концерта.

Итак, что мне остается делать? Работать, полагаю. Работать, работать и еще раз работать. Начну разбирать завалы рукописей в комнате обработки почты — рукописей, присланных без запроса и по тем или иным причинам так и не возвращенных (в конце концов, мы предупреждаем, что не несем ответственности за эти беспризорные работы). Не думаю, что обнаружу там новые «Цветы на чердаке» или работы подающих надежды джонов саулов[98] или розмари роджерс[99], но даже если Роджер в этом ошибается, он бесконечно прав в другом, куда более важном: работа не даст мне сойти с ума.

Гордость… затем злоба… затем работа.

А, к черту. Сейчас выйду на улицу, куплю себе бутылку бурбона и напьюсь до поросячьего визга. Это был Джон Кентон, который завершает свой монолог и отправляется на поиски приключений.

Конец третьей части

(1985)

Часть четвертая

Из дневника Риддли Уокера

25 марта 1981 года

После десяти недель неподдельного возбуждения (по большей части, нездорового), дела в «Зенит Хаус», похоже, наконец-то возвращаются в привычное, монотонное русло. Портер по-прежнему тайком обнюхивает кресло Сандры Джексон во время короткого рабочего перекура, и это происходит каждое утро между 10–00 и 10–30, пока ее кресло пустует (в это время мисс Джексон, прихватив с собой «Вог»[100] или «Лучшие дома и сады»[101], отправляется в женское «логово»); Гелб возобновил тайные посещения казино Риддли Уокера и после опрометчивого решения, принятого на этой неделе: сыграть по ставке «Удвойся или проиграй» теперь должен мне 192 доллара 50 центов.

Херб Портер после короткой паузы вновь оседлал своего любимого политического конька, существующего только в его воображении, хотя миллиарды людей на Земле лучше него разбираются в политике; что касается меня, то я продолжил ведение своего дневника после трехнедельного перерыва, во время которого днями тихо-мирно вытирал пыль, а ночами писал свою повесть, и если этот напыщенный маскарад и попытка выдать себя за другого не есть искусство, то тогда что?

Но размеренный ход жизни в «Зените» уже не тот, что был раньше, не так ли? Есть два принципиальных различия: одно из них — в коридоре, а второе — прямо здесь, в моей маленькой каморке уборщика… или, возможно, только в моей голове. Я бы дорого дал, чтобы узнать, где именно, и поверьте мне, это не пустая болтовня. Главное изменение в коридоре — это, конечно, Джон Кентон. Главное изменение здесь (или в моей голове) — это плющ обыкновенный по имени Зенит.

Херб Портер даже не подозревает, что с Кентоном творится что-то странное. Билл Гелб это заметил, но ему плевать. А вот Сандра вчера спросила, есть ли у меня какие-нибудь соображения, почему ни с того, ни с сего Джон решил тщательно пересмотреть каждую рукопись из числа тех, которым ранее было отказано в публикации и которые хранились в углу комнаты, где хранится почтовая корреспонденция, которую я назвал бы «Островом погибших книг».

— Ни знаю, мэдам, — ответил я. — Ничаво не знаю!

— Пусть прекратит, — сказала она. Она распахнула свою пудреницу, вгляделась в нее и принялась яростно расчесывать свои волосы афрорасческой. — Я больше не могу туда зайти, потому что чихаю до слез. Всё покрыто пылью и этим сухим отвратительным материалом от дешевых посылок. Как ты это терпишь?

— Ани очинь пыльныя, миз Джексан, эта факт!

— Что он делает с рукописями, возвращает их по почте?

— Ни знаю.

— Ну, ведь это твоя работа, не так ли? — спросила она, пряча пудреницу и раскрывая тюбик губной помады. Вращающими движениями ее пальчики произвели на свет нечто размером с пенис ребенка и цвета охотничьей фуражки, нечто, что она приложила к своим замечательным блестящим губкам. Я учуял слабый запах и сразу же понял, почему Портер обнюхивает не ее лицо, а ее сиденье.

— Да, мэдам, так точна!

— Так что, если ты не видел, что их отправляли, значит, их не отправляли. Так даже лучше. Но если он их отослал, мне придется пожаловаться Роджеру и, возможно, даже написать по этому поводу докладную мистеру Эндерсу, — она закрутила губную помаду, надела на нее колпачок, швырнула в утробу огромной бесформенной сумки и кокетливо взглянула. — Возврат ни одной из этих рукописей не был оплачен. По этой причине они-то здесь и находятся. В наши обязанности не входит их возврат (всех или части), но если он осуществляет это за свой счет, то меня это не касается. Пусть прекратит, даже если он уничтожает эту груду хлама в мусоросжигательной печи, — сказала она, доставая теперь небольшую пластмассовую коробочку, содержавшую румяна и видавший виды спонжик. Сандра Джексон окунула спонжик в содержимое коробочки и исчезла в розовом удушливом облачке, которое подействовало на меня так же, как на Сандру действовала пыль в кабинете Кентона.

— Из-за него мы все выглядим не в лучшем свете, и в этом, черт возьми, нет никакой необходимости, — закончила она, окруженная облаком.

— Никакой, мэдам, — подтвердил я и чихнул.

— Ты здесь выращиваешь коноплю, Риддли? — спросила она. — Тут какой-то странный запах.

— Нет, мэдам, канешна, нет!

— Угу, — сказала она и убрала косметичку. Сандра начала расстегивать свою блузку в тот момент, когда я начал надеяться, что смогу от нее улизнуть. Она сняла блузку, обнажая две маленькие приличные груди белой женщины, похожие на сырые маффины с вишенкой, воткнутой в каждую из них. Она начала расстегивать молнию на своей юбке и затем на секунду замерла, даря мне проблеск мимолетной надежды.

— Что еще с ним не так, Риддли?

— Ни знаю, миз Джексан, — ответил я, хотя знал, так же, как и Роджер Уэйд. По-моему, это чудо, что Уэйд каким-то образом убедил остаться такого законченного романтика, но оно свершилось. Портер не знал, Гелбу было всё равно, Сандра тоже слишком эгоцентрична, чтобы заметить то, что творится перед ее носом: девушка Кентона сказала ему, что вычеркнула его из своей жизни. И Кентон отреагировал (с небольшой помощью Роджера Уэйда, надо полагать), по моему мнению, самым достойным образом, так, как отреагировал бы и я (хочется верить): он полностью погрузился в чертову работу.

Юбка упала к ее ногам, и она переступила через нее.

— Хочешь поиграть сегодня в дальнобойщика и хичхайкера[102], Риддли?

— Канешна, хачу, миз Джексан, — ответил я в тот момент, когда ее руки потянулись к застежке моего ремня и рывком ее расстегнули. В такие секунды я прибегаю к одной из своих четырех фантазий, и это всегда срабатывает. Одна из них, каюсь, заключается в том, что моя сестра Дейдра сначала пеленает меня, а затем укладывает после того, как я сделал пи-пи в свои подгузники. Секс — это одна сплошная комедия, в этом нет никаких сомнений.

— О, мистер Дальнобой, он такой большой и твердый, — воскликнула Джексон писклявым голосом маленькой девочки и сжала его в руке. И благодаря Дейдре и подгузникам, он действительно таким и был.

— Эта мой рычах пириключения, малинкая миз Хичхайка! — прорычал я. — И пряма щас ён пириходит в рижим ускаряющай пиридачы.

— Хотя бы десять минуток, мистер Дальнобой, — сказала она, ложась на спину. — Я хочу, по меньшей мере, три, и ты знаешь, что мне нужно… — она вздохнула удовлетворенно, когда я проник своим карданным валом в ее универсальный шарнир, — … немного времени, чтобы достичь крейсерской скорости.

Перед самым уходом она причесалась афрорасческой, бросила ее в сумку поверх трусиков, огляделась по сторонам пристальным взглядом и вновь спросила меня, не выращиваю ли я здесь коноплю.

— Нет, мэдам! — сказал я. К тому времени я прекрасно знал, что она учуяла запах Зенита, и также знал, что наш плющ обыкновенный пахнет так, как не пах ни один плющ в моей жизни.

— Потому что если ты выращиваешь, — сказала она, — я хочу свою долю.

— Но, миз Джексан! Я ужо сказал вам…

— Слышала. Но помни: если это так, то поделись со мной.

И она ушла.

Так получилось, что она испытала четыре оргазма вместо желаемых трех и теперь будет недоступна пару недель, прежде чем вернется поиграть в «Дольнобоя и Хичхайкера» или в «Девственницу и Шофера» или, может, в «Юную белую редакторшу и Большого черного уборщика», вот к чему всё в конечном итоге сводится.

Но не беспокойтесь, мы подошли к кое-чему другому, что не даст спокойно уснуть, и это плющ, посланный Немезидой[103] Кентона. В моей голове возникает вопрос, на который я никогда не мог дать удовлетворительного ответа; возможно, потому что на протяжении своей жизни считал его незначительным. Это был вопрос, над которым я не задумывался серьезно, не думал над ним постоянно и не ставил своей целью найти на него ответ. А вопрос следующий: существует ли невидимый, параллельный мир? Возможны ли сверхъестественные явления в мире, где всё можно объяснить и всё можно разъяснить? Всё, за исключением Туринской плащаницы…[104]

… и, возможно, Зенита, плюща обыкновенного.

Я поймал себя на мысли, что постоянно думаю о том дурном предчувствии, которое охватило меня, когда я прикоснулся к коробке…

Нет-нет, это неверно. Как бы там ни было, это определенно не так. Дурные ощущения насчет той коробки — страх, отвращение, практически неуправляемое чувство, что я переступил разделительную черту и зашел в запретную зону — не возникли откуда-то извне. Озноб, который я испытал, не свалился на меня сверху, не окутал меня дымом и не подкрался ко мне неслышной кошачьей походкой. Это чувство возникло внутри, вырастая во мне, как весна прорывается из-под земли; маленький холодный кружок, в котором можно мельком увидеть собственное лицо или облик луны. Или еще лучше сказать словами Фолкнера, оно возникло, как приходит темнота — не спускаясь с небес, а неумолимо поднимаясь из глубин земли. Только в этом случае (Флойд бы обязательно поглумился) — из глубин моей души.

Хотя это неважно, забудьте. Не берите в голову чувства, страхи, фантазии… или «субъективные явления», если быть политкорректным.

Давайте просто взглянем на кое-какие факты.

Факт номер один: после того, как я почитал статьи о плющах в энциклопедиях как Грольера[105], так и Кольера[106], а также посмотрел фотоиллюстрации в моем университетском учебнике по ботанике, могу сказать, что наш плющ не похож ни на один из плющей, описанных там. Другими словами, он похож на них точно так же, как «Форд»[107] похож на «Бугатти»[108]: и тот, и другой являются средствами передвижения на четырех резиновых шинах, работающими на бензине.

Факт номер два: несмотря на то, что маленькая табличка в горшке Зенита гласила, что в нем находится «Плющ обыкновенный», я не нашел упоминания о таком растении в книгах. Существуют ядовитый плющ[109], девичий виноград пятилисточковый[110], будра плющевидная[111], девичий виноград плющевидный[112]; есть также плющ вьющийся, видимо, называемый некоторыми людьми плющем обыкновенным, но Зенит больше походил на гибрид девичьего винограда плющевидного и ядовитого плюща, чем на плющ вьющийся. Отправка Кентону ядовитого плюща могла быть шуточкой в духе Карлоса Детвейлера, но я уже трогал растение руками, его листья и лозы, и не наблюдаю у себя сыпи. При этом я не назвал бы себя невосприимчивым к ядам, в детстве мы с Флойдом постоянно страдали из-за ядовитого плюща.

Факт номер три: как заметила Джексон, растение пахнет, как конопля. Сегодня вечером по дороге домой я заскочил в цветочный магазин и понюхал девичий виноград плющевидный и гибрид под названием плющ Мариона. Совершенно другой запах. Я спросил у хозяина магазина, существуют ли разновидности плюща, пахнущие марихуаной, и он ответил отрицательно. Сказал, что единственным ему известным растением с запахом растущей конопли является аквилегия[113].

Факт номер четыре: плющ растет с пугающей скоростью. Я внимательно перечитал свои упоминания о растении в этом дневнике (поверьте, если бы я знал, что впоследствии это будет меня терзать, я бы тщательнее следил за плющем) и обнаружил следующее: 23 февраля, когда пришла посылка, я был уверен, что растение зачахнет; 4 марта я заметил, что его внешний вид стал лучше, запах стал приятнее, четыре имевшихся листочка и два новых распустились, а одинокий усик дорос до края горшка. Сейчас же видны почти две дюжины листочков, широких, темно-зеленых и жирных. Усик, достигший выступа горшка, теперь прикрепился к стене, поднялся на шесть дюймов[114] и тянется к потолку. Он очень похож на ФМ-антенну[115] с тем отличием, что вдоль него растут сжатые завитки новых листочков. Другие усики поползли по полке, на которую я поставил растение, и славно переплелись между собой. Я потянул один из этих усиков (пришлось перевернуть ведро и встать на него, чтобы дотянуться до Зенита), и он подался… но с поразившим меня сопротивлением. Усики прикрепились к деревянной полке с удивительной силой. Послышался слабый рвущийся звук, который издал усик, когда я оторвал его от остальных, и этот звук мне не очень понравился. Он оставил неприятное впечатление. У плюща расцвел темно-синий цветок, не сказать, чтобы симпатичный или замечательный. Думаю, такие цветки появляются у будры плющевидной. Но… всё это произошло за три недели?

У меня какое-то неприятное чувство относительно этого растения. Я стал подсознательно относиться к нему, как к одушевленному предмету, наверное, из-за его чрезвычайно бурного роста. Думаю, надо попросить какого-нибудь ботаника на него взглянуть. Флойд такого найдет. И есть еще одна вещь, но я даже не хочу о ней писать. Я дум…

(позже)

Звонила моя тетушка Олимпия из Вавилона, штат Алабама[116]. Моя мама умерла. «Умерла скоропостижной смертью», — сказала тетушка сквозь слезы. Сердечный приступ. Во сне. «Безболезненно», — плача, сказала Олимпия. А кому это известно. О Боже, моя мама. Я любил ее. Тетушка О. сказала, что звонила Флойду, но там никто не ответил. О, я так любил свою мамочку, милую, толстую, безропотную мамочку, которая видела больше, чем говорила, и знала больше, чем показывала. О, как я ее любил!

Теперь надо суетиться. Сначала Флойд, потом приготовления к похоронам. О, мама, я люблю тебя.

Выпил виски. Два больших глотка. Сейчас попробую описать. То растение. Зенит. Зенит, плющ обыкновенный. Но это не плющ. Гребаная плотоядная вещичка. Я заметил, что два листочка, которые раскрылись три дня назад, сегодня свернулись, поэтому я развернул их силой. Заметил, когда стоял с ведром и шваброй, глядя на растение. Внутри одного листочка лежала мертвая муха. Внутри другого, как мне показалось, был почти разложившийся паучок. Сейчас нет времени. Разберусь с этим в другое время.

Господи, я хотел бы попрощаться с мамочкой перед ее смертью. Но предоставляет ли нам судьба такой случай?

Газета «Нью-Йорк пост», 27 марта 1981 года, страница 1

ГЕНЕРАЛ-БЕЗУМЕЦ СГИНУЛ В ПОГРЕБАЛЬНОМ КОШМАРЕ!

(Специально для «Пост»)

Во второй половине вчерашнего дня в морге «Тенистый покой» (Лонг-Айленд[117]), на полу рядом с крематорием, был найден перемешанный прах мужчины и женщины, а в самой печи крематория были обнаружены прах и останки второго мужчины, по-видимому, генерал-майора Энтони Р. Хекслера, сбежавшего двадцать три дня назад из психиатрической больницы «Дубовая бухта», находящейся в северной части штата Нью-Йорк.

Двумя погибшими оказались м-р и м-сисс Хуберт Д. Ликстоддер, владельцы «Тенистого покоя».

Источники, близкие к расследованию, сообщили вчера нашей газете, что несколько лет назад у Хекслера были общие дела с Ликстоддерами, и они оказались в его смертельном списке. Сотрудник полиции, пожелавший остаться неизвестным, сказал, что безумный генерал оставил записку, в которой назвал Ликстоддеров «приспешниками Антихриста» и «абсолютными неудачниками».

Записка была пришпилена к мочке уха трупа в секционном помещении морга.

— Неудачниками они были или нет, но сейчас они выглядят, как хрустящая корочка, — сказал лейтенант полиции Родни Маркслэнд из полицейского департамента Лонг-Айленда.

Согласно нашему источнику в полиции, подробности двойного убийства и самоубийства крайне ужасны.

— Мы предполагаем, он сначала убил Ликстоддеров, а затем запихнул их тела в крематорий, потому что даже страшно представить, что он сжег их заживо, — сказал наш источник. — Но нет особых сомнений в том, что он проделал потом: выгреб их прах, включил газ, заполз туда сам (хотя температура в печи оставалась очень высокой) и просто чиркнул своей зажигалкой «Бик». Пфф! Три тысячи градусов выше ноля. Камера еще пылала, когда сработала сигнализация перегрева в доме, стоящем напротив, и невестка Ликстоддеров пришла посмотреть, в чем дело.

На самом деле, безумный генерал чиркнул не зажигалкой «Бик», а платиновой зажигалкой «Зиппо»[118] с армейской эмблемой и выгравированной надписью «Тони от Дуга, 7 августа 1945 года». «Дугом», по-видимому, был близкий друг Хекслера генерал Дуглас Макартур[119].

— Всё верно, это был генерал «Стальные Яйца», — заявил наш источник, добавляя, что помимо зажигалки, посреди пепла и костей в этой духовке смерти следственная группа нашла несколько предметов, несомненно, принадлежавших генералу. Хотя наш источник отказался перечислить все найденные предметы, он поведал нам, что двумя из них были золотые зубные имплантаты, которые были вставлены генералу после окончания Второй Мировой войны. В ноябре 1944 года при проведении разведывательной операции генерал был захвачен в плен нацистами и во время допроса лишился двух зубов. Согласно нашему источнику, в печи крематория следователи обнаружили эти два зубных протеза.

Материалы по теме:

Жители Нью-Йорка вздохнули с чувством облегчения (4 стр.).

Карьера Хекслера в фотографиях (на развороте газеты).

ИЗ ДОНЕСЕНИЙ ХЕКСЛЕРА «СТАЛЬНЫЕ ЯЙЦА»

(Примечание редактора: данные донесения написаны на незаполненных товарных талонах[120], которые генерал, очевидно, носил при себе в большом количестве)

29 марта 1981 года

Время: 1990 часов

Местоположение: секретное

Операция «Побег» завершена успешно. Еще два приспешника Антихриста посланы в ад, где им и место. А также один урод. Плохо, что пришлось пожертвовать зажигалкой. Сам пострадал, но норм. Боли не боюсь. Никогда не боялся. ХА!! Газеты пишут, я мертв. Сжечь униформу. Во вражеском тылу. Пристрелят, если поймают. Делал так прежде, ХА!! Наступают крутые времена. Крутые начинают наступать[121]. Никогда не был слабаком. Должен проникнуть в город. Зуб даю, жиденок убаюкан. Расслабился. Начну операцию «Книжный червь» на этих выходных. С Днем дураков, жиденок, ХА!! Увидел сон. Кто-то с именем КАРЛОС ищет меня. Хочет мне навредить? Думаю, да. КАРЛОС = латинос. Латиносы — неплохие воины. Коварные. Город полон монголоидных полиглотов-головорезов. Стало только хуже. Воздух отравлен. Был ли террорист[122] с именем КАРЛОС? Неважно. Моя цель — «Зенит Хаус». Проникнуть в тыл противника на выходных. Убить жиденка. Убить всех в издательстве, если получится. Убить КАРЛОСА, если КАРЛОС существует на самом деле. Всех приспешников Антихриста. Буду в состоянии думать об этом, когда достану для себя свечи[123].

Сообщение от Харлоу

30 марта 1981 года

Кому: Роджеру Уэйду, главному редактору «Зенит Хаус»

Тема: Три книги!! Закон тяготения!!

Родж!

Послушай, детка, в прошлую пятницу я встречался с Тедди Граустарком, главным редактором всех печатных изданий «Апекса». Главной темой были журналы: «Горячие жезлы», «Порочный круг», «Наемники из третьего мира», «Твоя беременность» и «Похотливые красотки». Мы отказываемся от всех, кроме «Наемников из третьего мира» и «Твоей беременности». Поднимался вопрос и насчет «Зенит Хаус». Я дал тебе немного времени, детка, но забудь о годе, который я тебе обещал (который в любом случае сократился бы до девяти месяцев, — прочитал об этом в «Твоей беременности» — шутка). Граустарк дает время до 30 июня, чтобы вы выдали на-гора три (3) книги, которые гарантированно попадут в список бестселлеров «Нью-Йорк Таймс». Если ты сможешь это сделать, я думаю, сохранишь работу до лета 1982 года. Если же они станут настоящими бестселлерами, обезопасишь себя до середины десятилетия или даже дольше. Если же нет, то к концу октября «Зенит» отправится по пути «Горячих жезлов» и «Порочного круга».

Можешь злиться, Роджер-детка, но Граустарк выдал мне свою версию Закона всемирного тяготения, которая поразила меня до глубины души, как ПРАВДА, ПРАВДА, И ЕЩЕ РАЗ ПРАВДА!: ДЕРЬМО ВСЕГДА КАТИТСЯ ПОД ГОРУ! Это в двух словах. Печальная, но правда. Этому клубку дерьма придал ускорение первый — председатель правления и главный босс «Апекса», Шервин Редбоун, и теперь он докатился до меня. А я перекатываю его тебе, Родж, и полагаю, что ты передашь его своему редакторскому штабу, который, возможно, сумеет его остановить прежде, чем он доберется до самого подножия холма. Если же они остановить его не смогут, ваш уютный маленький дом у подножия упомянутого холма будет похоронен под огромным и вонючим клубком дерьма.

Резюмируя сказанное (это ведь еще не полная капитуляция, не так ли?), вот в чем состоит ваша миссия, если вы решитесь ее принять (шутка). Три (3) книги, которые гарантированно будут бестселлерами, до 30 июня. Все три должны попасть в список «Таймс» в этом году, а это значит, вам лучше как можно скорее запустить их в тираж.

Извините, что так вышло, детки, но, цитируя Председателя правления (Фрэнка Синатру[124], а не мистера Редборна): «Такова жизнь, так все и происходит».

Ваш,

Харлоу Эндерс

Главный бухгалтер «Апекса».

Из офиса главного редактора

Кому: Джону Кентону, Хербу Портеру, Биллу Гелбу, Сандре Джексон

Дата: 30 марта 1981 года

Сообщение: Итак, бесстрашная редакционная коллегия, каша заварилась. Вы, конечно же, и сами можете прочитать прилагаемый шедевр Харлоу Эндерса, но задача, которую перед нами поставили, предельно ясна: до 31 декабря довести три книги в мягкой обложке до списка бестселлеров «Таймс», где ни один продукт «Зенит Хаус» ранее никогда не появлялся. Это, конечно же, полная дичь — как бросить вызов кому-нибудь подняться на Эверест в шортах-бермудах и теннисных туфлях — но это ничего не меняет. Редакторское собрание сегодня вечером, как всегда, но сейчас я хотел бы получить от вас информацию в письменном виде: есть ли у кого-нибудь книга, которую вы считаете возможным бестселлером? Я жду записки к полудню.

Записки, пожалуйста, не звонки. С этого момента и до самого конца я хочу иметь документальные подтверждения всего, что мы делаем. В любом случае, мне может понадобиться большая пачка бумаги, чтобы засунуть ее кому-нибудь в задницу.

Роджер.

Служебная записка

Кому: Роджеру

От кого: Билла Гелба

Тема: Возможно бестселлер???

Ты, конечно же, шутишь. Это безумие. У меня есть новый шедевр Морта Игера (он написал его в тюремной библиотеке в Аттике), и он, возможно, будет опубликован после того, как мы уберем скотоложство (в середине повествования, я не шучу, злодей занимается сексом со своей домашней кошкой), но это и все. Мы также добились успеха в получении прав на новеллизацию[125] «Лесбо Дракулы» (см. фотографии в журнале «Озабоченные крошки» за март этого года), но теперь, похоже, есть некоторые вопросы, будет ли она опубликована где-то, кроме домов терпимости. В остальном, шкаф пуст.

Б. Г.

P.S. Эта записка от Эндерса — шутка, не так ли? Жестокая шутка.

P.P.S. Когда Риддли вернется из Алабамы?

Служебная записка

Кому: Роджеру

От кого: Херба Портера

Тема: Возможно бестселлер

Сама мысль о том, что из этого места выйдет хотя бы один бестселлер, не говоря уже о трех, смехотворна. Написав это, у меня возникла дурацкая идея, и ты можешь откинуть ее, если захочешь, но вот она. Давайте попросим Оливию Баркер — она, по моим оценкам, по-прежнему наш лучший литературный раб — по-быстрому написать биографию Хекслера «Стальные Яйца», сделав упор на его последних выкрутасах. Теперь, когда парень мертв, у нас есть вся история — начало, середина, огненная кульминация. Я мог бы написать главу о том, что произошло здесь, в редакции, может быть, даже слегка приукрасив. Как ты думаешь?

Херб.

P.S. Я думаю, тебе следует выследить Эндерса и убить его только за то, что он назвал тебя «деткой». Достаточно там было и плохих новостей. Этот человек слишком высокомерен.

P.P.S. Кто-нибудь слышал о нашей комнате, где хранится почтовая корреспонденция и об уборщике? Другими словами, Риддли. Сегодня заходил в его каморку. Там чем-то очень вкусно пахнет. Вроде как горячими тостами с джемом.

Служебная записка

Кому: Роджеру Уэйду

От кого: Сандры Джексон

Тема: совершенно глупая просьба

Роджер (или мне следует называть тебя «деткой»?), «Зенит Хаус» никогда не публиковал бестселлеров и никогда их не опубликует. Но у меня есть довольно безумная идея. Это связано с Энтони Л. К. Ла Скорбией, нашим писателем о мерзких созданиях из ада. Люди часто присылают Тони шутки. Типа: «Как бы вы могли назвать 5 миллионов марширующих бразильских огненных муравьев?» Ответ: «Обеденный перерыв в Рио».

Или: «Сколько младенцев нужно, чтобы удовлетворить стаю разъяренных скорпионов?» Ответ: «А сколько у вас есть?»

Это может показаться не смешным, но я смеялась до упаду, и несколько человек, которым я это пересказывала, тоже (некоторые против своей воли, судя по выражению их лиц). Почему бы не дать ему свободу действий? Хуже не будет. Он хочет назвать эту книгу «Шутки из Ада». Он настаивает, что это новый вид шуток, и называет их «больными шутками».

Как ты думаешь?

Санди.

P.S. Когда Риддли вернется? Моя мусорная корзина переполнена! Сегодня я заглянула в его каморку, и знаешь что?

Там вкусно пахнет. Примерно так пахло на кухне моей бабушки, когда она пекла печенье.

Может быть, я схожу с ума?

Служебная записка

Кому: Роджеру

От кого: Джона

Тема: безумная просьба

Тема: ответы от Билла, Херба и Сандры

Херб высказал это лучше всех, детка — идея смехотворна. Тем не менее, я продолжаю работать над старыми заброшенными рукописями. Пока ничего нет даже близко, а я дошел уже до двух последних полок. Во всяком случае, мы все сможем спокойно уйти на биржу труда, зная, что комната, где хранится почтовая корреспонденция, чиста для следующей компании, которая сюда переедет.

Выложив это, позволь мне сказать тебе, что я чувствую себя подавленным (то есть, больше, чем обычно), понимая, что должен видеть себя, наряду с Биллом, среди козлищ, а не овец[126]. Это я к тому, что Херб и Сандра, по крайней мере, придумали хоть какие-то идеи, не так ли? Что подводит меня к истинной цели этой записки. Босс ты, а не я, но я действительно считаю, что обе идеи заслуживают внимания. Книга о генерале будет продаваться, особенно если мы на самом деле поторопимся. Я знаю, что у нас нет возможности создать «мгновенную книгу»[127], как те, которые последовали за публикацией уотергейтских пленок[128], но Оливия наверняка сделает все очень быстро, особенно если Херб ей поможет. Я уверен, он даже постарается перетянуть одеяло на себя, но и это может сработать.

Идея книги шуток более туманна, но я должен сказать тебе, что, когда я прочел эти шутейки, я почувствовал, что какие-то ранее незнакомые мне флюиды (вероятно, те, за которые мне должно быть стыдно) пробудились. Как ты думаешь, мы могли бы расширить сферу охвата, то есть выпустить больные шутки на разные темы? И подобрать смешное имя автору, что-то типа Имярек Психо или И.Б. Болезный? Я знаю, как это звучит — одним словом, по-детски — и все же мне кажется, что в этом что-то есть.

Моей первой реакцией было: жаль, что не я до этого додумался. Тоже такая себе больная шутка. Ясно, что мы достигли дна бочки, но я думаю, что ты должен дать этому шанс. Тем временем, я продолжу ворошить невозвращенные рукописи. Я слишком глубоко в этом увяз, чтобы отступать.

Джон.

P.S. Книга шуток напишется еще быстрее, чем фактовая книга о старине «Стальные Яйца». Не больше недели. Все, что нам нужно сделать, это устроить мозговой штурм и записать самые грубые шутейки, которые мы сможем вспомнить. Вопр. «Как вы можете назвать ребенка без рук и ног?» Отв. «Вторая база»[129].

P.P.S. Я действительно был президентом Литературного общества в Брауне, хотя теперь все это кажется мне сном. На самом деле, весь этот год кажется мне сном.

P.P.S.S. Почему все так беспокоятся о Риддли? И что за приятные запахи идут из его каморки? Когда я там был в последний раз, пахло плесенью и лизолом. Возможно, мне придется это проверить. Кроме того, меня так и подмывает сказать Сандре, что я точно знаю, куда она может засунуть свою мусорную корзину. Был бы рад помочь ей с процедурой вставки.

P.P.S.S.S. Когда Риддли вернется? Я шото ваще скучаю по етаму челавеку! Ды-ды-ды!

Из офиса главного редактора

Кому: Хербу

Дата: 30 марта 1981 года

Сообщение: Даю зеленый свет на книгу о Хекслере. Предварительное название: «Дьявольский Генерал». Немедленно свяжись с Оливией Баркер. Можешь предложить ей 2500 долларов, плюс доп. расходы до 150 долларов в неделю в течение четырех недель. Гулять, так гулять, давай посорим деньгами «Апекса». Нам понадобятся фотографии для разворота книги. Ты должен контролировать каждый её шаг, Херб. Скажи ей, чтобы она на время завязала с антидепрессантами.

Пусть лучше глушит стимуляторы.

Роджер.

Из офиса главного редактора

Кому: Сандре

Дата: 30 марта 1981 года

Сообщение: Даю зеленый свет на книгу шуток, но забудь о Ла Скорбии; пусть он сосредоточится на своих осах и мухах. Мы сами, впятером, напишем этот маленький скабрезный томик. Рабочее название: «Самые больные шутки в мире». Мы проведем наш первый мозговой штурм по этому проекту сегодня днем, в «Пабе Флаэрти», вниз по улице. Эта книга ближе всего к попаданию в точку, так что давай отнесемся к ней серьезно. Нам нужно определиться с тем, хотим ли мы (или осмелимся) включить туда этнические шутки, по типу «сколько поляков понадобится» и «сколько мексиканцев понадобится». У меня такое чувство, что если мы уже собрались нырнуть в канализацию, то наверняка можем спуститься на самое дно. И ни ты, ни кто-либо другой даже не заговаривайте со мной о гонораре за эту книгу шуток о мертвых младенцах и содомии. Мы спасаем наши рабочие места или пытаемся это сделать.

Возможно, нам следует пригласить Риддли на наш маленький мозговой штурм. Он вернется на следующей неделе, и я надеюсь, что ты передашь это своим коллегам. Мы здесь балансируем на грани жизни и смерти, а всех, почему-то заботит этот проклятый уборщик.

Роджер.

P.S. Кроме того, держись подальше от его каморки. Я думаю, он хранит там свои личные вещи.

P.P.S. Если только ты не хочешь помыть окна или натереть воском полы. В таком случае, добро пожаловать.

Служебная записка

Кому: Роджеру

От кого: Билла Гелба

Тема: Возможный вклад Риддли Уокера в безумие и унижение — сборник шуток

Во что бы то ни стало, когда он вернется, надо подключить его к проекту. Может быть, он сможет внести свой вклад в раздел несколько шуток о мертвых мамочках.

Из офиса главного редактора

Кому: Биллу Гелбу

Дата: 30 марта 1981 года

Сообщение: Как человеку, у которого нет даже смутной идеи для какой-либо книги, предлагаю тебе держать свои остроты при себе. Лучше зайди в каморку Р. У. и подыши тамошним воздухом. Похоже, он сотворил чудеса с Хербом и Сандрой. Это я так, в шутку. Как я уже сказал Сандре, каморка — это исключительна территория Риддли.

Из дневника Джона Кентона

30 марта 1981 года

Сегодня вечером я ввалился в свою квартиру полупьяный после самого странного мозгового штурма в моей жизни (место: «Паб Флаэрти»; тема: как вы называете прокаженного в горячей ванне и т. д., и т. п.). Я слишком много пью в последнее время, и все же я был бы полным лжецом, если бы не сказал, что испытываю странное, постыдное возбуждение. И не только алкоголь движет моими эмоциями — по крайней мере, я так не думаю. Я не знаю, может ли книга шуток попасть в список бестселлеров «Нью-Йорк Таймс» — вероятно, нет — и все же я думаю, что мы все чувствовали, что что-то действительно происходит. Еще до того, как мы закончили, уже половина посетителей паба отпускала шутейки, моей любимой из которых стала вышеприведенная фраза о том, как вы называете прокаженного в горячей ванне (конечно же, Стью[130]). Если вас это утешит, то Сандра и Билл закончили вечер пьянее меня, а Роджер, пожалуй, лишь слегка трезвее. Херб Портер не пьет. Я думаю, что у него с этим проблемы, и он ходит на те собрания, где вы представляетесь по имени[131].

Странное, странное собрание. Но не более странное, чем письмо, которое я нашел в своем почтовом ящике, когда наконец-то доплыл домой. У меня слишком болит голова, чтобы что-то писать сегодня вечером, все, чего я хочу, — это съесть что-нибудь не вызывающее возражений у желудка и лечь спать, но я прикреплю письмо мисс Барфилд к этой странице моего дневника и отнесу его завтра в офис. Возможно, к тому времени ноющий холодок, пробегающий по моей спине, исчезнет.

Роджер скажет, что делать. По крайней мере, я на это надеюсь. И, возможно, он скажет еще кое-что: как женщина, которая держит цветочный магазин и оранжерею в Сентрал-Фолс, штат Род-Айленд, могла узнать мой адрес. Мой домашний адрес.

И Кевине.

Как, во имя всего святого, она могла узнать о Кевине? Не просто Кевин. Кевин Энтони, пишет она.

Кевин Энтони, 7 июля 1967 года.

Она также пишет, что ей не нравится Карлос Детвейлер — что она его боится — и что она мне за все благодарна, но меня не очень-то это утешает.

В конце концов, она могла и солгать.

К черту все это, я иду спать. Если повезет, все окажется просто сном. Особенно Рут Танака. Нечто странное: в какой-то момент во время нашего пребывания у Флаэрти я зашел в туалет. Пока я стоял у писсуара, в моей голове всплыло имя Рут. Ее имя, но не лицо. Несколько секунд я вообще не мог вспомнить ее лица. То, что пришло вместо этого, было последней из «жертвенных фотографий». Карлос Детвейлер, с лицом, скрытым тенью, держащий сочащееся кровью сердце.

Боже правый.

Письмо Джону Кентону от мисс Тины Барфилд

28 марта 1981 года

Дорогой м-р Джон Кентон.

Вы не знаете меня, клянусь Евой, Праматерью, но я вас знаю. Кроме того, у нас есть общий знакомый — Карлос, и вы прекрасно понимаете, кого я имею в виду. Я — Тина Барфилд, управляющая цветочным домом в Сентрал-Фолс. Вы думаете, что вы освободились от Карлоса, но Карлос с вами еще не закончил. Вы в опасности. Я в опасности. Все в издательстве, где вы работаете, в опасности. Но у вас есть прекрасная перспектива. Темные силы должны что-то дать, прежде чем смогут что-то взять. Я могу вам рассказать кое-что интересное. Приезжайте ко мне, как только получите это письмо. Сразу же, как только вы его получите. Мое пребывание здесь скоро закончится. Некоторые злые языки метут как помело.

Вы думаете, что я сошла с ума? Ответ — да, это так. Но я могу помочь вам найти того, кого вы ищете. Он находился здесь все это время. Зачем я это делаю? Отчасти потому, что моя душа, хотя и заложена козлищу, все же может быть выкуплена. Но, в основном, потому, что я боюсь и ненавижу Карлоса Детвейлера. Ненавижу этого сукина сына! Сделаю все, чтобы его планы потерпели крах. Поверьте мне, когда я говорю, что слухи о его смерти сильно преувеличены. Как и генерала.

Приходите во вторник, если сможете. Возьмите с собой водоноса[132], если захотите. Вы можете сделать больше, чем просто избежать мести Карлоса, м-р Джон Кентон. С моей помощью вы сможете использовать его для достижения своих целей. Если вы сомневаетесь в том, что я говорю, подумайте об этом: Кевин Энтони, 7 июля 1967 года.

Мне жаль, что это вас расстраивает, но у меня нет времени на убеждения вас тому, что я знаю то, что знаю.

Искренне Ваша,

Тина Барфилд.

Из дневника Джона Кентона

31 марта 1981 года

Это был долгий день — ужасный день — чудесный день — в общем, я-не-знаю-какой день. Все, что я знаю наверняка, это то, что потрясен до глубины души. До самой глубины моей души. Вы можете беспечно цитировать Гамлета: «Есть многое в природе такого, что и не снилось нашим мудрецам» — и никогда не задумываться о том, что означают эти слова. А потом может случиться всякое дерьмо, вроде того, что случилось сегодня со мной и Роджером. И пол, по которому вы так уверенно ходили всю свою жизнь, внезапно становится прозрачным, и вы понимаете, что под ним ужасная пропасть. И самое ужасное, что пропасть не пуста. В ней кто-то живет. Я не знаю, что это за твари, но подозреваю, что они голодны. Я бы очень хотел все забыть. Но все же в словах Роджера что-то есть. Я чувствую какое-то безумное возбуждение, которое видел и в его глазах. Я…

О боже, это никуда не годится. Я слишком рассеян. Пора сделать глубокий вдох, успокоиться и начать все сначала. Я запишу то, что произошло, даже если на это уйдет вся ночь. Мне кажется, что я все равно не смогу заснуть. И знаете, что меня преследует? Что все время крутится у меня в голове, как какая-то сумасшедшая мантра? Темные силы должны что-то дать, прежде чем они смогут что-то взять. Сколько возможностей открывается из этого простого утверждения! Если бы только подобное простое утверждение могло быть правдой!

Окей. Начнем сначала.

Обычно мое пробуждение занимает у будильника не менее пяти минут непрерывного рева, но сегодня утром мои глаза открылись сами по себе в 6:58 утра, за две минуты до установленного мной времени. Голова у меня была ясная, желудок успокоился, никаких следов похмелья, но когда я встал, то увидел на простыне темный силуэт; должно быть, ночью я выдал пинту соленого пота, смешанного с остатками спиртного. Мне снились ужасные, запутанные сны; в одном из них я гонялся за Рут с каким-то ядовитым растением, крича ей вслед, что если она съест его листья, то будет жить вечно.

«Ты же хочешь этого, сука! — Кричал я на нее. — Понюхай листья! Пахнет как печенье на бабушкиной кухне! Как может то, что так хорошо пахнет, быть для тебя плохим?»

Я быстро принял душ, сделал несколько глотков сока прямо из упаковки и вышел за дверь. Роджер всегда приходит рано, но сегодня утром я хотел его опередить.

В автобусе я еще раз перечитал письмо Барфилд. Вчера вечером, когда я был пьян и прослушал около двух тысяч шуток о лесбиянках, черномазых и глухих монахинях, все, что я хорошо запомнил, было имя моего покойного брата. В однообразном сером свете пасмурного нью-йоркского утра, сидя среди последней волны синих воротничков и первой волны белых и розовых воротничков — удивительно безмятежных в этой неловкой смеси «Пост» и «Уолл-Стрит Джорнал» — я снова перечитал письмо, на этот раз лучше понимая его многослойную странность. И все же мои глаза то и дело возвращались к имени моего брата.

Я вышел из лифта и поднялся на пятый этаж дома 409 по Парк Авеню Саут ровно в 7:50 утра, уверенный, что опередил Роджера по меньшей мере, на полчаса… но свет в его кабинете уже горел, и я слышал, как щелкает его «Ай-Би-Эм». Как оказалось, он записывал шутки. И хотя его глаза были слегка налиты кровью, выглядел он не более с похмелья, чем я. Глядя на него, сидящего там, я почувствовал какую-то тупую ненависть к Харлоу Эндерсу и всем боссам над ним, парням, которые — я готов поспорить — никогда не читали ни одной из книг, которые они издают. Все их представление о бумажных книгах — годовой отчет с высокой доходностью.

— Они тебя не заслуживают, — сказал я.

Он удивленно поднял глаза и улыбнулся.

— Ты пришел слишком рано. Но я… рад. Я хочу тебе кое-что показать, Джон.

— Я тоже хочу тебе кое-что показать.

— Хорошо. — Он отодвинулся от пишущей машинки и посмотрел на нее с отвращением. — Книга о генерале Хекслере наверняка получится неприятной, но книга шуток — чел… она просто омерзительна. Он взглянул на текущую страницу и прочел: «Сколько голодающих Биафарцев[133] вы можете посадить в кабину лифта?»

— Всех, — ответил я. Теперь, когда мы не находились под чарующим воздействием алкогольных паров, сигаретного дыма и смеха, выкрикивая заказы на выпивку, под рев музыкального автомата, такой себе гремучей смеси, весьма характерной для «Флаэрти», шутка не выглядела такой уж смешной. Скорее грустной, уродливой и мерзкой. Хуже всего было то, что люди над этим смеялись.

— Всех, — тихо согласился он. — Черт бы их побрал.

— Мы не обязаны выпускать эту книгу, — сказал я. — Об этом еще не было никаких объявлений за исключением нескольких записок, которые могут и исчезнуть.

— Если мы этого не сделаем, это сделает кто-нибудь другой, — сказал Роджер. — Время реализации подобной идеи пришло. Она одновременно и вонючая и блестящая. Ты же это понимаешь?

Я молча кивнул.

— Хочешь знать еще кое-что? Я думаю, что это будет… бестселлер. И я думаю, что дюжина или около того продолжений, которые мы обязательно сделаем, тоже станут бестселлерами. Я думаю, что в течение следующих двух лет шутки о ниггерах, жидах, слепцах и умирающих меньшинствах будут… модными. — Его рот возмущенно дернулся вниз… а потом он рассмеялся. Это был ужасный смех. Возмущенный, и в то же время алчный. Потом я понял, что тоже смеюсь, и это было еще ужаснее.

— Что ты хотел мне показать, Джон?

— Вот это. — Я протянул ему письмо. Его глаза пробежали по подписи и расширились. Он посмотрел на меня, и я кивнул. — Босс Карлоса в Сентрал-Фолс. Может быть, мы с ним еще не закончили.

— Откуда она узнала твой адрес?

— Понятия не имею.

— Как ты думаешь, она могла получить его от Детвейлера?

— Она пишет, что ненавидит его.

— Это не значит, что так и есть на самом деле. Кто такой Кевин Энтони? Есть идеи?

— Кевин Энтони был моим братом. Когда ему было десять, он начал слепнуть на один глаз. Это оказалась опухоль. Врачи удалили глаз, но рак уже проник в мозг. Через полгода он умер. Мои родители так и не смогли от этого оправиться.

Краска сошла с лица Роджера.

— Господи, прости меня. А я и не знал.

— Насколько мне известно, никто в Нью-Йорке этого не знал. И уж тем более в Сентрал-Фолс. Я даже не успел рассказать об этом Рут.

— А дата? Это та самая дата…

Я молча кивнул.

— Да, в тот день он умер. Конечно же, это не топ секрет. Женщина вполне могла все разнюхать. Медиумы поражают знаниями вещей, которые они не должны знать, но, в конце концов, на поверку оказывается, что за всем этим нет ничего, кроме глубинных исследований и ищейской беготни. Но…

— Ты в это не веришь. Я тоже не верю. — Роджер постучал пальцем по письму. — Если хочешь, возьми с собой водоноса.

— Я задумывался над этим, — сказал я.

— Когда я перешел в старшую школу, то сразу пошел записываться в футбольную команду. Я на полном серьезе задумывался над карьерой футболиста, ох и дурак же я был. Я весил всего сто тридцать фунтов[134], но в своей голове я представлял себя… не знаю… такой себе Ридингской старшешкольной версией Кнута Рокне[135]. Я подходил к этому серьезно, но больше никто. Они все просто тряслись от смеха. Команда, болельщицы, ученики. Тренер, вместе со всеми остальными. В итоге я стал командным водоносом. Прозвище прилипло. Оно даже есть в школьном ежегоднике. Роджер Уэйд, выпуск 68-го, посещал драмкружок, пел в хоре, писал в газету. Честолюбивое желание — написать большой американский роман. Прозвище — Водонос.

Несколько секунд ни один из нас ничего не произносил. Затем он снова взял письмо.

— Похоже, она намекает, что Хекслер «Стальные Яйца» все еще жив. Как ты думаешь, это возможно?

— Не понимаю, как он мог выжить. — Но на самом деле, мне все было понятно. В конце концов, это был пожар. И ничего не осталось, кроме пепла и нескольких зубов. Такое можно было провернуть. Правда, это наводило на мысль о такой степени хитрости, о которой мне даже думать не хотелось. Но да — это можно было провернуть.

— Она хочет повидаться с нами в Сентрал-Фолс, — сказал Роджер, выключая пишущую машинку и вставая. — Давай дадим ей то, что она хочет. Еще достаточно времени, чтобы оттащить наши задницы на Пенсильванский вокзал[136] и запрыгнуть в «Пилигрим». К полудню мы будем в Род-Айленде.

— А как же книга шуток? А как же «Дьявольский Генерал»?

— Пусть эти трое бездельников немного поработают для разнообразия, — сказал Роджер, указывая большим пальцем на короткий коридор, ведущий к кабинетам редакторов.

— Ты серьезно?

— Как сердечный приступ.

Так мы и поступили. В 9:40 мы уже входили в «Пилигрим Амтрак», стоящий под парами на Пенсильванском вокзале, вооружившись газетами и рогаликами; в 12:15 мы прибыли в Сентрал-Фолс; в час дня мы выходили из такси на Олден-стрит, перед цветочным домом Сентрал-Фолс. Это место представляло собой довольно убогий коттедж в новоанглийском стиле, возвышающийся за мертвой лужайкой, все еще усеянной комьями тающего снега. Позади него находилась огромная оранжерея, которая действительно тянулась до соседней улицы. Если не считать ботанического сада в Вашингтоне[137], это самая большая оранжерея, которую я когда-либо видел. Но в отличие от ботанического сада, эта была очень грязной, особенно окна, некоторые из которых были залеплены скотчем. Мы увидели, как от её вершины — верхушки, если вы позволите мне так выразиться, — поднимались едва заметные волны тепла. Во время того странного Марди-Гра[138], ознаменовавшемся оригинальным детвейлеровским сумасшествием, кто-то назвал это джунглями — я не помню, кто, вероятно, один из полицейских, — и сегодня мы с Роджером поняли, почему. Дело было не только в тепле, поднимавшемся от стеклянных панелей и переходившем в серый мартовский холод, а главным образом, в темной массе растений, находящейся за этими панелями. В тусклом свете они казались скорее черными, чем зелеными.

— Мой дядя сошел бы с ума, — сказал Роджер. — Если, конечно, был бы жив. Дядя Рэй. Когда я был ребенком, он всегда приветствовал меня словами: «Привет, я дядя Рэй из Грин-Бэй.» На что я должен был ответить: «Эй, Рэй, рад видеть друзей?» А он мне на это: «Хочешь сегодня остаться, или нужно немедля смотаться?»

Я молча переваривал это довольно странное воспоминание. Дело в том, что я не мог оторвать глаз от темной, теснящейся массы всех этих растений.

— Как бы там ни было, он был садоводом-любителем, и у него была оранжерея. Маленькая. Ничего такого. Пошли, Джон.

Я подумал, что, будучи в лирическом настроении, он сейчас зарифмует последнюю фразу и добавит что-то типа: «Давай им жопу надерем», но он просто пошел дальше по дорожке. Ступени крыльца были покрыты противогололедной солью. В дверном окне виднелась табличка, на которой под летящим, в духе федерального казначейства, Меркурием, красовалась увитая розами, надпись: Заходите, мы открыты!

Когда мы дошли до лестницы, я на секунду остановился.

— Я только что вспомнил — ты сказал, что тоже хочешь мне кое-что показать. Там, в офисе. Но ты этого не сделал.

— Ну и хорошо, что не показал. Я думаю, что ты лучше все поймешь, когда мы вернемся.

— Это как-то связано с каморкой Риддли?

Даже не знаю, почему я это сказал, но как только слова вырвались из моего рта, я понял, что прав.

— Ну, да. Так и есть. — Он пристально на меня посмотрел. И мне внезапно пришло в голову, что стоящий у подножия крыльца с поднятым воротником пальто, обрамляющим его лицо, и слегка покрасневшими щеками, Роджер Уэйд — довольно симпатичный парень. Сейчас он, наверное, выглядит лучше, чем многие мальчишки, которые смеялись над ним в старших классах, обзывая его Водоносом, и еще Бог знает кем. Роджер мог бы об этом узнать, если бы попал на какую-нибудь из встреч своего класса… но эти голоса из старшей школы никогда не покидают наши головы, не так ли? Может быть только, если вы зарабатываете достаточно денег и спите с достаточным количеством женщин (я не знаю об этих вещах, будучи одновременно и бедным и застенчивым), но я сомневаюсь, что они уходят даже тогда.

— Джон, — произнес он.

— Что?

— Мы тянем время.

И потому что я знал, что это правда — ни один из нас не горел желанием посещать прежнее место работы Карлоса Детвейлера — я сказал: «никаких больше проволочек» и первым шагнул на крыльцо.

Когда мы вошли, над дверью звякнул колокольчик. Следующее, что поразило меня, — цветочный запах… но не только цветочный. Мысль, которая первой пришла мне в голову, была о похоронном бюро. Похоронном бюро на дальнем Юге, во время жаркого дня. И хотя я никогда не был на дальнем Юге во время жары — вообще никогда не был на дальнем Юге — я знал, что это чувство верное. Потому что под густым ароматом роз, орхидей, гвоздик и Бог знает чего еще, чувствовался другой запах. Это был запах разлагающейся плоти. Неприятный. Уголки рта Роджера дернулись вниз. Он тоже его почувствовал.

Вероятно, в сороковых и пятидесятых годах, когда это место было простым частным домом, комната, в которую мы вошли, состояла из двух комнат: прихожей и маленькой гостиной. В какой-то момент стена между ними была снесена, образовав большое торговое помещение с прилавком, отсекающим примерно три четверти площади. В центре прилавка виднелась приподнятая откидная панель, а за ней — открытая дверь, ведущая в оранжерею. Именно оттуда и исходил самый неприятный запах. В комнате было очень жарко. За прилавком находилась застекленная холодильная камера (не знаю, можно ли назвать эту штуку холодильной камерой — наверное, можно). В ней лежали охапки срезанных цветов и цветочные букеты, но стекло было настолько запотевшим — из-за разницы температур между двумя средами, я полагаю, — что вы едва ли могли отличить лилии от хризантем. Это было похоже на взгляд сквозь сильный английский туман (и нет, я никогда там не был).

Слева за прилавком, под доской, на которой были написаны цены на предлагаемый товар, сидел человек, держа перед собой раскрытую «Провиденс Джорнал»[139]. Мы могли видеть только несколько прядей белых волос, плавающих как молочай над лысым черепом. Мисс Тины Барфилд нигде не было видно.

— Привет! — Искренне сказал Роджер.

От человека с газетой ответа не последовало. Он просто сидел там и пялился в заголовок, который гласил: РЕЙГАН ВЫКАРАБКАЕТСЯ, ОБЕЩАЮТ ВРАЧИ.[140]

— Эй? Сэр?

Никакой реакции. И тут мне в голову пришла странная мысль, что на самом деле он вовсе не был человеком.

Не человек, а позирующий с газетой в руках манекен. Возможно для того, чтобы обманывать магазинных воришек. Не то чтобы магазинные воришки так уж часто навещали цветочные магазины, я бы так не сказал.

— Простите? — Сказал Роджер еще громче. — Мы здесь, чтобы повидаться с мисс Барфилд.

Нет ответа. Даже бумага не шелестела.

Чувствуя себя словно человек во сне (хотя я еще не полностью расстался с реальностью — к этой части я скоро подойду), я шагнул вперед к прилавку, где рядом с табличкой с надписью: Пожалуйста, звоните, ЕСЛИ ВЫ КЛИЕНТ висел колокольчик. Я резко ударил по нему ладонью, извлекая одинокий резкий звук! Мне безумно захотелось крикнуть: «Сюда, пожалуйста!» — своим лучшим голосом, — заносчивого нью-йоркского портье — но я подавил в себе это желание.

Медленно, очень медленно газета опустилась. Когда это случилось, я пожалел, что не оставил все как есть. Нисходящая «Джорнал» открыла лицо, которое я видел раньше, на «жертвенных фотографиях». На них оно было искажено болью, ужасом и недоверием. Теперь лицо Норвилла Кина, автора таких перлов, как «Зачем описывать гостя, когда его можно легко увидеть», было совершенно пустым.

Нет. Это не верно.

Дерьмо…

(позже)

Я уже довольно долго сижу здесь перед этим паршивым маленьким Оливетти, почти пять минут я пытался представить себе это лицо и подобрать нужное выражение, но le mot juste[141], единственный эпитет, который приходит мне в голову — расслабленное. Вы понимаете, что лицо этого человека было лишено не только выражения, но и, по-видимому, обычного мышечного напряжения. Вероятно, это всегда было длинное лицо, но теперь оно казалось до нелепости длинным, почти как лицо, мелькающее в одном из тех трюковых карнавальных зеркал. Оно свисало с его черепа, как тесто с края миски.

Рядом со мной глубоко вздохнул Роджер. Позже он сказал мне, что сначала подумал, что мы имеем дело с болезнью Альцгеймера, но я думаю, что это ложь. Мы — современные люди, Роджер и я, пара заблудших христиан в большом городе, которые проживают свои дни под властью закона и принятия… как бы это сказать? Эмпирической реальности[142]. Мы не считаем эту реальность доброкачественной, но и не считаем ее злокачественной. Но у нас, конечно, есть свои глубины души, и они тесно связаны с органами наших животных инстинктов. Эти органы, питаемые надпочечниками, большую часть времени дремлют, но они есть. Наши проснулись в офисе цветочного дома Сентрал-Фолс и сказали нам одно и то же: человека, смотрящего на нас этими пыльными черными невыразительными глазами, больше нет в живых. На самом деле он — труп.

(позже)

Я еще не обедал и не хочу кушать — видимо, пропал аппетит. Наверняка вернется, когда я с этим закончу. Однако я только что приготовил себе двойной эспрессо, и это меня немного взбодрило. Вдохнуло, так сказать, немного жизни. Между тем — скажи правду, опозорь дьявола — я обнаружил, что стал частенько перебегать от фонаря к фонарю, дабы избежать пребывания в темноте, так как чувствую, что за мной наблюдают. Не какой-то конкретный человек (конечно же, я не чувствовал, что где-то там прячется Карлос Детвейлер, возможно, с острым секатором наготове), а сама темнота. Те инстинктивные органы, о которых я упоминал, теперь окончательно проснулись, и больше всего они не любят темноту. Но сейчас я пребываю в своей уютной кухне, под ярким флуоресцентным светом, с половиной чашки горячего, крепкого кофе в правой руке, и чувствую, что жизнь налаживается.

Потому что, знаете ли, во всем этом есть и хорошая сторона. Позже поймете.

Ладно, на чем я остановился? Ах да, вспомнил. Опущенная газета и пустой взгляд. Отсутствующий взгляд.

Сначала ни я, ни Роджер ничего не могли произнести. Мужчина — мистер Кин — казалось, не возражал; он просто сидел на своем табурете у кассы и смотрел на нас, теперь держа газету на коленях, а не перед лицом. Разворот страницы, которую теперь мы могли видеть содержал рекламу автосалона. Заголовок гласил: отказываюсь быть недооцененной.

Наконец мне удалось выдавить:

— Вы мистер Кин? Мистер Норвилл Кин?

Ничего. Только эти потухшие глаза. Мне они показались такими же пыльными, как камни в придорожной канаве.

— Вы жили в доме Карлоса, верно? — Спросил я. — Карлоса Детвейлера?

Ничего.

Роджер наклонился вперед и проговорил очень медленно и отчетливо, как бы обращаясь к человеку, которого он считает глухим или умственно отсталым, а может быть, и тем и другим.

— Мы… ищем… Тину… Барфилд… она… здесь?

Поначалу и на это ничего не последовало. Я был рядом с тем, чтобы попытать счастья еще раз (в глубине души, думая, что бесполезно пытаться получить информацию от мертвеца, люди годами безуспешно пытались это сделать), когда Мистер Кин очень медленно поднял руку. Он был одет в белую рубашку с короткими рукавами, и мышцы на его предплечье расслабленно свисали, словно отделившись от кости. Он указал длинным желтым пальцем, и я подумал о Призраке грядущего Рождества, безжалостно указывающем на забытую могилу Эбенизера Скруджа.[143] Но мистер Кин указывал не на могилу, а на открытую дверь в оранжерею.

— Она что — там? — Спросил Роджер невероятно спокойным голосом, как будто делился с нами невероятно смешной шуткой. Вопрос: Сколько мертвецов нужно, чтобы управлять оранжереей? Ответ: Хватит и Норва.

Ответа от мистера Кина не последовало. За исключением указующего перста, конечно. Невозможно передать, каким жутким он был. Я спрашиваю себя снова и снова, дышал ли он, и ответа на это вопрос нет. Лучше всего я запомнил этот указующий перст — ноготь на его конце был зазубрен и расщеплен, как будто он его грыз. И его глаза. Пыльные, невыразительные камни его глаз.

— Пошли, — сказал Роджер и направился к приподнятой откидной панели.

— Ты действительно думаешь, что это хорошая…

Но было очевидно, что Роджер счел это хорошей идеей, потому что он продолжил идти. А может, он просто решил, что это единственно возможная идея. И, не желая больше оставаться под немигающим взглядом Мистера Кина, я последовал за ним.

Я поспешил через проход в прилавке, слегка наклонив голову, и в результате врезался прямо в спину Роджера, чуть не сбив его с ног. Что-то заставило его замереть футах в десяти от оранжереи, и когда я поднял голову, то увидел, что это было.

И здесь я нахожу, что способности Джона Кентона к описанию совершенно недостаточны для того, чтобы описать то, что мы увидели в этом проклятом месте. Я получил пятерку на экзамене по курсу композиции, я опубликовал много чувственных рассказов в большом количестве чувственных «маленьких журналов» (ни одного за последнее время, поскольку редактирование серии книг «Мачо Мэн» и «Пустельга», кажется, значительно притупило мой собственный писательский аппетит), и в Брауне я считался основным претендентом на звание одного из литературных мастодонтов Америки последних лет двадцатого века (не за красивые глазки). Ты можешь всю жизнь почивать на лаврах, пока не пройдешь настоящее испытание. Сегодня днем я это испытание прошел, и сегодня вечером я понял, как же я ничтожен (красивые там глазки или нет). И все же, я думаю, что если бы Мейлер[144], Рот[145] или Беллоу[146] были с нами сегодня днем, когда мы вошли в оранжерею, которая расположена между Олден-Стит и Айл-Авеню (там она заканчивается и примыкает к высокому дощатому забору, покрытому табличками посторонним вход воспрещен), любой из них был бы точно так же огорошен задачей описать то, что находится по другую сторону этой двери. Пожалуй, только поэт — Уоллес Стивенс[147] или Т. С. Элиот[148] — мог бы по-настоящему справиться с этой задачей. Но поскольку их там не было, мне приходится рассчитывать только на свои силы.

Самым сильным ощущением было то, что ты как будто переступил границу другого мира, кошмарной экосистемы, состоящей из гигантских папоротников, доисторических деревьев и пышной инопланетной зелени. Я не скажу вам, что не узнал ни одного растения, потому что узнал. Например, окаймляя центральный проход и тесня его так, что идти как-либо по-другому, кроме как гуськом, было бы почти невозможно, росло то, что я определил как обычные папоротники, хотя и разросшиеся до огромных размеров и высоты (Роджер подтвердил мою мысль, сказав, что это, скорее всего, вымахавшие до невиданных размеров бостонские и мейденхейрские папоротники). Кроме того, что они окаймляли проход, в начале которого мы стояли, их ползущие ответвления — корневища, если я точно помню слово, которое использовал Роджер — змеились по потрескавшимся и грязным оранжевым плиткам, как какие-то волосяные щупальца.

За ними, с обеих сторон, возвышаясь в некоторых случаях до самых грязных стеклянных панелей, находившихся на крыше оранжереи, росли финиковые пальмы, банановые деревья (в некоторых случаях с крошечными гроздьями зеленых бананов, которые выглядели как коконы каких-то насекомых) и огромные кустарники рододендронов, в основном зеленых, но то тут, то там расцветающих замысловатыми прядями азалии. Эти огромные пряди были пугающе живыми; их плотная зелень, казалось, угрожала пробудить находящуюся в зимней спячке аллергию в голове и носовых пазухах… прежде чем окутает тебя и раздавит насмерть, вот как-то так. И было жарко. В офисе было градусов восемьдесят или около того, а здесь — девяносто или даже сто[149]. К тому же здесь было душно, воздух просто сочился влагой.

— Вау, — сказал Роджер тоненьким, почти задыхающимся голосом. Он снял пальто медленными движениями блуждающего лунатика, и я последовал его примеру. — Господи Иисусе, Джонни. Господи Иисусе, всемогущий. Он зашагал по проходу, задевая свисающие ветви огромных папоротников своим пальто, которое он перекинул через руку, и оглядываясь вокруг широко раскрытыми, не верящими во все происходящее, глазами.

— Роджер, может быть, это не такая уж хорошая идея, — сказал я. — Может, нам просто… — но он не обращал на меня внимания, и я поспешил за ним.

Примерно через тридцать футов, тот проход, по которому мы шли, пересекал еще один проход. Как бы в довершение сюрреалистической картины, на нашей стороне перекрестка в землю был воткнут дорожный знак. На прибитой к нему стрелке, указывающей направление вперед, было написано — СЮДА. На тех, что указывали направление в обе стороны пересекающего центральный прохода, было написано — ТУДА и ВОН ТУДА. Хотелось бы верить в то, что у кого-то здесь было чувство юмора, возможно, вдохновленное Льюисом Кэрроллом, но я в это не верил. Знак казался каким-то смертельно серьезным. (Хотя я с легкостью могу признать, что все это было просто моим восприятием — я был не в том состоянии, чтобы оценивать остроумие.)

Я догнал Роджера и снова предложил ему вернуться. Он снова, казалось, меня не услышал.

— Это невероятно, — сказал он. — Джонни, это абсолютно невероятно.

Я не знаю, понравилось ли мне, когда меня назвали Джонни или нет — это обращение я не слышал с младших классов. Но что касается невероятности оранжереи мисс Барфилд, то это, как мне показалось, не требовало дополнительных замечаний. Это было очевидно — исходя из увиденного. Под мышками моей рубашки уже образовались потные круги, и мое сердце стучало в моих ушах, как барабан.

— Там растет гелиотроп[150], - сказал он, указывая пальцем. — Рядом и позади него растет гибискус[151]. Все цветет и пахнет. Ты чувствуешь запах бискуса?

Я чувствовал гибискус, и еще дюжину других цветочных иили травяных ароматов, некоторые нежные, как сумерки в Полинезии, некоторые острые и горькие. Приземистая тсуга[152] и большой тис[153] росли в том углу, где мы стояли, и, казалось, тянулись к нам своими жесткими ветвями. Но за всеми этими смешанными запахами скрывался другой, — гниющей плоти — запах морга.

Жаркий Юг, подумал я. Сначала крушение поезда, потом перебои с электричеством. Теперь там сорок тел, изувеченных и начинающих смердеть. Даже со всеми этими цветами. Некоторые трупы с открытыми глазами, пыльными и пустыми, как камни в сухой канаве.

— Роджер…

Я оглянулся, оторвав свой взгляд от сплётшихся воедино веток тиса и тсуги (я не мог представить себе, зачем кому-то понадобилось выращивать такие деревья в теплице, но они там были), но Роджер исчез. Я был один.

Потом я увидел справа от себя, вдаль по отмеченной стрелкой ТУДА части прохода удаляющиеся полы его пальто. Я поспешил за ним, потом остановился, сунул руку в карман и вытащил оттуда смятую бумажку. Это была моя копия записки Харлоу Эндерса, та самая, с маниакальным требованием, чтобы мы родили три бестселлера для «Нью-Йорк Таймс» либо из воздуха, либо из наших собственных задниц, в зависимости от того, что окажется более продуктивным. Я оторвал кусочек от её нижней части, скомкал и бросил в центр перекрестка СЮДА, ТУДА и ВОТ ТУДА. Я понаблюдал, как он подпрыгивает на грязных плитках, а потом поспешил за Роджером. Я чувствовал себя нелепо, как Гензель, брошенный Гретель.

Там, на ТУДА-стрит, папоротники и бостонский плющ теснились еще сильнее; листья издавали неприятный шепчущий звук, задевая ткань моей все более влажной рубашки. Впереди я успел увидеть полы пальто и один из ботинок Роджера, прежде чем он снова повернул, на этот раз налево.

— Роджер! — Завопил я. — Ради Бога, может ты меня подождешь?

Я оторвал еще один клочок бумаги от записки Эндерса, бросил его и рысью побежал по новой тропинке следом за Роджером. Здесь путь преграждали не папоротники, а разросшиеся кактусы, ярко-зеленые у основания, переходящие в неприятный желтый оттенок на верхушках, разветвляющиеся кривыми отростками, отростки были покрыты толстыми иглами, заканчивающимися неприятными тупыми кончиками. Как и лианы папоротника, они, казалось, тянулись к тропинке. Однако, соприкоснувшись с отростками кактуса, вы не просто издадите противный низкий шепчущий звук; если вы их заденете, потечет кровь. Если же они станут ближе, человек не сможет пройти, подумал я, и тут мне пришло в голову, что если мы с Роджером попытаемся вернуться тем же путем, что и прибыли, то обнаружим, что проход закрыт. Это место было настоящим лабиринтом. Ловушкой. И оно было живым.

Я понял, что слышу не только биение своего сердца. Был еще какой-то низкий, приглушенный, чмокающий звук, как будто кто-то, напрочь лишенный аристократических манер, сербает суп. Только это звучало, как много кого-то.

Потом мне пришла в голову другая мысль: это вовсе не Роджер впереди. Роджера утащили в заросли, а я шел за кем-то, кто украл его пальто и мокасины. Меня заманивали, заманивали в центр, где меня ждало какое-то гигантское плотоядное растение — венерина мухоловка, саррацения[154], возможно, какая-то разновидность смертоносной лозы.

Но я дошел до следующего перекрестка (стрелки на знаке гласили ВВЕРХ, ОБРАТНО и В ТУ СТОРОНУ), и там стоял Роджер, пальто теперь свисало с одной руки, рубашка прилипла к его спине в виде темного дерева. Я почти ожидал увидеть его стоящим на берегу реки, вялого притока Амазонки или Ориноко, протекающего прямо посреди Сентрал-Фолс, штат Род-Айленд. Реки не было, но запахи были гуще и прянее, а запах гниющей плоти — еще сильнее. Это сочетание было настолько резким, что у меня защипало в носу, и заслезились глаза.

— Не двигайся вправо, — сказал Роджер почти рассеянно. — Ядовитый сумах, ядовитый дуб и ядовитый плющ. Растут рядом друг с другом.

Я посмотрел и увидел скопление блестящих листьев, большинство из которых были зелеными, некоторые — зловеще-алыми, и все они, казалось, истекали ядовитым маслом. Прикоснись к этому дерьму, и ты будешь чесаться целый год, подумал я.

— Джонни.

— Нам нужно убираться отсюда, — сказал я. Затем добавил: — Если, конечно, мы сможем найти выход.

Почему мы пришли сюда, зачем мы это сделали? Зачем, если человек, который указал нам путь, был так очевидно мертв? Я понятия не имел. Должно быть, нас околдовали.

Безусловно, Роджер Уэйд был кем-то околдован. Он снова произнес мое имя — Джонни, — как будто я ничего не сказал.

— Что? — Спросил я, недоверчиво глядя на лоснящуюся маслом смесь листьев ядовитых дуба, сумаха и плюща. Этот слюнявый чмокающий звук был теперь гораздо ближе. Растение-людоед, без сомнения, жаждет своей пищи. Нью-йоркские редакторы под соусом тартар, как же вкусно.

— Это все яд, — сказал он все тем же мечтательным голосом. — Яд, или галлюциноген, или то и другое вместе. Это дурман[155], вон там, или трава Джимсона — он указал на отвратительное зеленое пятно, растущее из чего-то, похожего на лужу стоячей воды. — …и дарлингтония[156] или трава Джо-пая… еще никотиана[157], паслен…[158] наперстянка…[159] молочай[160], опасная разновидность пуансеттии…[161] Господи, я думаю, что это царица ночи[162]. — Он показывал на огромное растение с плотно свернутыми цветками на фоне тусклого серого света. Роджер повернулся ко мне. — И еще кое-что, чего я не знаю. В большом количестве.

— Ты, должен был узнать и антуриум[163], - раздался позади нас веселый голос.

Мы повернулись и увидели миниатюрную женщину с мужеподобным лицом, коренастым телом и короткими седеющими волосами. На ней был одет серый замшевый берет, и она курила сигарету. Её, казалось, жара не беспокоила.

— Ничего опасного здесь нет, конечно, листья ревеня[164] могут слегка разладить ваше пищеварение — я бы не удивилась, — и стручки глицинии[165] тоже на вкус довольно противные. Кто из вас Джон Кентон?

— Я, — ответил я. — А вы — миссис Барфилд.

— Мисс, — сказала она. — Я не покупаюсь на это политкорректное дерьмо. Никогда так не делала. Вы, ребята, не должны были приходить сюда одни.

— Я уже это понял, — мрачно сказал я.

Я мог бы сказать что-нибудь еще, но не успел, так как Тина Барфилд сделала удивительную вещь. Она подняла ногу, обутую в приличный черный ботинок, затушила об него сигарету и протянула окурок в сторону, где над тропинкой (я больше не мог думать о ней как о проходе, хотя пол был покрыт потрескавшимися остатками оранжевой плитки; мы были в джунглях, а когда ты там, ты идешь по тропинке, а не по проходу… если, конечно, тебе посчастливится её найти) нависала ветка, полная каких-то стручков. Один из стручков раскрылся, превратившись в маленький жадный рот. Он съел все еще тлеющий окурок из ее руки и снова закрылся.

— Боже мой, — хрипло произнес Роджер.

— Это что-то вроде мухоловки, — равнодушно ответила женщина. — Глупый педераст съест все, что угодно. Можно было предположить, что он задохнется, но где там. Теперь, когда ты здесь, позволь мне кое-что тебе показать.

Она проскользнула мимо нас и зашагала дальше по тропинке, даже не оглянувшись, чтобы убедиться, что мы следуем за ней… но мы следовали, будьте уверены. Она повернула налево, направо, потом еще раз направо. И все это время эти аритмичные чавкающие звуки становились все сильнее и сильнее. Я заметил, что она была одета в брючный костюм клюквенного цвета, такой же практичный, как и ее туфли. Она была одета, как женщина, которой есть куда пойти, и есть чем заняться.

Теперь я вспоминаю, как мне было страшно, но помню смутно.

Как я был уверен, что мы никогда не выберемся из этого ужасного душного места. Затем она свернула за последний угол и остановилась. Мы присоединились к ней.

— Ну, ни хрена себе, — прошептал я.

Впереди тропинка обрывалась. Или, скорее, она заросла. Те растения, преграждавшие нам путь, были грязного серовато-черного цвета, а из их ветвей росли цветы — я думаю, это были цветы — розовато-красные, словно инфицированные раны. Они были длинными, как лилии прямо перед цветением, и медленно открывались и закрывались, издавая эти чавкающие звуки. Только теперь, когда мы были прямо перед ними, это больше не походило на чавканье. Это было похоже на разговор.

Наступает момент, когда разум либо разрушается, либо закрывается. Теперь я это знаю. Меня вдруг охватило какое-то сюрреалистическое спокойствие, которого раньше я никогда не испытывал. На каком-то уровне подсознания я знал, что стою там, глядя на эти отвратительные, неспешно переговаривающиеся цветы. Но с другой стороны, я полностью это отвергал. Я находился дома. В своей постели. Должен был там быть. Я просто проспал звонок будильника, вот и все. Я не собирался опередить Роджера в офисе, как хотел, и это было нормально. Более чем нормально. Потому что когда я, наконец, проснусь, все это исчезнет.

— Ради Бога, что это такое? — Спросил Роджер.

Тина Барфилд посмотрела на меня, подняв брови. Это было то самое выражение лица учителя, обращающегося к ученику, который должен знать ответ.

— Это языки, — сказал я. — Помнишь письмо? Она писала, что злые языки метут как помело.

— Молодец, — сказала женщина. — Возможно, ты не так глуп, как вел себя, когда Карлос впервые с тобой связался.

Некоторое время никто не произносил ни слова. Мы втроем просто смотрели, как эти цветы раскрываются и закрываются, мигая алыми внутренностями. От этого мягкого беззубого шепота мне захотелось зажать уши руками. Видите ли, это были почти слова. Почти настоящая беседа.

А, черт. Скажи правду. Это и была настоящая беседа.

— Языки? — Наконец спросил Роджер.

— Это язык вдовы, — ответила Тина Барфилд. — Известен в некоторых Европейских странах как ведьмин язык или проклятие старухи. Ты знаешь, о чем они говорят, мистер Кентон?

— О нас, — сказал я. — Мы можем выбраться отсюда? Я чувствую что-то вроде обморока.

— Вообще-то, я тоже, — сказал Роджер.

— Уйти отсюда — разумная мысль. — Она обвела рукой вокруг себя, как будто хотела охватить весь этот мир буйно растущих растений и сильных запахов. — Это тонкое место, и так было всегда. И сейчас оно тоньше, чем когда-либо. На самом деле это еще и очень опасное место. Но вам нужно было увидеть его, чтобы понять. Темные силы вырвались наружу. Тот факт, что их выпустил безмозглый мудак вроде Карлоса, не имеет никакого значения. Он, конечно же, за все заплатит. Между тем, неразумно слишком уж сильно искушать определенные силы. Давайте, мальчики, двигаем отсюда.

Мне не нравится, когда меня называют мальчиком, но я был готов немедленно следовать за ней, уж поверьте. Она повела нас назад быстро и без раздумий. Один раз я отчетливо увидел, как из кустов по левую сторону ТУДА-стрит выполз перепачканный землей корень и попытался закрутиться вокруг ее ботинка. Она нетерпеливо дернула ногой, переломив его, даже не взглянув вниз. И все это время мы слышали позади нас этот низкий, шепчущий, чавкающий звук. Языки, метущие как помело.

Я смотрел вниз в поисках смятых бумажных шариков, которые разбросал по дороге сюда, но они исчезли. Что-то схватило их точно так же, как корень пытался схватить ботинок Тины Барфилд, и утащило мои указатели в заросли.

Я не был удивлен. Если бы в этот момент Джон Кеннеди вышел из кустов под руку с Адольфом Гитлером, я не думаю, что слишком бы удивился.

Мой эспрессо закончился. Я пообещал себе, что сегодня не буду пить спиртное, но у меня на кухне есть бутылка виски, и мне нужно всего-то немного, в конце концов. Прямо сейчас. В лечебных целях. Если он и не поможет морально, то, возможно, остановит дрожь в моих руках. Я бы хотел закончить повествование до полуночи.

(позже)

Есть. Благодаря живительной силе «Дьюарса»[166], я, возможно, закончу до полуночи. И здесь нет никакого многословия, поверьте мне. Я пишу так быстро, как только могу, придерживаясь того, что кажется абсолютно необходимым… и записывать это странно приятно, как будто возвращаешь какую-то эмоцию, которая, как ты думал, ушла навсегда. Я все еще не оправился от событий этого дня, и у меня такое чувство, будто я вырвался из тысячи вещей, которые всегда считал само собой разумеющимися — из всего образа мыслей и восприятия, — но в то же время я испытываю несомненное возбуждение. По крайней мере, за это я должен быть благодарен: мысли о Рут Танака вышибло из моей головы. Сегодня, когда я думаю о Рут, она кажется мне очень далекой, как человек, увиденный не с того конца телескопа. Что, я считаю, большое облегчение.

Мы вернулись в главный офис в мгновение ока, следуя по пятам за Тиной Барфилд. Там было тепло после того, как мы вошли снаружи, но после возвращения из оранжереи, офис был положительно холодным. Роджер снова надел пальто, и я сделал то же самое.

Старик сидел точно там же, где и раньше, только с газетой, снова поднятой перед его лицом. Барфилд провела нас мимо него (я прокрался мимо боком, вспоминая тот фильм ужасов, где рука внезапно выскакивает из могилы и хватает одного из подростков) в маленький кабинет.

В этой комнате стояли письменный стол, металлический складной стул и доска объявлений. Столешница была пуста, если не считать крышки от банки с парой раздавленных окурков и корзины для входящей и исходящей корреспонденции, в которой ничего не было. Доска объявлений была пуста, если не считать небольшой группы кнопок в нижнем углу. Вокруг виднелось несколько крючков для картин, каждый из которых располагался на более ярком, чем остальные квадрате кремовых обоев. У двери стояли три шикарных чемодана того же клюквенного оттенка, что и костюм Тины, но мне едва ли нужно было на них смотреть, чтобы понять, что Тина Барфилд недолго пробудет в цветочном доме… или Сентрал-Фолс, если уж на то пошло. Я думаю, что есть что-то такое в старом добром «Иуде» Кентоне, что заставляет людей надевать дорожные ботинки и убираться из города. Это тенденция, которая началась с Рут, теперь, когда я думаю об этом, все встает на свои места.

Барфилд уселась в кресло рядом со столом и стала рыться в кармане пиджака в поисках сигарет.

— Я бы предложила вам, мальчики, присесть, — сказала она, — но, как видите, количество мест ограничено. Вытряхивая сигарету из пачки, она критически посмотрела на Роджера. — Дерьмово выглядишь, мистер… Я не расслышала твоего имени.

— Роджер Уэйд. Я и чувствую себя дерьмово.

— Ты же не собираешься грохнуться в обморок?

— Нет, не думаю. Можно мне одну из ваших сигарет?

Она задумалась, затем протянула ему пачку. Роджер взял одну рукой, которая была далеко не твердой. Она протянула пачку и мне. Я начал было отказываться, но потом взял одну. В колледже я дымил, как паровоз — казалось, это то, что обязательно нужно делать, если ты творческий человек, как, например, отрастить длинные волосы и носить джинсы, — но с тех пор завязал. Похоже, сейчас самое время начать снова. В Лавкрафтовском «Некрономиконе» наверняка написано, что, когда злые языки метут, как помело, бывший курильщик возвращается к своей вредной привычке; может быть к целым трем пачкам в день. И раз уж я об этом заговорил, то должен признаться, что двойной эспрессо — это еще не все, что я купил в маленьком Корейском магазинчике за углом; кроме него, я купил и пачку «Кэмел». Тех, что без фильтра. Не проходи мимо, и не подбирай двести баксов[167], иди прямо к раку легких.

Бывший босс Карлоса вытащила из-под целлофана сигаретной пачки пачку спичек, чиркнула одной и зажгла сигарету Джона и мою. Покончив с этим, она погасила спичку, бросила ее в крышку от банки, зажгла другую и подкурила свою сигарету.

— Трое от одной спички не подкуривают, — сказала она. — К неудаче. Особенно если ты путешествуешь. Когда вы путешествуете, мальчики, вам нужна вся удача, до которой вы можете дотянуться.

Я глубоко затянулся, ожидая, что у меня закружится голова. Но даже не кашлянул. Как будто поезд никуда и не уезжал. Это может охарактеризовать все, что нужно сказать о моем душевном состоянии и эмоциях.

— Куда это вы собрались? — Спросил ее Роджер.

Она холодно на него посмотрела.

— Тебе знать этого не нужно, мой друг. То, что вам нужно знать, расскажу минут за пять. Как вам рифма? — Она посмотрела на свои часы. — Сейчас четверть второго…

Вздрогнув, я посмотрел на свои часы. Она была права. Прошел всего лишь час с тех пор, как мы сошли с «Пилигрима». С тех пор много чего произошло. Мы стали старше и мудрее. И насмерть перепуганными.

— …а я сказала службе такси, чтобы они прислали кого-нибудь сюда ровно в час тридцать. Когда прозвучит гудок клаксона, мальчики, конференция закончится.

— Ты ведьма, не так ли? — Сказал я. — Ты ведьма, Карлос — колдун, и в Сентрал-Фолс регулярно организовывается какой-нибудь шабаш. Это как в… — Единственное, что пришло мне в голову, — «Ребенке Розмари», но это прозвучало бы глупо.

Она нетерпеливо махнула рукой, держащей сигарету, оставляя за собой шлейф серо-голубого дыма.

— Мы же не собираемся тратить время на пустые разговоры, правда? Это было бы очень глупо. Если ты хочешь называть меня ведьмой, пусть будет так, да, я ведьма. И если ты хочешь назвать группу людей, которые собираются вместе, для того, чтобы поэксплуатировать спиритическую доску Уиджи и съесть по нескольку сэндвичей с ветчиной, шабашем, валяй. Но не делай ошибки, называя Карлоса колдуном. Карлос — идиот. Но он опасный идиот. Могущественный идиот.

К счастью для вас, мальчики, он еще и своего рода Золотой гусь[168]. Или, может быть, Карлос больше похож на то, что есть там, в оранжерее. Наперстянку, например. Если ты съешь её в лесу, она может остановить твое сердце, как… дешевые карманные часы. Но если ты обработаешь ее и употребишь как лекарство…

— Presto[169], «Гитаксин», — сказал Роджер.

— Дайте этому мальчику куклу-кьюпи, — сказала она, кивая. — Заслужил. У меня нет времени, мальчики, чтобы рассказать вам полную историю Темных Сил, но даже если бы оно и было. Если только ты не гик и не ботан, — это слишком скучно, как и всякая учеба. Кроме того, вы и половине не поверите.

— После того, что мы там увидели, я готов поверить во что угодно, — пробормотал Роджер.

Она затянулась сигаретой, раздула ноздри и выдохнула струи дыма.

— Большевики! Люди всегда так говорят, но это неправда. Ни доли правды. Поверь мне, большой мальчик, ты и половине не поверишь. Но в настоящий момент ты находишься в достаточном тонусе, чтобы обратить внимание на то, что я тебе говорю. Поэтому-то я и привела тебя сюда, ясно?

Она затушила сигарету о баночную крышку и посмотрела на нас сквозь поднимающийся дым.

— Урок первый, детки: что бы вам ни сказал Карлос, принимайте это за чистую правду. Он слишком туп, чтобы лгать. Что бы вы ни увидели на тех фотографиях, которые он вам прислал, примите это за правду. Что касается растения, которое он прислал… используйте его! Почему бы и нет, черт возьми? Вы должны получить что-то от этого, хотя бы за те неудобства, которые он вам причинил. Используйте его, но будьте осторожны и не позволяйте ему слишком уж разрастаться. Когда я спросила, Уиджа сказала: БЕЗОПАСНО, так что пока все в порядке. Будет кровопролитие, это неизбежно, но пока им кто-то не поможет, темные силы могут надеяться только на себя. Пока ваше новое комнатное растение не попробует невинной крови, все будет хорошо. Все будет просто замечательно… по крайней мере, некоторое время. Уиджа сказала: БЕЗОПАСНО. Конечно, если вы слишком долго играете в пятнашки вокруг циркулярной пилы, рано или поздно кто-то да поранится. Просто факт из жизни. Суть в следующем: когда у вас будет то, что вам нужно, организуйте этому растению хороший душ из ДДТ[170]. Не жалейте. Adios[171]плющ. Adios Карлос.

— Нет никакого растения, — сказал я. — Я имею в виду, что он написал мне письмо, обещая прислать его, используя довольно жалкий псевдоним, который я сразу раскусил. Я послал Риддли, он работает в отделе обработки почты, записку с просьбой выбросить его в мусоросжигательную печь, если оно придет. Насколько мне известно, этого не произошло.

— Оно пришло, — тихо произнес Роджер.

— Что, действительно? И когда же? Должно быть, это случилось после того, как Риддли уехал на похороны своей мате…

— Нет, — ответил Роджер. — Это случилось намного раньше. Риддли пересадил его в свой собственный горшочек, и сейчас он его уже полностью перерос. Проклятая штука растет, как какой-то сорняк. — Он взглянул на Тину Барфилд. — Прошу прощения за этот термин.

— А почему бы и нет? Сорняк и есть. Довольно особая форма плюща, завезенная из… ну, из другого места. Давайте на этом и остановимся, мальчики, что скажете?

— В интересах скорейшего обсуждения, я думаю, что Баттвит[172] говорит Отей — ответил Роджер, и я выдал удивленный смешок, который шел от самого сердца. Секунду или две спустя ко мне присоединилась Тина Барфилд. Это не сделало нас друзьями, Боже мой, нет, но немного разрядило атмосферу. Восстановило чувство рациональности, каким бы ложным оно ни было.

Роджер повернулся ко мне с извиняющимся видом.

— Именно это я и собирался показать тебе сегодня утром, — сказал он. — Растение в каморке Риддли. Меня заинтересовали записки Херба и Сандры… хорошие запахи, о которых они сообщали, исходили именно оттуда… и я зашел, чтобы посмотреть.

— Я…

— Может быть, вы, ребята, сможете наверстать упущенное, вернувшись в Нью-Йорк на «Столичном», — сказала Барфилд. — Я уверена, что мили пронесутся просто незаметно. Что касается меня, то мне на это наплевать. Но время летит. Кто-нибудь хочет зарядиться еще одной дозой никотина?

Мы оба закурили, она тоже. Затем последовал обряд пикировки.

— Откуда вы знаете, что мы собрались возвращаться на «Столичном»? — Спросил я ее. — Уиджа?

— Я читала эту серию книг, «Пустельга», — сказала она, очевидно, ни к кому не обращаясь. — Романтика — это хорошо, но что мне действительно нравится, так это грубый секс. — Она оглядела нас горящими глазами, возможно, пытаясь решить, способен ли кто-нибудь из нас на грубый секс. — Как бы там ни было, мне не нужна Уиджа, чтобы знать, что пара парней, работающих в компании, которая публикует этот бред, вероятно, не полетит самолетом.

— Большое спасибо за конструктивную критику, дорогуша, — сказал Роджер. В его голосе не было веселья, он звучал по-настоящему сердитым.

— Что я хочу знать, — сказал я, — так это почему вы нам помогаете.

— Верно подмечено, — сказал Роджер. — Остерегайтесь греков, дары приносящих[173] и все такое. Если уж на то пошло, вы имеете право злиться на нас. В конце концов… — Он оглядел пустой кабинет — …похоже, все это как-то изменило ваш образ жизни.

— Да, — согласилась она и показала в улыбке два ряда крошечных, но острых на вид зубов. — Выпустили меня из тюрьмы, вот что вы сделали. Я просто хочу вас отблагодарить. А также попытаться обезопасить себя от Карлоса. Кстати, чей некролог вы скоро прочтете. Я удивлена, что он еще жив. Он вышел из защитного круга. Там что-то есть… — она ткнула сигаретой в сторону оранжереи, а также, как я подозреваю, и в какое-то ужасное место за ним — …и они голодны. Когда Карлос прислал вам эти фотографии, свою идиотскую рукопись, и, наконец, растение, он себя под них подставил. Но живой или мертвый, он все еще может до меня добраться. Если, конечно, я не совершу по-настоящему хороший поступок. — Я ясно расслышал заглавные буквы в ее голосе. Как и Роджер, позже я его об этом спросил. — Что я и пытаюсь сделать.

Она снова взглянула на часы.

— Слушайте меня, мальчики, и не задавайте вопросов. Могущество Карлоса досталось ему от матери, которая явно не была идиоткой… за исключением слепой любви к сыну, которая, в конце концов, ее и погубила. С 1977 года, когда это произошло, наше сообщество — шабаш, если хотите, хотя мы никогда себя так не называли — находилось во власти Карлоса Детвейлера. Есть рассказ человека по имени Джером Биксби под названием «Это хорошая жизнь»[174]. Прочитайте его. Сюжет этой истории полностью соответствует и нашей ситуацией. Карлос убил свою мать — почти наверняка случайно, но он ее убил, это точно. Он убил Дона, моего мужа, и это уже не было случайностью. То же самое случилось и с Хербом Хагстромом. Херб предположительно был лучшим другом Карлоса, но он где-то перешел ему дорогу и тут же попал в автомобильную аварию. Херб был обезглавлен.

Роджер поморщился. Я чувствовал, что с моим лицом то же самое.

— Остальные остались живы, преклонив колени перед Карлосом… вместе ходили на его, так называемые священные сеансы, хотя они становились все более и более опасными… и мы выжили. Но выживание — это не то же самое, что жизнь, мальчики. Ничего даже близко подобного.

— Этот старикан, похоже, не выжил, — сказал Роджер.

— Норвилл, — согласилась она. — Последняя жертва Карлоса. Звучит как что-то из книг, которые вы публикуете, не так ли? У него на живую из груди было вырвано сердце, и знаете почему? Знаете, в чем был его самый большой грех перед Карлосом? Однажды вечером Норв выпил немного вина — это было в начале года — и трижды обыграл Карлоса в Сумасшедшие Восьмерки[175]. А Карлос очень любит побеждать в этой игре. И он… обиделся.

— Мистер Кин действительно мертв, — пробормотал я. Я имею в виду, я знал, что он был мертв, думаю, я знал это с того момента, как он опустил газету и посмотрел на нас своими ужасными пыльными глазами, но рациональность очень тяжело умирает. По крайней мере, днем. Теперь, проведя пять часов перед этим Оливетти, я обнаруживаю, что мне совсем не трудно в это поверить. Когда солнце снова взойдет, все может измениться, но сейчас мне нетрудно в это поверить.

— Он нежить, — поправила она. — Или зомби. То, что удерживает его хотя бы частично живым, — это моя психическая энергия. Когда я уйду, он умрет окончательно. Не то чтобы он знал или переживал за это, благослови его Бог.

— А растения в оранжерее? — Спросил Роджер. — Что будет с ними?

— «Род-Айленд Электрик» в конечном итоге отключит электричество за неплатежи. Когда погаснет свет, погаснет и тепло. Все там умрет, и скатертью дорога. В любом случае, я устала продавать волшебные грибы кучке байкеров и стареющих хиппи. К черту их и розовых лошадок, на которых они ездят.

Снаружи донесся долгий гудок клаксона. Тина Барфилд тут же встала, быстро затушив остатки сигареты в баночной крышке.

— Я ухожу! — сказала она. — Нас ждут широкие просторы. Зовите меня Бакару Банзай[176].

— Вам рано уходить! — Сказал Роджер. — У нас еще масса вопросов…

— Да-да-правда-правда, — сказала она. — Если в лесу падает дерево, и нет никого вокруг, чтобы это услышать, производит ли оно какой-либо шум? Если Бог создал мир, то кто создал Бога? Неужели Джон Кеннеди действительно трахнул Мэрилин Монро? Помоги мне с чемоданами, и, может быть, ты получишь еще несколько ответов.

Я взял один, а Роджер — два. Тина Барфилд открыла дверь и стремительно вошла в главный офис. Норвил Кин, нежить-флорист Сентрал-Фолс, снова опустил газету и смотрел прямо перед собой. Нет, его грудь не вздымалась. Нисколько. Глядя на него, я почувствовал боль в каком-то глубоком месте, которое никогда не было ранено до сегодняшнего дня, по крайней мере, насколько я помню.

— Норв, — сказала она и, когда он не посмотрел на нее, произнесла что-то короткое и отрывистое. Ухлахг! вот как это прозвучало. Чем бы это ни было, это сработало. Он огляделся по сторонам. — Расстегни рубашку, Норв.

— Нет, — смущенно ответил Роджер. — Не надо, нам это не нужно…

— Думаю, что нужно, — возразила она. — Вернетесь домой на поезде, ваш привычный образ мышления снова возобладает, и вы начнете сомневаться во всем, что я вам только что сказала. А вот это… …это вас отрезвит. Потом еще резче: Ухлахг!

Мистер Кин медленно, но уверенно расстегнул рубашку. Он распахнул ее, обнажив серую, бездыханную грудь. По её центру тянулась ужасающая бескровная рана, похожая на длинный вертикальный рот. В нем виднелась серая костлявая полоса его грудины.

Роджер отвернулся, и поднес руку ко рту. Из-за него донесся сухой кашляющий звук. Что касается меня, то я просто смотрел. И поверил всему.

— Застегнись, — сказала Тина Барфилд, и Норвил Кин начал повиноваться, его длинные пальцы двигались так же медленно, как и раньше. Женщина повернулась к Роджеру и сказала с легким оттенком злого юмора в ее любопытстве:

— Теперь-то ты точно потеряешь сознание, не так ли?

Очень медленно Роджер выпрямился. Он оторвал руку ото рта. Лицо его было бледным, но спокойным. Губы не дрожали. В тот момент я им гордился. Видите ли, я был ошеломлен произошедшим; Роджер — нет, и он все же ухитрился удержать внутри себя кофе и рогалик.

— Нет, — ответил он, — но спасибо за заботу. — Он помолчал, потом добавил: — Сука.

— Эта сука пытается быть твоей крестной феей, — сказала она. — Ты можешь их нести, приятель?

Роджер поднял оба чемодана и пошатнулся. Я взял один из них, и он одарил меня благодарной, болезненной улыбкой. Мы последовали за ней на крыльцо. Воздух был влажным и холодным — не более сорока пяти градусов[177] — но я никогда не пробовал более сладкого воздуха. Я глубоко вдыхал его, ощущая обычные запахи промышленных загрязнений. После оранжереи, эта едкая смесь углеводородов пахла просто чудесно. У тротуара стояло, работая на холостом ходу, такси, транспортной компании «Ред Топ».

— И еще кое-что, — сказала Барфилд. Она говорила так же отрывисто и резко, как руководитель высокого ранга, — возможно, сам Шервин Редбоун, — подводящий итоги производственного совещания. Произнеся это, она спустилась по покрытым солью ступенькам, и направилась к потрескавшейся бетонной дорожке. — Во-первых, когда вы услышите, что Карлос мертв, продолжайте вести себя так, как будто он жив… потому что какое-то время так и будет. Как тульпа.

— Которая заразила Ричарда Никсона, — сказал я.

— Точно, точно — она остановилась на самой последней ступеньке крыльца, примыкающего к тротуару, и очень пристально на меня посмотрела. — Откуда ты об этом знаешь? — И прежде чем я успел ответить, она ответила сама. — Карлос, конечно же. Когда Норв еще был жив, он часто говорил ему: «Карлос, ты себя погубишь, если продолжишь заигрывать со смертью». Что было чертовски близко к тому, что он делал.

— Как бы там ни было, Карлос не задержится здесь надолго. Два месяца, максимум три. Потому что он глупый. Его мозгами можно управлять даже с другой стороны.

И снова я услышал в её голосе заглавные буквы. Она вступила на тротуар. Таксист вышел из машины и открыл багажник. Мы положили чемоданы в багажник рядом с несколькими упакованными в коробки видеомагнитофонами, которые выглядели, на мой неопытный взгляд, так, как будто их могли украсть.

— Залезай в машину, большой мальчик, — приказала Тина таксисту. — Я скоро к тебе присоединюсь.

— Время — деньги, леди.

— Нет, — сказала она, — время — это просто время. Можешь уже включить счетчик, если от этого тебе станет лучше.

Таксист удалился на водительское сиденье «Ред Топа». Тина снова повернулась к нам — аккуратная миниатюрная женщина, миниатюрная, но широкая в бедрах и плечах, одетая в свой лучший дорожный костюм и элегантный замшевый берет.

— Обращайся с ним так, будто он еще жив, — сказала она. — Что касается растения, то оно скоро начнет свою работу…

— Уже начало, — сказал я, потому что теперь многое понял. Я даже не видел его, но многое понял. Херб улавливает его запах и придумывает «Дьявольского Генерала». Сандра принюхивается и придумывает книгу скабрезных шуток.

Барфилд подняла тщательно выщипанную бровь.

— Перефразирую одного известного певца: «Сынок, ты еще ничего не видел.»[178] — Ему нужна кровь, чтобы по-настоящему развернуться, но ты не волнуйся. Кровь, которую он получит, — это кровь зла или кровь безумия. В отличие от наших поганых судов, силы тьмы не делают между этими понятиями различий. А невинная кровь, до которой у него есть возможность дотянуться, может исходить только от вас, мальчики. Так не дайте ему ни капли.

— За кого вы нас принимаете? — Спросил Роджер.

Она бросила на него циничный взгляд, но ничего не ответила… на этот вопрос, по крайней мере. Вместо этого она снова повернулась ко мне.

— Плющ будет расти, как невменяемый. И он будет разрастаться повсюду, но никто его не увидит, кроме тех, кто уже находится в зоне его влияния. Для любого другого он будет выглядеть как невинный маленький плющ в горшке, чахлый и не очень здоровый. Вы должны держать людей от него подальше. Если у вас есть приемная, натрите чесноком дверь между ней и редакцией. Это должно остановить распространение этой чертовой штуки. Не позволяйте людям заходить в ваши офисы дальше, чем приемная. Кроме тех, кто вам по-настоящему не нравятся, тех приглашайте войти и угощайте пивом.

— Невидимое растение, — сказал Роджер. Казалось, он пробует это на вкус.

— Невидимое растение-медиум, — сказал я, думая о генерале Хекслере.

— Правы, по обоим пунктам, — сказала она. — А теперь, мальчики, я собираюсь положить яйцо в ботинок и хорошенько взбить его. Хорошего дня, хорошей жизни и……ой, чуть не забыла. — Она снова повернулась ко мне. — Уиджа сказала: Хватит терять время. То, что ты ищешь, находится в фиолетовой коробке на нижней полке. Ближе к углу. Понял? Усек?

Она подошла к задней двери такси и открыла ее прежде, чем кто-либо из нас успел сказать что-нибудь еще. Не знаю, как Роджер, но мне казалось, что у меня осталось еще, по меньшей мере, тысяча вопросов. Я просто не знал, какой задать.

Она обернулась в последний раз.

— Слушайте, мальчики. Не играйтесь с этой штукой. Когда у вас будет достаточно денег, убейте её. И будьте осторожны. Плющ может читать мысли. Когда вы придете за ним, он узнает.

— Как, во имя всего святого, мы поймем, что у нас достаточно денег? — Выпалил я. — Это не совсем то, что люди могут понять самостоятельно.

— Хороший вопрос, — сказала она. — Я уважаю тебя за то, что ты об этом спрашиваешь. И знаете что? Возможно, у меня действительно есть для вас ответ. Уиджа сказала: Слушайте Риддли. Риддли с двойным Д. Возможно, орфография и ошибочна, но доска редко…

— Это не ошибка — сказал я, — он просто…

— Риддли — наш уборщик, миссис Барфилд, — закончил Роджер.

— Я же говорила тебе, что ненавижу это политкорректное дерьмо, — сказала она ему. — Ты что, не слышал? — А потом она села в такси. Она высунула голову в окошко и сказала: — мне все равно, кто он — уборщик или Честер-растлитель[179]. Когда он скажет вам, что пришла пора завязывать, вы, ребята, делаете себе большое одолжение и завязываете. Ее голова втянулась внутрь. Через мгновение она исчезла из нашей жизни. По крайней мере, я думаю, что исчезла.

Я собираюсь сходить в туалет, выпить еще одну рюмку спиртного, а затем попытаюсь поставить жирную точку в этом повествовании. И если повезет, сегодня ночью я смогу немного поспать.

23:45.

Ладно, это были две рюмки, можете подать на меня в суд. А теперь пришло время для финишного спурта.

Мы с Роджером почти не говорили о том, что произошло на обратном пути. Не знаю, покажется ли это странным кому-то, читающему эти страницы (теперь, когда Рут ушла из моей жизни, я не могу себе представить, кто бы это мог быть), но мне это показалось вполне комфортным, самой нормальной из всех реакций. Я никогда не бывал под пулями, но я думаю, что люди, которые побывали в ужасном сражении и вышли из него невредимыми, вероятно, ведут себя так же, как мы с Роджером, когда возвращались в город на «Столичном». Мы, в основном, говорили о вещах, которые не касались нас лично. Роджер рассказал что-то о психопате, который подстрелил Рональда Рейгана, а я упомянул, что читал новый роман Питера Бенчли[180] и он мне не очень понравился. Мы немного поговорили о погоде. Но в основном мы молчали. Мы не сравнивали наши записи, не пытались разобрать по полочкам или рационализировать наш визит в цветочный дом. По правде говоря, за время нашей двухчасовой поездки на поезде мы упомянули о нашем безумном приключении в Сентрал-Фолс только один раз. Роджер вернулся из вагона-ресторана с бутербродами и «Кока-Колой». Он передал мне мою долю, и я его поблагодарил. Я предложил заплатить за себя. Роджер рассмеялся и сказал, что наши сегодняшние расходы пойдут по статье — «Посещение потенциального автора», так он намеревался представить это в отчете. А потом добавил небрежным, типа между-делом голосом:

— Этот старик действительно был мертв, не так ли?

— Нет, — ответил я. — Он был нежитью.

— Зомби.

— Да.

— Как в «Любви Макумба»[181].

— Я не знаю, о чем ты.

— Кинофильм, — сказал он. — Если бы «Зенит Хаус» перенесся в пятидесятые, мы просто были бы обязаны его новелизировать.

И это все.

Мы взяли такси от Пенсильванского вокзала до Парк Авеню Саут, 409. Роджер, снова заплатил, взял квитанцию и аккуратно положил ее в бумажник. Поверьте, я был впечатлен.

Таксист высадил нас на противоположной стороне улицы, прямо перед «Смайлером». Там появилась новая попрошайка — пожилая дама с растрепанными седыми волосами, рядом с которой стояли два обычных пластиковых пакета, наполненные невероятными вещами. Перед ней находились чашка для мелочи, а в руках она держала гитару, которая выглядела лет на тысячу. На шее у нее висела табличка: п ОЗВОЛЬ Иисус У ПОСЕЛИТЬСЯ в твоем сердце. Я содрогнулся при виде этого. Помню, я подумал: «Надеюсь, один паршивый зомби не сделал меня суеверным», а затем отвернулся, чтобы скрыть улыбку. Роджер зашел в бакалею, и я не хотел, чтобы бездомная леди подумала, что я над ней смеюсь. Это может сделать ожидание Роджера невыносимым. Бездомные никогда не прочь набить тебе морду. На самом деле, я думаю, им это даже нравится.

— Эй, ты, — сказала она скрипучим, почти мужским голосом. — Дай мне-бак-и-я-сыграю-твою-песню.

— Вот что я тебе скажу, — сказал я. — Я дам тебе два, если ты отстанешь.

— Черт-надо-подумать — сказала она, и как раз в тот момент, когда из магазина выходил Роджер, я сунул два своих трудовых доллара в жестяную кружку Сумасшедшей Леди. В одной руке Роджер держал коричневый пакет, а в другой — банку с аспирином. Подойдя к углу, он открыл банку и вытряхнул несколько таблеток. Он бросил их в рот и принялся жевать. При мысли об этом вкусе у меня заболели глаза.

— Тебе не следует давать им денег, — сказал он, пока мы ждали зеленый сигнал светофора. — Это их поощряет.

— Тебе тоже не стоит жевать аспирин, но ты это делаешь, — сказал я. Я был не в настроении выслушивать нотации.

— Это верно, — сказал он и протянул мне банку, когда мы перешли на нашу сторону улицы. — Хочешь попробовать?

Самое странное, что я это сделал. Я взял пару и бросил их в рот, в равной мере ненавидя и наслаждаясь горьким вкусом растворяющихся таблеток. Позади нас раздался нестройный перезвон гитарных струн, за которым последовал высокий и, по-видимому, женский голос, вопящий: «Только позволь мне идти рядом с тобой».[182]

— Быстро внутрь, — сказал Роджер, придерживая для меня дверь в вестибюль. — Пока у меня из ушей кровь не пошла.

— «Столичный» выехал из Сентрал-Фолс с опозданием и с опозданием прибыл на Пенсильванский вокзал — так всегда с «Амтраком», — и вестибюль нашего здания был почти пуст. Когда я взглянул на часы в лифте, то увидел, что они показывают без четверти шесть.

— Билл, Сандра и Херб, — сказал я. — Что ты собираешься им рассказать?

Роджер посмотрел на меня, как на сумасшедшего.

— Все, — ответил он. — Это единственное, что я могу сделать. Растение в каморке Риддли это тебе не Сладкий Уильям[183]. Оно напомнило мне — вкупе со всем остальным, — что завтра мы должны пригласить слесаря, чтобы он сменил дверной замок. Хочешь узнать мой кошмар? Риддли возвращается из милой сердцу Алабамы, такой, ничего не подозревающий, заходит сюда воскресным днем…

— Зачем ему это делать? — Спросил я.

— Понятия не имею, — раздраженно ответил Роджер. — Это же кошмар, я разве не сказал? А кошмары редко имеют смысл. Это часть того, что и делает их кошмарами. Может быть, он хочет проверить, что мусорные корзины не переполнились, пока его не было, или что-то в этом роде. Как бы там ни было, он идет в свою каморку и, пока нащупывает выключатель, что-то скользит по его шее.

Мне не нужно было спрашивать его, что именно. Все, что мне нужно было сделать, это вспомнить корень, покрытый комьями земли, вьющийся вокруг ботинка Тины Барфилд.

Двери лифта открылись на пятом этаже, и мы прошли по коридору мимо «Барко НОВЕЛ-Тиз» и «Крэндалл энд Овитц» (парочка пожилых, но все еще с каннибальской хваткой, юристов, специализирующихся на судебных спорах и обязательствах) и моего фаворита: туристического агентства «Покажи мне мир». В самом дальнем конце, охраняемые парочкой благословенно пластиковых папоротников, находились наши двойные двери с надписью «Зенит Хаус, компания Апекс», выведенной на них золотыми буквами, при этом золото было таким же фальшивым, как и папоротники.

Роджер достал ключи и открыл дверь. Сразу за дверью располагался кабинет секретарши со столом, серым ковром, который, по крайней мере, пытался не выглядеть индустриальным, и стенами с рекламными проспектами, которые Сандра позаимствовала у Риты Дерст из «ПОКАЖИ МНЕ МИР». Другие издательства, без сомнения, украшают приемные обложками своих книг, раздутых до размеров плакатов, но офис, украшенный увеличенными до размеров плаката обложками «Мачо Мэн: Ханойский огненный шторм», «Изнасилования под светом Луны» и «Крыс из Ада», вероятно, не поднял бы ничьего настроения.

— Завтра день Ла Шонды, — напомнил я Роджеру. Ла Шонда Мак Хью приходит три раза в неделю: в понедельник, среду и пятницу. Она редко выходит за пределы своего рабочего стола (где в основном красит ногти, звонит друзьям и расчесывает волосы афрорасческой), и когда Тина Барфилд сказала о «круге избранных», я не думаю, что она имела в виду нашу секретаршу, работающую на полставки.

— Я знаю, — сказал Роджер. — К счастью, дамская комната дальше по коридору, за «НОВЕЛ-ТИЗ», и это единственное место, куда она ходит.

— Но что может пойти не так…

— …обязательно пойдет не так, — закончил он. — Да, да. Я знаю. — Он глубоко вздохнул.

— Так ты покажешь мне наш новый талисман?

— Наверное, так будет лучше, не так ли?

Он повел меня по коридору мимо своего кабинета и кабинетов других редакторов. Мы свернули налево за угол, где было еще две двери с фонтаном между ними. На одной из этих дверей висела табличка «УБОРЩИК», на другой — «ХРАНИЛИЩЕ ПОЧТОВОЙ КОРРЕСПОНДЕНЦИИ». Роджер снова перебрал ключи и вставил нужный в замок каморки Риддли.

— Я запер ее сегодня утром перед отъездом, — объяснил он.

— Учитывая обстоятельства, это была очень хорошая мысль, — сказал я.

— Я так и думал, — согласился он. Я краем глаза заметил, с каким любопытством он смотрел на меня, когда открывал дверь. Потом я не почувствовал ничего, кроме запаха. Какой же божественный запах.

Моя бабушка обычно брала меня с собой в магазин, когда делала покупки — это было в Грин-Бэй, — и больше всего мне нравилось нажимать кнопку, которая приводила в действие кофемолку в третьем ряду. То, что я чувствовал сейчас, было чудесным ароматом свежего «Файф-о-Клок темной обжарки»[184].

Я почти увидел пачку с красной этикеткой, и у меня в голове пронеслось воспоминание, настолько ясное, что было почти реальностью, о маленьком мальчике, который сует нос в пакет с кофе, делая последний глубокий вдох, прежде чем его закрыть.

— О, как же классно пахнет, — сказал я тихим голосом, который был близок к слезам. Моя бабушка умерла почти двадцать лет назад, но в этот момент она как будто ожила.

— На что похож запах? — Спросил Роджер. В его голосе слышалась алчность. — Как по мне, — так пахнет клубничный торт, только что из духовки. Все еще достаточно горячий, чтобы растопить взбитые сливки.

— Нет, это кофе, — сказал я, входя. — Свежемолотый кофе. — Я практически видел кофемашину с хромированным желобом и тремя настройками: Тонкой, Сверхтонкой и Грубой.

Потом я увидел то, что было внутри, и больше ничего не смог сказать.

Как и оранжерея в Сентрал-Фолс, каморка превратилась в джунгли. Но в то время как в джунглях Тины Барфилд было много разных растений, здесь был только плющ, плющ и еще раз плющ. Он рос повсюду, обвиваясь вокруг ручек метлы Риддли и приспособления для мойки окон, взбираясь по полкам, взбегая по стенам к потолку, где он пророс вдоль плиток жесткими зигзагообразными нитями, с которых свисали блестящие зеленые листья, некоторые еще только начали раскрываться. Половое ведро Риддли превратилось в большой стальной цветочный горшок, из которого буяли пышные заросли плюща, — сплетение из усиков, листьев и…

— Что это за цветы? — Спросил я. — Эти голубые цветы? Никогда раньше не видел ничего подобного, особенно на плюще.

— Ты никогда не видел ничего подобного, и точка, — сказал он.

Я должен был признать, что не видел. На одной из полок, прямо под несколькими жестянками с половым воском, которые были почти погребены под лавиной зеленых листьев, стоял крошечный красный глиняный горшочек. Это было то, во что изначально было посажено это растение. Я был в этом уверен. К нему была прикреплена крошечная пластиковая бирка. Я наклонился ближе и прочитал то, что там было написано, через удобную щель в листьях:

Привет!

Меня зовут Зенит

Я — подарок Джону от Роберты

— Вот же чертов Риддли, — сказал я. — И, кстати, неужели мы должны поверить, что кто-то, войдя сюда, не увидит ничего, кроме скромного чахнущего плюща? И ничего больше… — Я махнул рукой.

— Я не могу точно ответить на этот вопрос, но леди сказала именно это, не так ли? И леди также сказала, что любой, кто войдет сюда, может больше не выйти.

Я увидел, что один усик уже вырос за дверь.

— Тебе лучше использовать чеснок, — выдохнул я. — И быстро.

Роджер открыл сумку, которую принес из «Смайлера». Я не очень-то удивился, увидев, что она была полна чесночных головок.

— Ты лучший, — сказал я. — Должен отдать тебе должное, Роджер — ты лучший.

— Именно поэтому я и босс, — торжественно произнес он. Какое-то время мы молча смотрели друг на друга, потом захохотали. Это был в высшей степени странный момент… но не в самой высшей степени. Я вдруг понял, что у меня есть идея для романа. Это пришло ко мне, как гром с ясного голубого неба. Вот это был в высшей степени странный момент.

Я забираю это гром-с-ясного-неба обратно. Эта мысль пришла мне в голову вместе с запахом кофе «Файф-о-Клок темной обжарки», который я обычно молол для своей бабушки в «Универсальном продуктовом магазине Прайса», еще в Грин-Бей, когда мир еще был молод… или, скорее, когда я был молод. Я, конечно, не собираюсь подводить итог своей грандиозной идее здесь — только не в пять минут первого ночи, — но поверьте мне, когда я говорю, что это хорошая идея, которая делает «Месяц май» тем, чем он был на самом деле: сухой дипломной работой, маскирующейся под роман.

— Срань господня, — выдохнул я.

Роджер посмотрел на меня почти лукаво.

— Возникло пару интересных идей, не так ли?

— Ты же знаешь.

— Да, — сказал он, — знаю. Я знал, что мы должны поехать в Сентрал-Фолс и встретиться с этой Барфилд, еще до того, как ты показал мне это письмо, Джонни. Придя сюда, я ясно это увидел. Прошлой ночью. Ну же, давай выбираться отсюда. Давай… — Его глаза странно сверкнули. Я видел это раньше, но не мог вспомнить, когда и по какому поводу. — Давай дадим ему спокойно расти.

Следующие пятнадцать минут мы потратили на то, чтобы раздавить чесночные головки и натереть ими дверь между приемной и редакцией. И над притолокой, и над косяком. От этого запаха у меня слезились глаза, но, думаю, к завтрашнему дню станет немного лучше. По крайней мере, я на это надеюсь. К тому времени, как мы закончили, это место пахло так, как, наверное, пахло в доме начала века в Маленькой Италии, где женщины готовили соус для спагетти.

— Знаешь, — сказал я, когда мы закончили, — мы совсем спятили, очертив границу именно здесь. Что нам следовало сделать, так это повесить чеснок на дверь коморки Риддли. Пусть бы там оставался.

— Я не думаю, что так будет правильно, — сказал он. — Я думаю, что мы должны выпустить его в редакцию.

— Что бы он за нами следил, — сказал я. Мне следовало бы испугаться — теперь я боюсь, видит Бог, — но тогда я этого не боялся. А в его глазах я опять заметил этот лихорадочный блеск. Моим лучшим другом в пятом классе был парень по имени Рэнди Веттермарк. Однажды, когда мы зашли в кондитерскую после школы, чтобы купить «Пез»[185] или что-то в этом роде, Рэнди своровал комикс про Человека-Паука. Просто сунул его под куртку и вышел. У Роджера было точно такое же выражение лица.

Господи, ну и денек выдался. Какой удивительный день. Мой мозг чувствует то же, что и ваш кишечник, когда вы едите не просто много, а слишком много. Я иду спать. Уповаю на небеса, что засну.

Конец четвертой части

(1985)

Часть пятая

ИЗ ДОНЕСЕНИЙ ХЕКСЛЕРА «СТАЛЬНЫЕ ЯЙЦА»

1 апр. 1981

Время: 0600 часов

Местоположение: П-к Аве Са, НЙС

Успешно проник в город. Цель в поле зрения. Не в этот самый момент, конечно же. Мое текущее местоположение = аллея за магазином «Смайлер», перекресток П-к Аве и 32-й. Рабочее место жиденка практически прямо напротив моего лагеря. Замаскировался под «Сумасшедшую гитаристку Герти» и это отлично сработало. Огнестрельного оружия нет, но есть хороший нож в пластиковом пакете. № 1 — быть «бомжом» настоящее дерьмо. № 2 — пособники Антихриста, работающие в Доме Сатаны — Зените, появились вчера в 1730. Один (подпольная кличка: Роджер Доджер) заходил в магазин. По запаху, купил чеснок. Наверное, предполагает, что чеснок улучшит его потенцию, ха!! Другой (подпольная кличка: ДЖОН Креститель) ждал снаружи. Ко мне спиной. Мог бы убить его без проблем. Одно молниеносное движение. Яремная и сонная артерии. Старый добрый навык десантника. Этот старый пес помнит все свои фокусы. Конечно же, не стал. Надо дождаться жиденка. Если другие не будут мне мешать, пусть живут. Если они этого не сделают, то наверняка погибнут. Пленных не беру. Креститель дал мне два доллара. Скряга! Лучший план, как мне кажется, дождаться выходных (то есть 4–5 апр.), а затем проникнуть в здание. Залечь на дно до утра понедельника (то есть 6 апр.). Конечно, Ж. может появятся раньше всех, но обычно трусы путешествуют стаями. В конце концов, Ж., твое горло станет моим, ха! «Пляжи песчаные, берега скалистые, перережу глотку я тебе, жиденок, очень быстро.» — Сны о Карлосе (подпольная кличка: ЛАТИНОС) никуда не делись. Мне кажется, он где-то рядом. Пока срисовать не получается. Должно быть, очень хитрый. Гитара и парик = хороший реквизит. День генерала вместо Дня шакала, ха!! Гитаре нужны новые струны. Играть не разучился, да и петь «как птичка на дереве». Достал свечи. Получилось сбросить груз. Теперь могу думать более ясно, несмотря на убивающие мозг волны.

Теперь буду играть в ожидалки.

Не в первый раз.

Конец связи.

Газета «Нью-Йорк Таймс» от 1 Апреля 1981 г.

Страница В-1, Общенациональное Сообщение

ПРИ КРУШЕНИИ ПАССАЖИРСКОГО САМОЛЕТА В Р.А. ПОГИБЛО 7 ЧЕЛОВЕК

Джеймс Уитни

Специально для «Таймс»

Сентрал-Фолс, Род-Айленд: вчера во второй половине дня, вскоре после взлета с аэродрома «Баркер-Филд», расположенного в этом небольшом городке Род-Айленда, разбился пассажирский самолет «Сессна-404 Титан», принадлежащий компании «Оушен Стейт Эйрвейс». В результате крушения погибли оба пилота и все пятеро пассажиров. С 1977 года авиакомпания «Оушен Стейт Эйрвейс» выполняет чартерные рейсы в Нью-Йоркскую «Ла-Гуардию». Самолет «ОСЭ», рейс 14, находился в воздухе менее двух минут, после чего упал на пустырь всего в четверти мили от места взлета. Свидетели говорят, что самолет, как раз перед тем, как упасть, прошел прямо над складским помещением, едва не задев крышу.

— Что бы там ни случилось, оно должно было произойти в один момент, — сказал Майрон Хоу, подстригавший сорняки между двумя взлетно-посадочными полосами «Баркер-Филд», когда произошла авария. — Он поднялся в воздух, а потом попытался вернуться. Я услышал, как заглох один двигатель, потом другой. Я видел, что оба пропеллера не вращаются. Он чудом разминулся со складом, видимо попытался зайти на посадочную полосу, но не долетел, и врезался в землю.

Предварительные отчеты указывают на отсутствие проблем при обслуживании «С-404», который оснащен двумя 375-сильными турбонаддувными поршневыми двигателями. Со слов президента «Оушен Стейт Эйрвейс» Джорджа Фергюсона: «Эта марка имеет отличные показатели безопасности в целом, к тому же самолет, который потерпел крушение, имел менее 9000 часов налета». Представители Совета по гражданской авиации (CГA) и Федерального авиационного управления (ФAA) начали совместное расследование катастрофы.

В катастрофе, первой за четыре года существования «Оушен Стейт Эйрвейс», погибли пилот Джон Честертон и второй пилот Эйвери Голдстейн, оба из Потакета. Роберт Вайнер, Тина Барфилд и Даллас Майр были опознаны как трое из пяти пассажиров упавшего самолета. Личности двух других, которые предположительно были мужем и женой, скрыты до уведомления ближайших родственников.

«Оушен Стейт Эйрвейс» чаще всего пользуются пассажиры, совершающие транзитные рейсы с дальнейшей пересадкой в самолеты более крупных авиакомпаний, вылетающие из аэропорта «Ла-Гуардиа». По словам мистера Фергюсона, «ОСЭ» приостановила полеты, по меньшей мере, до конца недели, а возможно, и дольше. «Я просто шокирован, — сказал он. — Я много раз летал на этом лайнере и готов поклясться, что в небе нет более безопасного самолета, большего или меньшего. Я в понедельник прилетел на нем из Бостона, и тогда все было в порядке. Я понятия не имею, что могло заставить оба двигателя одновременно выйти из строя. Один, еще возможно, но чтобы оба?»

Из дневника Джона Кентона

1 апреля 1981 года

Есть старое китайское проклятие, которое гласит: «Не дай вам Бог жить в эпоху перемен». Я думаю, что это особенно касается людей, которые ведут дневники (и если они последуют указаниям Роджера, число этих людей вскоре увеличится на три: Билл Гелб, Сандра Джексон и Херб «Дайте мне мир и позвольте мне им управлять» Портер). Я прошлой ночью сидел здесь, в своем маленьком домашнем офисе, который на самом деле является всего лишь небольшим кухонным уголком, к которому я приделал полку и яркий светильник, стуча по клавишам моей пишущей машинки, почти пять часов. Сегодня вечером это не продлится так долго; кроме всего прочего, мне нужно прочесть рукопись. И я её обязательно прочту, как мне кажется. Дюжина или около того страниц, которые я прочитал по дороге домой, убедили меня, что это именно то, что я искал все это время, даже не зная об этом.

Но, по крайней мере, один из моих недавних знакомых не сможет её прочесть. Даже если это так же здорово, как «Большие надежды»[186]. (Не то чтобы так оно и будет; мне приходится постоянно напоминать себе, что я работаю в «Зенит Хаус», а не в «Рэндом Хаус»[187].) Бедная женщина. Я не знаю, говорила ли она правду о том, что хотела сделать нам добро, но даже если она лгала, никто не должен умирать вот так, падая с неба и превращаясь в лепешку в горящей стальной трубе.

Сегодня я пришел на работу еще раньше, чем вчера. Чтобы проверить почту. «Уиджа сказала: Хватит терять время, — говорила она мне. — То, что ты ищешь, находится в фиолетовой коробке на нижней полке. Ближе к углу». Я хотел проверить этот угол еще до того, как поставлю кофе. И еще раз взглянуть на Зенит, плющ обыкновенный, пока нахожусь рядом.

Сначала мне показалось, что на этот раз я обошел Роджера, потому что его пишущая машинка не стучала. Но свет горел, и когда я заглянул в открытую дверь его кабинета, он сидел за своим столом и смотрел на улицу.

— Доброе утро, босс, — сказал я. Я думал, что он будет не готов меня увидеть, и дернется от неожиданности, но он просто сидел в полуобморочном состоянии, бледный и взъерошенный, как будто всю ночь проворочался с боку на бок.

— Я же просил тебя не поощрять ее, — сказал он, не отворачиваясь от окна.

Я подошел и выглянул наружу. Старая леди с гитарой, всклокоченными седыми волосами и табличкой, взывающей к тому, чтобы позволить Иисусу поселиться в твоем сердце, снова находилась перед «Смайлером». Но, по крайней мере, я не слышал, чтобы она пела. Это было бы уже слишком.

— Похоже, у тебя была тяжелая ночь, — сказал я.

— Тяжелое утро. Ты видел «Таймс»?

Собственно говоря, я уже ознакомился с содержанием титульной страницы. Там был обычный отчет о состоянии Рейгана, обычная чепуха о беспорядках на Ближнем Востоке, обычная история о коррупции в правительстве и обычный призыв поддержать фонд «Свежий воздух»[188], прямо в самом низу. Ничего такого, что могло бы вызвать у меня явную озабоченность. Тем не менее, я почувствовал легкое шевеление волос на затылке.

«Таймс» лежала, сложенная пополам, в корзине для входящих и исходящих писем Роджера. Я взял её.

— Первая страница раздела «Б», — сказал он, все еще глядя в окно. Вероятно, бездомная… или ты называешь самок этого вида «леди бомж»?

Я дошел до Общенационального Сообщения и увидел фотографию самолета — во всяком случае, того, что от него осталось, — на заросшем сорняками поле, заваленного обломками от двигателей. На заднем плане, за забором из плетеной сетки, стояла группа людей и таращилась на останки. Я просмотрел заголовок и сразу все понял.

— Барфилд? — Спросил я.

— Барфилд, — согласился он.

— Господи!

— Господь тут ни при чем.

Я просмотрел статью, на самом деле не читая ее, просто ища ее имя. А вот и оно: Тина Барфилд из Сентрал-Фолс, источник старинной пословицы: «Если вы слишком долго играете в пятнашки вокруг циркулярной пилы, рано или поздно кто-то да поранится». Или сгорит заживо в «Сессне-Титане», могла бы добавить она.

— Она сказала, что обезопасит себя от Карлоса, если сделает по-настоящему доброе дело, — сказал Роджер. — Это может навести кое-кого на мысль, что она поступила с нами как раз наоборот.

— А я ей верю, — сказал я. Думаю, я говорил правду, но так или иначе, я не хотел, чтобы Роджер решил выкорчевать плющ, растущий в шкафу Риддли, из-за того, что случилось с Тиной Барфилд. Как бы я ни был потрясен, мне этого не хотелось. Затем я увидел — или, может быть, это была просто интуиция — что разум Роджера работает не в том направлении, и немного расслабился.

— Вообще-то, я тоже, — сказал он. — Она, по крайней мере, пыталась сделать доброе дело.

— Может быть, она просто не сделала его достаточно быстро, — сказал я.

Он кивнул.

— Может быть, так оно и было. Я прочитал рассказ, который она советовала, тот, что написал Джеромом Биксби.

— «Это хорошая жизнь».

— Да. К тому времени, как я прочел две страницы, я узнал его как основу знаменитого эпизода «Сумеречной зоны» с Билли Муми[189] в главной роли. Ты знаешь, что там, черт возьми, случилось с Билли Муми?

Мне было абсолютно наплевать на то, что случилось с Билли Муми, но я подумал, что озвучивать это — плохая идея.

— Это история о маленьком мальчике, который на самом деле такой себе супер-пупер экстрасенс. Он разрушает весь мир, по-видимому, за исключением своего маленького круга друзей и родственников. Эти люди, которых он держит в заложниках, тоже погибают, если осмеливаются хоть в чем-то ему перечить.

Я вспомнил этот эпизод. Маленький ребенок не вырвал чье-то сердце и не стал причиной крушения самолета, но он превратил одного персонажа — своего старшего брата или, возможно, соседа — в чертика из табакерки. И когда чертик ему надоел, он просто выкинул его в кукурузное поле.

— Исходя из этого, ты можешь себе представить, каково было жить с Карлосом? — Спросил меня Роджер.

— Что мы будем делать, Роджер?

Он отвернулся от окна и посмотрел мне прямо в глаза.

Он тоже был напуган, но настроен решительно. Я уважал его за это. И себя я тоже уважаю.

Я думаю, есть за что.

— Мы должны превратить «Зенит Хаус» в прибыльное предприятие, если сможем, — сказал он, — и тогда мы зальем девять галлонов черных чернил в глаза Харлоу Эндерса. Я не знаю, действительно ли это растение — современная версия «Джека и бобового стебля»[190] или нет, но если это так, мы должны забраться на него и взять золотую арфу, золотого гуся и все золотые дублоны, которые только сможем унести. Согласен?

Я протянул ему руку.

— Согласен, босс.

Он ее пожал. У меня в жизни было не так уж много хороших событий, по крайней мере, до девяти утра сегодняшнего дня, и это явно было одним из них.

— Мы также должны быть осторожными, — сказал он. — Согласен?

— Согласен. — Лишь сегодня вечером, дорогой дневник, до меня дошло, что если из слова Согласен убрать букву «А», то получится Жадность[191]. Я бы сказал вам неправду, если бы сказал, что меня это не волнует.

Мы еще немного поговорили. Я хотел пойти в каморку и проверить как там Зенит; Роджер предложил подождать Билла, Херба и Сандру, а потом сделать это вместе.

Как раз в этот момент в кабинет вошла Ла Шонда, жалуясь, что в приемной странно пахнет. Роджер посочувствовал, предположил, что на ковре могла возникнуть плесень, и разрешил мелкую денежную трату на банку «Глейда», которую можно было купить в магазине «Смайлер» через дорогу. Он также предложил ей оставить редакторов в покое на ближайшие пару месяцев: «Они все будут усердно работать, — сказал он, — пытаясь оправдать ожидания материнской компании». Он не сказал «нереалистичные ожидания», но некоторые люди могут передать очень многое с помощью определенного тона голоса, и Роджер — один из них.

— Моя политика — не заходить дальше этого места, мистер Уэйд, — сказала она, стоя в дверях кабинета Роджера и говоря с большим достоинством. — Вы нормальный… и вы тоже, мистер Кентон… большую часть времени…

Я поблагодарил ее. Я обнаружил, что после того, как ваша девушка бросает вас ради какого-то льстеца с Западного побережья, который, вероятно, знает Тай чи[192] и разбирается во всякой блявотине как тонкий эс-тет, даже неуклюжие комплименты звучат довольно приятно.

— …но эти трое немного странноваты.

С этим, Ла Шонда и удалилась. Я думаю, ей нужно было сделать несколько звонков, некоторые из них, возможно, даже имели отношение к издательскому бизнесу. Роджер удивленно посмотрел на меня и еще больше взъерошил свои растрепанные волосы.

— Она не поняла, что это за запах, — сказал он.

— Не думаю, что Ла Шонда проводит много времени на кухне.

— Когда ты смотришь на мир как Ла Шонда, я сомневаюсь, что в этом есть нужда, — сказал Роджер. — Чесноком для неё пахнет только тогда, когда официант приносит креветки по-средиземноморски.

— А пока, — сказал я, — есть «Глейд». Да и запах чеснока скоро станет незаметным. Если, только ты не сыщик или не сверхъестественное комнатное растение.

Мгновение мы смотрели друг на друга, потом расхохотались. Может быть, только потому, что Тина Барфилд умерла, а мы остались живы. Не очень правильно, я знаю, но с этого момента день стал светлее; по крайней мере, мне так кажется.

Роджер оставил короткие записки на столах Херба, Сандры и Билла. К половине десятого мы все собрались в кабинете Роджера, который одновременно служил и нашим редакционным конференц-залом. Роджер начал с того, что, по его мнению, поспособствовало творческому вдохновению Херба и Сандры, и без лишних предисловий рассказал им историю нашей поездки в Род-Айленд. Я помогал, как мог. Мы оба пытались выразить, каким странным был наш визит в оранжерею, каким потусторонним, и я думаю, что все трое поняли большую часть произошедшего. Однако когда дело дошло до Норвилла Кина, я не думаю, что мы с Роджером действительно смогли их в чем-то убедить.

Билл и Херб сидели бок о бок на полу, как они часто делали во время наших редакционных конференций, и пили кофе, и я видел, как они обменялись взглядами, в которых решающую роль играют поднимающиеся к небу глаза. Я подумал было о том, чтобы попытаться настоять на сказанном, но не стал. Попытаюсь выдать великую мудрость в духе Норвилла Кина: «Вы вряд ли сможете поверить в зомби, если вы не видели зомби».

Роджер, закончив рассказ, протянул Биллу раздел «Б» «Нью-Йорк Таймс». Мы ждали, пока все прочтут.

— О, бедная женщина, — сказала Сандра. Она притащила свой офисный стул и сидела в нем, чопорно поджав колени. Никаких сидений на полу для маленькой девочки мистера и миссис Джексон. — Я никогда не летаю без крайней на то необходимости. Это гораздо опаснее, чем они говорят.

— Чушь собачья, — сказал Билл. — Я хочу сказать, что уважаю тебя, Роджер, но это действительно чушь собачья. Ты был под давлением — ты тоже, Джон, особенно с тех пор, как получил от ворот поворот от своей девушки — и вы, ребята, просто… Я не знаю… дали волю своему воображению.

Роджер кивнул, как будто ничего другого и не ожидал. Затем он повернулся к Хербу.

— А ты как думаешь? — спросил он его.

Херб встал и подтянул брючный ремень в своей обычной манере.

— Я думаю, нам надо пойти взглянуть на знаменитый плющ.

— Я тоже, — сказала Сандра.

— Вы ведь, ребята, на самом деле не верите в это, не так ли? — спросил Билл Гелб. В его голосе звучали одновременно удивление и тревога. — Я имею в виду, давайте пока не будем набирать 1-800-массовая истерия, ладно?

— Я ни в чем не уверена и ни во что не верю, — сказала Сандра. — Как-то так. Все, что я знаю наверняка, это то, что мне в голову пришла идея о книге шуток после того, как я там побывала. После того, как я почувствовала запах сдобного печенья. И вообще, почему в каморке уборщика пахнет так же, как в кухне моей бабушки?

— Может быть, по той же причине, почему в приемной пахнет чесноком, — предположил Билл. — Потому что эти ребята просто нас разыгрывают.

Я открыл было рот, чтобы сказать, что Сандра почувствовала запах печенья, а Херб запах тостов с джемом в каморке Риддли за день до того, как мы с Роджером съездили в Сентрал-Фолс, но прежде чем я успел это сделать, Билл спросил:

— Ты видела, что там повсюду растет плющ?

— Нет, но я не включала свет, — сказала она. — Я просто заглянула туда, а потом… Я не знаю… Я немного испугалась. Типа мне стало жутко или что-то в этом роде.

— Это было жутко, невзирая на запах бабушкиного печенья, или из-за него? — Спросил Билл. Как какой-то прокурор из телешоу, вбивающий гвозди в гроб незадачливого адвоката.

Сандра вызывающе посмотрела на него и ничего не ответила. Херб попытался взять ее за руку, но она одернулась.

Я тоже поднялся.

— Хватит болтать. Зачем описывать гостя, когда вы можете его увидеть?

Билл посмотрел на меня так, словно я умалишенный.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я думаю, что Джон в своей неподражаемой манере пытается выразить идею, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, — сказал Роджер. — Пойдем, посмотрим. И могу я предложить вам всем держать свои руки подальше от растения? Я не думаю, что оно может укусить — во всяком случае, не нас, — но я думаю, что нам следует быть осторожными.

Мне это показалось чертовски хорошим советом. Когда Роджер повел наш маленький отряд по коридору мимо наших кабинетов, я поймал себя на том, что вспоминаю последние слова кролика-генерала, произнесенные им в «Обитателях холмов» Ричарда Адамса[193]:

— Возвращайтесь, идиоты! Возвращайтесь! Собаки не опасны!

Когда мы добрались до того места, где коридор делает поворот налево, Билл произнес:

— Эй, подождите одну чертову минуту. — Его голос звучал весьма подозрительно. Словно он был, чем-то напуган.

— В чем дело, Уильям? — Спросил Херб с невинным видом. — Пахнет чем-то приятным?

— Попкорном, — сказал он. Его руки были сжаты в кулаки.

— Хороший запах, правда? — Мягко спросил Роджер.

Билл вздохнул. Его руки разжались… и вдруг его глаза наполнились слезами.

— Пахнет, как в «Нордике», — сказал он. — Кинотеатре «Нордика» во Фрипорте, штат Мэн. Именно туда мы частенько захаживали, когда я был ребенком и рос в Гейтс-Фолс. Он открывался только по выходным, и там всегда проводили сдвоенные сеансы. На потолке висели огромные деревянные вентиляторы, которые вращались во время представления… фьють, фьють, фьють… и там всегда продавали попкорн. Свежий попкорн с настоящим маслом в простом коричневом пакете. Для меня это всегда был запах воспоминаний. Я просто… или это шутка? Потому что если это так, скажите мне прямо сейчас.

— Это не шутка, — сказал я. — Я чувствую запах кофе. Марки «Файф-о-Клок», и сейчас, сильнее, чем когда-либо. Сандра, ты чувствуешь запах печенья?

Она посмотрела на меня мечтательным взглядом, и тут я понял, почему Херб от нее без ума (Да, мы все это знаем; я думаю, даже Риддли и Ла Шонда это знают; единственная, кто не знает этого, — сама Сандра). Потому что она была красивой.

— Нет, — сказала она, — я чувствую запах «Шалимара»[194]. Это были мои первые духи. Тетя Коретта подарила мне их на двенадцатилетие. Потом она посмотрела на Билла и тепло улыбнулась. — Именно так пахнут мои воспоминания. Духи «Шалимар».

— Херб? — Спросил я.

На мгновение мне показалось, что он не ответит. Его, кажется, задело то, как Сандра взглянула на Билла. Но потом он, должно быть, решил, что это не более чем простой мимолетный взгляд.

— Сегодня это не тост с джемом, — сказал он. — Сегодня это запах новой машины. Для меня это лучший запах на земле. С той поры, когда мне исполнилось семнадцать, и я не мог себе её позволить.

— Ты до сих пор не можешь себе её позволить, — сказала Сандра.

Херб вздохнул и пожал плечами.

— Да, но… свежий воск… новая кожа…

Я повернулся к Роджеру.

— А как насчет… — тут я замолчал. Билл был всего лишь на грани, но Роджер Уэйд откровенно плакал. Слезы текли по его лицу двумя беззвучными потоками.

— Сад моей матери, времен моего детства, — сказал он хриплым, сдавленным голосом. — Как я любил этот запах! И как я ее любил.

Сандра взяла его за плечи и легонько приобняла. Роджер вытер глаза рукавом и попытался улыбнуться. Вышло очень неплохо для того, кто только что вспомнил свою любимую покойную мать.

Теперь первым шел Билл. Я ему это позволил. Мы последовали за ним за угол, к двери с табличкой уборщик, той, что слева от фонтанчика. Он распахнул ее, начал было говорить что-то умное — это вполне могло быть «Выходи, выходи, где бы ты ни был» — но осекся. Его руки непроизвольно поднялись в защитном жесте, затем опустились.

— Святой Иисус, приди-ка-утром, — прошептал он, и мы все сгрудились вокруг него.

Вчера я писал в дневнике, что каморка Риддли превратилась в джунгли, но вчера я по-настоящему не понимал, что такое джунгли. Я знаю, что это звучит немного странно после моей поездки в оранжерею Тины Барфилд в Сентрал-Фолс, но это правда. Риддли больше не будет играть в кости с Биллом Гелбом, это я вам точно говорю. Теперь комната превратилась в плотную массу блестящих зеленых листьев и спутанных лоз, поднимающихся от пола до потолка. В ней все еще можно было увидеть несколько проблесков металла и дерева — ведро для швабры, ручка от метлы, — но это и все. Полки были погребены под зеленой массой. Люминесцентные лампы над головой были едва видны. Запахи, которые исходили от плюща, хотя и были хорошими, но слишком уж давили.

А потом раздался шум. Мы все его услышали. Что-то вроде шепота, приветственного выдоха.

Лавина из листьев и лоз упала к нашим ногам и растянулась по полу. Несколько усиков зазмеились по линолеуму. Скорость, с которой это произошло, была пугающей. Если бы ты моргнул, то пропустил, как сказал бы мой отец. Сандра закричала, и когда Херб приобнял ее за плечи, она, казалось, ничуть не возражала.

Билл шагнул вперед и отвел ногу назад, очевидно намереваясь пнуть извивающиеся лозы плюща обратно в каморку уборщика. Или попытаться. Роджер схватил его за плечо.

— Не делай этого! Оставь все как есть! Он не собирается причинять нам боль! Разве ты этого не чувствуешь? Разве ты не понимаешь это по запаху?

Билл остановился, я думаю, что он все понял. Мы зачаровано смотрели, как несколько усиков плюща взбираются по стене коридора. Некоторые из них начали исследовать серые стальные стенки питьевого фонтанчика, и когда я покидал офис этим вечером, фонтанчик был практически похоронен. Похоже, что те из нас, кто любил время от времени попить водички, теперь будут покупать «Эвиан» в «Смайлере».

Сандра присела на корточки и протянула руку, как протягивают руку незнакомой собаке, чтобы та ее обнюхала. Мне не нравилось видеть ее в таком положении, особенно когда она была так близко к зеленой лавине, которую мы выпустили из каморки уборщика. В его тени, так сказать. Я протянул руку, чтобы оттянуть ее назад, но Роджер меня остановил. На его лице играла странная улыбка.

— Позволь ей, — сказал он.

Лоза, толстая, как ветка, отделилась от плотного зеленого комка, только что выпавшего из дверного проема. Она, извиваясь, потянулась к Сандре, казалось, что лоза принюхивается. Затем она скользнула вокруг ее запястья, и Сандра ахнула. Херб шагнул вперед, но Роджер дернул его назад.

— Оставь ее в покое! Все в порядке! — сказал он.

— Клянешься?

Роджер так плотно сжал губы, что их почти не было видно.

— Нет, — тихо ответил он. — Но я так думаю.

— Все в порядке, — мечтательно произнесла Сандра. Она смотрела, как усик нежно скользил по ее обнаженной руке спиралью зеленого и коричневого цвета, словно лаская ее обнаженную кожу. Он был похож на какую-то экзотическую змею. — Говорит, что ОН — друг.

— Так и первые колонисты говорили индейцам, — мрачно сказал Билл.

— Он говорит, что любит меня, — сказала она почти восторженно.

Мы смотрели, как кончик шевелящегося усика скользнул под короткий рукав ее блузки. Маленький зеленый листок возле кончика проник следующим, немного приподняв ткань. Это было все равно, что наблюдать за работой какого-то новомодного индийского факира, заклинателя растений вместо заклинателя змей.

— ОН говорит, что любит нас всех. И ОН говорит…

Еще один усик свободно обвился вокруг ее колена, а затем мягко скользнул вниз по икре.

— ОН говорит, что не хватает еще одного, — сказал Херб. Я оглянулся и увидел, что туфли Херба исчезли. Он стоял по щиколотку в плюще.

Мы с Роджером подошли к дверному проему и оставались там, пока листья не коснулись наших пальто. Я подумал, как легко будет этой твари схватить нас за галстуки. Пара длинных жестких рывков и престо — пара редакторов, задушенных собственными галстуками. Затем несколько витков плюща обвились вокруг моих запястий свободными браслетами, и все эти параноидальные, пугающие мысли исчезли.

Теперь, сидя за письменным столом в своей квартире и стуча по клавишам старой пишущей машинки (пышущей, как печка, извините за сравнение), я не могу точно вспомнить, что было дальше… за исключением того, что он был теплым и успокаивающим и более чем приятным. Это было чудесно, как теплая ванна, когда болит спина, или кусочки льда, когда горло горит и рот пересох.

Что увидел бы посторонний, я не знаю. Вероятно, не так уж много, если Тина Барфилд сказала правду, когда говорила, что никто, кроме нас, этого не увидит; скорее всего, пятерых слегка неряшливых редакторов, четверо из которых были молоды (Херб, которому уже за пятьдесят, выглядел бы молодо за столом для совещаний более респектабельного издательства, где возраст большинства редакторов, кажется, колеблется между шестидесятью пятью и «покойник»), стоящих у двери каморки уборщика.

Мы видели его. Растение. Зенит, плющ обыкновенный. Теперь он, то слегка сжимая, то расслабляя кольца, проникал прямо через нас, ощупывая коридор своими усиками и взбираясь по стенам своими лозами, такой же нетерпеливый и резвый, как жеребенок, выпущенный из конюшни теплым майским утром. Он захватил обе руки Сандры, мои запястья, ноги Билла и Херба. Роджер отрастил на шее зеленое ожерелье, и, казалось, совсем об этом не беспокоился.

Мы видели все это и испытали на себе. Физический факт происходящего и успокаивающее душевное тепло. Он, казалось, испытывал нас на прочность, при этом объединяя и превращая в маленький, но совершенный ментальный хор. И да, я говорю именно то, что, думаю: пока мы стояли там, в тисках этих тонких, но крепких усиков, между нами существовала телепатическая связь. Мы заглядывали в сердца и умы друг друга. Не знаю, почему меня это так удивляет после всего того, что произошло, — например, вчера я видел мертвеца, читающего газету, — но так и было.

Зенит спрашивал о Риддли. Казалось, у него был особый интерес к человеку, который его принял, дал ему место для роста и достаточно воды, чтобы начать новую жизнь. Мы заверили его (его?) в нашем общем хоре голосом, что с Риддли все в порядке, Риддли уехал, но скоро вернется. Плющ выглядел удовлетворенным. Усики, удерживающие наши руки и ноги (не говоря уже о шее Роджера), ослабили хватку. Некоторые упали на пол, другие просто отпрянули назад.

— Пошли, — тихо сказал Роджер. — Пошли отсюда.

Но какое-то время мы просто стояли и удивлено смотрели на него. Я вспомнил, как Тина Барфилд велела нам дать растению душ из ДДТ, когда мы с ним закончим, когда мы получим от него то, что нам нужно, и на мгновение я даже обрадовался, что она мертва. «Бессердечная сука заслуживает смерти», подумал я. Говорить об убийстве чего-то столь могущественного и в то же время столь очевидно ручного и дружелюбного… если отбросить корыстные мотивы, это было просто отвратительно.

— Хорошо, — наконец сказала Сандра. — Двигаем отсюда, ребята.

— Я в это не верю, — сказал Билл. — Я вижу это, но не верю.

Но мы знали, что он верил. Мы видели это и чувствовали в его сознании.

— А как насчет двери? — Спросил Херб. — Пусть будет открытой или закрыть?

— Не смей ее закрывать, — возмутилась Сандра. — Если ты это сделаешь, то отрежешь несколько маленьких лоз.

Херб отступил от двери и посмотрел на Билла.

— Ты удостоверился, Фома неверующий?

— Ты же знаешь, что да, — ответил Билл. — Только не надо тыкать меня носом, ладно?

— Никто никуда тебя тыкать не будет, — резко сказал Роджер. — У нас есть дела поважнее. А теперь пошли.

Он повел нас обратно в редакцию, на ходу поправляя галстук и засовывая его за пояс. Я остановился только один раз, в центре коридора, и оглянулся. Я был уверен, что плющ исчезнет, что все это было какой-то дурацкой пятимерной галлюцинацией, но он все еще был там, зеленый поток листьев и коричневатый клубок гибких лоз, многие из которых теперь ползли вверх по стене.

— Поразительно, — выдохнул Херб рядом со мной.

— Да, — сказал я.

— И все то, что случилось в Род-Айленде? Все это… правда?

— Все это правда, — согласился я.

— Пошли, — позвал Роджер. — Нам нужно о многом поговорить.

Я начал было идти, но тут Херб схватил меня за руку.

— Я уже почти сожалею, что старина «Стальные Яйца» мертв, — сказал он. — Ты можешь себе представить, как нечто подобное могло бы взорвать его мозг?

Я ничего на это не ответил, но думаю, разнесло бы напрочь, как и большая часть того, что было написано в письме Тины Барфилд.

Мы вернулись в кабинет Роджера, Роджер сел за свой стол, я — в кресло рядом с ним, Сандра села в свое кресло, Билл и Херб снова расположились на ковре, вытянув ноги и прислонившись спинами к стене.

— Есть вопросы? — Спросил Роджер, и мы все покачали головами. Кто-то, читающий этот дневник — иными словами, кто-то, не вовлеченный в эти события, — несомненно, сочтет это невероятным: как, во имя всего святого, не возникло никаких вопросов? Как мы смогли избежать того, чтобы провести остаток утра, в рассуждениях о невидимых мирах? А скорее всего, занять этими разговорами весь рабочий день?

Ответ прост: это был результат слияния наших разумов. Мы пришли к такому уровню взаимопонимания, на которое не многие были способны. И еще один немаловажный факт: у нас был бизнес, который мы могли спасти — наши продуктовые талоны, — если сумеем быстро спуститься с небес на землю. Спускаться с небес на землю, как мне кажется, стало легче с тех пор, как меня бросила Рут, — возможно, дальше уйдет и многословие. Во всяком случае, я на это надеюсь. Я расскажу вам кое-что о легендарных талонах на питание, раз уж я об этом заговорил. Вы начинаете беспокоиться, когда перед вами замаячит перспектива их потери, но вы не станете предпринимать никаких отчаянных попыток, пока вас не поставят прямо перед фактом их потери, и не поймете, что их еще можно спасти. Если, конечно, будете двигаться очень быстро и не споткнетесь. Фатализм — вот настоящий двигатель прогресса. Раньше я этого не знал, но теперь знаю точно.

И еще одна вещь, связанная с «без вопросов». Люди могут привыкнуть к чему угодно — к квадриплегии[195], потере волос, раку, даже к тому, что ваша любимая единственная дочь только что присоединилась к кришнаитам и в настоящее время пребывает вместе с ними в «Стэплтон Интернэшнл»[196], разодетая в красивую оранжевую пижаму. Мы ко всему привыкаем. Невидимый, вызывающий телепатию плющ — это еще одна вещь, к которой нужно привыкнуть. О последствиях, возможно, мы побеспокоимся позже. А сейчас у нас есть парочка книг, над которыми нужно поработать: «Самые больные шутки в мире» и «Дьявольский Генерал».

Единственный из нас, у кого были проблемы с программой на ближайшее будущее, — это Херб Портер, и его рассеянность не имела ничего общего с Зенитом, плющом обыкновенным. По крайней мере, не напрямую. Он продолжал бросать укоризненные, недоуменные взгляды на Сандру, и благодаря слиянию разумов я знал почему. Билл и Роджер тоже знали. Похоже, что в последние полгода или около того мистер Риддли Уокер из «Жопы Мира», штат Алабама, в «Зенит Хаус» не только полы воском натирал.

— Херб? — Спросил Роджер. — Ты с нами или против нас?

Херб резко дернулся, как человек, который только что пробудился ото сна.

— А? Да! Ну, конечно же!

— Я так не думаю. Но я хочу, чтобы ты был с нами. Добротный барк «Зенит» дал чертовски неприятную течь, если ты еще не заметил. Если мы хотим, чтобы он не утонул, нам нужны все руки у насосов. И ни одного хрена в такелаже. Ты меня понимаешь?

— Я все понял, — угрюмо сказал Херб.

Сандра тем временем бросила на него взгляд, в котором не было ничего, кроме недоумения. Я думаю, она знает то, что знает Херб (и что знаем все мы). Она просто не может понять, почему Херба это так волнует. Мужчины не понимают женщин, я знаю, что это правда… но женщины еще больше не понимают мужчин. А если бы понимали, то вряд ли захотели бы иметь с нами что-то общее.

— Хорошо, — сказал Роджер, — может быть, ты расскажешь нам, как продвигаются дела с книгой о генерале Хекслере?

К радости и изумлению Роджера, для публикации биографии «Стальных Яиц» было сделано очень много, причем за очень короткое время. Пока мы с Роджером были в Сентрал-Фолс, Херб Портер время даром не терял. Он не только нанял Оливию Баркер в качестве литературного раба для «Дьявольского Генерала», но и получил от нее торжественное обещание доставить в редакцию первый черновик из шестидесяти тысяч слов всего за три недели.

Сказать, что я был удивлен этими быстрыми движениями, было бы слишком мягко. По моему предыдущему опыту, Херб Портер двигается быстро только тогда, когда Риддли идет по коридору и кричит: «У Дей пончики на кухни, ани прост прикрасны! У Дей пончики на кухни, ани прост прикрасны!»

— Три недели, приятель, ну, не знаю, — с сомнением ответил Билл. — Не слишком верится, ведь у Оливии есть одна маленькая проблема. — Он изобразил, что проглотил горсть таблеток.

— В том то и прелесть, — сказал Херб. — Мадемуазель Баркер чиста, по крайней мере, в настоящее время. Она ходит на эти собрания и все такое. Ты же знаешь, она была самым быстрым литературным рабом, когда не употребляла.

— Когда была чистой, то да, — сказал я. — По крайней мере, так было раньше.

— Как ты думаешь, она сможет оставаться чистой еще три недели?

— Она останется чистой, — мрачно сказал Херб. — Следующие три недели я буду лично контролировать Оливию Баркер. Я буду звонить ей по три раза в день. И если услышу хотя бы одно невнятное «С», я тут же отправлюсь к ней с желудочным зондом. И клизмой.

— Избавь нас от подробностей, — сказала Сандра, поморщившись.

Херб не обратил на нее внимания.

— Но это еще не все. Подождите.

Он выскочил из комнаты, пересек коридор, направился к знаменитому шкафу в его кабинете (на стене висела фотография генерала Энтони Хекслера размером с плакат, в которую Херб бросал дротики, когда ему становилось скучно), и вернулся оттуда с пачкой бумаги. Он выглядел нехарактерно застенчивым, когда вручал их Роджеру.

Вместо того чтобы взглянуть на рукопись — потому что, конечно же, это была она, — Роджер посмотрел на Херба, подняв брови.

На мгновение мне показалось, что у Херба аллергическая реакция, возможно, из-за некоторой чувствительности кожи к листьям плюща. Потом я понял, что он просто покраснел. Я видел это, но эта ситуация все еще кажется мне чуждой, как вид Клинта Иствуда, рыдающего на коленях у своей мамочки.

— Это моя часть «Дьявольского Генерала» — отчет о деле с книгой «Двадцать цветов-телепатов в саду», — сказал Херб. — Вообще-то, я думаю, что это уже готово к публикации. Только около тридцати процентов из написанного здесь — правда — я никогда не дрался со «Стальными Яйцами» и уж тем более никогда не ставил его на колени, когда он появился здесь, размахивая ножом, но…

Это верно, — подумал я, — ведь Хекслер, насколько нам известно, вообще здесь не появлялся.

— …но чтиво весьма занятное. Я… На меня нашло вдохновение. Херб на мгновение опустил голову, словно мысль о вдохновении показалась ему чем-то постыдным. Затем он снова поднял голову и вызывающе оглядел нас. — Кроме того, этот чертов псих мертв, и я не жду никаких неприятностей от его сестры, особенно если мы пригласим её сюда, попросим помочь с книгой, и подсунем ей пару сотен… ну, назовем это творческой помощью.

Роджер просматривал страницы, которые вручил ему Херб, почти не обращая внимания на этот словесный понос.

— Херб, — сказал он. — Боже милостивый, здесь же тридцать восемь страниц. Это почти десять тысяч слов. Когда ты это написал?

— Вчера вечером, — сказал он, снова глядя в пол. Его щеки горели ярче, чем когда-либо. — Я же сказал, что на меня нашло вдохновение.

Сандра и Билл выглядели впечатленными, но не настолько, как я. Насколько мне известно, только Томас Вулф[197] писал по десять тысяч слов в день. Конечно же, это затмило все мои жалкие постукивания по этому «Оливетти». И когда Роджер снова пролистал страницы, я увидел меньше дюжины зачеркиваний и взаимосвязей. Боже, на него, должно быть, действительно нашло вдохновение.

— Это потрясающе, Херб, — сказал Роджер, и в его голосе не было сомнений в искренности. — Если все будет в порядке — основываясь на твоих записках и резюме, у меня есть все основания полагать, что так оно и будет, — то это будет сердцем книги. — Херб снова покраснел, на этот раз, как мне кажется, от удовольствия.

Сандра смотрела на его рукопись.

— Херб, ты думаешь, что пишешь так быстро потому… ты не думаешь, что это как-то связано… ну ты понимаешь…

— Конечно, — сказал Билл. — Должна быть связь. Как думаешь, Херб?

Я видел, что Херб борется, желая приписать себе десять тысяч слов, которые должны были составить драматическое сердце «Дьявольского Генерала», а затем (клянусь, это правда) я почувствовал, что его мысли обратились к растению, к его впечатляющему богатству, когда Билл Гелб рывком открыл дверь, и оно выползло из каморки.

— Конечно же, это все плющ, — сказал он. — Я имею в виду, что должна быть какая-то связь. Я еще никогда в жизни не писал ничего настолько хорошего.

И я могу догадаться, кто был героем этой пьесы, но я предпочел держать рот на замке. По крайней мере, по этому поводу. С другой стороны, я счел благоразумным открыть новую тему.

— В письме Тины Барфилд ко мне, — сказал я, — она писала, что когда мы прочтем о смерти Карлоса, мы не должны этому верить.

Еще она писала: Как и генерала. И я добавил:

— Как и генерала.

— Это полная и абсолютная чушь, — сказал Херб, но в его голосе звучало беспокойство, и большая часть румянца исчезла с его щек. — Парень залез в чертову газовую печь и устроил себе викинговские похороны. Полицейские нашли его золотые зубы, на каждом из которых был выгравирован номер 7 — 7-я армия. И если этого недостаточно, они также нашли зажигалку, которую ему подарил Дуглас Мак Артур. Он никогда бы с ней не расстался. Никогда.

— Да, может быть, он и мертв, — сказал Билл. — По словам Роджера и Джона, этот парень Кин тоже был мертв, но он был достаточно жив, чтобы читать объявления о продаже подержанных автомобилей в газете.

— Но мистеру Кину вырвали сердце, — сказал Херб. Он говорил почти небрежно, как будто вырвать сердце было примерно то же самое, что оторвать заусениц об защелку багажника своей машины. — От Стальных Яиц не осталось ничего, кроме пепла, зубов и нескольких костей.

— Но ведь есть еще и тульпы, — напомнил ему Роджер. Все мы сидели вокруг и обсуждали все это с абсолютным спокойствием, как будто это был сюжет новейшей книги Энтони Ла Скорбии.

— А что такое тульпа? — Спросил Билл.

— Не знаю, — ответил Роджер, — но завтра обязательно узнаю.

— А как ты это сделаешь?

— От тебя. Потому что ты отправишься исследовать этот предмет в Нью-Йоркскую публичную библиотеку, прежде чем уйдешь домой сегодня вечером.

Билл застонал.

— Роджер, это несправедливо! Если и есть какая-то военизированная тульпа, то это тульпа Херба.

— Тем не менее, это исследование будет твоим детищем, — сказал Роджер и сурово посмотрел на Билла. — У Сандры есть книжка с шутками, а у Херба — книжка с психом. Ты тоже должен где-то почерпнуть вдохновение. А пока этого не произошло, я надеюсь, что ты детально вникнешь в чудесный мир тульпы.

— А как же он? — Угрюмо спросил Билл. Тот, на кого он смотрел, был ваш покорный слуга.

— У Джона тоже есть проект, — сказал ему Роджер. — Не так ли, Джон?

— Именно так, — ответил я, снова напоминая себе, что не стоит возвращаться домой, не занырнув обратно в пыльную атмосферу комнаты, где хранится почтовая корреспонденция хотя бы еще раз. По словам Тины, то, что я искал, было в фиолетовой коробке, на нижней полке, ближе к углу.

Нет, если верить Тине, то не по её словам.

По словам Уиджи.

— Пора за работу, — сказал Роджер, — но я хочу высказать три замечания, прежде чем отпущу вас. Во-первых: Вы должны держаться подальше от каморки уборщика, как бы вас к ней ни тянуло. Если желание станет слишком сильным, сделайте то, что делают алкаши: позвоните кому-нибудь, у кого может быть такая же проблема, и говорите об этом, пока желание не пройдет. Понятно?

Он обвел нас взглядом: Сандру, которая сидела чопорная и аккуратная, как первокурсница на первом приеме в женском обществе, Херба и Билла, бок о бок мостившихся на полу, Мистера Толстого и Мистера Худого. Голубоглазый взгляд Роджера коснулся меня последним. Никто из нас не произнес ни слова вслух, но Роджер все равно нас услышал. Именно так сейчас все и происходит в «Зенит Хаус». Это удивительно, и большинство людей, без сомнения, сочли бы это абсолютно невероятным, но так оно и было. К лучшему или к худшему. И поскольку он услышал именно то, что хотел, Роджер кивнул и откинулся на спинку стула, немного расслабившись.

— Второе: Возможно, вам захочется рассказать кому-нибудь за пределами этого офиса о том, что здесь произошло… то, что происходит. Я призываю вас от всего сердца не делать этого.

Ему не нужно было об этом беспокоиться. Мы этого не сделаем, никто из нас. Это обычная человеческая натура — желать доверить кому-нибудь великую и удивительную тайну, в которую ты был посвящен, но только не в этот раз. Мне не нужна была телепатия, чтобы это понять; я видел это в их глазах. И я вспомнил кое-что довольно неприятное из своего детства. Был один парень, который жил через улицу от меня, далеко не самый лучший в мире парень — Томми Фланнаган. Он был тощ, как жердь. У него была сестра, возможно, на год или два младше, которая весила намного больше его. И иногда он гонялся за ней до тех пор, пока она не начинала плакать, крича: «Жадина-говядина-соленый-огурец-по-полу-валяется-никто-его-не ест!» Не знаю, была ли бедняжка Дженни Фланнаган жадиной или нет, но я знаю, что мы именно так и выглядели в тот момент, все пятеро: кучка жадных редакторов, сидящих в кабинете Роджера Уэйда.

Эта картина преследует меня, потому что я уверен, что она была и на моем лице. Растение чувствует себя хорошо. От него исходят приятные запахи. Его прикосновение не скользкое, не отталкивающее, оно похоже на ласку. Живительную ласку. Сидя сейчас здесь, с опущенными глазами после очередного долгого дня (а мне еще нужно почитать, если я когда-нибудь смогу закончить эту запись), я жалею, что не могу почувствовать это снова. Я знаю, что это оживит меня, взбодрит и оживит. И все же, некоторые наркотики также заставляют вас чувствовать себя хорошо, не так ли? Даже когда они убивают вас, они заставляют чувствовать себя хорошо. Может быть, это чепуха, пуританский пережиток, как расовая память, а может быть, и нет. Я просто не знаю. И на данный момент, я думаю, это не имеет значения. Еще…

Жадина-говядина-соленый-огурец-по-полу-валяется-никто-его-не ест!

В кабинете на мгновение воцарилась тишина, а потом Сандра сказала:

— Никто не собирается ничего никому говорить, Роджер.

Билл:

— Речь идет не только о спасении наших рабочих мест на этом паршивом целлюлозном комбинате.

Херб:

— Мы хотим вставить этому уроду Эндерсу так же сильно, как и ты, Роджер. Уж поверь.

— Ладно, — сказал Роджер. — Согласен. И это подводит меня к последнему замечанию. Джон ведет дневник.

Я чуть не выпрыгнул из кресла, и начал было спрашивать, откуда он это знает — я ему об этом не говорил, — но потом понял, что это не к месту. Благодаря Зениту, растущему там, в обители Риддли Уокера, мы теперь много знаем друг о друге. Вероятно, даже больше, чем нам нужно.

— Это хорошая идея, — продолжил Роджер. — Я предлагаю всем вам начать вести дневники.

— Если мы действительно собираемся запустить в производство кучу новых книг, я не думаю, что у меня будет время даже чтобы вымыть голову, — проворчала Сандра. Как будто ей поручили редактировать только что обнаруженную рукопись Джеймса Джойса[198] вместо «Самых больных шуток в мире».

— Тем не менее, я настоятельно рекомендую вам выкроить для этого время, — сказал Роджер. — Рукописные дневники, возможно, и не будут иметь никакой ценности, если все пойдет так, как мы надеемся, но они могут оказаться бесценными, если этого не произойдет… ведь, скажем так, у нас нет четкого представления о том, с какими силами мы здесь играем.

— Тот, кто хватает тигра за хвост, не должен его отпускать, — сказал Билл.

Он заговорил каким-то зловещим бормотанием.

— Чепуха, — сказала Сандра. — Это всего лишь растение. Никаких проблем. Я чувствую это всеми фибрами души.

— Многие думали, что Адольф Гитлер — это простой маргинал, — сказал я, чем заслужил резкий взгляд сеньориты.

— Я все время возвращаюсь к тому, что сказала Барфилд о том, что растению нужна кровь, чтобы по-настоящему развернуться, — сказал Роджер. — Кровь зла или кровь безумия. Мне это не понятно, и уж тем более, мне это не нравится. Мысль о том, что мы выращиваем вампирскую виноградную лозу в каморке уборщика…

— И уже не только в каморке уборщика, — добавил я, заработав новые неприязненные взгляды Сандры и Херба, а также озадаченный и несколько встревоженный взгляд Билла.

— Я бы предпочел, чтобы он вообще не пробовал кровь, вот и все, — сказал Роджер. — Дела идут достаточно хорошо, чтобы удовлетворить наши текущие цели. — Он прочистил горло. — Я думаю, что мы тут играем со взрывчаткой, ребята, и в таком деле, как это, учет может пригодиться. Записки и записи в дневник — это все, о чем я прошу.

— Если их когда-нибудь прочтут в суде, — дневники и записки, посвященные этому делу, — они, скорее всего, приведет нас в «Дубовую Бухту», — сказал Херб. — Это та самая дурка, откуда сбежал старый добрый генерал «Стальные Яйца», на случай, если кто-нибудь из вас забыл.

— Лучше «Дубовая Бухта», чем Аттика, — сказал я.

— Это утешает, Джон, — сказала Сандра. — Это очень утешительно.

— Не волнуйся, милая, — сказал Билл, протягивая руку и похлопывая ее по щиколотке. — Я думаю, они направляют дам в Оссининг.[199]

— Да, — ответила она. — Где я смогу открыть для себя радости сапфической[200] любви с трехсотфунтовой байкерской цыпочкой.

— Прекратите, вы все, — нетерпеливо сказал Роджер. — Это простая предосторожность, вот и все. В этом пока нет ничего плохого. И не будет, если мы будем осторожны.

Только тогда я понял, как отчаянно Роджер хочет вытащить «Зенит Хаус», теперь, когда у него появился шанс. Как сильно он хочет спасти свою репутацию, когда есть реальный шанс ее спасти. Я снова вспомнил, как кролик-генерал кричал: «Возвращайтесь, идиоты! Возвращайтесь! Собаки не опасны!»

Я думаю, что в ближайшие дни и недели Роджер Уэйд будет пристально за нами наблюдать. И остальные тоже. И я, конечно, куда же мне деться.

Может быть, я — больше всех.

— Я думаю, что уже готов к небольшому отпуску в «Дубовой Бухте», — Сказал Билл. — У меня такое чувство, будто я читаю ваши мысли, а это, должно быть, безумие.

Никто ничего не сказал. Да и это было не нужно.

Дорогой дневник, мы уже это проходили.

Остаток дня я провел, восстанавливая в большей или меньшей мере обычный порядок вещей. Я убрал длинную, скучную сцену званого обеда из последнего опуса Оливии о пустельге и, помятуя о покойной Великой Тине Барфилд, оставил грубую сексуальную сцену, которая была действительно грубой (в какой-то момент тупой предмет вставляется в маловероятное место с маловероятными, экстатическими результатами). Я разыскал консультанта по кулинарии в Нью-Йоркской публичной библиотеке, и она согласилась за четыреста долларов (которые мы с трудом могли себе позволить) просмотреть рецепты в «Джанет Фристоун-Лав», нашей новой кулинарной книге, и попытаться убедить меня, что там нет ничего ядовитого. Кулинарные книги всегда приносят доход, даже плохие, но мало кто за пределами этого сумасшедшего бизнеса понимает, что они также могут быть опасны: несколько странных ингредиентов, и люди могут умереть. Смешно, но такое случается. Я сходил на ланч с Джинки Карстерс, которая могла бы новелизировать этот лесбо-вампирский кусок дерьма, с которым у нас возникли проблемы (бургеры в «Бургер Хэйвен», в настоящее время довольно претенциозное заведение), и выпил после работы с Родни Славински, который пишет вестерны о Хладнокровном Дентоне под именем Барта И. Стрейча. Хладнокровного не приняли в США, но по какой-то причине он нашел свою аудиторию на рынках Франции, Германии и Японии. Мы были рады им в этом помочь. Эх, жадина-говядина, соленый огурец.

Перед встречей с Родни, — веселым ковбоем-геем, пардон за мой французский — я зашел в комнату, где хранится почтовая корреспонденция. Чтобы туда добраться, мне пришлось перешагнуть через скрученную, переплетенную циновку из стеблей и лоз плюща. Это можно было сделать, фактически не наступая на них, за что я был благодарен. Последнее, что мне было нужно в три часа дня, — это болезненный крик экстрасенсорного плюща, страдающего от тяжелой поступи моих ног.

Сейчас Зенит, кажется, разрастался вверх по стене по обе стороны от каморки уборщика, образуя сложное сплетение из зеленого и коричневого цветов, через который просматривались геометрические узоры обоев приятного кремового цвета. На этот раз я не слышал его вздоха, но могу поклясться, что слышал его дыхание, теплое, глубокое и успокаивающее, как раз на пределе слышимости. И снова запахло, но на этот раз не кофе, а жимолостью. У меня остались приятные детские воспоминания и об этом запахе; жимолость окружала библиотеку, где я провел много счастливых часов в отроческие времена. И когда я проходил мимо, один усик плюща протянулся и коснулась моей щеки. Это было не просто прикосновение. Это была ласка. Есть одна по-настоящему великая вещь, которую я обнаружил в ведении дневника: я могу быть здесь честным, как нигде больше, в данном случае достаточно честным, чтобы сказать, что это прикосновение заставило меня вспомнить о Рут, которая раньше именно так ко мне и прикасалась.

Я стоял совершенно спокойно, в то время как этот тонкий стебелек скользнул к моему виску, провел по моей брови, а затем отстранился. Когда это произошло, у меня в голове промелькнула очень ясная мысль, и я уверен, что пришла она от Зенита, а не из глубин моего подсознания:

Найди фиолетовую коробку.

Обнаружить её посчастливилось, именно там, где Барфилд — или ее спиритическая доска Уиджа — мне и рассказывала: в дальнем углу на нижней полке, за парой огромных почтовых ящиков, с уже расслоившимися стенками. Это была та самая коробка, в которой продается печатная бумага среднего качества. Отправитель — некто Джеймс Солтуорти из Квинса — просто заклеил её скотчем и налепил почтовую марку поверх фирменного знака и логотипа «Регланд бонд». Его почтовый адрес находился в левом верхнем углу, на другой наклейке. Я думаю, это просто удивительно, что на почте приняли такую посылку и смогли доставить ее сюда, но они это сделали, и теперь все это мое.

Сидя на полу в почтовой комнате, вдыхая запах пыли и жимолости, я разорвал скотч и поднял крышку коробки. Внутри находилось, насколько я могу судить, около четырехсот страницы рукописи, венчавшейся титульным листом, на котором было написано:

ПОСЛЕДНИЙ ВЫЖИВШИЙ

Джеймс Солтуорти

И, в дальнем углу:

Продажа прав только по Северной Америке

Литературный Агент: Сам себе агент

Приблизительно 195 000 слов

Там также было письмо, адресованное: редактору — или тому, кто отправляет эти вещи туда, откуда они пришли. Как и в случае с письмом Тины Барфилд, я его прикладываю. Я не собираюсь критиковать или анализировать его здесь, нет никаких причин это делать. Писатели, которые пытались опубликовать свои книги в течение длительного периода времени — пять лет, иногда десять лет, а однажды, по моему опыту, целых пятнадцать лет, которые имеют на своем счету не менее десяти неопубликованных романов, три из которых очень длинные, — разделяют подобный тон, который я бы описал как тонкий саможалостливый цинизм, натянутый на колодец растущего отчаяния и, во многих случаях, истерии. В моем воображении, которое, вероятно, слишком живо, эти люди всегда кажутся шахтерами, которые каким-то образом пережили ужасный обвал, людьми, запертыми в ловушке в полной темноте и кричащими: «Есть ли там кто-нибудь? Пожалуйста, ответьте? Кто-нибудь меня слышит?»

Когда я складывал письмо обратно в конверт, то подумал, что если когда-нибудь и было имя, которое звучало так, как будто оно должно принадлежать писателю, так это Джеймс Солтуорти. Моей следующей мыслью было: накрыть крышкой коробку с рукописью и оставить все, что было под титульным листом, хорошее там оно или плохое, до той поры, пока я не вернусь домой. Но в большинстве из нас есть что-то от Пандоры, и я не смог удержаться, чтобы не заглянуть под титульный лист. И прежде чем до меня это дошло, я уже успел прочитать первые восемь или девять страниц. Рукопись читалась так легко, так естественно. Она не могла быть так хороша, как кажется, я это точно знаю, иначе её бы здесь не было. И все же какая-то темная часть меня нашептывала, что это может быть и не так. Солтуорти был одновременно и писателем и литературным агентом, а писатели, которые этим занимаются, подобны адвокатам, защищающим самими себя: у них в клиентах дураки.

Страницы, которые я прочел, были настолько хороши, что я просто сгорал от любопытства и желания прочитать остальное по дороге из офиса домой; мои мысли постоянно возвращались к Трейси Нордстрому, очаровательному психу, который, по-видимому, был главным героем Солтуорти. В моей голове шла война: по одну сторону битвы была армия Надежды, по другую — армия Цинизма. Этот конфликт, я чувствую, разрешится в течение двух часов между сейчас и полуночью, когда я действительно буду вынужден лечь спать. Но прежде чем я поменяю стул на кухне рядом с пишущей машинкой на кресло в гостиной моей квартиры для чтения рукописи, я должен еще кое-что добавить.

Когда я встал с фиолетовой коробкой Солтуорти под мышкой, то заметил, что Зенит, плющ обыкновенный пробил стену между каморкой уборщика и комнатой, где хранится почтовая корреспонденция, по меньшей мере, в трех десятках мест. На этой стене располагались десять стальных полок, простые серые утилитарные вещи, которые теперь были совершенно пусты — в моем пост-рутском рабочем энтузиазме я полностью их очистил, не найдя ни одной вещи, даже отдаленно стоящей публикации. В большинстве случаев там была даже не просто некомпетентность — скучное повествование и скучная проза — а откровенная безграмотность. Не одна, а сразу несколько рукописей, заполнявших эти серые полки, были нацарапаны карандашом.

Но все это в сторону. Я просто хочу сказать, что я мог видеть эту стену, потому что стопки и нагромождения коробок, пакетов и почтовых ящиков исчезли. Кремовый гипсокартон теперь был пронизан галактикой зеленых звезд. Во многих случаях кончики лоз плюща только начали проникать сквозь гипсокартон, но в некоторых случаях длинные и хрупкие змеи уже проскользнули внутрь. Они разрастались вдоль пустых стальных полок, пересекались, переплетались, то поднимаясь, то опускаясь. Другими словами, исследовали новые территории. Большинство листьев были плотно свернуты, как спящие младенцы, но некоторые уже начали раскрываться. У меня возникло сильное подозрение, что через неделю-другую, самое большее через месяц, комната, где хранится почтовая корреспонденция будет так же заполнена Зенитом, как сейчас каморка Риддли.

Что приводит к забавному, но вполне обоснованному вопросу: куда мы посадим Риддли, когда он вернется? И что именно он будет делать?

Достаточно. Пора ознакомиться с содержимым коробки Джеймса Солтуорти.

2 апреля 1981 года

Боже мой. О, боже мой! Я чувствую себя как человек, который окунул свою леску в маленький деревенский ручеек и ухитрился подцепить Моби Дика[201]. Я даже набрал первые пять цифр номера Роджера Уэйда, прежде чем сообразил, что уже два часа гребаного утра. Придется подождать, но я не знаю, как мне это удастся. Я чувствую, что вот-вот взорвусь. Имена и названия книг продолжают танцевать в моей голове. «Нагие и мертвые» Нормана Мейлера. «Округ Рэйнтри» Росс Локридж. «Пейтон-Плейс» Грейс Металиус. «Крестный отец» Марио Пьюзо. «Экзорцист» Уильяма Питера Блэтти. «Челюсти» Питера Бенчли. Разные книги, разные писатели, некоторые очень хорошие, некоторые просто компетентные, но все они создали своего рода энергетик, — истории, которые миллионы людей просто обязаны были прочитать. «Последний выживший» Солтуорти очень точно вписывается в эту группу. В этом нет никаких сомнений, черт побери. Я не думаю, что обнаружил шедевр, но я точно знаю, что нашел очередную большую вещь.

Если мы позволим этому ускользнуть из наших рук, я застрелюсь.

Нет.

Я войду в каморку Риддли и попрошу Зенит, чтобы он задушил меня.

Боже мой, какая невероятная книга. Какая невероятная история.

19 февраля 1981 года

Редакционному персоналу иили отделу обработки почты,

Издательство «Зенит Хаус»

Парк Авеню Саут, дом 490

Город Нью-Йорк, штат Нью-Йорк, 10017

РЕДАКТОРУ — ИЛИ ТОМУ, КТО ОТПРАВЛЯЕТ ЭТИ ВЕЩИ ТУДА, ОТКУДА ОНИ ПРИШЛИ.

Меня зовут Джеймс Солтуорти, и прилагаемая коробка содержит рукопись, написанную лично мной. «Последний выживший» — роман, действие которого происходит через пять лет после того, как я его написал в 1977 году, и теперь, клянусь Богом, это будущее почти наступило! Похоже на неприличную шутку. Этот роман, который был изучен со всех сторон, как моей женой, так и моим начальником (я преподаю английский язык в 5-м классе школы Пресвятой Богородицы в Квинсе), был в общей сложности у двадцати трех издателей. Наверное, мне не следовало бы говорить вам об этом, но поскольку «Зенит Хаус» — последнее пристанище этой рукописи в том, что было долгой и чрезвычайно скучной поездкой в никуда, я решил «немного выпустить пар», как мы обычно говорили в сексуальных шестидесятых, времени, когда каждый из нас думал, что вынашивает, по меньшей мере, один великий роман.

Я предполагаю, что в нескольких издательствах, где побывал «Последний выживший», он был чем-то вроде нежеланного зятя, от которого вы стремитесь избавиться как можно скорее, хотя иногда его действительно читали (точнее сказать — частично читали). Из «Даблдей» пришел ответ: «Мы ищем более оптимистичную фантастику». Привет! Из «Липпинкотта»: «Написано неплохо, но персонажи неприятные, а сюжет откровенно невероятный». Мазл тов![202] Из «Патнэма» пришло это старое доброе: «Мы больше не рассматриваем неагентированный материал». Ура! Агенты, шмагенты. Мой первый умирал у меня на глазах — ему был восемьдесят один год, и он впал в маразм. Второй был мошенником. Третий сказал, что ему нравится мой роман, а потом предложил мне прикупить что-нибудь из «Амвея»[203].

Я прилагаю 5.00 долларов почтового сбора за возврат посылки. Если вы воспользуетесь ими, чтобы вернуть мне мой роман после того, как закончите его не читать, просто прекрасно. Если вы захотите купить на них пару банок пива, все, что я могу на это сказать: Привет! Мазл тов! Ура! Тем временем я вижу, что Розмари Роджерс, Джон Саул и Джон Джейкс по-прежнему хорошо продаются, поэтому я думаю, что американская литература хорошо себя чувствует и смело продвигается вперед к 21 веку. Кому нужен Солтуорти?

Интересно, платят ли деньги за написание учебных пособий? Конечно же, нет. Ведь нет ничего особенного в обучении пятиклассников, некоторые из которых носят выкидные ножи и продают за углами наркотики. Полагаю, в «Даблдей» этому не поверят, не так ли?

Со всей любезностью,

Джим Солтуорти

Абердин-Роуд, 73

Куинс, штат Нью-Йорк, 11432.

2 апреля 1981 года

автоответчик в кабинете Роджера Уэйда,

3:42 утра: Здравствуйте, вы позвонили Роджеру Уэйду «Зенит Хаус». Я не могу сейчас ответить на ваш звонок. Если речь идет о счетах или бухгалтерском учете, вам нужно перезвонить Эндрю Лангу в «Апекс Корпорэйшн оф Америка». Номер 212-555-9191. Спросите издательский отдел. Если вы хотите оставить сообщение лично для меня, дождитесь сигнала. Спасибо.

Роджер, это Джон, твой приятель по сафари в Сентрал-Фолс. Я звоню тебе около четырех утра, 2 апреля. Меня сегодня не будет в редакции. Я только что закончил самую невероятную гребаную книгу в своей жизни. Святой Боже, Босс, я чувствую себя так, словно кто-то посадил мой мозг на чертовы реактивные салазки. Нам нужно быть очень аккуратными с этим — книга должна быть опубликована в твердом переплете, со всеми прибамбасами и наворотами, но, как ты знаешь, «Апекс» с твердым переплетом не работает. Как и большинство компаний, которые попадают в книжный бизнес, они в этом не секут. Но нам же и лучше. Мы то сечем что к чему. Кого ты знаешь в лучших издательствах книг в твердом переплете? Лучше спросить: кому ты доверяешь?

Если мы потеряем права на эту книгу в процессе получения Солтуорти прав на издание в твердом переплете, я себя убью. Я…

3:45 утра: Здравствуйте, вы позвонили Роджеру Уэйду «Зенит Хаус». Я не могу сейчас ответить на ваш звонок. Если речь идет о счетах или бухгалтерском учете, вам нужно перезвонить Эндрю Лангу в «Апекс Корпорэйшн оф Америка». Номер 212-555-9191. Спросите издательский отдел. Если вы хотите оставить сообщение лично для меня, дождитесь сигнала. Спасибо.

Я Джон-балаболка, даже с этим чертовом автоответчиком, не так ли, Роджер? Я даже не помню, о чем говорил раньше. У меня просто кружится голова. Я иду спать. Я не знаю, получится ли заснуть или нет. Если нет, то, может быть, все-таки приду на работу. Наверное, в моей гребаной пижаме! (смеюсь). Если засну, то в пятницу, первым же делом, засяду за отчет по рукописи, хорошо? Пожалуйста, не дай нам все испортить, Роджер. Пожалуйста. Ладно, я иду спать.

3:48 утра: Здравствуйте, вы позвонили Роджеру Уэйду «Зенит Хаус». Я не могу сейчас ответить на ваш звонок. Если речь идет о счетах или бухгалтерском учете, вам нужно перезвонить Эндрю Лангу в «Апекс Корпорэйшн оф Америка». Номер 212-555-9191. Спросите издательский отдел. Если вы хотите оставить сообщение лично для меня, дождитесь сигнала. Спасибо.

Господи, Роджер. Ничего не предпринимай, пока не прочтешь это дерьмо. Просто подожди.

3:50 утра: Здравствуйте, вы позвонили Роджеру Уэйду «Зенит Хаус». Я не могу сейчас ответить на ваш звонок. Если речь идет о счетах или бухгалтерском учете, вам нужно перезвонить Эндрю Лангу в «Апекс Корпорэйшн оф Америка». Номер 212-555-9191. Спросите издательский отдел. Если вы хотите оставить сообщение лично для меня, дождитесь сигнала. Спасибо.

Если кто-нибудь попытается что-нибудь сделать с этим растением, то он умрет. Ты это понимаешь? Он нахрен… сдохнет.

Отчет о рукописи

Издательство «Зенит Хаус»

Редактор: Джон Кентон

Дата: 3 апреля 1981 года

Название рукописи: «Последний выживший»

Имя автора: Джеймс Солтуорти

Фантастика /Научно-популярная литература: Ф

Илюстарции: Н

Агент: нет

Предлагаемые права: Автор предлагает только по Северной Америке, но как мне кажется, он не понимает, о чем речь.

Временные рамки: действие романа происходит в 1982 году, но первоначально он был написан в 1977 году. Чтобы придерживаться намерений автора, даты в романе должны быть изменены, на 1986, 1987 или, по крайней мере, плюс пять лет от предполагаемой даты публикации.

Основной посыл уникален и увлекателен. Сеть, теряющая рейтинги (авт. называет ее ОВК, Объединенная Вещательная Корпорация, но чувствуется, что подспудно речь идет о Си-Би-Эс), придумывает уникальную идею игрового шоу. Двадцать шесть человек помещают на необитаемый остров, где они должны выжить в течение шести месяцев. Среди участников конкурса — три подготовленных оператора. На самом деле у каждого участника есть своя «работа» на острове, и операторам приходится обучать некоторых участников умению пользоваться оборудованием. Другие участники — «фермеры», «рыбаки», «охотники» и так далее. Главная идея состоит в том, что в конце каждой из двадцати шести недель участники должны голосовать за изгнание одного из людей с острова. Первый изгнанник получает один доллар. Второй получает десять. Третий получает сотню. Четвертый получает пятьсот. А последний выживший получает целый миллион. Я знаю, что звучит неубедительно, но Солтуорти на самом деле заставляет нас поверить, что такая программа может выйти в эфир, если сеть окажется на грани краха (и будет достаточно безвкусной, но на сетевом телевидении это никогда не было проблемой).

То, что делает историю блестящей, — это определение характеров от Солтуорти. Телезрители видят конкурсантов под очень простыми углами — Добрая Молодая Мать, Веселый Спортсмен, Суровый Старик, Жесткая, Религиозная Вдова. Однако в глубине души, они чрезвычайно сложны. И один из них, симпатичный Молодой Водитель Грузовика по имени Трейси Нордстром, на самом деле опасный психопат, который пойдет на все, чтобы выиграть миллион долларов. В одной, читаемой на одном дыхании, сцене в начале книги он вызывает пищевое отравление у Сурового Старика, заменяя безвредные грибы, собранными одним из фермеров, милым бывшим хиппи, галлюциногенными. И тот, убитый горем из-за его предполагаемой ошибки, кончает жизнь самоубийством (которое сеть скрывает, поскольку последний выживший стал монстром). По иронии судьбы, Нордстром — самый обожаемый участник, как другими участниками, так и огромной телевизионной аудиторией. (Солтуорти фактически заставляет читателя поверить, что такое шоу может стать национальной навязчивой идеей.)

Только один человек, Салли Стамос (Добрая Молодая Мать), подозревает, каким злом на самом деле является Трейси Нордстром. В конце концов, Нордстром понимает, что она его раскусила, и пытается заставить ее замолчать. Сможет ли Салли убедить остальных в том, что происходит? Вернется ли она когда-нибудь к своим детям?

Солтуорти строит саспенс, как старый профи, и я просто не мог оторваться от книги… или достаточно быстро переворачивать страницы. Роман завершается огромной бурей, которая завершает то, что до тех пор было просто циничной телевизионной иллюзией: конкурсанты отрезаны от всего, настоящие потерпевшие кораблекрушение вместо притворных. То, что мы здесь имеем, — это гибрид высокой концепции между «И никого не стало»[204] и «Повелителя мух»[205]. Я не хочу помещать заключение в это резюме; его нужно читать и смаковать лично в собственной яркой прозе автора. Позволь мне только сказать, что это настолько шокирует, что все редакторы, которые читали эту книгу до меня, отбрасывали ее, как горячую картофелину. Но это работает, и я думаю, что американские читатели, которые смогли принять сверхъестественные ужасы «Ребенка Розмари» и преступные ужасы «Крестного отца», примут его, порекомендует его своим друзьям и будут говорить о нем в течение многих лет.

Рекомендация редактора: Мы должны это опубликовать. Это лучший и самый коммерческий неопубликованный роман, который я когда-либо с удовольствием читал. Если когда-либо и была книга, которая могла бы возвысить издателя, то это та самая.

Джон Кентон.

ИЗ СВЯЩЕННОЙ КНИГИ КАРЛОСА

СВЯЩЕННЫЙ МЕСЯЦ АПРЫ (Запись #77)

Время почти пришло. Звезды и планеты сошлись, хвала Деметре. Это хорошо, потому что у меня мало времени. От предательницы суки Барфилд избавился, заклинание сработало, и самолет разбился. Никаких проблем, хвала Аббале, но, в конечном итоге, она все равно меня обманула. Вороватая сука украла мой талисман (на самом деле это был Совиный Клюв). Я искал везде, но Клюв исчез. Держу пари, он был у нее в кармане, когда самолет разбился. Сгорел! Ни осталось ничего, кроме пепла!! Если Защита исчезла, мое Время истекло. Ничего, я все равно устал быть Карлосом. Время переходить на следующий этап, но сначала избавлюсь от Иуды Кентона. Я покажу тебе, что на самом деле означает отказ, Иуда! Пусть растение позаботится об остальных, когда прольется Невинная Кровь.

Я обошел весь район, где работает Кентон. Все офисные здания, кроме небольшого магазинчика через дорогу. Перед ним стоит сумасшедшая старушка-бродяга. Женщина с Гитарой. Играет почти так же плохо, как Иуда Кентон редактирует книги. Ха! Думал использовать ее, как невинную кровь, но она безумна, так что вряд ли сработает. «Незачем работать с деревом, если дерево не сработает», — говорил мне Мистер Кин. По-своему мудрый человек.

На улице, похоже есть еще несколько «завсегдатаев». Один парень продавал часы и т. д. за откидным столиком. Никаких проблем, но в выходные будет лучше всего. Я найду способ проникнуть внутрь, скорее всего, последую за кем-то, кто «пашет сверхурочно». Я проберусь наверх, в их офис, и просто «затаюсь», как они говорят, до утра понедельника. Планирую лично перерезать горло Иуде Кентону Священным жертвенным ножом. Вырежу ему сердце, если получится. Когда его кровь потечет по моим рукам, я смогу умереть счастливым, хвала Аббале, хвала Деметре. Только не будет никакой смерти! Всего лишь переход на следующий уровень существования.

ПРИДИ, ВЕЛИКАЯ ДЕМЕТРА!

ПРИДИ, ЗЕЛЕНЬ!

СВЯЩЕННЫЙ МЕСЯЦ АПРЫ (Запись #78)

Нужно кое-чего остерегаться. Я все еще вижу сны о «генерале». Кто такой «генерал». Почему он думает о свечках? Почему он думает о Джусе[206]? Какой еще Джус?

Возможно, священный напиток вроде вытяжки из крыжовника или молочка мускатного ореха. Я не знаю. Чувствую опасность. Тем временем я нашел дешевый отель примерно в 3 кварталах от З.Х. Не могу больше болтаться без дела. 1. Могу привлечь ненужное внимание. 2. Не могу больше слышать играющую на гитаре старушку-бродягу. Кто-то должен разбить ей гитару об голову. Парни, она играет как Дерьмо. Может быть, это переодетый Джон Кентон! Хaaaaa-хаааа-хаааа.

Выходные уже близко. Испытания огнем и трубами почти закончились. Кентон, ты заплатишь за то, что отверг мою книгу, а потом натравил на меня полицию, ты, говнюк.

Кто такой «генерал». Кто бы это мог быть.

Не бери в голову. Выходные уже близко.

ПРИДИ, ЗЕЛЕНЬ!

Из дневника Сандры Джексон

3 апреля 1981 года

Я не вела дневник с тех пор, как была одиннадцатилетней девочкой со следами комариных укусов вместо грудей и личной жизнью, которая состояла из стенаний по Полу Ньюману[207] и Роберту Редфорду[208] с моими подругами Элейн и Филлис, но вот этот день настал. Я не буду писать о плюще, так как уверена, что Джон и Роджер достаточно подробно это осветят (прочитав несколько записок Джона, возможно, слишком подробно). Многое из того, что я должна осветить, по крайней мере, в этой записи, имеет личный характер, не говоря уже о сексуальном подтексте. Видите ли, я уже не та маленькая девочка! Я долго и напряженно думала, стоит ли мне это записывать, и, наконец, решила: «А почему бы и нет!» Скорее всего, эти записи не увидит никто, кроме меня, а если и увидит, то, что с того? Должна ли я стыдиться своей сексуальности в общем или своего влечения к убийственно красивому Риддли Уокеру в частности? Я так не думаю. Я современная женщина, услышь мой рев, и не вижу причин стыдиться: а. моего интеллекта; б. моих редакторских амбиций (которые простираются намного дальше, чем дыра, известная как «Зенит Хаус», поверьте мне), или в. моей сексуальности. Видите ли, я не стыжусь своей сексуальности (что означало бы не говорить о ней и уж тем более не позволять время от времени давать ей выход). Я высказала это Хербу Портеру, когда он попытался вчера меня обвинить. Одна только мысль об этом сводит меня с ума (и смех раздирает, признаюсь с облегчением). Как будто он имел право меня хоть в чем-то обвинять. Я Тарзан, ты Джейн, вот пояс верности.

Херб вошел в мой кабинет около четверти одиннадцатого, даже не поздоровавшись, прикрыл дверь и просто стоял, сердито глядя на меня.

— Заходи, Херб, — сказала я, — и закрой дверь, чтобы мы могли поговорить наедине.

Даже намека на улыбку не было. Он просто стоял и хмурился. Как ему казалось, я должна была испугаться. Конечно, Херб Портер достаточно огромен, чтобы наводить ужас; должно быть, он ростом шесть футов один дюйм и весит двести пятьдесят фунтов[209], и, учитывая цвет кожи его лица (вчера утром он был красным, как борт пожарной машины, и я нисколько не преувеличиваю), я переживаю за его кровяное давление и сердце. Он частенько мелет языком, но я была рядом, когда от генерала Хекслера начали приходить письма с угрозами, и эти письма заставили Херба поволноваться. Также он выглядел и в среду, когда Джон предположил, что, судя по всему, генерал Хекслер все еще жив.

— Ты трахалась с Риддли, — сказал Херб. Это, вероятно, должно было прозвучать как громогласное обвинение басом ветхозаветного пророка, но прозвучало скорее как невыразительный фальцет. Он все еще стоял в дверях, его руки то расходились то сходились. В своем зеленом выходном костюме и с красным лицом он выглядел как реклама Рождества в аду. — Ты трахалась с этим чертовым уборщиком!

На прошлой неделе это могло бы сбить меня с толку, но с прошлой недели здесь все изменилось. Думаю, к новому порядку придется привыкнуть. Я говорю о телепатии, мой дорогой дневник. Конечно же. ЭС[210]. И, безусловно. ЧТЕНИИ МЫСЛЕЙ. В этом нет никаких сомнений. Другими словами, я знала, что было на уме у Херба с того момента, как он переступил порог моего кабинета, и это практически избавило меня от состояния шока.

— Почему бы тебе не сказать остальное? — Спросила я.

— Я понятия не имею, о чем ты говоришь. — Ответил Херб Портер, вложив в эту фразу весь свой фирменный гнев.

— А я думаю, имеешь, — сказала я. — То, что я трахаюсь с уборщиком, беспокоит тебя гораздо меньше, чем то, что я трахаюсь с черным уборщиком. Прекрасно трахающимся черным уборщиком.

Я поняла это с первого раза. Мы просто зашлись в экстазе. Хотелось бы сказать, что мне стыдно признаться, как мне это понравилось, но это не так.

— Дело в том, Герберт, — продолжила я, — что у него член, как у жеребца. Такой инструмент не является достоянием только черных людей, — это все расистские штучки-дрючки, — но немногие люди, белые или черные, знают, как использовать то, что Бог и генетика им дали. Риддли знает. И, поверь мне, он провел немало скучных дней в этой дыре.

— Ты просто не можешь… Ты не должна… Он не… — он брызгал слюной на все стороны. Но, благодаря вышеупомянутому новому порядку, в старом добром «Зенит Хаус» больше не было многоточий и недосказанности. Хорошо это или плохо, но каждая мысль была закончена. То, что я не могу слышать ушами, я могу слышать умом.

Ты не можешь… ДЕЛАТЬ ЭТО!

Ты не должна… ЕМУ ЭТО ПОЗВОЛЯТЬ!

Он не… НАШЕГО УРОВНЯ ЧЕЛОВЕК!

Как будто Херб Портер, хвастун-республиканец, был человеком моего уровня. (В некоторых важных отношениях, конечно же, был: а. он тоже редактор; б. он любит книги; в. он тоже часть странного опыта Жизни с Плющем.)

— Херб, — сказала я.

— А что если ты подхватишь какую-нибудь болезнь? — возмутился Херб. — А что, если он… рассказывает о тебе своим друзьям, когда они сидят на ступеньках и пьют свои коктейли?

— Херб, — сказала я.

— А что, если он станет употреблять наркотики? Заимеет друзей — преступников? Что если…

И было нечто сладкое за этим многоточием, что-то, что заставило мое сердце немного растаять. Для хвастуна-республиканца, да еще и расиста Херб Портер был действительно неплохим парнем.

Что, если… ОН БУДЕТ ГРУБ С ТОБОЙ?

Так заканчивалось последнее предложение, после которого Херб просто стоял, опустив плечи, и смотрел на меня.

— Иди сюда, — сказала я и похлопала по стулу за своим столом. В моей голове крутились около миллиарда мерзких шуток о мертвых младенцах, нимфоманках и глупых европейцах («Польская государственная служба информирует: Десять часов! Вы хоть представляете, сколько это времени?»), но в тот момент я чувствовала близость к Хербу. Я знаю, как странно это прозвучало бы для Джона, который, вероятно, думает, что Херб Портер из другого мира (Планета Рейган), но Херб таким не был.

Знаете, что я на самом деле думаю? Я думаю, что телепатия все меняет.

Просто все.

— Послушай меня, — сказала я. — Во-первых, скорее Риддли подхватит что-нибудь от меня, чем я от него. По-моему, он самый здоровый человек в этой конторе. Безусловно, он в хорошей форме. Во-вторых, он больше похож на нас, чем ты думаешь. Он работает над книгой. Я знаю, потому что однажды видела одну из его записных книжек. Она лежала у него на столе, и я в нее заглянула.

— Это невозможно! — Огрызнулся Херб. — Идея о том, что уборщик пишет книгу… особенно уборщик в этом ЗАВЕДЕНИИ…!

— В-третьих, я очень сомневаюсь, что он сидит на ступеньках и пьет коктейли со своими друзьями. У Риддли есть чудесная маленькая квартирка в Доббс-Ферри, я имела честь быть там однажды, и я не думаю, что они вообще сидят на ступеньках и пьют спиртное в этом районе.

— Я полагаю, что квартира Риддли в Доббс-Ферри — удобный вымысел, — сказал Херб своим самым напыщенным «О-боже-мой-кажется-у-меня-в жопе-палка-торчит» голосом — Если он и отвез тебя туда, то я чертовски сомневаюсь, что это был его дом. Что же касается предполагаемой книги, то как бы начался роман Риддли Уокера? — Гей, опа-па, я сейчас бро расскжу вам тему?

Крайне неприятные слова, но желания ужалить в них практически не было. Благодаря Зениту, чья умиротворяющая атмосфера теперь полностью заполняет наши офисы, я знала, что то, что Херб на самом деле чувствовал в тот момент, было ошеломляющим удивлением… и некоторой неполноценностью. Я думаю, что на уровне подсознания он уже давно понял, что в Риддли есть нечто большее, чем кажется на первый взгляд. У меня также есть основания полагать, что Херб и неполноценность шли вместе, как лошадь и экипаж, как говорится в песне. По крайней мере, до вчерашнего дня. Вот к этому я и подхожу.

— И последнее, что я хочу сказать, — произнесла я (как можно мягче). — Если Риддли будет со мной груб, мне придется с этим смириться. Я смогу. Я уже неоднократно это делала. Я не ребенок, Херб. Я взрослая женщина. — Я также знаю, что ты приходил сюда, когда я была в другом месте, и обнюхивал сиденье моего стула. Я думаю, что это должно прекратиться, не так ли?

Вся краска сошла с его лица, и на мгновение мне показалось, что он сейчас грохнется в обморок. У меня есть предположение, что телепатия, возможно, его спасла. Точно так же, как я знала, в чем он пришел обвинить меня, он знал — хотя всего лишь за несколько секунд до сказанного — что я в курсе его маленького хобби. Поэтому то, что я сказала, не пришло к нему как гром с ясного голубого неба.

Он снова начал пыжится, немного краски вернулось к его лицу… а потом он просто поник. Мне стало его жалко. Когда такие парни, как Херб Портер, сникают, это не очень приятное зрелище. Вспомните о медузах, выброшенных на берег.

— Извини, — сказал он и развернулся, чтобы уйти. — Больше не буду. Я уже давно подозреваю, что у меня есть… некоторые проблемы. Полагаю, мне пора обратиться за профессиональной помощью. Я буду держаться от тебя подальше, насколько это возможно, и буду благодарен, если ты оставишь это между нами.

— Херб, — сказала я.

Одной рукой он держался за дверную ручку. Он не уходил, но и не оборачивался. Я чувствовала одновременно надежду и страх. Один Бог знает, что чувствовал при этом он.

— Херб, — повторила я еще раз.

Ничего. Бедный Херб просто стоял, втянув голову по самые плечи, и я знала, что он изо всех сил пытается не заплакать. Люди, которые зарабатывают на жизнь редактированием чужих и написанием своих произведений имеют множество недостатков, но иммунитет к стыду не входит в их число.

— Обернись, — сказала я.

Херб постоял еще мгновение, собираясь с мыслями для предстоящего разговора, а потом сделал, как я просила. Его лицо не покраснело и не побледнело, — на нем появилось три пятна, яркие, как румяна, по одному на каждой щеке и еще одно, пересекающее лоб толстой красной линией.

— У нас тут много работы, — сказала я, — и если все просто останется как есть, делу это не поможет. — Я говорила самым спокойным, самым разумным голосом, но я бы солгала, если бы не призналась, что почувствовала приятные искры возбуждения в низу моего живота. Я хорошо представляю себе, что думает обо мне Риддли, и хотя он не во всем прав, но и не совсем не прав; признаю, — у меня довольно низменные вкусы. Ну и что с того? Некоторые едят требуху на завтрак. И все, что я могу сделать, это придерживаться фактов. Один из них заключается в следующем: что-то в Сандре Джорджетт Джексон возбудило Херба настолько, что он вдохновился на ряд тайных экспедиций по нюханью сидения моего стула. И это меня заводит. До вчерашнего дня я никогда не думала о себе как о Юле Варнер[211], но…

— О чем это ты говоришь? — хрипло спросил Херб, но красные пятна расползались, смывая его бледность. Он прекрасно понимал, о чем я говорю. С таким же успехом мы могли бы носить на шее таблички с надписью: ОСТОРОЖНО! ТЕЛЕПАТИЯ!

— Я думаю, нам нужно выйти за рамки, — сказала я. — вот о чем я говорю. Если это поможет делу, я готова.

— Это вроде как поднять еще одного на борт, да? — сказал он. Он пытался говорить саркастично и с презрением, но меня не проведешь. И он это знал.

Все это было, в каком-то странном смысле, просто восхитительно.

— Называй, как хочешь, — сказала я, — но если ты читаешь мои мысли так же ясно, как я читаю твои, ты знаешь, что это не все. Мне… скажем так, интересно. Чувствую себя готовой к приключениям.

Все еще пытаясь выразить свое презрение, Херб произнес:

— У тебя есть конкретные предложения? Например, поиграть в дальнобоя и хичхайкера, как с Риддли. Или как ты хочешь трахнуть крикливого коллегу Херба Портера?

— Херб, — сказала я, — ты хочешь простоять здесь весь остаток дня, тренируя свое красноречие, или будешь что-то делать?

— Так уж получилось, у меня есть проблема, — сказал Херб. Он покусывал свою нижнюю губу, и я увидела, что он просто заходится потом. Я была заинтригована. Это слишком ужасно, как вы думаете? — Эта проблема затрагивает мужчин всех возрастов и всех слоев общества. Она…

— У тебя он больше, чем хлебница, Херб? — спросила я своим самым застенчивым тоном.

— Шути, сколько вздумается, — угрюмо сказал Херб. — Женщины могут себе это позволить, потому что они просто лежат и принимают его. Хемингуэй насчет этого был прав.

— Да, когда дело доходит до импотенции, многие литературоведы, кажется, готовы верить, что даже Папа Римский пишет книги, — сказала я теперь своим самым противным тоном. Херб, однако, не обратил на это внимания. Я не думаю, что он когда-либо в своей жизни с кем-нибудь говорил о своей импотенции (настоящие мужчины этого не делают), и вот он здесь, как говорится, в трусах и шляпе.

— Эта небольшая проблема, которая многим женщинам кажется забавной, чуть не разрушила мою жизнь, — сказал Херб. — И разрушила мой брак.

Я подумала: «А я и не знала, что ты был женат», — и его мысль тут же вернулась, на мгновение заполнив мою голову: «Это было задолго до того, как я оказался в этой дыре».

Мы смотрели друг на друга широко раскрытыми глазами.

— Вау, — сказал он.

— Да, — сказала я. — Продолжай, Херб. Я не могу говорить за всех женщин, но эта никогда в жизни не смеялась над импотенцией.

Херб продолжил, немного успокоившись:

— Лиза ушла от меня, когда мне было двадцать четыре, потому что я не мог удовлетворить ее как женщину. Я никогда не испытывал к ней ненависти за это; она старалась изо всех сил в течение двух лет. Это было нелегко. С тех пор, я думаю, у меня получилось это… ну, ты понимаешь… может быть, три раза.

Я подумала о сказанном, и у меня просто дух захватило. Херб утверждает, что ему сорок три, но благодаря нашей экстрасенсорике, вызванной плющом, я знаю, что ему сорок восемь. Жена бросила его в поисках более зеленых пастбищ (и более жестких пенисов) полжизни назад. Если с тех пор он имел успешные сексуальные отношения только три раза, это означает, что он занимался сексом один раз за полный период обращения Нептуна вокруг Солнца. Божечки ж боже мой.

— Для этого есть веская медицинская причина, — сказал он с большим достоинством и серьезностью. — С десяти до пятнадцати лет — в годы моего сексуального становления — я подрабатывал разносчиком газет, и…

— Работа разносчиком газет, сделала тебя импотентом? — Спросила я.

— Не могла бы ты минутку помолчать?

Я изобразила, как застегиваю молнию на губах, и откинулась на спинку кресла. Я люблю хорошие истории, как и все люди; в «Зенит Хаус» же я с ними сталкивалась не так уж часто.

— У меня был трехскоростной велосипед «Роли»[212], - сказал Херб. — Сначала с ним все было в порядке, а потом однажды, когда я припарковал его во дворе за школой, какой-то придурок подошел к нему и скрутил сиденье. — Херб сделал драматическую паузу. — Этот засранец разрушил мою жизнь.

Чисто твое мнение, подумала я.

— Хотя, — продолжал Херб, — мой скряга-отец тоже должен взять на себя часть вины.

Все вокруг виноваты, подумала я. Только не ты.

— Я все слышу, — резко сказал он.

— Уверена, что слышишь, — сказала я. — Продолжай свой рассказ.

— Велосипед был явно испорчен, но разве этот скряга купил мне новый?

— Нет, — ответила я. — Вместо нового велосипеда этот скряга купил тебе новое сиденье.

— Совершенно верно, — сказал Херб. К этому моменту он слишком углубился в свое повествование, чтобы понять, что я краду его лучшие фразы прямо из его головы. По правде говоря, Херб рассказывал сам себе эту историю уже много лет подряд. Для него вера в то, что: Мой Отец Разрушил Мою Сексуальную Жизнь стало нечто подобным святой вере в то, что: Демократы Разрушили Экономику США или Давайте Поджарим На Электрическом Стуле Всех Наркоманов И Этим Покончим С Проблемой Наркотиков В Америке. — Только в веломагазине не было сиденья для «Роли», и как ты думаешь, мой отец повременил с покупкой? О нет. Мне нужно было развозить эту чертову макулатуру. Кроме того, не брендовое сиденье, которое показал ему парень-продавец, было на десять баксов дешевле, чем цена на сиденье «Роли», указанная в каталоге. Конечно же, оно было намного меньше оригинального. На самом деле это было просто карликовое велосипедное сиденье. Высоко торчащий маленький треугольник, обтянутый винилом, на каждой кочке впивающийся… в…

— В причинное место, — сказала я, желая быть полезной (а также желая вернуться к работе до Четвертого июля).

— Совершенно верно, — сказал он. — Туда. Почти пять лет я разъезжал по всему Данбери, штат Коннектикут, с этим чертовым карликовым велосипедным сиденьем, впивающимся в самую чувствительную часть тела маленького мальчика. А теперь посмотри на меня. Херб поднял руки и тут же опустил их, как бы показывая, каким жалким, изможденным существом он стал. Что было довольно забавно, учитывая его размеры. — В наши дни мое представление о значимом физическом контакте с женщиной сводится к стрипбару, где я засовываю пятидолларовую купюру в стринги какой-нибудь девчонки.

— Херб, — сказала я. — А у тебя при этом встает?

Он выпрямился, и я подметила интересную деталь: Херб выглядел в этом момент чертовски привлекательным. Ну, просто писаный красавец!

— Это чертовски личный вопрос, Сандра, — сказал он серьезным и грустным тоном. — Очень, черт побери, личный.

— А когда ты мастурбируешь, у тебя появляется стояк?

— Позволь мне открыть тебе маленький секрет, — сказал он. — Есть такие баскетболисты, которые попадают прямо в корзину с любой точки площадки, пока идет тренировка. А как только прозвучит сигнал к настоящей игре — каждый бросок мимо.

— Херб, — сказала я, — позволь открыть тебе маленький секрет. История с велосипедными сиденьями существует с тех самых пор, как были изобретены велосипеды. До этого была свинка, или, может, косой взгляд деревенской ведьмы. И мне не нужна телепатия, чтобы знать ответ на вопросы, которые я задаю. У меня есть глаза. — И я опустила их в область чуть ниже его пояса. К тому времени, похоже, у него там был припрятан довольно приличного размера гаечный ключ.

— Это ненадолго, — сказал он, и тут же его лицо стало таким печальным, что мне самой стало грустно. Мужчины — хрупкие создания, если уж на то пошло, настоящие животные в стеклянной клетке. — Как только начнется действие, мистеру Джонсону гораздо больше понравится жизнь в тылу. Где никто не стоит по стойке смирно, и никто не отдает честь.

— Ты попался на Уловку-22[213], - сказала я. — все мужчины страдают от периодической импотенции. У тебя не встает, потому что ты боишься, что ничего не сможешь в постели, и ты боишься, что ничего не сможешь в постели, потому что…

— Спасибо, Бетти Фридан[214], - сказал Херб. — Так уж случилось, что существует великое множество физических причин импотенции. Когда-нибудь, вероятно, появится таблетка, которая решит эту проблему.

— Когда-нибудь на Луне, вероятно, появится «Холидей инн»[215], - сказала я. — А пока не хочешь заняться чем-нибудь поинтереснее, чем обнюхивать сиденье моего офисного кресла?

Он грустно посмотрел на меня.

— Сандра, — сказал он без тени обычной своей ярости, — я не могу… я просто не могу… я делал это неоднократно… я пытался делать это неоднократно, чтобы знать наверняка, что произойдет.

И тут на меня снизошло вдохновение… хотя я не вполне уверена, что могу приписать это себе. Здесь многое изменилось. Я никогда не думала, что буду рада своему пребыванию в офисе, но я думаю, что до конца этого года я просто из трусов буду выскакивать, чтобы прийти сюда пораньше. Потому что здесь изменилось практически все. В моей голове (и в других местах тоже) зажегся свет, о котором я до сих пор даже не подозревала.

— Херб, — сказала я. — Я хочу, чтобы ты сходил в каморку Риддли. Я хочу, чтобы ты постоял там и посмотрел на растение. Больше всего я хочу, чтобы ты сделал четыре или пять очень глубоких вдохов — втяни воздух до самого дна своих легких. Там на самом деле хорошо пахнет. А потом возвращайся прямо сюда.

Он с беспокойством посмотрел через окошко моей двери. Джон и Билл разговаривали в коридоре. Билл увидел Херба и помахал ему рукой.

— Сандра, если рассматривать возможность сексуального контакта, я бы не сказал, что твой офис… самое подходящее место…

— Позволь мне самой об этом позаботиться, — сказала я. — Просто пойди туда и сделай несколько глубоких вдохов. А потом возвращайся. Ты это сделаешь?

Он задумался, потом неохотно кивнул. Он начал было открывать дверь, но потом оглянулся.

— Я ценю, твою заботу обо мне, — сказал он, — особенно учитывая, сколько хлопот я тебе доставлял. Я хочу, чтобы ты это знала.

Я подумала, не сказать ли ему, что альтруизм не является весомой частью характера Сандры Джексон — Мой мотор к тому времени уже набрал обороты — и решила, что он, вероятно, об этом знает.

— Быстрей, — сказала я. — У нас не так уж много времени.

Когда он ушел, я достала блокнот и нацарапала записку:

«Дамский туалет на шестом этаже обычно свободен в это время суток. Я рассчитываю пробыть там еще минут двадцать с задранной юбкой и спущенными трусами. Человек с крепким сердцем (или чем-то в этом роде) мог бы ко мне присоединиться. Я подумала и добавила: Человек с крепким сердцем и даже со средним интеллектом выбросил бы эту записку в мусорную корзину, прежде чем подняться на шестой этаж».

Я поднялась на шестой этаж, где дамский туалет почти всегда пустует (мне пришло в голову, что на этом этаже дома 490 на Парк Авеню Саут в настоящее время нет ни одной служащей-женщины), зашла в кабинку в самом конце коридора и сняла кое-какую одежду. Потом я стала ждать, не зная, что будет дальше. И я говорю серьезно. Какой бы ни была телепатия в офисах «Зенит Хаус» на пятом этаже, ее эффективный диапазон был короче, чем у университетской FM-радиостанции.

Прошло пять минут, потом семь. Я уже решила, что он не придет, но тут дверь со скрипом открылась, и очень осторожный, очень непривлекательный голос прошептал:

— Сандра?

— Иди сюда, — сказала я, — и побыстрее.

Он подошел ближе и открыл дверь кабинки. Сказать, что он выглядел возбужденным, было бы преуменьшением. И это больше не выглядело так, как будто у него в ширинке находится гаечный ключ. К тому времени это уже больше походило на кувалду небольшого размера.

— Ну и ну, — сказала я, протягивая руку, чтобы до него дотронуться, — наверное, действие велосипедного сиденья наконец-то прошло.

Он начал расстегивать ремень. Конец ремня все время выскальзывал у него из пальцев. Это было забавно, но и очень мило. Я оттолкнула его руки и сделала это сама.

— Быстрее, — выдохнул он. — О, быстрее. Пока он не завял.

— Этот парень никуда не денется, — сказала я, подразумевая определенное место для его кратковременного хранения. — Расслабься.

— Это все плющ, — сказал он. — Запах… о Боже, какой же там запах… какой-то мускусный и темный… я всегда представлял себе, как пахнут поля в том графстве, о котором писал Фолкнер, — в том, название которого никто не может выговорить… о, Сандра, Боже мой, я чувствую, что могу прыгнуть с этой штукой как с шестом!

— Заткнись и поменяйся со мной местами, — сказал я. — Ты садишься и тогда я…

— К черту все это, — сказал он и поднял меня. Он был силен — намного сильнее, чем я когда-либо предполагала — и прежде, чем я поняла, что происходит, мы отправились на скачки.

В скачках подобного рода это был не самый долгий и не самый быстрый забег, в котором я когда-либо принимала участие, но это было неплохо, особенно учитывая, что Херб Портер в последний раз успешно переспал с женщиной примерно в то время, когда Никсон ушел в отставку, если, конечно, он говорил мне правду. Когда он, наконец, опустил меня на землю, по его щекам текли слезы. Плюс вот что: перед уходом он: а) поблагодарил меня и б) поцеловал. Я не поддерживаю большинство романтических идеалов, я больше похожа на Дороти Паркер («хорошие девочки попадают в рай, а плохие — куда захотят»)[216], но сладкое — это хорошо. Человек, который ушел раньше меня (задержавшись в дверях и взглянув направо и налево, прежде чем выйти), казалось, сильно отличался от человека, который вошел в мой офис с грузом в яйцах и злостью на весь мир. Это предположение может подтвердить только время, и я очень хорошо знаю, что мужчины после секса обычно превращаются в тех же мужчин, какими они были до секса, но я надеюсь на Херба. И я никогда не хотела коренным образом изменять его жизнь; все, чего я хотела, так это разгрести как можно больше дерьма между нами, чтобы мы могли работать как команда. До этой недели я никогда и не думала, как сильно мне нравится моя работа. Как сильно я хочу добиться успеха. Если бы этому мог помочь отсос сразу всем четырем парням прямо в полдень на людной Таймс-сквер, я бы без раздумий побежала в «Гейм Дейз» на 53-й авеню и купила бы себе пару наколенников.

Остаток дня я провела, работая над книгой шуток. Скверной по замыслу, скабрезной по исполнению… но каким успехом она будет пользоваться в Америке, которая все еще жаждет смертной казни и втайне верит (не все, но значительное число граждан, я готова на это поспорить), что Гитлер имел правильное представление о евгенике[217]. Нет недостатка в этих мелких мерзких, злобных козявках, но самое странное, что это я их сама и выдумываю.

Что это: красно-белое, имеет проблемы на поворотах? — Ребенок с копьем в голове.

Что это: маленькое, коричневое и плюется? — Ребенок на сковородке.

Маленькая девочка просыпается в больнице и говорит: «Доктор! Я не чувствую своих ног!» Доктор отвечает: «Это нормально в тех случаях, когда нам приходится ампутировать руки».

Меня просто бесит моя изобретательность. Вопрос в том, моя ли она? Или я черпаю эти идеи из того же места, где Херб Портер получил свою новую сексуальную жизнь?

Забей. Уик-энд уже почти наступил. Должно быть тепло, и если так, то я еду на Кони-Айленд с моей любимой племянницей, — это наш ежегодный весенний обряд. Пара дней вдали от этого места наверняка поможет развеяться сомнениям. К тому же на следующей неделе должен вернуться Риддли. Я надеюсь, что смогу хоть намного утешить его во время скорби.

Ведение дневника напоминает мне слова старого доктора Генри, который сделал мне прививку от столбняка, когда мне было десять лет: «Ну вот, Сандра, это было не так уж и больно, не так ли?»

Конечно же, нет. Нисколечко.

Из офиса главного редактора

Кому: Джону

Дата: 3 апреля 1981 года

Сообщение: Я сделал два звонка после того, как прочитал твой Мистер Отчет. Первый был адресован самому проницательному из всех принцев из «Белой книги сказок»[218], Харлоу Эндерсу. Я забросил пробный шар, касающийся первой твердой обложки в «Зенит Хаус», и, несмотря на то, что я нашел фразу, которая, как я думал, возбудит его воображение (если тебе интересно, она прозвучала как «Историческая публикация»), он сразу же его отбил. Заявленная причина отказа заключается в том, что типа нет никакой инфраструктуры для публикации книг в т-обложках ни в «Зените», ни в большом мире «Апекс Корпорэйшн», но мы-то оба знаем, что это не так. Реальная проблема заключается в отсутствии уверенности. Ладно, с ним все ясно.

Второй звонок был адресован Алану Уильямсу, главному редактору издательства «Викинг пресс». Уильямс — один из лучших в своем деле, и предполагая твой язвительный («Тогда откуда ты его знаешь?») вопрос, отвечаю — по теннисному турниру в нью-йоркском Клубе здоровья, где боги случая свели нас в пару три года назад. С тех пор мы постоянно играем. Алан сказал: «Если Солтуорти так хорош, как ты говоришь, то мы, вероятно, сможем заключить такую себе твердо-мягкую сделку: „Викинг“ выпускает книгу в твердой обложке, а „Зенит“ — в мягкой». Я знаю, это не совсем то, чего мы хотели, Джон, но подумай об этом так: ты когда-нибудь в своей жизни думал, что может наступить тот день, когда мы будем делать мягкообложечную версию книги «Викинг Пресс»? Наш маленький «Зенит»? А что касается циничного мистера Солтуорти, думаю, можно сказать, что удача повернулась к нему лицом. Мы могли бы осчастливить его суммой в 20 000 долларов, но это только в том случае, если бы нам удалось заманить Эндерса на борт. С «Викингом» в качестве партнера, мы сможем выбить этому парню не меньше 100 000 долларов только аванса. Это моя зарплата за четыре года.

Уильямс хочет видеть рукопись как можно быстрее. Ты должен сам отнести копию в их офис на Мэдисон-авеню. Отпечатай на титульном листе что-нибудь типа «ПРОШЕДШИЙ СЕЗОН», автор Джон Оушенби. Извини за плащ и кинжал, но Уильямс считает, что это необходимо, да и я тоже.

Роджер.

P.S. Сделаешь мне копию, которую я смогу взять домой и прочитать на выходных?

Служебная записка

Кому: Роджеру

От: Джона

Тема: «ПРОШЕДШИЙ СЕЗОН» Джона Оушенби

Ты хочешь сказать, что привел все это в движение, не читая книгу?

От этого у меня просто в зобу дыханье сперло.

Джон.

Из офиса главного редактора

Кому: Джону

Дата: 3 апреля 1981 года

Сообщение: Ты мой человек, Джон. Возможно, время от времени между нами и возникали некоторые разногласия, но я ни на секунду не сомневался в твоих редакторских способностях. Если ты говоришь, что это оно самое, то это оно самое. И чертов плющ не имеет к этому никакого отношения. Ты мой человек. И хотя мне, вероятно, не нужно говорить тебе об этом, я все же скажу: никаких контактов с Джеймсом Солтуорти, пока мы не услышим Алана Уильямса. Хорошо?

Роджер.

Служебная записка

Кому: Роджеру

От: Джона

Тема: Вотум доверия

Сказать, что я тронут твоим доверием ко мне, это значит не сказать ничего, босс. Особенно после провала с Детвейлером. Дело в том, что я сейчас сижу за своим столом и чуть ли не рыдаю над промокашкой. Все будет так, как ты скажешь. Мой рот на замке.

Джон.

P.S. Ты ведь понимаешь, что Солтуорти, возможно, уже отправлял книгу в «Викинг»?

Из офиса главного редактора

Кому: Джону

Дата: 3 апреля 1981 года

Сообщение: Во-первых, никаких слез над промокашкой — промокашки стоят денег, а, как ты знаешь, информация обо всех расходах теперь должна передаваться материнской компании еженедельно (если нам нужен был еще один знак, что конец близок, так вот он). Рыдай над мусорной корзиной… или иди в бывшие покои Риддли и полей своими благодарными слезами чертов плющ.

(Да, я прекрасно знаю, что никто не обращает ни малейшего внимания на мою настоятельную рекомендацию держаться от плюща подальше. Полагаю, я мог бы изложить её в письменном виде, но это было бы пустой тратой чернил. Тем более, что я сам бывал там раз или два, глубоко дыша и черпая вдохновение).

Во-вторых, как ты можешь называть дело Детвейлера провалом, учитывая, как оно обернулось? Харлоу Эндерс и «Апекс», возможно, не знают, что мы развернулись на все сто и галопом прем в славное будущее, но мы это делаем!

В-третьих, Алан Уильямс проверил свои документы. «Последний выживший» был предположительно прочитан (или бегло просмотрен, или, возможно, просто переложен из конверта, в котором он пришел, в тот, в котором он вернулся автору) и отклонен в ноябре 1978 года. Редактором, вернувшим его, был некто Джордж Флинн, который около года назад ушел из издательства, чтобы основать свой собственный полиграфический бизнес в Бруклине. Согласно АУ, я дословно цитирую: «Из Джорджа Флинна редактор, как из свеклы антенна».

В-четвертых, не отдавай ничего мисс Ла Шонде. Сделай копии сам и отпечатай фальшивый титульный лист.

Пятое (я готов и к пятому, поверь мне), пожалуйста, больше никаких записок, по крайней мере, до полудня. Я знаю, что сам сказал «Все в письменном виде», но у меня начинает болеть голова. У меня еще есть записка от Билла, на которую я даже не взглянул.

Роджер.

Служебная записка

Кому: Роджеру

От: Билла Гелба

Тема: Возможно бестселлер

Ты просил идею, и вот у меня есть то, что наверняка покажется тебе интересным, босс. Сегодня утром я заходил в «Смайлер» (предупреждение: та идиотка с гитарой все еще стоит перед магазином — если ее заберут и поместят в лечебницу, я надеюсь, что судья принудительно отправит ее в музыкальную школу) и проверил их стеллаж с книгами в мягкой обложке. Это было неплохой идеей (куча книг от «Покет Бука», «Сигнета», «Эйвона», «Бантама», и практически ничего от «Зенит Хаус», за исключением одной покрывшегося пылью «Пустельги», которая была опубликована 2 года назад). Я насчитал пять так называемых научно-популярных книг об инопланетянах и/или летающих тарелках и шесть об инвестициях на фондовом рынке в эпоху Рейгана. Моя идея заключается в том, а что, если мы, предположим, объединим две последние в одну?

Основная идея такова: биржевого маклера похищают маленькие серые человечки, которые сначала читают его мозговые волны, высасывают кровь из носовых полостей и зондируют его задний проход — стандартные вещи, иными словами, — были там и делали это. Но затем, чтобы компенсировать неудобства, они дают ему биржевые советы, основанные на определенных знаниях рынка, полученных в их быстрее-скорости-света, путешествиях в будущее. Большинство из них, конечно же, будут обычными дзен-штучками, типа «Никогда не наполняйте свою тачку старыми кирпичами» или «По древним звёздам точнее ориентир». Однако это дерьмо можно приправить более практичными советами, типа «Никогда не продавайте короткие займы на фондовом рынке» или «В долгосрочной перспективе акции энергетических и ресурсодобывающих компаний всегда растут». Мы могли бы назвать книгу «Инопланетное инвестирование». Я знаю, что на первый взгляд идея звучит безумно, но кто бы мог подумать, что один из прорывных бестселлеров будет называться «Дзен и искусство ухода за мотоциклом»?

У меня даже есть на примете писатель — Доусон Постлуэйт, он же Ник Хардэвей, считающий себя Крутым Мачо. Фондовый рынок — это хобби Доусона (черт, это его мания, которая делает его бедным и, следовательно, держит в нашей конюшне), и я думаю, что он написал бы подобную книгу практически бесплатно.

А ты как думаешь? И не стесняйся сказать мне, что я спятил, если так думаешь.

Билл.

Из офиса главного редактора

Кому: Биллу Гелбу

Дата: 3 апреля 1981 года

Сообщение: Я не думаю, что ты спятил. Во всяком случае, не больше, чем все мы. И это отличное название, почти полная гарантия, чтобы оказаться в первых рядах на стеллажах с книгами в мягкой обложке. Как ты понял, для «Инопланетного инвестирования» зажегся зеленый свет. На обложке я вижу фотографию здания фондовой биржи, на которой стоит космический пришелец, стреляющий космическими лучами (зелеными, как цвет денег) из своих больших черных глаз. Немедленно свяжись с Постлуэйтом. Я знаю, что у него горят сроки на «Огненный Шторм из Фресно», но я прослежу, чтобы он получил необходимую отсрочку.

Р.

ПОКА ВАС НЕ БЫЛО!

Звонил: Риддли Уокер

Кому: Роджеру Уэйду

Дата: 3 апреля 1981 года

Время: 12:35

Сообщение: Он возвращается в среду или четверг на следующей неделе. Улаживание посмертных материнских дел заняло больше времени, чем он думал, возникли проблемы с братом и сестрой. В основном — с сестрой. Спрашивает, поливаете ли вы растение, и не советует вам говорить Дж. Кентону, что вы это делаете. Сказал: «Из-за плюща этот парень сильно нервничает». — Что бы это ни значило.

Приняла сообщение: Ла Шонда.

Из аудиодневника Роджера Уэйда, кассета № 1

Сегодня пятница, третье апреля. Вторая половина дня. Биллу Гелбу пришла в голову идея. Просто прекрасная, конечно же. Я не удивлен. Учитывая то, что здесь происходит, блестящие результаты почти предрешены. Когда я вернулся с обеда… с Аланом Уильямсом… какой же он замечательный парень, не в последнюю очередь потому, что лечился в «Онде», в заведении, которое за месяц лишило бы меня моего скудного денежного содержания… как бы там ни было, когда я вернулся, то заметил забавную вещь. Билл Гелб сидел в своем кабинете и бросал на стол кости. Он был слишком поглощен своим занятием, чтобы понять, что я за ним слежу. Он бросал, делал пометку в одном из своих мини-блокнотов, потом снова бросал, потом делал еще одну пометку. Конечно, все мы знаем, что он играет в кости с Риддли при каждом удобном случае, но Риддли в Алабаме и не вернется до середины следующей недели. Так в чем же дело? Чтобы не растерять хватку? Просто не может жить без костей? Какая-то новая система? У всех игроков есть системы, не так ли? Черт его знает. У него возникла отличная идея… «Инопланетное инвестирование», воистину… и пусть уж эксцентричный редактор хоть немного расслабится.

Херб Портер весь день ходит с глупой улыбкой на лице. Он на самом деле начал получше относиться к людям. Что же, во имя всего святого, произошло? Как будто я не знаю, нюх-нюх-нюх.

Не обращай внимания на Билла и Херба. Не говоря уже о горячих бедрах Сандры. Нужно обдумать еще одну, более интересную вещь. Когда я вернулся с обеда, на моем столе лежал розовый листок, ПОКА ВАС НЕ БЫЛО. Риддли позвонил, и Ла Шонда приняла сообщение. Он говорит, что вернется только в следующую среду или около того, потому что улаживание посмертных дел его матери занимает больше времени, чем он думал. Но не это самое интересное. Ла Шонда записала, и я цитирую: «возникли проблемы с братом и сестрой. В основном — с сестрой». Риддли действительно сказал ей об этом? Они никогда не были особо дружны, на самом деле мне всегда казалось, что Ла Шонда считает Риддли ниже себя, возможно, потому, что верит акценту Амоса и Энди[219]… хотя в это трудно поверить. Но основная причина, как я думаю, кроется в том, что он приходит на работу в серой униформе от «Дикки», а она всегда появляется разодетая в пух и прах…

Нет, я не думаю, что Риддли действительно говорил ей что-либо о проблемах с его братом и сестрой. Я думаю, что Л. просто… знала. Зенит не разрастается в приемную, пока чеснок, кажется, работает, и он, в основном, растет в другом направлении… в конце коридора — окошко, выходящее в вентиляционную шахту… но его влияние, возможно, уже достигло зоны приемной.

Мне кажется, Ла Шонда прочла его мысли. Прочла их на расстоянии около полутора тысяч миль по междугородней телефонной линии. И даже не подозревая об этом. Может, я и ошибаюсь, но…

Нет, я не ошибаюсь.

Потому что я читаю ее мысли, и я знаю.

(Пятисекундная пауза на пленке)

Ух ты, Господи.

Господи Иисусе, это очень важно.

Это чертовски круто.

Из дневника Билла Гелба

3 апреля 1981 года

Сегодня я нахожусь у себя дома, но мыслями уже в Парамусе, Нью-Джерси, завтрашним вечером. Там по субботам всю ночь играют в покер, ставки довольно высокие, место связано с Итальянским Братством, если вы понимаете, что я имею в виду. Пашут на Джинелли, по крайней мере, я так слышал (он мафиози, хозяин «Четырех отцов», в двух кварталах отсюда). Я был там всего пару раз и в обоих случаях продул свою последнюю рубашку (я, конечно же, заплатил, не надо шутить с итальянскими джентльменами), но у меня есть чувство, что на этот раз все может быть по-другому.

Сегодня в моем офисе, после того как Р. У. одобрил идею книги (продастся по крайней мере 3 миллиона экземпляров «Инопланетного инвестирования», не спрашивайте меня, откуда я это знаю, но я знаю), я достал кости из ящика своего стола, и начал бросать. Сначала я почти не обращал внимания на то, что делаю, потом присмотрелся повнимательнее и, черт возьми, не мог поверить своим глазам. Я достал блокнот и записал сорок последних попыток.

Тридцать четыре семерки.

Шесть раз одиннадцать.

Ни змеиных глаз, ни товарняков. Ни единого пойнта[220].

Я попробовал тот же эксперимент здесь, дома (на самом деле я сделал это сразу же, как только вошел в дверь), в полной уверенности, что это не сработает, потому что телепатия не распространяется далеко за пределы пятого этажа дома 490 на Парк Авеню. Дело в том, что вы даже можете чувствовать, как она исчезает каждый раз, когда вы спускаетесь (или поднимаетесь) в лифте. Она утекает, как вода из раковины, и это печальное ощущение.

Как бы там ни было, сегодня вечером, прокатив кости сорок раз по моему кухонному столу, я получил двадцать семерок, шесть одиннадцаток и четырнадцать пойнтов — то есть точечных комбо, складывающиеся в три, четыре, пять, шесть, восемь, девять и десять. Никаких змеиных глаз. Никаких товарняков. Удача не так уж велика вдали от офиса, но двадцать семерок и шесть одиннадцаток — это просто поразительно. И что еще более удивительно, я ни разу не облажался, ни в 490-м, ни здесь, дома.

Буду ли я так же успешен в пятикарточном Стаде и Джеке[221] на другой стороне Гудзона?

Есть только один способ это проверить, детка. Завтра вечером.

Я с трудом могу поверить в то, что происходит, но не имею ни малейшего сомнения в успешности моих начинаний. Роджер посоветовал нам держаться подальше от плюща, но это больше похоже на дурную шутку. С таким же успехом можно было бы предложить приливу не начинаться, или сказать, что Харлоу Эндерс не такой уж и мудак. (Эндерс — поклонник Роберта Гуле[222]. Для того, чтобы это понять, вам нужно только на него взглянуть).

Я обнаружил, что подхожу к каморке Риддли один или два раза в час в течение всего дня, просто чтобы сделать один большой прочищающий мозг вдох. Иногда воздух пахнет попкорном (кинотеатр «Нордика», где я впервые почувствовал себя на сцене… Я не сказал об этом остальным, но, учитывая сложившиеся обстоятельства, я уверен, они это знают), иногда пахнет свежескошенной травой, иногда «Уайлдрут Крим Ойл»[223], которое я всегда просил парикмахера положить на мои волосы в качестве завершающего штриха, когда был маленьким мальчиком. Несколько раз, когда я подходил к каморке, там были и другие сотрудники, и перед самым уходом мы появлялись там все разом, стоя бок о бок и глубоко дыша, накапливая эти прекрасные ароматы — и, может быть, хорошие идеи — на выходные. Я полагаю, что на посторонний взгляд мы выглядели бы забавно, как какая-нибудь карикатура без подписи в «Нью Йоркере» (нужны ли нам такие забавы? Я думаю, что нет), но поверьте мне, в этом не было ничего смешного. И ничего страшного. Это было приятно, вот и все. Старая добрая приятность.

Дыхание Зенитом вызывает привыкание? Я полагаю, что да, но это не похоже на жесткую, управляющую зависимость («управляющая» может быть неправильным словом, но это единственное, что я смог придумать). Другими словами, это не похоже на привычку курить сигареты или курить травку. Люди говорят, что травка не вызывает привыкания, но после моего первого года пребывания в Бейтс[224], я знаю правду — из-за этого дерьма я чуть не вылетел. Но, повторяю еще раз, жесткого привыкания нет. Как мне кажется, я вовсе не скучаю, когда нахожусь где-то далеко от него, как сейчас (по крайней мере, пока). А на работе возникает неописуемое чувство единения со своими товарищами. Не знаю, можно ли назвать это телепатией (Херб и Сандра поддерживают эту идею, Джон и Роджер, кажется, не так уверены). Это больше похоже на пение в одной тональности или шествие на параде, шаг в шаг. (Не маршируя, однако, а просто четко идя в ногу). И хотя Джон, Роджер, Сандра и Херб разошлись в разные стороны на выходные и мы все находимся далеко от растения, я все еще чувствую связь с ними, как будто действительно могу протянуть руку и воссоединиться, если сильно захочу. Или буду остро в этом нуждаться.

В комнате обработки почты теперь почти нет рукописей, и это чертовски хорошо, потому что в настоящее время он почти полностью заполнен Зенитом. «З» также покрыты стены коридора, гораздо плотнее он разрастается в южном направлении — то есть к задней части здания и вентиляционной шахте. Расползаясь в другую сторону, он обвил свои дружелюбные (мы предполагаем, что они дружелюбные) усики вокруг двери Сандры и стоящей напротив двери Джона, но это все, что он сделал с четырех часов дня, когда я оттуда ушел. Кажется разумным предположить, что эта женщина, Барфилд, была права насчет чеснока, и запах, который мы, простые люди, не можем обнаружить, так как принюхались, замедляет его рост, по крайней мере, в этом направлении. Однако к югу от каморки уборщика и комнаты обработки почты коридор уже давно превратился в тропу в джунглях. По всем стенам висят З-лозы (там они похоронили книжные обложки в рамке, что является большим облегчением), с которых свисают большие висячие пучки зеленых З-листьев. Растение также воспроизвело несколько темно-синих З-цветов, которые имеют свой собственный приятный запах. Что-то вроде жженого воска (запах, который я ассоциирую со свечами в хэллоуинских фонарях моей юности). Никогда не видел цветов, растущих на плюще, но что я знаю о растениях? Ответ: не так уж и много.

Там есть окошко, укрепленное проволочной сеткой, выходящее в вентиляционную шахту, и оно тоже начало зарастать «З», все листья (и цветы) тянутся к Солнцу. Херб Портер говорит, что видел, как один из этих листьев схватил муху, которая ползала по оконному стеклу. Безумие? Несомненно! Но истинное безумие или ложное? Правда, я думаю, что это предполагает некоторые неприятные возможности, следующие за всеми этими приятными запахами. Но я не хочу беспокоиться об этом в выходные.

Куда я хочу поехать в эти выходные, так это в Парамус.

Может быть, с остановкой в моем местном ВДС[225] для разогрева.

Наверное, мне не следовало этого говорить, но Боже! Это гораздо интереснее, чем «Студия 54»[226]!

Из дневников Риддли Уокера

4 апреля 1981 года

0:35 утра.

На борту «Серебряного Метеора»[227]

Вопрос: был ли Риддли Пирсон Уокер когда-нибудь в своей жизни так растерян, так подавлен, так потрясен, так откровенно печален?

Не думаю.

Была ли у Риддли Пирсона Уокера когда-нибудь худшая неделя за двадцать шесть лет его жизни?

Точно нет.

Я нахожусь в вагоне поезда № 36 компании «Амтрак», возвращаюсь в Манхэттен, по крайней мере, на три дня раньше предполагаемого срока. Никто не знает, что я приеду, но кого это волнует? Роджера Уэйда? Может быть, Кентона? Моего домовладельца?

Я пытался вылететь из Б-гема, но до воскресенья свободных мест не было. Я не мог заставить себя оставаться в Блэкуотере — или еще где-нибудь, южнее линии Мейсона-Диксона[228] — так долго. Отсюда и поезд. И вот, под бодрящий храп соседей, невзирая на покачивание вагона, я делаю записи в этом дневнике. Не могу уснуть. Возможно, смогу это сделать, когда завтрашним днем вернусь на Доббс-Ферри, но до этого, кажется, еще целая вечность. Я помню вступление к тому старому телесериалу «Беглец»[229]. «Ричард Кимблл смотрит в окно и видит только темноту», — говорил Уильям Конрад[230] каждую неделю. — Но в этой тьме Судьба двигает своей огромной рукой. — Эта огромная рука будет двигать и мной? Думаю, что нет. Боюсь, что нет. Если только плющ Джона Кентона не есть сама судьба, но как может судьба — или Судьба — обитать в таком маленьком и безликом растении? Сумасшедшая идея. Бог знает, что мне приходит в голову.

В Блэкуотере меня тепло встретили только Макдауэллы — дядя Майкл и тетя Олимпия. Сестра Эвелин, сестра Софи, сестра Мэдлин (моя любимица, и именно поэтому мне так больно) и брат Флойд — были холодны и замкнуты. До позднего вечера пятницы я списывал это на такой отвлекающий фактор, как горе, не более того. И, конечно же, мы прошли через болезненные ритуалы похорон. Мамочка Уокер покоится рядом с моим отцом на городском кладбище. В черной части городского кладбища, ибо там правило сегрегации укоренилось довольно прочно, не по закону, а в соответствии с семейными обычаями — невысказанными, неписаными, но столь же сильными, как слезы и любовь.

Из окна я вижу полную Луну, безмятежно плывущую по неподвижному Южному небу, серебряный долларовый блин Луны. Так называла её моя мама, и сегодня Луна в первый раз была полна без нее. Впервые за последние шестьдесят два года она была полна без нее. Я сижу здесь и пишу, чувствуя, как слезы катятся по моим щекам. О, Мамочка, как же я плачу за тобой! Как же ть, малнький детке, один из тех, кого белые мальчики называли маленьким Оле Черномазый, как же ть, малнький детке, плачешь! Сегодня я — ниггер под Стивеном Фостером[231]! Яссу! Мамочка згинуть в холодн, прехолодн земля! Йеес, мэам!

Окончательно отдалился от своих сестер и брата. Интересно, где меня похоронят? В какой незнакомой земле?

Во всяком случае, все выплыло на поверхность. Вся злость. И ненависть? Было ли ненавистью то, что я увидел в их глазах? В глазах моей дорогой Мэдди? Той, которая держала меня за руку, когда мы ходили в школу, и утешала, когда другие дразнили меня и называли Черномазый, Каучук или Голожопый из-за того, что в первом классе у меня постоянно спадали штаны? Хотелось бы мне сказать «Нет, нет и нет», но мое сердце отрицает это «нет». Мое сердце говорит, что так оно и было. Мое сердце говорит «Да, да и да».

Сегодня днем у нас в доме состоялось семейное собрание, последний акт печально-прозаической драмы, которая началась 25-го числа с маминого сердечного приступа. Майкл и Олимпия были номинальными хозяином и хозяйкой. Все началось с кофе, но вскоре в гостиной появилось вино, а на заднем крыльце и кое-что покрепче. Я не увидел в доме ни брата, ни сестер, поэтому для начала проверил заднее крыльцо. Флойд был там, пил виски и «запоминал» (мамино слово, обозначающее воспоминания) с некоторыми из её кузин, с Ортиной и Гертрудой — из ее книжного кружка (обе дамы приличные, но явно перебравшие), и с Джеком Хэнсом, мужем Эвви. Никаких признаков самой Эвви, Софи или Мадлен.

Я пошел их искать, беспокоясь, что с ними может что-то случилось. Наверху, из комнаты в конце коридора, где мама спала в гордом одиночестве в течение последних десяти лет после смерти папы, я, наконец, услышал их голоса. Послышалось бормотание, а за ним тихий смех. Я пошел туда, мои шаги приглушались плотной ковровой дорожкой, «запоминая», как жаловалась мама, что эта ковровая дорожка слишком маркая. И все же она никогда её не меняла. Как бы мне этого хотелось. Если бы они услышали мое приближение — просто звук приближающихся шагов, — все могло бы пойти по-другому. Не на самом деле, конечно; неприязнь есть неприязнь, ненависть есть ненависть, эти вещи, по крайней мере, квазиэмпирические, я это знаю. Я говорю о своих иллюзиях. Иллюзии уважения моей семьи, иллюзии того, во что я сам всегда верил, и думал, что верят они: мужественный Риддли, выпускник Корнельского университета, взявший на себя ряд низкооплачиваемых работ, работает для тела, в то время как ум остается свободным и незамутненным и способен продолжать работу над Великой Книгой, такой себе декадентский Человек-невидимка. Как часто я взывал к духу Ралфа Эллисона[232]! Однажды я даже осмелился написать ему и получил ободряющий ответ. Он висит в рамке на стене моей квартиры, прямо над пишущей машинкой. Смогу ли я продолжать после всего этого, остается только гадать… и все же думаю, что я должен это сделать. Потому что без книги, что еще есть? Канечна же де метла! Де половый де воск Джонсонс! Де резиновая швабра для де окон и де щетка для де таулитов! Яссу!

Нет, книга должна состояться. Несмотря ни на что и вопреки всему книге быть. В самом прямом смысле, это все, что у меня осталось.

Хорош. Хватит слюней. Давайте ближе к делу.

Я уже писал здесь о чтении завещания моей мамы в день между ее похоронами и поминками, и о том, как Лоу Тайдимен, ее давний друг, зачитал этот документ, написанный по большей части ее собственными особыми словами. Тогда мне показалось странным (хотя я и не записал этого, так как был утомлен и убит горем, — поразительно схожие состояния), что мама попросила об этом юриста, старый он там друг или нет, а не своего собственного сына, который на сегодняшний момент считается одним из лучших адвокатов любого цвета кожи, по крайней мере, по эту сторону Бирмингема. Теперь, возможно, я понимаю почему.

В своем завещании мама писала, что хочет, чтобы «…все наличные деньги, которых у меня немного, отошли Библиотечному Фонду Блэкуотера. Все подлежащие обсуждению предметы, которых у меня осталось несколько, должны быть проданы моим душеприказчиком по максимальной цене, актуальной в течение двенадцати месяцев после моей смерти, после чего эта сумма должна быть пожертвована в стипендиальный фонд Блэкуотерской старшей школы, при том понимании, что любые такие стипендии, которые могут быть названы стипендиями Фортуны Уокер, если комитет окажет мне такую честь, должны предоставляться независимо от расы или религии, поскольку всю свою жизнь я, Фортуна Уокер, верила, что белые ничуть не хуже черных, а католики почти так же хороши, как баптисты».

Как мы хихикали над этим почти идеальным микрокосмом ее остроумия. Но сегодня никто не смеялся. По крайней мере, после того, как мои сестры подняли глаза от ее кровати и увидели меня, стоящего в дверях в состоянии полного шока.

К тому времени я уже увидел все, что мне было нужно. «Любой идиот сможет понять, что тут происходит», — без сомнения, сказала бы сама мама — еще одно запоминание. И то, что я увидел в спальне моей покойной матери, будет запечатлено в моей памяти до тех пор, пока не исчезнет сама возможность запоминать.

Все ящики ее комода были выдвинуты. Ее вещи все еще лежали в верхних, хотя многие блузки и шарфы свисали с краев, и было ясно, что все было перемешано и перерыто — только тупой идиот мог бы это не заметить. Но вещи, лежавшие в двух нижних ящиках, были вытащены и разбросаны по ее розовому ковру, на котором никогда не было видно грязи, потому что в этой тихой комнате не позволялось мусорить. По крайней мере, до вчерашнего вечера, когда она уже была мертва и не могла ничего остановить. Что было самым плохим, что делало их в моих глазах похожими на пиратов или грабителей, так это то, что там валялось её нижнее белье. Нижнее белье моей покойной матери, разбросанное от ада до рая по ковру ее дочерями, делало в моих глазах Лира[233] более добрым, чем они.

Я жестокий? Лицемерный? Уже даже и не знаю. Все, что я знаю — это то, что мое сердце болит, а голова гудит от смятения. И я точно знаю, что видел собственными глазами: ее нижнее белье, выставленное на всеобщее обозрение — лифчики, трусы и более чем скромные подвязки «Плэйтекс» были разбросаны по ковру. А еще там были они, сидящие на её кровати, смеющиеся, а на покрывале, прямо посреди их порочного круга стояла красная жестяная коробка; красная коробка с Милашкой на крышке, которая в данный момент была снята и отложена в сторону. Ранее жестянка была заполнена наличными и драгоценностями. Теперь же она была пуста, а наличка и фамильные драгоценности перекочевали в их шаловливые ручки. Сколько мог бы стоить найденный ими клад? Не очень много, но и не так уж и мало; некоторые булавки и брошки могли быть обыкновенной бижутерией, но я видел два кольца, камни в которых, по словам самой мамы, были бриллиантами. И мама не лгала. Одним из них было ее обручальное кольцо.

Прошло около минуты, прежде чем они меня увидели. Сам я ничего не говорил; я буквально онемел.

Эвелин, самая старшая, выглядевшая молодо, несмотря на седину в волосах, с руками, полными старых десяток и пятерок, отложенных моей матерью за все эти годы.

Софи перебирала бумаги официального вида, которые могли быть фондовыми сертификатами или казначейскими облигациями, ее пальцы двигались быстро, как у кассира, готовящегося передать инкассатору наличку перед выходными.

И моя младшая сестра Мэдди. Мой школьный ангел-хранитель. Она сидела с ладонями, полными жемчуга (культивированного[234], зуб даю), сережек и ожерелий и перебирала их, поглощенная работой, как археолог. Это было самое худшее. Когда я вышел из самолета, она обняла меня и зарыдала, уткнувшись мне в шею. Теперь она перебирала вещи своей покойной матери, хорошие вещи и безделушки, ухмыляясь, как медвежатник после удачного ограбления.

И все они ухмылялись. Даже смеялись.

Эвви подняла наличные и произнесла:

— Здесь тысяча! Разве Джек не закричит от радости, когда я ему это скажу? Держу пари, что это еще не все. Держу пари…

Потом она увидела, что Софи больше не смотрит на нее и больше не улыбается. Эвви повернула голову, и Мэдлин тоже. Краска сошла со щек Мэдди, сделав цвет ее лица тусклым.

— И как же вы собирались это разделить? — Я услышал свой собственный голос, который совсем не походил на мой собственный. — На троих? Или Флойд тоже в этом замешан?

И тут из-за моей спины, как будто только и ждал подходящего момента, подал голос сам Флойд:

— Флойд тоже в этом замешан, младшенький. О да, конечно. Флойд рассказал дамам, как выглядит эта шкатулка и где она может находиться. Я видел её прошлой зимой. Она оставила её здесь, когда с ней случился один из ее приступов. Но ты ведь ничего не знаешь о ее приступах, не так ли?

Я испуганно обернулся. Судя по запаху виски в дыхании Флойда и темному оттенку красного в уголках его глаз, бутылка, с которой я видел его на крыльце, была не первой за этот день. Скорее третьей, если уж на то пошло. Он протиснулся мимо меня в комнату и сказал Софи (вечной его любимице):

— Эвви права — есть еще. Я думаю, что в этой коробке — основное, но далеко не все.

Он повернулся ко мне и произнёс:

— Она была барахольщицей. Вот во что она превратилась за последние несколько лет. Во всяком случае, это одна из ипостасей, в которые она превратилась.

— Её воля… — начал я.

— А что с её волей? — Спросила Софи. Бумаги, которыми она занималась, лежали на покрывале. Она внимательно на них посмотрела и сделала прогоняющий жест своими тонкими смуглыми руками, как бы отмахиваясь от всей этой темы. — Как ты думаешь, у нас была возможность поговорить с ней об этом? Она закрылась от нас. Посмотри, кого она попросила написать завещание. Лоу Тайдимена! Этого древнего Дядющку Тома!

Презрение, с которым она это говорила, глубоко поразило меня, но не из-за моей сентиментальности, а из-за того простого факта, что менее получаса назад я видел, как Софи, Эвелин и Джек, муж Эвви, смеялись и разговаривали с Лоу Тайдименом и женой Лоу — Суллой. Они выглядели лучшими друзьями.

— Ты не знаешь, как она жила последние несколько лет, Рид, — Сказала Мэдлин. Она сидела там, ее колени были завалены мамиными украшениями, сидела там, защищая то, что она делала — то, что они все делали. — Она…

— Может, я и не знаю, как она тут жила, — сказал я, — но я чертовски хорошо знаю, чего она хотела. Разве я не был вместе с вами, когда Лоу зачитывал завещание? Разве мы все не сидели в кругу, как на проклятом спиритическом сеансе? И разве мама не разговаривала с нами из могилы? Разве я не слышал, как она сказала голосом Лоу Тайдмена, что хочет, чтобы это… — я указал на добычу на кровати. — …было направлено в городскую библиотеку и в школьный стипендиальный фонд? От ее имени, если они так захотят?

Мой голос повышался, я ничего не мог с собой поделать. Потому что теперь Флойд сидел с ними на кровати, обняв Софи одной рукой за плечи, как бы успокаивая. И когда Мэдди взяла его за руку, он взял ее так, как берут руку испуганного ребенка. Чтобы утешить и ее тоже. Они сидели на кровати, а я стоял в дверях, и я видел их глаза и знал, что они против меня. Даже Мэдди была против меня. Особенно Мэдди, как мне кажется. Мой школьный ангел-хранитель.

— Разве вы не видели, как я кивнул головой, потому что понял, чего она хочет? Я уж точно вас видел — все кивали одинаково. Теперь я, должно быть, сплю. Потому что не может быть, чтобы люди, с которыми я рос здесь, в этом богом забытом уголке мира, могли превратиться в кладбищенских упырей.

Лицо Мэдди вытянулось, и она заплакала. И я был рад, что довел ее до слез. Вот как я был зол, как злюсь до сих пор, когда думаю о них, сидящих там при свете лампы. Когда я думаю о жестяной коробке с Милашкой на откинутой крышке, и всем ее внутренним содержимом, вываленном наружу. Их руки и колени были заполнены её вещами. Их глаза были заполнены её вещами. И их сердца тоже. Не ей самой, а ее вещами. Ее наследством.

— Ты — самодовольный маленький ханжа, — сказала Эвелин. — И всегда был таким!

Она встала и провела ладонями по щекам, словно вытирая слезы… но в ее пылающих глазах слез не было. Только не сегодня вечером. В этот вечер я видел своего брата и трех сестер с отброшенными масками.

— Хорош навешивать ярлыки, — парировал я. Мне она никогда не нравилась — царственная Эвелин, чьи глаза были так сосредоточены на поиске добычи, что у нее никогда не было времени для своего младшего брата… или для тех, кто не думал, что звезды в значительной степени изменяют свой курс, чтобы только наблюдать за Эвелин Уокер — Хэнс в ее полной приключений прогулке по жизни. — Тяжело указывать пальцем, когда руки полны краденого. Можешь уронить добычу.

— Но она права, — сказала Мэдлин. — Ты слишком самодовольный. Ты — ханжа.

— Мэдди, как ты можешь такое говорить? — Спросил я. Другие не могли причинить мне боли, никто из них, как мне кажется; только она.

— Потому что это правда. — Она отпустила руку Флойда, встала и повернулась ко мне. Я никогда не забуду ни единого слова из того, что она сказала. Большое запоминание, помоги мне Бог.

— Ты был здесь на поминках, ты был здесь, чтобы услышать завещание, которое ее собственный сын не смог написать, ты был здесь на похоронах, ты был здесь сразу после похорон, и ты здесь сейчас, глядишь на вещи, которых не понимаешь, и выносишь глупое суждение о них из-за всего того, чего не знаешь. Того, что происходило, пока ты был в Нью-Йорке, гоняясь за Пулитцеровской премией с метлой в руке. Там, в Нью-Йорке, ты играешь в негра и говоришь себе все разную дребедень, только чтобы плохие сны не мучали.

— Аминь! Всыпь ему! — Встряла Софи. Ее глаза тоже сверкали. Это были глаза демона. А я? Я молчал. Ошеломленная тишина. Наполненная той ужасной, похожей на смерть эмоцией, которая приходит, когда кто-то, наконец, выплескивает домашнюю правду. Когда Вы, наконец, понимаете, что человек, которого вы видите в зеркале, — не такой, как его видят другие.

— Но где же ты был, когда она умерла? Где ты был, когда у нее было шесть или семь небольших сердечных приступов, приведших к большому? Где ты был, когда у нее были все эти микроинсульты, и её мозги были не на месте?

— О, он был в Нью-Йорке, — весело сказал Флойд. — Использовал свой диплом по изящным искусствам для мытья полов в книжном издательстве какого-то белого человека.

— Это просто исследование, — сказал я так тихо, что едва расслышал свой голос. Мне вдруг показалось, что я вот-вот грохнусь в обморок. — Исследование для будущей книги.

— А, исследование, ну это все объясняет — сказала Эвелин с мудрым кивком и аккуратно положила деньги обратно в жестяную коробку. — Вот для чего она четыре года обходилась без обеда, чтобы заплатить за твои учебники. Что бы ты мог исследовать удивительный мир науки о перевоплощении.

— Ну и сука же ты, — сказал я… как будто сам не писал то же самое о своей работе в «Зенит Хаус», и не один раз, а несколько, на страницах этого дневника.

— Заткнись, — сказала Мэдди. — Просто заткнись и послушай меня, самодовольный, всех осуждающий ханжа. — Она говорила тихим, яростным голосом, которого я никогда раньше не слышал и даже представить себе не мог, что он может исходить из её рта. — Ты, единственный из нас, кто не женат и не имеет детей. Единственный, кто может позволить себе роскошь видеть семью через эту… как его… Не могу подобрать слова…

— Эту золотую дымку воспоминаний, — предположил Флойд. В кармане брюк у него лежала маленькая серебряная фляжка. Он вытащил её и сделал глоток.

Мэдди кивнула.

— Ты не имеешь ни малейшего представления о том, как мы живем, в чем нуждаемся, не так ли? Каково текущее положение дел. У Флойда и Софи есть дети, заканчивающие школу, и готовящиеся к поступлению в колледж. Эвви уже через это прошла, и у нее после этого накопились неоплаченные счета, это так, для сведения. Моим до этого всего чуть-чуть. Только ты…

— Почему бы Флойду не помочь тебе? — Спросил я ее. — Мама прислала мне письмо, в котором написала, что он поднял четверть миллиона в прошлом году. Разве вы не понимаете… неужели никто из вас не видит на что это похоже? Это как воровать пенни с глаз умершей женщины! Она…

Флойд шагнул вперед. Его глаза были смертельно узкими. Он поднял вверх сжатый кулак.

— Еще одно такое выражение, Ридди, и я сломаю тебе нос.

На мгновение воцарилась напряженная тишина, а потом снизу донесся голос тети Олимпии — высокий, веселый и нервный. — Мальчики и девочки? У вас там, наверху, все в порядке?

— Все просто прекрасно, тетя Олли, — отозвалась Эвелин. Ее голос звучал легко и беззаботно, а глаза, которые ни на секунду не отрывались от моих, метали убийственные молнии. — Вспоминаем старые времена. Мы спустимся через минуту. Вы там, держитесь как-то, хорошо?

— Вы точно уверены, что все в порядке?

И я, помоги мне Бог, почувствовал безумное желание закричать: Нет! Не в порядке! Поднимайся сюда! Вам с дядей Майклом нужно немедленно сюда подняться! Подняться и спасти меня! Спасти меня от клевания этих падальщиков!

Но я удержал рот на замке, и Эвви закрыла дверь.

— Мама постоянно писала тебе, Рид, — сказала Софи. — мы это знали. Ты всегда был ее любимчиком, она ужасно баловала тебя, а уж после смерти папы её вообще было не удержать. Ты ведь прекрасно это знаешь.

— Это неправда, — сказал я.

— Но это так, — сказала Мэдди. — И знаешь что? Мама всегда подавала информацию довольно избирательно. Она рассказала тебе обо всех деньгах, которые Флойд заработал в прошлом году, я в этом не сомневаюсь, но я сомневаюсь, что она рассказала тебе о том, что партнер Флойда украл все, до чего смог дотянуться. Хай-хо, и Орен Андерсон, улетает на Багамы со своей крошкой.

Я чувствовал себя так, словно меня ударили по голове. Я посмотрела на Флойда.

— Это правда?

Флойд сделал еще один маленький глоток из серебряной фляжки, которая принадлежала папе до того, как стала его собственностью, и улыбнулся мне. Это была жуткая усмешка. Глаза его покраснели еще больше, а на губах была слюна. Он выглядел как человек после месячного запоя. Или в начале оного.

— Истинная правда, братишка, — сказал он. — Меня обвели вокруг пальца, как какого-то дилетанта. Я думаю, что смогу пропетлять, не попав в газеты, но полной уверенности нет. Я пришел к ней за помощью, а она сказала мне, что сама разорена. Она сказала, что так и не смогла оправиться после твоего чудного обучения в Корнелле. Как ты думаешь, младший братец, то, что лежит на кровати, похоже на разорение? Восемь тысяч налом… не меньше… и в два раза больше в ювелирных изделиях. Может быть, тридцать тысяч в акциях. И она хотела отдать все это в библиотеку. Презрительный взгляд накрыл его лицо, как судорога. — Господи, помилуй.

Я посмотрел на Эвви.

— Твой муж Джек… строительный бизнес…

— У Джека были трудные два года, — сказала она. — У него неприятности. Каждый банк в радиусе пятидесяти миль держит его бумаги. Сколько и кому он должен, и это все, что его сейчас поддерживает. — Она рассмеялась, но глаза ее были полны слез. — Просто еще кое-что, чего ты не знал. У Софи Рэндалл все немного получше, но…

— Мы держимся вровень, но на шаг впереди? — Софи тоже рассмеялась. — Это вряд ли. Флойд помогал нам, когда мог, но с тех пор, как Орен его обманул…

— Ох уж эта змея, — сказала Мэдди. — Эта чертова змея.

Я повернулся к Флойду и кивнул на маленькую фляжку.

— Возможно, ты принимаешь слишком много этого. Может быть, именно поэтому ты не обращал внимания на свои дела, когда дел у тебя было немного больше.

Кулак Флойда снова медленно поднялся. На этот раз я выпятил подбородок. Ты иногда доходишь до того состояния, когда тебе уже все равно. Теперь я точно это знаю.

— Давай, Флойд. Если тебе от этого станет легче, давай. И если вы думаете, что двадцать или даже сорок тысяч долларов помогут вам выбраться из долговой ямы, вперед. Продолжайте себя обманывать.

Флойд отвел кулак назад. Он бы меня ударил, но Мэдди встала между нами. Она посмотрела на меня, и я отвернулся. Я не мог вынести того, что увидел в ее глазах.

— Вечно ты со своими поговорками, — тихо сказала она. — Ты ведь всегда любил что-нибудь процитировать. Ну, вот вам, Мистер Нахал: «Тот, у кого есть жена и дети, отдал заложников судьбе» — сказал Фрэнсис Бэкон[235] почти триста лет назад, и сказал он это о таких людях, как мы, а не о таких, как ты. Не о людях, которые берут двадцать или тридцать тысяч долларов, чтобы получить образование, а затем занимаются исследованиями в области полировки полов. Сколько денег ты вернул в семью? Я тебе скажу, сколько! Ноль! И ноль! И ноль!

Она стояла так близко и плевалась каждый раз так сильно, что слюна перелетала с ее губ на мои.

— Мэдди, Я…

— Заткнись, — сказала она. — Сейчас говорю я.

— Вмажь ему покрепче! — Радостно воскликнула Софи. Это был кошмар, говорю вам. Какой-то ночной кошмар.

— Я ухожу отсюда, — сказал я и повернулся, чтобы уйти.

Они мне не позволили. Это тоже было похоже на ночные кошмары; от них не уйти. Эвелин схватила меня с одной стороны, Флойд — с другой.

— Нет, — сказала Эвви, и я почувствовала запах алкоголя и в ее дыхании. Вино, которое они пили внизу. — Ты будешь слушать. Хоть раз в своей самодовольной жизни ты послушаешь.

— Тебя здесь не было, когда она пошла в разнос, а мы были, — сказала Мэдди. — Микроинсульты, которые она перенесла, повлияли на ее рассудок. Иногда она уходила бродить по городу, и нам приходилось разыскивать ее и привозить обратно. Однажды она сделала это ночью, и мы подняли на ноги полгорода, и пошли искать ее с фонариками. Насколько я могу вспомнить, тебя там не было, когда мы, наконец, нашли ее в два часа ночи, свернувшуюся калачиком на берегу реки и крепко спящую, а полдюжины толстых медноголовых щитомордников[236] копошились в четырех ярдах от ее босых ног. Насколько мне известно, ты был в своей нью-йоркской квартире, когда это случилось, и крепко спал.

— Вмажь ему еще, — мрачно сказал Флойд.

Все они вели себя так, будто я живу в Дакоте, в пентхаусе, а не в маленьком домике на Доббс-Ферри… и все же моя маленькая квартирка весьма неплоха, не так ли? Вполне доступна, даже на зарплату уборщика, для человека без пороков и без заложников фортуны.

— Иногда она ходила под себя, — продолжила Мэдди. — Иногда она говорила в церкви всякие глупости. Она шла в свой книжный кружок и полчаса бредила о какой-то книге, которую прочла двадцать лет назад. Какое-то время она была в порядке… до последних нескольких месяцев у нее было много хороших дней… но рано или поздно эта штука накрывала её снова, каждый раз было чуть хуже, и продолжалось чуть дольше. И ты ничего об этом не знал, не так ли?

— Откуда? — Спросил я. — Откуда я мог знать, если никто из вас не написал и ничего мне не сказал? Ни единого слова?

Это был мой единственный выстрел, который попал в точку. Мэдди вспыхнула. Софи и Эвви отвели глаза, увидели разбросанные по кровати сокровища и опять отвели взгляд.

— А ты бы приехал? — Тихо спросил Флойд. — Если бы мы написали тебе, Ридди, ты бы приехал?

— Конечно, — сказал я и услышал в своем голосе ужасную жесткую фальшь. И они, конечно, тоже… и моральное преимущество ушло от меня. На сегодняшний вечер, скорее всего, навсегда, насколько это всех нас касается. В том, что их собственная моральная позиция была хотя бы отчасти оправданием предосудительного поведения, я не сомневаюсь. Но их гнев в мой адрес был искренним и, по крайней мере, отчасти оправданным — в этом я тоже не сомневаюсь.

— Ну, конечно, — сказал он, кивая и улыбаясь своей красноглазой улыбкой.

— Конечно.

— Мы позаботились о ней, — сказала Мэдди. — Мы объединились и заботились о ней. Не было речи ни о больнице, ни о доме престарелых, даже после того, как она начала бродяжничать по городу. После приключения на берегу реки я несколько ночей спала здесь, Софи тоже, Эвелин и Флойд тоже. Все, кроме тебя, Рид. И как она отблагодарила нас? Оставив нам никчемный дом, никчемный сарай и четыре акра почти никчемной земли. Вещи, которые чего-то стоили — деньги, которыми мы могли бы расплатиться по кредитным картам, которые Флойд мог бы использовать для развития своего бизнеса, и могли бы дать Джеку хоть какую-то передышку, — в них она нам отказала. Ну, вот мы и взяли их сами. А теперь приходит, Мистер Умный Негр из Севера, приходит и говорит нам, что мы упыри, крадущие пенни с глаз мертвой женщины.

— Но Мэдди… разве ты не понимаешь, что если то, что ты берешь, не то, что она хотела дать, независимо от того, в каком трудном положении ты находишься или как сильно тебе это нужно, это воровство? Красть у собственной матери?

— Моя мать была сумасшедшей! — простонала она пронзительным шепотом. После чего вскинула свои крошечные кулачки в воздух, я думаю, выражая свое разочарование тем, что я продолжаю упираться, хотя она мне все четко объяснила… возможно, потому, что она была там, она видела безумие мамы в самом расцвете, а я нет. — Она прожила последнюю часть своей жизни сумасшедшей и умерла сумасшедшей! Это завещание результат сумасшествия!

— Мы это заслужили, — сказала Софи, сначала похлопав Мэдди по спине, а затем, мягко отстранив ее от меня, — так что подвязывай свои разглагольствования о воровстве. Она пыталась отдать посторонним то, что было нашим. Я ее не виню, она была сумасшедшей, но это не пройдет. И, Ридди, засунь куда подальше свои бойскаутские идейки и позволь нам закончить дело.

— Вот именно, — сказала Эвви. — Иди вниз и выпей бокал вина. Если, конечно, бойскауты пьют вино. Скажи им, что мы сейчас спустимся.

Я посмотрел на Флойда. Он кивнул, но уже без улыбки. К тому времени никто из них не улыбался. С улыбками было покончено.

— Вот именно, братишка. И убери это дурацкое выражение типа пожалейте-меня-пожалуйста со своего лица. Ты сунул свой нос туда, где ему не место. Если тебя ужалила пчела, то никто не виноват, кроме тебя самого.

Наконец я взглянул на Мэдди. Просто надеясь. Ну, надежда в одной руке, дерьмо — в другой; даже тупой идиот знает, что из этого будет первым.

— Вали, — сказала она. — Я не хочу тебя видеть.

Я спустился по лестнице, словно человек во сне, и когда тетя Олимпия положила руку мне на плечо и спросила, что там произошло, я улыбнулся и сказал что-то типа: мы вспоминали старые времена, и немного разошлись во мнениях по некоторым вопросам. Южное семейство в самом ярком его виде; словно сошедшее со страниц Теннесси Уильямса[237]. Я сказал, что мне надо съездить в город за кое-какими вещами, и когда тетя Олли спросила, что именно она забыла, когда готовилась к последней маминой вечеринке, я не ответил. Я просто вышел, с этой бессмысленной тупой улыбкой на лице, и сел в свою арендованную машину. И это то, что я продолжаю делать с тех самых пор, — просто двигаюсь вперед с тупой улыбкой на лице. Я оставил несколько рубашек и книгу в мягкой обложке, и пусть они лежат там хоть до скончания веков, как по мне. И все это время, пока продолжаю идти, я прокручиваю в голове то, что видел, стоя незамеченным в дверях спальни своей мамы: выдвинутые ящики, разбросанное нижнее белье, родственнички на кровати, с руками, полными ее вещей, и откинутая крышка ее жестяной коробки. Все, что они говорили, возможно, было правдой или частичной правдой (я думаю, что самая убедительная ложь почти всегда частично правдива), но что я помню отчетливее всего, так это их смех, в котором не было ничего от сбежавших партнеров или мужей, балансирующих на грани банкротства, или счетов по кредитным картам, давно просроченных и проштампованных этими уродливыми предупреждающими красными чернилами. И ничего общего с тем, что их детям нужны деньги на колледж. Другими словами, никакого горя. Смех, который я подслушал, был смехом пиратов или троллей, которые нашли зарытые сокровища и делят их, возможно, при свете серебряного долларового блина Луны. Я спустился по лестнице, сошел по ступенькам заднего крыльца, и удалился подальше от этого места, словно человек во сне, и я все еще нахожусь в том же спящем состоянии, сидя в вагоне поезда, с чернилами, забрызгавшими всю мою руку до запястья, и несколькими страницами каракулей, вероятно, неразборчивыми, оставшимися позади. Как глупо все это писать, какая жалкая защита от суровых реалий этого мира и горьких прописных истин. Как ужасно говорить: «Это все, что я могу сделать». Все болит: рука, запястье, пальцы, голова, сердце. Я собираюсь закрыть глаза и предпринять попытку уснуть… по крайней мере, подремать.

Меня все еще пугает лицо Мэдди. Это жадность, ранее мной не замечаемая, сделала её похожей на одну из тех женщин-чудовищ из греческих сказок. Без сомнения, я ханжа, как они и говорили, самодовольный ханжа, но ничто не изменит того, что я видел в их глазах, когда они не знали, что я их вижу.

Ничего.

Больше, чем по своей книге, я истосковался по своей работе — по бесконечному самоанализу Кентона и его мучениям, забавной фиксации Гелба на игральных костях, еще более забавной фиксации Портера на сиденье офисного кресла Сандры Джексон. (Я бы не возражал еще раз поучаствовать в главной роли в одной из ее фантазий). Я хочу почувствовать простоту моей уборщицкой каморки, где все вещи обычны, нормальны и не вызывают удивления. И еще я очень хочу увидеть, поддерживает ли этот жалкий маленький плющ свою тягу к жизни.

На закате Луны «Серебряный Метеор» пересек линию Мейсона-Диксона. Мои сестры и брат теперь по другую сторону этой линии, и я этому несказанно рад.

Мне не терпится вернуться в Нью-Йорк.

(позже)

8 утра.

Проспал почти пять часов. У меня затекла шея и спина, как будто меня лягнул мул, но в целом я чувствую себя немного лучше. По крайней мере, я смог позавтракать. Я думал, что идея, с которой проснулся, может сойти на нет в вагоне-ресторане, но она осталась все такой же живой и ясной. Идея — скорее интуиция — заключается в том, что если я поеду в офис вместо того, чтобы пересесть на поезд до Доббс-Ферри, мне может стать еще лучше. Я чувствую, что меня туда тянет. Как будто мне приснился сон об этом месте, который я никак не могу вспомнить.

Может быть, это связано с растением — Зенитом, плющом обыкновенным. Мое подсознание велит мне поехать туда и полить бедняжку, пока он не умер от жажды.

Что ж… а почему бы и нет?

ИЗ ДОНЕСЕНИЙ ХЕКСЛЕРА «СТАЛЬНЫЕ ЯЙЦА»

4 апреля 1981

Время: 0600 часов

Местоположение: П-к Аве Са, НЙС

Приближается время начала операции. Я планирую пересечь дорогу и войти в Дом Сатаны через 2–3 часа. Маскировка «Сумасшедшая гитаристка Герти» больше не нужна. Теперь я респектабельный бизнесмен в парадно-выходной одежде, ХА!

Берегись, жиденок. С полудня я буду ждать тебя в твоем кабинете.

В понедельник утром твоя задница будет моей.

Больше не было никаких снов о Карлосе. Наверное, он ушел. Хорошо. Одной заботой меньше.

ИЗ СВЯЩЕННОЙ КНИГИ КАРЛОСА

СВЯЩЕННЫЙ МЕСЯЦ АПРЫ (Запись #79)

Утро субботы. Как только я закончу эту запись, сразу направляюсь в говносраный «Зенит Хаус». При мне мой «специальный чемодан» со всеми жертвенными ножами. Они, как пишут в книгах, «очень острые»! Я хорошо одет, — как обычный городской бизнесмен в выходные. У меня не должно возникнуть проблем с проникновением в этот дом воров и насмешников.

Интересно, получил ли Кентон мой «маленький подарок»?

Интересно, знает ли он, что там поделывает его подружка или лучше сказать, бывшая подружка. Жаль, что он умрет прежде, чем она сможет подарить ему свою «киску». Невинная кровь! Её невинная кровь будет первой, если только кто-то другой не опередит!

Сам я умру девственником и несказанно этому рад.

Я надеюсь, что сегодня к полудню окажусь в кабинете Кентона. Рядом с моими ножами лежат несколько упаковок вкусняшек и две содовые, так что и я смогу «продержаться» до понедельника.

Больше не было снов о «генерале» и его Джусе.

Это просто гора с плеч.

Сейчас все мои мысли только о тебе, Джон Кентон. Разрушитель моей мечты, похититель моей книги. Зачем ждать, пока Аббала сделает то, что я могу сделать сам?

ПРИДИ, ДЕМЕТРА!

ПРИДИ, ЗЕЛЕНЬ!

Конец пятой части

(2000)

Примечание автора:

После очередного выпуска этой истории — шестая её часть выйдет в следующем месяце — «Плющ» отправляется в спячку, так что я смогу продолжить работу над «Черным домом» (продолжение «Талисмана», написанное в сотрудничестве с Питером Страубом). Мне также нужно закончить работу над двумя новыми романами (первый, «Ловец снов», выйдет в следующем марте в «Скрибнере») и посмотреть, не смогу ли я снова вернуться к «Темной Башне». Да и мой агент настаивает, что мне нужно сделать передышку, чтобы иностранные переводы и публикации «Плюща» — всех его частей в Сети — смогли догнать американское издание. Но не отчаивайтесь. В последний раз, когда «Плющ» сворачивал свои листья, история оставалась в спячке целых девятнадцать лет. Если она смогла это пережить, я уверен, что она сможет пережить год или два, пока я работаю над другими проектами.

Шестая часть — самая логичная точка остановки. В традиционной печатной книге это был бы конец первого длинного раздела (который я, вероятно, назвал бы «Зенит разрастается»).

Вы обнаружите своего рода кульминацию, и хотя не на все ваши вопросы там будут ответы — по крайней мере, пока — судьбы нескольких персонажей окончательно определятся.

Как всегда зловеще безвозвратно.

В качестве благодарности тем читателям (где-то между 75 и 80 процентами), которые приехали на экскурсию и заплатили сполна, шестая часть «Плюща» будет доступна бесплатно. Наслаждайтесь… но не расслабляйтесь слишком уж сильно. Когда «Плющ» вернется, он снова будет на платной основе. А пока готовьтесь к шестой части. Я думаю, вы будете удивлены.

Возможно, даже шокированы.

С наилучшими пожеланиями (и счастливых праздников),

Стивен Кинг.

Часть шестая

Примечание редактора:

Рукопись от З. — наверняка самый интересный документ в коллекции материалов, из которых составлена эта история. Несмотря на удивительную связность, внимательный читатель, несомненно, обнаружит в ней почерк различных авторов; большинство или все из них уже встречались в различных записках, письмах и дневниках, представленных ранее. В дополнение к этому, обнаруженная рукопись (было бы вредно для разворачивающейся истории много говорить об обстоятельствах этой находки) содержит множество различных шрифтов и наверняка прошла не через одни редакторские руки. Около тридцати процентов текста напечатано на портативной машинке «Оливетти», которую можно безошибочно идентифицировать как машинку Джона Кентона по летающей «д» и характерной трещине, проходящей через заглавную «С». Еще тридцать процентов — несомненно, работа Риддли Уокера — набрано на печатной машинке «Ундервуд» 1948 года (офисная модель), которую обнаружили на письменном столе в его рабочем кабинете в Доббс-Ферри. Остальное — набор шрифтов от «Ай-Би-Эм Селектрик»[238], которыми пользуются в «Зенит Хаус». Десять процентов рукописи были напечатаны «Скриптом», который очень любила Сандра Джексон. Двадцать процентов рукописи набрано «Курьером», которым пользовались как Херб Портер, так и Роджер Уэйд. Оставшаяся часть напечатана «Готикой»[239], который легко обнаруживается во многих (хотя и не во всех) деловых письмах Билла Гелба, а так же его служебных записках.

Самое интересное в этой коллаборации, которая удивительно едина, несмотря на стилистические расхождения, заключается в том, что повествование в ней ведется во всесведущей манере от третьего лица. Информация передается с помощью изменяющейся перспективы и включает в себя множество ситуаций, при которых никто из рассказчиков — Кентон, Уэйд, Джексон, Гелб или Уокер — не присутствовал. Читатель может задаться вопросом, являются ли эти переходы (некоторые из которых тесно взаимосвязаны) предположениями, основанными на имеющихся доказательствах, или же скорее они являются чистым вымыслом, которому можно верить не больше, чем сюжетам серии книг Энтони ЛаСкорбии «Насекомые из ада». Перед рассмотрением данных вариантов редактор хотел бы для начала напомнить читателю, что в течение всех этих месяцев 1981 года в «Зенит Хаус» находилось шестое действующее лицо, а затем предложить, что если верно предположение Кентона, Уэйда и пр., что плющ, присланный в редакцию, обладал телепатическими и, в какой-то степени, манипуляторными способностями, тогда, возможно, под личиной З. кроется сам Зенит, плющ обыкновенный (собственной персоной, если использовать часто употребляемое выражение Риддли Уокера).

Хотя эта идея безумна по всем обычным стандартам дедукции, она обладает определенным убедительным очарованием, если рассматривать ее в контексте других событий того года — многие из которых можно проверить: например крушение пассажирского самолета, пассажиром которого была Тина Барфилд, — и предлагает по крайней мере хоть какое-то объяснение происхождению этой рукописи. Идея о том, что телепатические возможности плюща могли превратить пишущие машинки пяти ранее нормальных редакторов в спиритические доски, является оскорблением для рационального мышления; с этим ни один здравомыслящий человек не может не согласиться. И все же есть к этой идее определенная тяга, по крайней мере, для меня, чувство, что да, именно так все и произошло, и да, именно так и была записана правда о тех событиях.

С. К.

От З., неопубликованная рукопись

4 апреля 1981 года

Парк Авеню Саут, дом 490,

город Нью-Йорк

Небо ясное, легкий ветер, температура 10 °C.

Время: 9:16 утра.

Нью-йоркский офис компании «Безалкогольные напитки Радуга» расположен на третьем этаже здания, расположенного по адресу Парк Авеню Саут, дом 490. Несмотря на то, что компания невелика (доля на рынке по состоянию на 1 марта 1981 года: 6,5 %), «Радуга» полна энтузиазма, это молодая и быстро растущая компания. В начале апреля 1981 года высшее руководство «Радуги», безусловно, имеет повод для волнения: они получили права (за цену, которую они могут себе позволить) на коммерческое использование классической композиции Гарольда Арлена «Где-то над радугой»[240]. — Они готовят целую пиар-кампанию вокруг этой песни.

В это субботнее утро исполнительный вице-президент компании Джордж Пателла («Я свободный человек» — его любимая линия поведения для съема подружек в баре для холостяков… не то чтобы он был одинок) приехал из своего дома в Вестпорте, потому что среди ночи ему пришла в голову блестящая идея. Он хочет её записать и положить на стол своего начальника до полудня. А после полудня он собирается проехаться на 7-ю авеню, где недавно открылся новый стриптиз-бар, который ему ну просто необходимо посетить.

Его голова полна оживленных бутылок содовой, танцующих на радуге в хитрых красных туфельках, Джордж Пателла едва замечает мужчину, который следует за ним, ловит закрывающуюся дверь и бормочет «Спасибо» после того, как Джордж воспользовался своим ключом. Все, что он замечает, — это пожилой джентльмен, лет шестидесяти-семидесяти, красивый, немного изможденный, и одетый в зеленую военную форму.

Если бы его позже попросили более подробно рассказать об этой форме, мистер Пателла не смог бы практически ничего добавить, хотя по натуре он был человеком приветливым и внимательным (но при этом в некоторых случаях склонным класть свое обручальное кольцо в заднее отделение бумажника). Если бы его голова не была так забита этими танцующими бутылками из-под содовой, он мог бы заметить, что на форме этого пожилого человека с серо-стальными волосами не было ни знаков отличия, ни знаков различия. Если бы его ввели в гипнотический транс, тогда Пателла смог бы описать человека, который вошел с ним в лифт в то субботнее утро так: на нем была темно-зеленая рубашка, черный галстук, прикрепленный к рубашке простеньким позолоченным зажимом, и темно-зеленые брюки, сильно помятые и подвернутые поверх начищенных до блеска черных ботинок. Другими словами, это вроде бы был костюм военного покроя, но такой, который можно купить в магазине армейского снаряжения в квартале отсюда менее чем за сорок долларов.

То, как он носит то, что на нем одето, указывает на бывшего военного; пожилой джентльмен нажимает кнопку своего этажа (Джордж Пателла понятия не имеет, какого именно), при этом он стоит идеально прямо и абсолютно неподвижно, сложив руки перед собой и устремив взгляд на меняющиеся цифры на светящемся индикаторе этажей. Он не ерзает и не привлекает к себе внимания, и уж тем более не пытается завести беседу. В его позе нет ничего, что указывало бы на дискомфорт. Это человек, который стоял так — не совсем по стойке смирно, но близко — много раз. Его лицо также об этом говорит. Все это навевает на мысли, что ему, возможно, нравится такая поза.

Неудивительно, что Джордж Пателла, поглощенный своими собственными заботами (он слишком глубоко в них погружен, чтобы даже понять, что тихо насвистывает «Где-то над радугой»), не ставит под сомнение право этого человека здесь находиться. Кроме всего прочего, человек в зеленой рубашке и брюках просто лучится чувством, что находится в правильном месте в правильное время. И уж точно Джордж Пателла не узнает в человеке, который делит с ним кабину лифта, генерала армии США в отставке Энтони «Стальные Яйца» Хекслера, безумца и убийцу, скрывающегося от правосудия. Пателла выходит на третьем этаже, чтобы написать свою записку о танцующих бутылках содовой. Человек в зеленых брюках и рубашке остается в кабине лифта. Продавец безалкогольных напитков бросает последний взгляд на военного, когда он (Пателла) сворачивает за угол к офисам «Радуги»: пожилой джентльмен спокойно стоит, глядя прямо перед собой, сцепив руки на груди, пальцы этих рук слегка согнуты от артрита. Просто стоит и ждет, когда лифт поднимется, чтобы он, наконец-то, смог заняться своими делами.

Что бы это ни были за дела.

4 апреля 1981 года

Кони-Айленд

Небо ясное, легкий ветер, температура около 10 °C.

Время: 9:40 утра

Как только Сандра Джексон и Дина Эндрюс сходят с поезда, одиннадцатилетняя Дина выражает желание покататься на Колесе обозрения, которое только что возобновило работу на новый сезон.

По пути туда их весело завлекают к себе лоточники и ярмарочные зазывалы, стоящие по обеим сторонам почти пустого Мидуэя[241]. Один из этих криков заставляет Сандру улыбнуться:

— Эй, хорошенькая блондинка! И ты, маленькая рыжая милашка! Идите сюда и попытайте счастья! Порадуйте меня!

Сандра переключается на Колесо фортуны и оценивает игру. Она немного похожа на рулетку, только с призами вместо денег, если получится выиграть. Ставишь на красное или черное, нечетное или четное, и выигрываешь небольшой приз. Ставишь на один из трех секторов и выигрываешь приз побольше. Ставишь на один из четырех секторов — еще больше. А если ставишь на конкретное число, и оно выпадает, то выигрываешь главный приз — большого розового плюшевого мишку. И все эти возможности всего за четвертак!

Сандра поворачивается к Дине (которая действительно и рыжая, и милашка).

— Как ты назовешь своего нового медведя? — спрашивает она ее.

Парень, управляющий Колесом фортуны, ухмыляется.

— Самоуверенность! — он чуть ли не плачет. — Солнышко, это самое лучшее чувство в жизни!

— Я назову его Ринальдо, — быстро говорит Дина. — Если ты его выиграешь.

— О, я его выиграю, это сто процентов, — говорит Сандра. Она достает из сумочки четвертак, и рассматривает цифры, которые следуют по кругу от одного до тридцати четырех, перемежёвываясь такими секторами, как: БОНУСНАЯ ИГРА, ЗРЯ СТАРАЕШЬСЯ и ДВОЙНОЕ ЗЕРО. Она смотрит на концессионера, который тщательно исследует ее тело, но это не вызывает в ней какого-то негатива.

— Друг мой, — говорит она ему, — я хочу, чтобы ты это запомнил: сейчас я уложу тебя на обе лопатки, но с этого момента твой сезон будет идти только в гору.

— Черт возьми, ты очень уверена в себе, — отвечает он. — Хорошо, выбери свое число, и порви меня в клочья.

Сандра ставит четвертак на семнадцать. Три минуты спустя концессионер с широко раскрытыми глазами наблюдает, как хорошенькая леди и ее хорошенькая юная спутница продолжают свой путь к Колесу обозрения, хорошенькая юная спутница теперь несет розового плюшевого мишку почти такого же размера, как она сама.

— Как ты это сделала, тетя Сэнди? — Дина хочет знать. Она возбуждена и взволнована. — Как тебе это удалось?

Тетя Сэнди постукивает себя по лбу и улыбается.

— Психические волны, милая. Назовем это так. Давай посмотрим, как выглядит мир с высоты птичьего полета.

Иногда жизнь демонстрирует (или это просто так кажется) наблюдаемый паттерн[242]. И сейчас определенно один из таких моментов. Потому что, когда они, взявшись за руки, начинают свой поход к Колесу обозрения, Сандра Джексон внезапно запевает «Где-то над радугой», и Дина тут же подхватывает.

4 апреля 1981 года

Парк Авеню Саут, дом 490

Время: 9:55 утра

О Боги и маленькие рыбки, Джи Уилликерс и Кэти, запри дверь[243]! Что за времена настали, старина Стальные Яйца! Расскажи о лучших временах твоей эпохи! Расскажи о своих кошмарах и безумных мечтах, ставших реальностью!

Сначала он испытывал некоторое сомнение. Даже беспокойство. В течение нескольких мгновений, после того, как он открыл замок двери, ведущей в коридор (без проблем, он мог бы сделать это даже под наркозом) и вошел в приемную «Зенит Хаус», что-то в глубине его мозга действительно пыталось зажечь Красный код[244]. Казалось, все эти инстинкты аллигатора, которые так хорошо служили ему в трех войнах и полудюжине перестрелок, что-то учуяли и пытались его предупредить. Но командир никогда не отменяет задание только из-за небольшого страха перед траншеями. Командир всегда помнит задание и идет к своей цели.

— Жиденок, — пробормотал Хекслер. Вот его цель. Лжец, который сначала обманул его, а затем украл его лучшие идеи.

Тем не менее, он продолжал чувствовать эти электрическое нотки беспокойства, его не отпускало ощущение, что за ним наблюдают. Казалось, что за ним наблюдают сами стены.

Он пристально смотрел вдоль этих стен, направляя взгляд выше уровня головы и всматриваясь с особым вниманием в углы. Никаких тебе камер наблюдения. Так что все в порядке.

Он резко принюхался, расправив крылья носа, по-настоящему раздувая старые ноздри.

— Чеснок, — пробормотал он. — Без сомненья. Знал и выращивал. Всю жизнь. Ха! И…

Что-то еще, определенно было что-то еще, но он не мог этого понять. По крайней мере, не в приемной.

— Чертов чеснок, — сказал он. — Как зануда на вечеринке. Зануда с громким голосом.

У дверей коридора, ведущего к офисам редакторов, снова заговорил внутренний предупреждающий голос. Всего два слова, но Хекслер ясно их расслышал: убирайся ОТСЮДА!

— Не бывать этому, — сказал он и выдал субботнему безмолвному миру «Зенит Хауса» натянутую и неприятную ухмылку, от которой у Херба Портера кровь застыла бы в жилах, если бы он ее увидел. — Последний крик одинокого орла. Самоубийственное задание, если потребуется. Домой никто не уходит.

Еще шаг — и запах чеснока исчез, как будто кто-то натер им только дверной проем. На смену ему пришел восхитительный запах, который Хекслер хорошо знал и любил больше всего на свете: острый, горький запах пороха. Запах битвы.

Генерал, сгорбившийся, сам того не осознавая (первое его побуждение при входе в неизвестное и, возможно, опасное место с очень давних времен всегда было защитить свои погремушки), теперь выпрямился. Он огляделся вокруг с безумным взглядом, который мог бы сделать больше, чем застудить в жилах кровь Херба; этот взгляд наверняка заставил бы бежать Херба в слепой панике. Через мгновение он расслабился. И вот теперь, под выпученными глазами, губы сначала раздвинулись, а потом начали вытягиваться. Они дошли до того места, где можно было бы сказать, что губы должны остановиться, но продолжили движение, пока уголки их не оказались на уровне выпученных голубых глаз Хекслера. Улыбка превратилась в ухмылку; ухмылка стала еще шире; затем ухмылка превратилась в гримасу; гримаса превратилась в ухмылку каннибала; ухмылка каннибала стала ухмылкой безумного каннибала.

— «Зенит Хаус», я здесь! — он с грохотом влетел в пустой коридор с выцветшим серым ковром и книжными обложками с гологрудыми девицами и марширующими гигантскими жуками в рамках на стенах. Он ударил себя в грудь сжатым кулаком — Ты, дом насмешников, я здесь! Ты притон воров, я здесь! Жиденок, я здесь!

Его первым побуждением, сдерживаемым с большим трудом, было вытащить свой немаленький пенис из штанов и помочиться везде: на ковер, стены, даже на книжные обложки в рамках, если бы его стареющий насос мог забросить струю так высоко (Господи, еще двадцать лет назад он наверняка смог бы достать до потолочных перекрытий), как собака, метящая свою территорию. Нет, здравомыслие к нему не вернулось, потому что в призрачной колокольне его коротко остриженной головы практически ничего не осталось, но вот коварства там было предостаточно. Здесь, в коридоре, ничто не должно указывать на присутствие посторонних. Шансы на то, что жиденок придет на работу первым ничтожно малы.

— Проклятый бездельник, вот кто он такой, — сказал Хекслер. — Чертов завсклада-крючкотвор. Ха! Я таких тысячу видел!

И вот он идет по главному коридору чинно, как монахиня, мимо дверей с надписями «Главный редактор Уэйд», «Кентон» и «Гелб» (несомненно, тоже жиды, но не те, что нужно), пока не подходит к одной из них… «ПОРТЕР».

— Да-а-а, — протянул Хекслер, издавая продолжительное удовлетворенное шипение, похожее на закипающий чайник.

Отпала даже необходимость вскрывать замок — дверь в кабинет жиденка открыта. Генерал шагнул вперед. А теперь… …теперь, когда он в том месте, где ему больше не нужно быть осторожным… Боже!

Моча, которую генерал Хекслер задержал в коридоре, попадает в ящики письменного стола Херба Портера, начиная с нижнего и кончая верхним. Остался даже финальный впрыск для клавиатуры пишущей машинки.

Там еще была корзинка для входящей корреспонденции, заполненная тем, что выглядело как письма-заказы, рукописные отчеты и личное письмо (хотя и напечатанное), которое начиналось Дорогой Фергюс. Хекслер рвет все это и разбрасывает кусочки по столу, как конфетти.

Рядом с корзинкой лежит конверт с пометкой «Готэм КОЛЛЕКТИБЛЗ», адресованный мистеру Герберту Портеру, «Зенит Хаус» и помеченный как конфиденциальный. Внутри генерал находит три предмета. Один из них — письмо, в котором, по сути, говорится, что сотрудники «Готэм КОЛЛЕКТИБЛЗ» были очень рады, что смогли найти прилагаемый раритет для такого ценного клиента. Далее следует сам раритет — бейсбольная карточка Хонуса Вагнера[245] в пластиковом боксе. Последний — счет на двести пятьдесят американских парней. Генерал поражен и возмущен. Двести пятьдесят долларов за бейсболиста-еврея? Ну, конечно же, он еврей; Хекслер чует таких за версту. Взгляните на этот шнобель, клянусь проклятым Иисусом! (Не подозревая, что шнобель Хонуса Вагнера в значительной степени идентичен шнобелю самого Энтони Хекслера). Стальные Яйца вынимает карточку из конверта, и вскоре изображение Хонуса Вагнера присоединяется к другому, значительно менее ценному конфетти на столе Херба.

Хекслер начинает тихонько напевать, пивным джинглом[246]:

— …Это тебе за все за все, что сделал… ты жи-жи-денок…

Есть еще рабочие шкафы с документами. Он мог бы их опрокинуть, но что, если кто-то внизу услышит глухой удар? И это кажется бессмысленным. Если он их откроет, он знает, что там найдет: просто еще стопки никому не нужных бумаг. Ей-богу, на сегодня с него хватит и этого. Кроме того, он слегка обделался. Это было напряженное утро (напряженная неделя, напряженный месяц, напряженная чертова жизнь). Если бы он только мог найти еще кое-что… что-нибудь супер важное…

И вот оно. Большая часть вещей, висящих на стенах, неинтересна — обложки книг, которые редактировал жиденок, фотографии жиденка с несколькими мужчинами (и одной женщиной), которые, по мнению генерала, являются писателями, но которые подозрительно похожи на задротов — но есть одна, которая разительно отличается от остальных. Мало того, что висит она отдельно от других, — в своем собственном маленьком пространстве, — у Херба Портера на ней настоящее выражение лица. В других случаях лучшее, что ему удается, — это что-то вроде «Ох-блядь-меня-опять-сфотографировали», но на этом фото он действительно улыбается, и это улыбка свидетельствует о несомненной любви. Женщина, которой он улыбается, выше жиденка и выглядит лет на шестьдесят. Перед ней лежит большая черная сумка, которую по закону может носить только женщина старше шестидесяти лет.

Хекслер снова напевает:

— Я вижу себя, я вижу тебя, я вижу мать жиденка.

Он снимает фотографию со стены, переворачивает ее и видит такую картонную подложку, какую и ожидал увидеть. О да, он хорошо знает таких людей: фигли-мигли спереди, картонка сзади. Йоу.

Хекслер достает картонку, затем фотографию Херба и его возлюбленной мамаши, сделанную на вечеринке по случаю двадцатипятилетия совместной жизни, которую Херб устроил для своих родителей на Монтауке в 1978 году. Стальные Яйца спускает штаны (они спадают быстро, возможно, из-за большого складного ножа в правом переднем кармане), хватает одну тощую ягодицу и резко дергает ее в сторону, чтобы получше высвободить как бы это точнее сказать — задний проход, шоколадный глаз, анальный люк. Затем бывший генерал Соединенных Штатов, лично награжденный Дуайтом Эйзенхауэром в 1954 году, энергично и тщательно подтирает свою задницу этой фотографией, которую Херб любит больше всего на свете.

Боже, Что за времена настали!

Но хорошее времяпровождение изматывает человека, особенно пожилого, особенно пожилого чокнутого человека. «Достаточно бро», как Амос мог бы сказать Энди. Генерал подтягивает штаны, выпрямляется и садится в офисное кресло Херба. Он не помочился в кресло только потому, что ему это не пришло в голову, так что сиденье чистое и сухое.

Он медленно поворачивается и смотрит в окно Херба. Жалкий вид: всего несколько футов пустого пространства, а затем окна другого офисного здания. Большинство из них закрыты жалюзи, а там, где жалюзи не опущены, в офисах царит полная тишина и уныние. Без сомнения, где-то в том здании, как и в этом, руководство работает сверхурочно, но это происходит не в поле зрения окна Херба Портера.

Косые лучи солнца падают на лицо генерала Хекслера, безжалостно освещая его огрубевшую от старости кожу и лопнувшие вены на висках; еще одна вена, на этот раз голубая, мерно пульсирует в середине его морщинистого лба. Его веки размыкаются и смыкаются. Это происходит все чаще и чаще по мере того, как генерал, который дремал, но по-настоящему не спал неделями, приближается к границе, отделяющей страну бодрствования от страны Нод[247].

Они закрываются полностью… и некоторое время остаются такими, выглядя теперь более гладкими… а потом они снова открываются, открывая выцветшие голубые глаза, настороженные, безумные и, главное, смертельно уставшие. Он добрался до пограничного перехода — за ним лежит временный покой — но осмелится ли он этим воспользоваться? Осмелится ли он пересечь границу? В мире, полном коварных жидов, жестоких итальяшек, трусливых гомосексуалистов и дюжих пританцовывающих негритосов, все еще так много врагов — как генерала, так и страны, которую он поклялся защищать… разве не могут они находится прямо здесь? И прямо сейчас?

На мгновение его веки принимают прежний морщинистый вид, когда глаза, которые они охраняют, полностью открываются, перемещаясь в своих глазницах, но это длится только мгновение. Голос, предупреждавший его в приемной, умолк, но он все еще ощущает затяжной запах оружейного дыма, успокаивающий, как воспоминание.

Безопасно, шепчет этот запах. Это, конечно же, запах и голос Зенита, плюща обыкновенного. Ты в безопасности. Моряк из морей воротился домой, охотник спустился с холмов[248], и ты в безопасности в течение следующих сорока часов, а то и более. Спи, генерал. Спи.

Генерал Хекслер узнает хорошие советы, когда их слышит. Сидя в кресле своего врага, отвернувшись от его стола (на который он вылил праведную мочу), генерал Хекслер засыпает.

Он не может видеть плющ, который уже пробрался в эту комнату и разрастается невидимым вокруг его ботинок и по стенам. Вдыхая запах пороха, и вспоминая прошлые битвы, генерал Хекслер начинает храпеть.

4 апреля 1981 года

Парк Авеню Саут, дом 490,

город Нью-Йорк

Небо ясное, легкий ветер, температура 13 °C.

Время: 10:37 утра

Когда Фрэнк Дефелис подъезжает к дому 490 по Парк Авеню Саут, выходит из такси и дает ровно десять процентов чаевых, он находится не в таком приподнятом настроении, как Джордж Пателла, парень из «безалкогольных напитков», но он так же озабочен. Дефелис работает в «Канцелярских принадлежностях Таллиренда» на 7-м этаже, и он забыл кое-какие документы, которые ему нужны позарез, чтобы быть готовым к инвентаризационному собранию, намеченному на 9 утра в понедельник. Его намерение состоит в том, чтобы заскочить в офис, забрать инвентаризационный отчет и вернуться на Центральный вокзал. Дефелис живет в Кротоне-на-Гудзоне[249] и планирует провести вторую половину дня, работая в собственном огороде. Эта субботняя поездка в город — настоящая ЗВЗ: заноза в заднице.

Он обращает внимание на мужчину в песочного цвета деловом костюме, стоящего слева от двери; мужчина держит в руках большой дипломат и смотрит на часы. Он молод для такого костюма, но хорош собой и ухожен: блондин, голубоглазый. Конечно же, Карлос Детвейлер, у которого есть скандинавские гены его матери, вовсе не похож на латиноса, мексикашку или как его там еще мог кто-то представить.

Когда Дефелис открывает дверь вестибюля своим ключом, молодой человек с дипломатом вздыхает и бормочет:

— Пожалуйста, подождете секундочку.

Фрэнк Дефелис услужливо придерживает дверь, и они вместе пересекают вестибюль, стуча каблуками и наслаждаясь эхом.

— Людям не позволительно опаздывать по субботам, — говорит молодой человек, и Дефелис мило и бессмысленно улыбается. Его разум находится за миллион миль отсюда… ну, как минимум, в сорока, сосредоточенный на разнообразных весенних саженцах и удобрениях.

Может быть, именно поэтому, когда они вместе входят в лифт, он замечает, что от молодого человека распространяется какой-то странный запах — какой-то земляной, почти торфяной. Может, это какой-то новый лосьон после бритья? Что-то под названием «Весенний сад» или «Апрельский восторг»?

Дефелис нажимает на седьмой.

— Нажмите, пожалуйста, на пятый, хорошо? — просит молодой человек в песочного цвета костюме, и Дефелис замечает интересную вещь: на дипломате парня есть кодовый замок. Это круто, думает он, и эта мысль приводит к другой: День отца[250] не так уж и далеко. Подсказки, выпадающие в нужном месте (матерям своих детей, а не самим детям, другими словами), могут и не сработать. На самом деле…

— Пятый, пожалуйста, — еще раз просит молодой человек в песочного цвета костюме, и Дефелис жмет пятерку. Затем он указывает на дипломат.

— Аберкромби[251]? — спрашивает он.

— Кей-Март — отвечает молодой человек и улыбается так, что Дефелис начинает нервничать. В его улыбке чувствуется пустота, которая выходит за рамки нормальности. После этого двое мужчин молча двинулись в путь, вдыхая слабый запах торфа.

Карлос Детвейлер выходит на пятом этаже. Он подходит к стене, где есть стрелки, указывающие путь к различным предприятиям: «БАРКО НОВЕЛ-ТИЗ», «КРЭНДАЛЛ ЭНД ОВИТЦ», «Юриспруденция и Адвокатура», «Зенит Хаус». Он изучает их, когда двери лифта закрываются. Фрэнк Дефелис чувствует мгновенное облегчение, а затем переключает свои мысли на собственные дела.

10:38 утра

Генерал Хекслер отпер замок, вместо того чтобы взломать его, и Карлос вошел в «Зенит Хаус», не сочтя незапертую главную дверь чем-то подозрительным — он садовник, писатель и ислледователь-экстрасенс, в конце концов, а не детектив. К тому же, он потратил столько лет, чтобы получить то, что он хочет, так что ему просто не может не повезти.

В приемной он чувствует запах чеснока и энергично кивает, как человек, чьи подозрения подтвердились. Хотя, по правде говоря, это не просто подозрения. В конце концов, он находится в контакте с определенными силами, и они держат его в курсе (как могли бы сказать руководители среднего звена, такие как Фрэнк Дефелис и Джордж Пателла) во многих отношениях. Один из аспектов, в котором они немного подотстали от графика, связан с нынешним присутствием Хекслера «Стальные Яйца» в офисе «Зенита». Делать выводы в делах сверхъестественных всегда рискованно, но мы можем предположить, что силы Тьмы просто хотят немного поразвлечься, как и все мы.

Но разве Карлос не чувствует здесь никакого запаха, кроме чеснока? Сначала, хмурое выражение омрачает его мягкое красивое лицо. Потом оно проясняется. Он отметает слабый запах безумия генерала, который уловил его тренированный нос, как и не более чем слабый след духов секретарши. (Как, спрашивается, можно назвать такие духи? «Парижская Паранойя»?)

Карлос пересекает комнату и останавливается. Здесь запах чеснока сильнее. Она подсказала им, как удержать его в рамках, думает он, имея в виду покойную Тину Барфилд. Может быть, она также подсказала им, что, учитывая вкус праведной крови, такие меры предосторожности будут бесполезны? Возможно. В любом случае, это не имеет значения. В этот момент ему уже все равно. Зенит, вероятно, позаботился бы о Джоне Кентоне, если бы дать ему некоторое время, но «вероятно» недостаточно хорошо для Карлоса Детвейлера, у него нет этого времени. Наверняка, ему не хватит времени для того, чтобы сделать Джона Кентона своим зомби-рабом, но в понедельник утром у него должно быть достаточно времени, чтобы вырезать лживое, обманчивое, вороватое сердце Кентона из его груди. У Карлоса в Священном дипломате полно ножей, не говоря уже о новом кусторезе, заказанном в «Американском садовнике». Он надеется воспользоваться им, чтобы снять скальп мистера Джона «Иуды» Кентона. Он может надеть его в качестве парика, пока будет перекусывать клапанами и желудочками лживого сердца «Иуды».

Карлос выходит в коридор за приемной и снова останавливается. Он стоит точно там же, где стоял Хекслер, когда объявлял о своем присутствии пустым кабинетам. Он рассматривает (не без восхищения) обложки книг в рамках: гигантский муравей, нависший над кричащей полуобнаженной женщиной; рейнджер, расстреливающий отряд атакующих ускоглазых, в то время как город на заднем плане, который очень похож на Майами, охвачен пламенем; женщина в сорочке в объятиях голого пирата, у которого, кажется, эрекция размером с промышленный гидрант внутри его красочных панталон; красноглазый бродяга, наблюдающий за приближением молодой леди на пустынной улице; две или три поваренные книги, просто для разнообразия.

Карлос с некоторой тоской думает, что в лучшем мире, где люди были бы честными, обложка его собственной книги могла бы быть там же. «Правдивые истории о заражениях демонами», с фотографией Карлоса Детвейлера собственной персоной на форзаце. Курящего трубку, наверное, и выглядящего как Лавкрафт. Этого, конечно, никогда не будет… но они дорого заплатят. Кентон, по крайней мере, заплатит.

Коридор выглядит пустым, если не считать обложек в рамах и дверей в редакционные кабинеты за ними, но вновь прибывший лучше знает. «Карлос, ты родился не вчера и даже не позавчера», — как сказал бы мистер Кин в более счастливые времена, когда люди не забывали, кто в доме хозяин.

Внешний вид может быть обманчивым.

Даже с натертым чесноком дверным проемом, оставшимся позади, Карлос может легко почувствовать запах плюща подвида Тибетский Кадат[252], который он послал Джону Кентону, и он чувствует его истинный аромат: не попкорн, шоколад, кофе, жимолость или духи «Шалимар», а более темный запах, строгий и резкий. Это не гвоздичное масло, но, возможно, оно ближе всего. Это запах, исходящий от его собственных подмышек, который Карлос впервые почувствовал, когда понял, что слетает с катушек.

Он закрывает глаза и бормочет:

— Талла. Деметра. Аббала. Великий Опопонакс. — Он глубоко вдыхает, и запах усиливается, наполняя его голову, заставляя ее плыть с видениями, темными и полными порывисто-холодного ветра. Это видения земли, в которую он скоро отправится, места, где он совершит свой переход от земного смертного к тульпе, существу невидимого мира, способному вернуться в этот мир и овладеть телами живущих. Может быть, он воспользуется этим, а может быть, и нет. Сейчас такие вещи не имеют значения.

Он снова открывает глаза, и да, это Кадат. Он разрастается по всем стенам и ковру, истончаясь по мере приближения к приемной, густой и пышный дальше по коридору. Карлос знает, что где-то там, до сих пор находится тот самый горшок, погребенный под волнистыми зелеными сугробами, которые невидимы для всех тех, кто не верит в силу растения. Дальний конец коридора выглядит таким же непроходимым, как джунгли тропического леса, утопающие в зелени вплоть до флуоресцентных ламп, но Карлос знает, что люди могут беспечно ходить по этому коридору, совершенно не представляя, через что они идут… если, конечно, Зенит не захочет, чтобы они знали. В таком случае это будет последнее, о чем они узнают. В принципе, «Зенит Хаус» — это теперь большой взведенный зеленый медвежий капкан.

Карлос идет по коридору, держа Священный дипломат на уровне груди. Он перешагивает через первую волочащийся усик Зенита, затем через целый сгусток переплетенных лоз и корневищ. Один из усиков шевелится и касается его лодыжки. Карлос терпеливо стоит, и через мгновение прядь спадает. Слева находится кабинет с табличкой «Уэйд, главный редактор». Карлос заглядывает внутрь без особого интереса, затем переходит к следующей двери. Здесь заросли плюща гораздо гуще, лозы покрывают нижнюю часть двери зигзагообразными узорами и обвиваются вокруг ручки свободным любовным узлом. Один усик цепляется за верхнюю стеклянную панель, и пересекает название, как удар зеленой молнии.

— Кентон, — тихо произносит Карлос. — А вот и ты, насмешник.

10:44 утра

В кабинете Херба Портера генерал Энтони Хекслер открывает глаза. Мысль о том, что ему, возможно, приснился голос, даже не приходит ему в голову. Вот что он услышал: Кентон, а вот и ты, насмешник.

Кто-то еще находится в офисе «Зенит Хаус».

Кто-то еще находится здесь этим прекрасным субботним утром.

Стальные Яйца прекрасно знает, кто этот «кто-то еще».

— Тик-тик, — шепчет он, едва шевеля губами. — ЛАТИНОС.

Задремав, Хекслер слегка опустился в кресло Портера. Теперь он соскальзывает еще дальше, желая быть абсолютно уверенным, что макушка его головы не будет видна, если латинос пройдет несколько ярдов дальше по коридору. Для «Карлоса» нормально увидеть здесь беспорядок, главное, чтобы он не увидел здесь человека.

Тихо, как вздох, Хекслер опускает руку в карман брюк и достает еще одну из своих покупок из магазина армейского снаряжения: охотничий нож с костяной рукояткой и семидюймовым вольфрамовым лезвием.

Раздается слабый щелчок, когда Генерал разворачивает клинок и фиксирует его в нужном положении. Он прижимает нож к груди, при этом кончик лезвия почти касается нижней полки его строго выбритого подбородка, и ждет, что будет дальше.

Центральный парк

Небо ясное, легкий ветер, температура 16 °C.

Время: 10:50 утра

Билл Гелб так взволнован своей запланированной экскурсией в Парамус, что почти не спал прошлой ночью, и все же он чувствует себя бодрым в это субботнее утро. Бодрым и возбужденным. Он не мог оставаться в этой проклятой квартире, просто не мог. Как обычно он подумал было о походе в кинотеатр, Билл любит кино, но сегодня он вряд ли бы смог усидеть на одном месте. А потом, в душе, пришел ответ.

В субботу утром в Центральном парке, особенно в такое прекрасное весеннее утро, как это, будут проходить настоящие Олимпийские игры: все от скейтбординга и софтбола до шахмат и шашек.

Кроме того, на краю Овечьего Луга будет проходить игра в кости; в этом Билл почти уверен. Может быть, лавочку и прикрыли, но он не может себе представить, зачем копам понадобилась бы возня с такой безобидной игрой: низкие ставки, молодые белые парни, притворяющиеся крутыми чуваками, бросающие кости. Семь-одиннадцать, малышке нужны новые кроссовки «Адидас». Бутылка или две дешевого вина, идущие по кругу, дают возможность игрокам почувствовать себя крутыми, даже можно сказать декадентствующими личностями, бросающими кости и попивающими «Ночной Поезд»[253] в одиннадцать часов утра.

Билл принимал участие в этих играх, может быть, с полдюжины раз за последние два года, всегда в теплую погоду. Он любит играть в азартные игры, но играть в кости в Центральном парке, когда температура ниже 4 °C? Ни за что. Но сегодня по радио говорят, что ртутный столбец может взлететь до не по сезону 21 градуса тепла, и к тому же… что может быть лучше, чем увидеть, с ним ли еще его сила?

Вот почему — когда поезд Риддли приближается к Манхэттену, когда Сандра и ее племянница продолжают свое головокружительное турне по только что открывшимся увеселительным заведениям Кони-Айленда, когда Карлос Детвейлер начинает изучать документы «Иуды» Кентона, а генерал Хекслер сидит, ссутулившись, в офисном кресле Херба Портера, ловя лезвием ножа солнечные зайчики, — мы находим Билла Гелба на коленях в кругу орущих, смеющихся белых парней, которые желают утихомирить его пыл. Удачливый сукин сын вступил в игру, поставил на двух парней, что те обосрутся (и выиграл), а затем взял кости сам. С тех пор он выкатил пять семерок подряд. Теперь он обещает им шестую, и бросает шесть — один. Чувак безумен, так что, конечно, они рады его развести. И Билл тоже рад. Ему кажется, что он счастлив, как никогда в жизни. Он появился здесь, на лугу, всего с пятнадцатью долларами в кармане, намеренно оставив остальные деньги дома; теперь он их утроил. И это, ей-Богу, только разминка! Сегодня вечером, в Парамусе, он сядет за основное блюдо.

— Благослови Господь это сумасшедшее комнатное растение, — бормочет он и бросает кости на цветастые клетки для игры в классики, ямка в основании которых служит ему своеобразным стопом. Они подпрыгивают, катятся, падают и короли субботнего утра — эти мажоры-говнюки — стонут в смешанном неверии, отчаянии и изумлении.

Это шесть — один.

Билл выхватывает пачку денег, лежащую на клетке ДОМ, хлопает ей по ладони, и направляет к ярко-синему небу, смеясь от счастья.

— Не хотите ли продолжить, Мистер Счастливчик? — спрашивает один из игроков.

— Когда мне так прет? — Билл Гелб наклоняется вперед и хватает кости. — Да, мать твою, ща все брошу и свалю. — Кости в его руке кажутся теплыми. Кто-то протягивает ему бутылку «Фермы Буна»[254], и он делает глоток. — Да, мать твою, ща все брошу и свалю, — повторяет он. — Нет, нет, джентльмены, я буду катать эти кости, покуда точечки на них не отвалятся.

11:05 утра

Кадат проник в кабинет Кентона прямо через щели по краям двери, буйно разрастаясь по стенам, но Карлос едва это замечает. В настоящий момент плющ для него значения не имеет. Конечно, было бы забавно сидеть, сложа руки, и смотреть, как он работает, если бы не Тина Барфилд, но эта сука украла его Совиный Клюв, значит, время поджимает. Пусть Зенит позаботится об остальных, если захочет; Кентон принадлежит ему.

— Ты насмешник, — снова говорит он. — Ты вор.

Как и в кабинете Херба, на стенах Кентона висят фотографии различных писателей. Карлосу наплевать на писателей (они кажутся ему придурками), но он пристально смотрит на фото самого Кентона, запоминая худощавое лицо с копной слишком длинных черных волос. Кем он себя возомнил? — Возмущенно спрашивает себя Карлос. — Старой проклятой рок-звездой? Кем-то из «Битлов»? А может «Роллингов»? Ему пришло в голову название рок-н-ролльной группы, в которой мог бы играть Кентон: «Джонни и Иуды».

Как всегда, Карлос поражен собственным остроумием. Он по жизни настолько серьезен, что всегда поражается тому, какое у него хорошее чувство юмора. Теперь он заливается лающим смехом.

Все еще посмеиваясь, он пробует ящики стола Кентона, но, в отличие от ящиков Херба, они заперты. На столе стоит корзина для входящей корреспонденции, но, в отличие от корзины Херба, она почти пуста. На одном листе бумаги написано несколько строк, содержание которых Карлос совершенно не понимает:

«Что такое хоккейный матч для прокаженных: семеро по углам, лицами друг от друга: шестеро несут гроб, один — бумбокс.

Забей на джем во рту, что делает арахисовое масло у тебя на лбу?

„Наеби почтальона, дай ему доллар и сладкую булочку“.

Оранжевая крышка люка во Франции=Ховард Джонсон».

Во имя Деметры, что это за чушь? Карлос не знает и решает, что ему все равно.

Он идет к шкафам для документов Кентона, в ожидании, что они тоже будут заперты, но у него впереди длинный уик-энд, и если ему станет скучно, он сможет открыть и стол, и шкафы. У него в Священном дипломате много инструментов, которые помогут сделать эту работу. Но шкафы для документов оказываются незапертыми — поди тут разберись.

Поначалу Карлос начинает просматривать папки с большим интересом. Однако интерес быстро угасает. Файлы «Иуды» расположены в алфавитном порядке, но после Карран, Джеймс (автор четырех романов в мягкой обложке, вышедших в 1978 и 79 годах, с такими названиями как «Любовь — то еще удовольствие» и «Любовь — это навязчивая идея»), следует Дорчестер, Эллен (шесть небольших рукописных рассказов, каждый с пометками Кентона, и к каждому прилагается письмо с отказом). Файла с пометкой Детвейлер, КАРЛОС[255] нет*.

* К тому времени такая папка, конечно же, уже существовала, и в ней содержались материалы, которые вполне могли бы заставить Детвейлера взорваться от ярости, но она находилась в офисе Роджера Уэйда — в сейфе, за картиной. Ни Хекслер, ни Детвейлер не входили в этот кабинет. Эта папка также содержала материалы, касающиеся генерала и нового талисмана компании.

Единственный интересный предмет, обнаруженный Карлосом, находится в нижнем ящике, за несколькими папками под буквами «W-Z». Это фотография в рамке, которая, несомненно, до недавнего времени украшала стол Кентона. На ней Кентон и симпатичная молодая женщина восточного вида стоят, обнявшись, на катке в Рокфеллер-Плаза, и улыбаются в камеру.

На лице Карлоса появляется отвратительная улыбка. Женщина находится в Калифорнии, но для настоящего исследователя-экстрасенса несколько тысяч миль не представляют абсолютно никакой проблемы. Мисс Рут Танака уже обнаружила для себя, что поставила не на ту лошадь в любовном забеге. Карлос знает, что она скоро вернется в Нью-Йорк, и думает, что она может заглянуть в «Зенит-Хаус» вскоре после приезда. Кентон к тому времени будет мертв, и у нее возникнет ряд вопросов, не так ли? Да. У дам всегда есть вопросы.

И когда она придет…

— Невинная кровь, — бормочет Карлос. Он бросает фотографию в рамке назад в ящик — и стекло разлетается вдребезги. В тихом офисе звук звучит удовлетворительно громко. В другом конце коридора генерал Хекслер слегка подпрыгивает в кресле Херба, едва не уколовшись собственным ножом.

Карлос пинком захлопывает ящик с папками, подходит к столу Кентона и садится в его кресло. Он чувствует себя как Златовласка, только с довольно приличным стояком. Он сидит там некоторое время, барабаня пальцами одной руки по Священному дипломату, а другой лениво постукивая по твердому члену. Позже, думает он, он, вероятно, помастурбирует — это то, что он делает часто и хорошо. Не зная, конечно, что дни его самоудовлетворения на исходе.

В кабинете напротив Стальные Яйца занял позицию у стены слева от двери Херба Портера. Он видит отражение офиса напротив в окне Херба — слабое, но достаточно хорошее. Когда «Карлос» выйдет на разведку местности, а это рано или поздно произойдет, генерал будет готов.

11:15 утра

Карлосу приходит в голову, что он голоден. Далее ему приходит в голову, что он забыл принести с собой какую-нибудь еду[256]. В столе Кентона могут быть шоколадки или еще что-нибудь — жвачка, например, сегодня у каждого в столе хранится, по крайней мере, несколько пластинок жвачки, — но эта чертова сволочь заперта. Рыться в ящиках в поисках чего-то, чего там может и не быть, кажется слишком серьезным занятием.

А как насчет других офисов? Может быть, там даже есть столовая, с газировкой и всем прочим. Карлос решает проверить. В конце концов, у него нет ничего, кроме времени.

Он встает, подходит к двери и выходит. И снова плющ в коридоре касается его ботинок; одна лоза вьется вокруг лодыжки. И снова Карлос терпеливо стоит, пока лоза его не отпускает. Слова излишни, друг мой — раздается шепот в его голове.

Карлос идет к следующей двери по коридору, той, на которой висит табличка «Джексон». Он не слышит, как позади него со скрипом открывается дверь кабинета Херба Портера; не чувствует высокого старика с ножом в руке, который холодными голубыми глазами прикидывает расстояние и находит его приемлемым.

Когда Карлос открывает дверь в кабинет Сандры, Стальные Яйца прыгает. Одно предплечье — старое, тощее, ужасно сильное — обхватывает горло Карлоса и перекрывает ему доступ воздуха. У Карлоса есть мгновение, чтобы почувствовать новую эмоцию: абсолютный ужас. Затем яркая, как молния, линия тепла проходит через нижнюю часть его живота. Ему кажется, что его чем-то обожгли, возможно, даже заклеймили, и он бы закричал, если бы не зажатое горло. Он не имеет ни малейшего представления о том, что его частично выпотрошили, и он чудом избежал мгновенной смерти, отшатнувшись влево, ударив генерала о край двери Сандры Джексон, заставив того вонзить нож чуть выше и далеко не так глубоко, как он намеревался.

— Ты теперь мертвый, сукин ты сын. — Хекслер шепчет эти слова Карлосу на ухо нежно, как влюбленный. Карлос пахнет «Ролейдс» и безумием. Он бросается направо, к другой стороне двери, но генерал готов к этому трюку и скачет на нем, как ковбой на старой кляче. Он снова поднимает нож, намереваясь перерезать Карлосу горло. Но почему-то колеблется.

— Разве у латиноса могут быть светлые волосы и голубые глаза? — спрашивает он.

— Что…

Он чувствует, как рука Карлоса, словно мотылек, трепещет у него на бедре, но уже слишком поздно. Прежде чем он успевает отпрянуть, латинос хватает его за яички, и сжимает их железной хваткой того, кто борется за свою жизнь и прекрасно это понимает.

— ЙООУУУ! — Кричит Хекслер, и на мгновение замок на горле Карлоса ослабевает. Генерал ослабляет смертельную хватку не из-за боли, хотя та просто невыносимая — Стальные Яйца посвятили годы жизни боли и прохождению через нее, — а и из-за неожиданности. Латиноса душат, латиноса режут, а он все продолжает сопротивляться.

Карлос снова бросается влево, ударяя костлявым плечом генерала по дверному косяку. Хекслер еще немного ослабляет хватку, и прежде чем он успевает ее восстановить, Зенит — скорее в духе шутливого добродушия, чем чего-либо еще — хватает его за руку.

На самом деле плющ хватает ноги генерала, обвивая их свободным зеленым обручем и дергая назад. Хотя усики все еще тонкие (некоторые из них ломаются под весом Хекслера), хватка З. удивительно сильна. И неожиданность здесь, конечно, ключевое слово. Если бы Стальные Яйца ожидал такой трусливой атаки, он почти наверняка остался бы на ногах. Вместо этого он тяжело опускается на колени. Карлос крутится в дверном проеме, задыхаясь и хватая ртом воздух. Он все еще чувствует эту полосу жара в животе, и, кажется, что она распространяется. Этот ублюдок ударил меня шокером, думает он. У него была одна из этих штуковин, нелегальных лазерных штуковин.

Ему нужно вернуться в кабинет Кентона, где он по глупости оставил свой Священный дипломат, но когда он делает шаг вперед, генерал взмахивает ножом. Карлос отшатывается достаточно быстро, чтобы не потерять нос. Генерал оскаливает зубы — все, что остались у него во рту после морга «Тенистый покой». Яркий румянец заливает его щеки.

— Убирайся с моего пути! — Скулит Карлос. — Аббала! Аббала кан так! Деметра кан тах! Гах! Гам!

— Прибереги свою латиносовскую болтовню для того, кому на это не плевать, — говорит генерал. Он не делает попыток встать с колен, просто раскачивается из стороны в сторону, выглядя таким же таинственным (и таким же смертоносным), как любая из змей, когда-либо выползавших из корзины факира. — Хочешь пройти мимо меня, сынок? Тогда вперед. Попробуй это сделать.

Карлос заглядывает через плечо старика и видит, что вокруг его лодыжек все еще вьются зеленые лозы плюща.

— Кадат! — Голосит Карлос. — Кэм-Ма! Кан так! — Эти слова сами по себе ничего не значат. Это просто фактурные слова, с помощью которых Карлос Детвейлер формирует определенную телепатическую команду. Он приказывает Зениту снова дернуть старика, протащить его вглубь по коридору к главному стволу и там разорвать.

Вместо этого петли на лодыжках генерала развязываются сами собой и соскальзывают.

— Нет! — Ревет Карлос. Он не может поверить, что Темные силы его оставили. — Нет, вернись! Кадат! Кадат кан так!

— Лучше посмотри на себя, сынок, — хитро советует генерал Хекслер.

Карлос смотрит вниз и видит, что его песочного цвета костюм стал ярко-красным от карманов пальто и до самого низа. На животе у него длинный рваный разрез; конец галстука отрублен. Он видит что-то блестящее и пурпурное в разрезе и с недоверчивым ужасом понимает, что это его кишки.

Пока он отвлекается, Хекслер бросается вперед и снова наносит удар ножом. На этот раз он вскрывает плечо Карлоса до самой кости.

— Олэй! — Кричит Стальные Яйца.

— Ты сумасшедший старый хрен! — кричит в ответ Карлос и бьет ногой. Это вызывает ужасную тупую судорогу боли в животе и свежую струю крови на брюках, но ботинок попадает генералу Хекслеру прямо в узкий клюв и ломает его. Он падает назад. Карлос бросается вперед, но злобный старый ублюдок снова поднимается на колени при этом орудуя ножом, как молния, рассекая все вокруг. Из чего он сделан, из железа?

Карлос, задыхаясь, ныряет обратно в кабинет Сандры и захлопывает дверь как раз в тот момент, когда Хекслер сжимает пальцами свободной руки косяк. Хекслер издает вопль, когда его пальцы ломаются, и это райская музыка для ушей Карлоса. Но старый сукин сын не остановится. Он похож на робота, у которого селектор застыл на «убить». Карлос слышит, как позади него с грохотом распахивается дверь, когда он, пошатываясь, бредет через кабинет Сандры, левый рукав его пиджака становится пунцовым, при этом одна его рука лежит на вспоротом животе, в жалкой попытке удержать эти фиолетовые штуковины там, где они должны быть. Он слышит хриплое собачье дыхание, когда воздух врывается и выходит из старых легких безумца. Через мгновение робот снова будет на нем. У робота есть оружие, у Карлоса его нет. Даже если бы при нем был его Священный дипломат, робот не дал бы ему времени разобраться с комбинацией.

Я умру, — с удивлением думает Карлос. Если я не предприму что-либо прямо сейчас, я действительно умру. Он, конечно, знал, что смерть близка, но до этой минуты это была лишь научная концепция. Однако нет ничего научного в том, что сумасшедший робот преследует вас, пока кровь льется по вашим рукам и ногам.

Карлос смотрит на стол Сандры, который представляет собой беспорядочный, заваленный бумагами хаос. Ножницы? Нож для вскрытия писем? Даже чертова пилочка для ногтей? Что-нибудь…

Добрая Деметра, что это?

Рядом с регистрационным журналом, частично скрытый фотографией Сандры и Дины в рамке, сделанной во время их поездки в Новую Шотландию два года назад, лежит большой серебристый предмет, похожий на минометный снаряд. Сандра, чьи мысли были заняты книгами, растениями, рукописями и рассказами о престарелых зомби из Род-Айленда, забыла положить этот снаряд в сумочку, когда уезжала в пятницу днем. Конечно же, ей теперь так легко что-то забыть: плющ дал ей такое для неё новое чувство защищенности и благополучия. Этот предмет больше не кажется ей таким уж жизненно важным.

Но для Карлоса он жизненно важен.

Карлос замечает «Друга на черный вечер» Сандры.

11:27 утра

— В чем дело, тетя Сандра? — Спрашивает Дина. За мгновение до этого они вместе прогуливались по набережной, поедая вкусные грильные сосиски, которые можно купить только у Кони. Внезапно Сандра остановилась, тяжело дыша, и приложила руку к животу. — Твой хот-дог протухший?

— С ним все в порядке, — сказала Сандра, хотя внезапная боль только что пронзила ее живот. Это была не та боль, которую она ассоциировала с пищевым отравлением, но она все равно повернулась и положила остатки своего хот-дога в мусорный бак. Она больше не чувствовала голода.

— Тогда в чем же дело?

Это был голос в ее голове, призывающий. Но если она скажет об этом Дине, ее племянница, вероятно, подумает, что она сошла с ума. Особенно если она скажет ей, что это был голос растения.

— Не знаю, — ответила Сандра, — но, может быть, мне стоит отвезти тебя домой, дорогая.

11:27 утра

Джон Кентон жарит омлет на своей маленькой кухоньке, насвистывая «Чим-Чим-Шери» из Мэри Поппинс и помешивая венчиком. Боль приходит, как молния с голубого неба, разрывает его посередине, и тут же исчезает.

Он вскрикивает и дергается назад, венчик срывает сковородку с плиты и разбрызгивает наполовину прожаренный омлет на линолеум. И яйца, и сковородка не достают до его босых ног, что можно было бы назвать почти чудом.

Офис, думает он. Мне нужно срочно попасть в офис. Что-то пошло не так. А потом его голова внезапно наполняется воплями, и он сам кричит.

11:28 утра

Роджер Уэйд подходит к двери своей квартиры, когда неземной вопль «Друга на черный вечер» Сандры заполняет его голову, угрожая разорвать ее изнутри. Он падает на колени, как человек, у которого случился сердечный приступ, хватается за голову и издает крики, которых не слышит.

11:28 утра

На краю Овечьего Луга небольшая группа игроков, собравшихся там этим субботним утром, наблюдает за убегающим человеком с ошеломленным удивлением. Он очищал их карманы, праведно и быстро. Затем внезапно вскрикнул и вскочил на ноги, сначала схватившись за живот, а затем, ударив ладонями по ушам, как будто в его голову проник какой-то чудовищный звук. Как бы в подтверждение этого он выдохнул: «О Боже, вырубите его!» — Потом он убежал, шатаясь из стороны в сторону, как пьяный.

— Что с ним такое? — спросил один из мажоров.

— Не знаю, — сказал другой, — но одно я знаю точно: он сбежал отсюда без денег.

Какое-то мгновение они просто смотрят на неопрятную стопку банкнот рядом с освободившимся местом Билла Гелба. Затем, совершенно неожиданно, все шестеро начинают аплодировать.

4 апреля 1981 года

Где-то в Нью-Джерси

На борту «Серебряного Метеора»

11:28 утра

Риддли спит, сидя у окна, и ему снится его юность. На самом деле ему снится 1961 год. Во сне они с Мэдди идут в школу рука в руке под ярким ноябрьским небом.

Вместе они поют свою любимую песню, которую сами и придумали:

— Ваммер-Джаммер-Алабаммер! Битл Бейли, Катценджаммер! Верни скорей мой чертов Хаммер! Ваммер-Джаммер-Алабаммер! — А потом они хихикают.

Это хороший день. Кубинская заварушка, которая напугала всех почти до смерти, в прошлом. Рид нарисовал кувшин и думает, что миссис Эллис попросит его показать рисунок остальным обитателям Киннигардена. Миссис Эллис любит его кувшины.

Внезапно Мэдди останавливается. С севера доносится нарастающий гул. Она серьезно смотрит на него.

— Это бомбардировщики, — говорит она. — Столкновение произошло. Началась Третья мировая война.

— Не-а, — говорит Риддли. — Все закончилось. Русиане отступили. Кеннеди на самом деле их напугал. Лысый русианин приказал своим лодкам разворачиваться и идти домой. Так сказала мама.

— Мама сумасшедшая, — отвечает Мэдди. — Она спит на берегу реки. Она спит с куперхедами[257].

И словно в подтверждение этого, сирена воздушной тревоги Блэкуотера оглушает его.

11:29 утра

Риддли распрямляется и смотрит на Нью-Джерси, точнее, на ту самую болотистую пустошь, которую посетит этой ночью.

Мужчина через проход поднимает глаза от книги в мягкой обложке.

— С вами все в порядке, сэр? — спрашивает он.

Риддли его не слышит. Сирена воздушной тревоги вырвала его из сна. Она заполняет его голову, разрывает мозг.

Затем, внезапно, сигнал обрывается. Когда мужчина через проход снова задает свой вопрос, на этот раз с искренним беспокойством, Риддли его слышит.

— Да, спасибо, — говорит он почти ровным голосом. В голове у него стучит старая рифма: Ваммер-Джаммер-Алабаммер. — Со мной все в порядке.

Но с некоторыми людьми — нет, думает он. С некоторыми людьми определенно не все в порядке.

Парк Авеню Саут, дом 490

5-й этаж

11:29 утра

Новый, 1970-й год, большая часть руководства американскими оккупационными войсками встречало в Сайгонском баре-борделе под названием «Хайфонгский Чарли». Из Вашингтона пришло известие, что война будет продолжаться еще, по крайней мере, год, и эти кадровые офицеры, которые получили не один пинок под зад за последние двадцать месяцев и хотели мести больше, чем они хотели самой жизни, разошлись не на шутку. Чудо заключалось в том, что бомба, заложенная неизвестным официантом, оказалась неисправной, и вместо того, чтобы усеять всю комнату гвоздями и шурупами, искалечила только тех солдат, которые случайно оказались рядом со сценой, где она была спрятана в цветочной композиции. Одним из этих несчастных был адъютант Энтони Хекслера. Бедный сукин сын потерял обе руки и один глаз, когда танцевал фруг[258], или ватуси[259], или еще что-то подобное.

Сам Хекслер стоял на краю комнаты, разговаривая с Уэсти Уэстморлендом, и хотя между ними пролетело несколько гвоздей — оба мужчины слышали, как они просвистели мимо, — ни один из них не получил ранение страшнее порезанной мочки уха. Но звук взрыва в этой маленькой комнате был просто невыносим. Стальные Яйца не возражал против того, что он избавил его от криков раненых, но прошло целых девять дней, прежде чем к нему начал возвращаться слух. Он уже почти свыкся с отсутствием этого чувства, когда оно, наконец, вернулось (и все же в течение недели или около того каждый разговор был похож на трансатлантический телефонный звонок в двадцатых годах девятнадцатого века). С тех пор его уши стали чувствительны к громким звукам.

Вот почему, когда Карлос дергает за кольцо в центре серебристой штуковины, включив сирену с высокими децибелами, Стальные Яйца отшатываются с резким стоном удивления и боли — А-А-А-АЙ — и прижимает руки к ушам.

Внезапно нож нацелен в потолок, а не на Карлоса, и Карлос, не колеблясь, пользуется этим преимуществом. Как бы сильно он ни был ранен, как бы ни был удивлен, он никогда больше чем на полшага не переступал грань паники. Он знает, что из этого кабинета есть только два выхода, и что падение из окна пятого этажа, находящегося позади него неприемлемо. Это должна быть дверь, а значит, ему придется иметь дело с генералом.

В верхней части визжащего снаряда, примерно в восьми дюймах от нажимного кольца, находится многообещающая красная кнопка. Когда генерал снова бросается вперед, Карлос тычет в него носиком патрона и нажимает кнопку. Он надеется на кислоту.

Облако белого вещества вырывается из отверстия в самом кончике и окутывает генерала. Газ хай-про — это не кислота, вовсе нет, но отнюдь и не сахарная вата. Генерал чувствует себя так, словно рой кусачих насекомых (адских мошек) только что поселился на влажной и нежной поверхности его глаз. Эти же насекомые лезут ему в ноздри, и генерал сразу же задерживает дыхание.

Как и Карлос, он держит себя в руках. Он знает, что его отравили газом. Даже ослепленный, он может справиться с этим, справлялся и раньше. Сирена — вот что действительно мешает его действиям. Она вышибает ему мозги.

Он отступает к двери, прижимая свободную руку к левому уху и размахивая ножом прямо перед собой, создавая, как он надеется, зону серьезного поражения.

И тут, слава Богу, сирена смолкает. Может быть, тайваньские цепи сломались; может быть, девятивольтовая батарея, которая питала эту штуковину, вышла из строя. Хекслеру на это насрать. Все, что он знает, это то, что он снова может думать, и это наполняет сердце воина благодарностью.

Однако, если повезет, латинос не сможет понять, что он снова собрал мозги в кучу. Немного актерского мастерства не помешает. Хекслер, шатаясь, прислоняется к двери, продолжая кричать. Он позволяет ножу упасть. Он знает, что его глаза опухли и закрыты. Если Карлос купится на его уловку…

Карлос покупается. Дверной проем чист. Человек, повисший на одной из его сторон, выведен из строя, после всего случившегося он просто обязан выйти из строя. Карлос пытается пшикнуть ему в лицо еще одну дозу газа, чисто для успокоения, но на этот раз, когда он нажимает на кнопку, не слышно ничего, кроме бессильного фыркания и небольшого выдоха чего-то вроде пара. И черт с ним. Время убираться, пока не поздно. Карлос, шатаясь, идет к двери кабинета, его пропитанные кровью штаны прилипли к ногам. Он уже думает, истерично и бесформенно, о приемных покоях и вымышленных именах.

Генерал слеп и глух, но его нос в полном порядке, и он улавливает тот темный торфяной запах, который Фрэнк Дефелис заметил в лифте. Он выпрямляется и набрасывается на центр запаха. Армейский охотничий нож вонзается Карлосу в грудь по самую рукоять, пронзая сердце Безумного Цветочника, как кусок говядины на шашлыке. Если бы он был на Кони-Айленде с Сандрой и Диной, Стальные Яйца, несомненно, выиграл бы плюшевого мишку.

Карлос делает два шаркающих шага назад, вырывая рукоятку ножа из рук генерала. Он недоверчиво смотрит на него и произносит одно-единственное бессвязное слово. Это звучит как Иггала (не то, чтобы генерал мог его услышать), но это, вероятно, Аббала. Он пытается вытащить нож и не может. Его ноги подогнулись, и он упал на колени. Он все еще слабо тянет за рукоять, когда падает вперед, проталкивая кончик лезвия через заднюю часть пиджака. Его сердце делает последний спазм вокруг ножа, который его пронзил, а затем останавливается. Карлос испытывает чувство полета, когда покрытый пятнами грязи кусок белья, который является его душой, наконец-то улетает с линии его жизни в какой-то мир, который там будет следующим.

11:33 утра

Стальные Яйца не видит, но он знает, когда умирает его враг — он чувствует, как уходит душа этого сукина сына, и хорошо, черт возьми, скатертью ей дорога. Он шатается в дверном проеме, затерянный в мире черного пространства и струящихся белых точек, похожих на галактики.

— И что теперь? — хрипит он.

Первое, что нужно сделать, это уйти из-под действия газа, которым латинос выстрелил ему в лицо. Хекслер отступает в коридор, стараясь дышать как можно поверхностней, и тут к нему обращается чей-то голос:

— Сюда, Тони, — спокойно говорит он. Поверни на левый борт. Я собираюсь вывести тебя отсюда.

— Дуг? — хрипит Хекслер.

— Да. Это я, — говорит генерал Макартур. Ты не совсем в порядке, Тони, но ты все еще на ногах в конце битвы, и это самое главное. Теперь поверни на левый борт. Пройди сорок шагов, и это приведет тебя к лифту.

Стальные Яйца потерял свое обычно безукоризненное чувство направления, но с этим голосом, который его направляет, он в нем и не нуждается. Он поворачивает на левый борт, который находится прямо от регистрационной стойки и лифта. Ослепший, теперь повернувшийся лицом к заросшему плющом дальнему концу коридора, он начинает идти, ведя рукой вдоль стены. Сначала он думает, что мягкое прикосновение, скользящее по его плечам, — это направляющие руки Дуга… но как они могут быть такими тонкими? Как на них может быть так много пальцев? И что это за горький запах?

Затем Зенит обвивается вокруг его шеи, перекрывая ему доступ воздуха, дергая его вперед в свои людоедские объятия. Хекслер пытается закричать. Покрытые листьями лозы, тонкие, но ужасно сильные, жадно прыгают ему в рот. Одна обхватывает кожистое мясо языка и выдергивает его. Другие втискиваются в его пожилую глотку, желая попробовать пищеварительную смесь последней трапезы генерала (два пончика, чашка черного кофе и несколько таблеток «Антацида»). Зенит обвивает его руки и бедра браслетами из плюща. Он создает новый пояс вокруг его талии. Он шарит по карманам, вываливая оттуда в основном бессмысленный мусор: квитанции, записки самому себе, гитарный медиатор, двадцать или тридцать долларов различной мелочью, одну из почтовых книжек «Воскресенья и праздники», в которых он писал свои донесения.

Энтони «Стальные Яйца» Хекслера быстро втягивает в джунгли, которые теперь заполняют заднюю часть пятого этажа, с разорванной одеждой и вывернутыми карманами. Напитывающая растение кровь безумца, приводит его к полной жизни и сознанию. И тут генерал навсегда уходит из нашей истории.

Из дневника Джона Кентона

4 апреля 1981 года

Сейчас 22:45, и я сижу здесь и жду, когда зазвонит телефон. Помню, не так давно я сидел в этом самом кресле и ждал звонка Рут, думая, что нет ничего хуже, чем быть влюбленным мужчиной, посылающим мысленные волны в телефон, пытаясь заставить его зазвонить.

Но это хуже.

Это гораздо хуже.

Потому что, когда телефон, наконец, зазвонит, что, если не Билл или Риддли будут на другом конце провода? Что, если это какой-нибудь полицейский из Нью-Джерси, который захочет узнать…

Я отказываюсь даже думать в этом направлении. Он зазвонит, и это будет кто-то из них. Или, может быть, Роджер, если они сначала позвонят ему и скажут ему позвонить мне. Но все будет хорошо.

Потому что теперь у нас есть защита.

Позвольте мне вернуться к тому моменту, когда я сорвал сковородку с плиты (что оказалось своего рода благословением; когда я вернулся в квартиру несколько часов спустя, я обнаружил, что оставил плиту включенной). Я схватился за кухонный стол и удержался на ногах, а потом эта чертова сирена завыла у меня в голове.

Я не знаю, как долго это продолжалось; боль действительно отрицает всю концепцию времени. К счастью, верно и обратное: со временем даже самая ужасная боль теряет свою непосредственность, и вы уже не можете точно вспомнить, как она ощущалась. Это было плохо, я знаю, было очень похоже на то, что самые нежные ткани вашего тела постоянно царапаются каким-то острым колющим предметом.

Когда она, наконец, прекратилась, я прижался к стене между кухней и моей совмещенной гостиной и кабинетом, дрожа и всхлипывая, мои щеки были мокрыми от слез, а верхняя губа покрыта соплями.

Боль прошла, но чувство срочности нет, мне нужно было добраться до офиса, и очень быстро. Я уже почти спустился в вестибюль дома, когда проверил, надел ли я что-нибудь на ноги. Так уж вышло, что я надел старые мокасины. Должно быть, я достал их из шкафа у телевизора, хотя будь я проклят, если помню, как это сделал. Если бы мои ноги были босыми, я не уверен, что смог бы заставить себя подняться на девятый этаж. Вот насколько сильным было это чувство срочности.

Конечно, я знал, что это была за сирена в моей голове, хотя мне никогда не показывали «Друга на черный вечер» Сандры, и я полагаю, что я также знал, кто зовет меня: наш новый талисман.

Я без труда поймал такси — хвала Богу за субботы, — и добрался от своего дома до «Зенит Хаус» довольно быстро. Билл Гелб стоял перед входом в здание, расхаживая взад-вперед с расстегнутой и свисающей на выпуск рубашкой, проводя руками по волосам, которые стояли торчком. Он выглядел таким же чокнутым, как та старуха перед «Смайлером», и это было забавно. Потому что перед «Смайлером» уже не было никакой старухи. Теперь мы уже знаем почему. Я снова забегаю вперед, но трудно писать блестящую прозу, когда ты не можешь перестать смотреть на телефон, желая, чтобы проклятая штука заиграла и положила конец неизвестности. Но я постараюсь. Я думаю, что должен постараться.

Билл увидел меня и бросился к такси. Он схватил меня за руку, когда я все еще пытался расплатиться с водителем, и потащил к обочине, как будто я мог упасть в кишащий акулами бассейн. Я уронил несколько монет и начал наклоняться.

— Оставь их, ради Бога, оставь! — пролаял он. — У тебя есть ключи от офиса? Свои я оставил дома на бюро. Я вышел на… — «Вышел на прогулку», — вот что он, наверное, хотел сказать, но вместо того, чтобы закончить, издал какой-то запыхавшийся, визгливый смешок. Женщина, проходившая мимо нас, бросила на него тяжелый взгляд и пошла немного быстрее. — О, черт, ты же знаешь, что я делал.

Действительно, я знал. Он играл в кости в Центральном парке, но оставил большую часть наличных на своем бюро (вместе с брелоком для ключей), потому что у него были другие планы на этот счет. Я мог бы узнать и другие планы, если бы захотел, но я этого не сделал. Одна вещь была очевидна: телепатический диапазон растения стал сильнее. Намного.

Мы направились к двери, но тут подъехало еще одно такси. Херб Портер вышел, покрасневший еще больше, чем я когда-либо видел. Он выглядел так, словно его вот-вот хватит удар. Я никогда не видел его ни в синих джинсах, ни в рубашке, расстегнутой так, что она съехала набок. Кроме того, она прилипла к его телу, а его волосы (те немногие, что остались; он держит их коротко остриженными) были мокрыми.

— Я был в чертовом душе, ясно? — сказал он. — Пойдем.

Мы подошли к двери, и мне после трех попыток удалось вставить свой ключ в замочную скважину. Моя рука так сильно дрожала, что мне пришлось схватиться за запястье другой рукой, чтобы унять эту дрожь. По крайней мере, в вестибюле не было охранника, о котором стоило бы побеспокоиться. Я предполагаю, что этот конкретный вирус паранои, в конечном счете, доберется и до Парк Авеню Саут, но в настоящее время руководство здания все еще предполагает, что если у вас есть правильный набор ключей, вы должны быть в нужном месте.

Мы вошли в дверь, и тут Херб остановился, схватив меня одной рукой за плечо, а Билла — другой. Не нормальная, идиотская улыбка появилась на его лице, где его цвет уже начал меняться до более нормального — розового.

— Он мертв, ребята. Раньше не был, а теперь стал. Динь-дон, генерал мертв!

И, к моему полному изумлению, Херб Портер, Барри Голдуотер[260] из дома 490 по Парк Авеню Саут, поднял руки, щелкнул пальцами и исполнил мексиканский танец со шляпой[261].

— Ты спятил, Херб, — сказал Билл.

— Он прав, — сказал я. — Генерал мертв, и поэтому… — раздался громкий, беспорядочный стук во входную дверь.

Это заставило нас подпрыгнуть и вцепиться друг в друга. Должно быть, мы выглядели как Дороти и ее друзья на дороге в Изумрудный город, столкнувшиеся с какой-то новой опасностью.

— Отпустите меня, слышите, — сказал Билл. — Это всего лишь босс.

Это действительно был Роджер, он колотил в дверь и заглядывал вовнутрь, при этом кончик носа, которым он уперся в стекло, превратился в маленькую белую монетку. Билл его впустил. Роджер присоединился к нам. Он также выглядел так, как будто кто-то его поджег, как свечку, а потом задул, но, по крайней мере, он был одет: носки и все такое. Вероятно, на момент случившегося, он уже собрался на выход.

— А где Сандра? — это было первое, что он спросил.

— Она собиралась прогуляться в Кони-Айленд, — сказал Херб. Цвет его лица к тому моменту уже практически пришел в норму. Он произнес эти слова, и мне показалось, что он опять покраснел. Это было довольно мило, в каком-то смысле. — Но она вполне может объявиться. — Он сделал паузу. — Если она зашла так далеко. Телепатия, я имею в виду. — Он выглядел робким, такого выражения я никогда не ожидал увидеть на лице Херба. — А вы что думаете, парни?

— Думаю, что так и есть, — ответил Роджер. — Ведь это ее спасательное устройство взорвалось у нас в голове, не так ли? Темная и бурная ночь, типа того.

Я кивнул. То же самое сделали Билл и Херб.

Роджер сделал глубокий вдох, задержал дыхание и выдохнул.

— Пошли, посмотрим, в какую передрягу мы влипли. — Он сделал паузу. — И сможем ли мы из неё выбраться.

Лифт, казалось, поднимался целую вечность. Никто из нас ничего не сказал, во всяком случае, вслух, и когда я обнаружил, что могу отключить ход их мыслей, я так и сделал. Слышать все эти бормочущие голоса, сплетенные вместе в середине твоей головы, очень тяжело. Полагаю, теперь я знаю, что чувствуют шизофреники.

Когда на пятом этаже открылась дверь, и запах ударил в нос, мы все вздрогнули. Не от отвращения, а от удивления.

— О боже, — сказал Херб. — Это чувствуется прямо сюда, через весь гребаный коридор. Как вы думаете, кто-нибудь еще мог это учуять? Я имею в виду, кто-нибудь еще, кроме нас?

Роджер покачал головой и направился к офису «Зенита», сжимая руки в кулаки. Он остановился перед дверью офиса.

— У кого из вас есть ключи? Потому что свои я оставил дома.

Я еще искал их в своем кармане, когда Билл шагнул вперед и дернул за ручку. Она повернулась. Он посмотрел на нас, подняв брови, и вошел.

То, что мы учуяли, когда дверь лифта открылась на пятом этаже, я бы охарактеризовал как запах. В приемной все было гораздо, гораздо сильнее — это можно было бы назвать вонью, если бы это было неприятно. Но неприятно не было, так что же это было? Резкий, я полагаю; резкий, землистый запах.

Мне так тяжело. До сих пор я мчался вперед, желая добраться до того, что мы обнаружили (и чего не нашли), но сейчас я понимаю, что двигаюсь гораздо медленнее, ища способы описать то, что, по сути, неописуемо. И мне приходит в голову, как редко нам приходится писать о запахах и о том, как сильно они влияют на нас. Запах в цветочном доме в Сентрал-Фолс был похож на этот по своей силе, но в других отношениях, важных отношениях, был совершенно другим. Запах в оранжерее был угрожающим, зловещим. Этот был похож…

Ну, я могу просто взять и сказать это. Этот был похож на… возвращение домой.

Роджер оглянулся на нас с Биллом грозным взглядом Окружного прокурора.

— Тосты с джемом? — спросил он. — Попкорн? Жимолость? Новая машина?

Мы покачали головами. Зенит отбросил свои разнообразные маскировки в сторону, возможно, потому, что он больше не нуждался в них, чтобы соблазнить нас. Я снова настроился на их мысли, достаточно, чтобы понять, что Билл и Роджер учуяли то, что я сделал. Я уверен, что были вариации, поскольку нет двух одинаковых наборов восприятия (не говоря уже о двух наборах обонятельных рецепторов), но в основном мы чувствовали одно и то же. Зеленый… прочный… дружелюбный… дом. Я просто надеюсь и молюсь, что не ошибаюсь насчет дружелюбности.

— Пошли, — сказал Роджер.

Херб схватил его за руку.

— А что, если кто-нибудь…

— Здесь никого нет, — сказал я. — Карлос был, и генерал был, но они… ты же знаешь… ушли.

— Называй вещи своими именами, — сказал Билл. — Они мертвы.

— Пошли, — повторил Роджер, и мы последовали за ним.

Приемная была чиста как стеклышко, чеснок все еще был на месте, держа Зенит на расстоянии, но первые зеленые разведчики уже добрались до прохода в редакционный отдел (в конце коридора нет двери, только квадратная арка, обрамленная плакатами «Мачо Мэна»). На глубине пятнадцати-двадцати футов, там, где слева открывается дверь в кабинет Роджера, поросль значительно утолщалась, покрывая большую часть ковра и взбираясь по стенам. В том месте, где лицом друг к другу располагались кабинеты Херба и Сандры, старый серый ковер был покрыт новым зеленым ковром, как и большая часть стен. Ствол плюща поднимался до потолка, а с люминесцентных ламп свисали отходящие от него лозы. Дальше, по направлению к обители Риддли, все превратилось в сплошные джунгли. И все же я знал, что если пойду туда, то дверь откроется, и я смогу пройти.

Проходи, друг, возвращайся домой. Да, я слышал, как он шепчет мне это.

— Свя… той… боже, — сказал Билл.

— Мы сотворили чудовище, — сказал Херб, и даже в тот момент стресса и крайнего удивления, мне пришло в голову, что он перечитал слишком много романов Энтони ЛаСкорбиа.

Роджер медленно двинулся по коридору. Мы все слышали шепот, друзья мои, и все чувствовали этот приветственный призыв, но все равно были готовы бежать оттуда сломя голову. Это было слишком ново, слишком странно.

Хотя в офисе всего один коридор, он делает небольшой зигзагообразный изгиб прямо посередине. Часть, проходящую рядом с офисами редакторов, мы называем «парадным коридором». За изгибом находятся комната, где хранится почтовая корреспонденция, каморка уборщика и подсобное помещение, куда, как предполагается, имеет доступ только персонал здания (хотя я подозреваю, что у Риддли есть ключ). Эта часть называется «задний коридор».

В парадном коридоре слева находятся три кабинета: Роджера, Билла и Херба. Справа стоит небольшой шкаф для канцелярских принадлежностей, в основном занятый нашим капризным ксероксом, затем мой офис, и, наконец, кабинет Сандры. Двери в офис Роджера, Билла были закрыты. Моя дверь, дверь Херба и дверь Сандры были открыты.

— Хера-се, — испуганно прошептал Херб. — Посмотри на ее дверь.

— Явно не Кул-Эйд[262], это я тебе точно говорю, — сказал Билл.

— И на ковре тоже, — добавил Роджер. Херб снова употребил слово на букву «Х», еще раз разбив его на два слога.

Я заметил, что на лозах плюща не было крови, и хотя мне не хотелось думать об этом слишком много, я полагаю, что знаю, почему. Наш приятель проголодался, и разве это не прекрасно? Сейчас его так много, так много новых аванпостов и колоний, что наши психические вибрации, вероятно, могут дать ему лишь немного пищи. Есть старая блюзовая песня эту тему. — Крупа — не бакалея, яйца не птица[263], - поется в припеве. По той же причине, дружественные мысли и поддержка редакторов — не…

Ну, это не кровь.

Но так ли это?

Роджер заглянул в кабинет Херба, а я — в свой. Мой офис выглядел вполне нормально, но я чертовски хорошо знал, что Карлос был там, и не только из-за шикарного дипломата, лежащего на столе. Я почти чувствовал его запах.

— В твоей каморке, Герберт, полный беспорядок, — сказал Билл ужасным голосом английского дворецкого. Возможно, это был его способ разрядить обстановку. — Я думаю, что кто-то здесь немного помочился в чашку с чаем.

Прежде чем развернуться к кабинету Сандры, Херб заглянул внутрь своего кабинета, увидел разрушения и пробормотал ругательство, которое прозвучало почти рассеянно. К тому времени у меня сложилась довольно четкая картина произошедшего. Здесь сошлись в битве два безумца, оба с обидами на разных редакторов «Зенит Хаус». Мне было все равно, как они вошли и кто из них прибыл первым, но мне было любопытно, насколько их прибытие не совпало по времени. Если бы они встретились в вестибюле и устроили там свою сумасшедшую разборку, то избавили бы нас от многих неприятностей. Только, наверное, Зенит хотел совсем другого. Помимо того, что Карлос, возможно, был в довольно большом долгу перед чем-то (или кем-то) в Великом Запределье, не стоило сбрасывать со счетов тот факт, что крупа — это не бакалея. Похоже, телепатические растения в этом не одиноки. Порой маленькие засранцы тоже голодают.

Конечно, тут есть над чем подумать.

— Роджер? — Спросил Херб. Он все еще стоял у своей двери, и ему было очень стыдно. Снова прозвучал робкий голос. — Она… ее ведь там не было, правда?

— Нет, — рассеянно ответил Роджер, — ты же знаешь, что нет. Сандра едет сюда из Кони-Айленда. Но наш друг из Сентрал-Фолс здесь был и сейчас он весь вышел.

Мы собрались вокруг двери и заглянули внутрь.

Карлос Детвейлер лежал лицом вниз в том, что Энтони ЛаСкорбия несомненно, наверняка назвал бы «ужасной лужей растекающейся крови». Задняя часть его пиджака была задрана вверх в форме палатки, и из нее торчал кончик ножа. Его руки были протянуты к столу. Его ноги, указывающие на дверь, были частично прикрыты тонкими зелеными бантиками плюща. Зенит действительно стащил с него один из мокасин и начал пробираться сквозь носок под ним. Может быть, в носке и была дырка, но почему-то я так не думаю. Потому что рядом валялись сломанные усики плюща, ну вы понимаете. Как будто оно пыталось вытащить его наружу, к основной массе растительности, но не смогло. Можно было почти почувствовать его голод. Страстное желание обладать его телом так же, как оно, несомненно, уже обладало телом генерала.

— Здесь, конечно же, и произошло главное сражение, — произнес Роджер все тем же отсутствующим тоном. Он увидел лежащего на полу «Друга на черный вечер», поднял его, понюхал маленькую дырочку наверху снаряда и поморщился. Его глаза тут же наполнились слезами.

— Если ты снова включишь сирену в этой штуке, я буду вынужден сделать тебя таким же мертвым, как и придурка у твоих ног, — сказал Билл.

— По-моему, батарейка села, — сказал Роджер, но при этом очень осторожно положил этот предмет на стол Сандры, стараясь не наступить на руку Детвейлера.

Карлос находился в моем кабинете, потому что именно на меня он затаил свою злобу. Потом он куда-то пошел.

— Я думаю, что за едой, — сказал Билл. — Он проголодался и пошел искать еду. Вот тут генерал на него и набросился. Карлос добрался до устройства Сандры прежде, чем Хекслер успел нанести ему смертельный удар, но этого оказалось недостаточно. Ты видишь эту часть, Джон?

Я отрицательно покачал головой. Может быть, я просто не хотел этого видеть.

— Что это такое? — Билл находился в коридоре. Он опустился на одно колено, отодвинул в сторону заросли плюща и показал нам гитарный медиатор. Как и листья самого Зенита, Медиатор был чист как стеклышко. Я имею в виду, никакой крови.

— На нем что-то выбито, — сказал Билл и прищурился. — Только позволь мне идти рядом с тобой, вот тут что написано.

Роджер посмотрел на меня, наконец-то выйдя из оцепенения.

— Боже мой, Джон, — сказал он, — это был он! Он был ею!

— О чем ты говоришь? — Спросил Билл, снова и снова вертя медиатор в пальцах. — О чем ты думаешь? Кто такая «Сумасшедшая гитаристка Герти»?

— Генерал, — глухо сказал я и подумал, был ли у него нож, когда я дал ему два доллара. Если бы Херб был там в тот день, он был бы уже мертв. На этот счет у меня не было никаких сомнений. И мне самому повезло, что я остался жив.

— Ну, меня там не было, а ты жив, — сказал Херб. Он говорил со своей прежней раздражительностью типа не-утруждай-меня-подробностями, но лицо его при этом было бледным и потрясенным, как у человека, который действует исключительно инстинктивно. — И поздравляю, Гелб, ты только что оставил свои отпечатки на этом медиаторе. Лучше вытри их.

Я видел и другие вещи, разбросанные среди густеющей зелени в конце коридора: обрывки одежды, несколько кусочков чего-то похожего на обрывки брошюр, бумажные деньги, монеты.

— Отпечатки пальцев — это не проблема, потому что никто никогда не увидит вещи старого болвана, — сказал Роджер. Он взял у Билла медиатор, бегло осмотрел надпись и прошел немного по коридору. Завалы и заросли плюща расступились перед ним, как я и предполагал. Роджер бросил медиатор. На него с жадностью накинулся лежащий на полу лист, и медиатор тут же исчез. Как и не бывало.

Затем, в моей голове, я услышал голос Роджера. «Зенит! Как будто он звал собаку. Съешь это дерьмо! Сделай так, чтобы все это исчезло!»

И впервые я услышал, как он произнес связный ответ: «С монетами я ничего не могу поделать. Или с этими чертовыми штуками». На полпути вверх по стене, прямо за дверью кабинета Херба, развернулся блестящий зеленый лист размером почти с обеденную тарелку. Что-то яркое со звоном упало на ковер. Я опустился на колено и поднял армейские жетоны Стальных Яиц на серебряной цепочке. Чувствуя себя очень странно — вы должны поверить мне, когда я говорю, что слова возникали просто из ниоткуда — я сунул их в карман брюк. Тем временем Билл и Херб подобрали мелочь, оставшуюся после генерала. Пока это продолжалось, раздавался низкий шелестящий звук. Обрывки одежды и клочки бумаги исчезали в джунглях в том самом месте, где парадный коридор превращался в задний.

— А Детвейлер? — Тихо спросил Билл. — С ним тоже самое?

Глаза Роджера встретились на мгновение с моими. Затем мы покачали головами, оба одновременно.

— А почему нет? — Спросил Херб.

— Слишком опасно, — сказал я.

Мы ждали, что Зенит заговорит снова, чтобы опровергнуть это суждение, но в ответ не получили ничего.

— Тогда что же? — Жалобно спросил Херб. — Что нам с ним делать? И что нам теперь делать с его проклятым дипломатом? Если уж на то пошло, как мы должны поступить с маленькими частичками генерала, которые попадутся нам в заднем коридоре? Например, пряжкой его ремня?

Прежде чем кто-либо из нас успел ответить, из приемной раздался мужской голос:

— Алло? Здесь есть кто-нибудь?

Мы посмотрели друг на друга с крайним удивлением, в первый момент слишком потрясенные, чтобы паниковать.

Из дневника Риддли Уокера

5 апреля 1981 года

Добравшись до вокзала, я сунул чемодан в первый попавшийся незанятый шкафчик, выхватил из замка ключ с большой оранжевой головкой и сунул его в карман, где он, несомненно, пролежит, по крайней мере, до завтра. Худшее уже позади — на данный момент, — но я не могу даже думать о том, чтобы забрать с собой свой багаж или сделать какую-нибудь обычную работу. Пока нет. Я слишком устал. Физически — да, но я скажу вам, что еще хуже: я морально вымотан. Я думаю, что это результат моего скорого возвращения в «Зенит Хаус» после кошмарной ссоры с сестрами и братом. Любые высокие моральные принципы, на которые я мог бы претендовать, когда поезд вышел из Бирмингема, теперь исчезли, уверяю вас. Трудно чувствовать себя моралистом после того, как вы пересекли мост Джорджа Вашингтона с телом в кузове взятого напрокат грузовика. Действительно, очень тяжело. И я никак не могу выкинуть из головы эту проклятую песенку Джона Денвера[264]. — «Там тихо горит огонь, ужин стоит на плите, как здорово снова вернуться домой». — Старая долбаная жвачка, — мог бы сказать дядя Майкл.

Но в доме 490 по Парк-Авеню я чувствую себя как дома. Хрен его знает почему. Несмотря на весь ужас и странность, я чувствую себя там как дома. Кентон в курсе. Остальные тоже, но Кентон знает это лучше всех. Мне нравятся все они (по собственному признанию, неосознанно), но Кентона я уважаю по-настоящему. И если ситуация начнет выходить из-под контроля, я думаю, что отправлюсь за помощью именно к Кентону. Хотя, прежде чем снова погрузиться в повествование, я должен сказать следующее: Теперь я боюсь самого себя. Опасаюсь своей способности творить зло и продолжать творить это зло до тех пор, пока не станет слишком поздно, чтобы повернуться и загладить свою вину.

Другими словами, ситуация в любую минуту может выйти из-под контроля, и я вместе с ней.

Боже, как же хорошо снова оказаться дома.

Ладно, забьем на это. Я устал, и мне еще многое нужно рассказать, так что… это, возможно, лучший вариант. Я чувствую, что моральный массив просто жаждет выйти наружу, но мы просто оставим его на другой день, не так ли?

Я попросил таксиста довезти меня до дома 490, но потом передумал и попросил высадить меня на углу Парк Авеню и двадцать девятой улицы. Наверное, я просто хотел немного разведать обстановку. Сориентируйтесь на местности и подкрадитесь сзади. Важно прояснить одну вещь: диапазон телепатии, генерируемой плющом, хотя и расширяется, все же ограничен окрестностями здания… если только ситуация не будет экстремальной, как это было во время смертельной схватки между Хекслером и Безумным Цветочником.

Не знаю, ожидал ли я увидеть полицию, нацгвардию или пожарную машину, но все, что я увидел, это Сандру Джексон, которая расхаживала взад и вперед перед зданием, выглядя весьма рассеянной от беспокойства и нерешительности. Она меня не видела. Не думаю, что она увидела бы и Роберта Редфорда[265], даже если бы он прошел мимо неё совершенно голый. Когда я направился к ней, она подошла к двери здания, прижав руки к щекам, казалось, приняв какое-то решение. После чего развернулась на каблуках и направилась в сторону от здания, явно намереваясь перейти на другую сторону улицы.

— Сандра! — Крикнул я, переходя на рысь. — Сандра, стой!

Она обернулась, сначала испуганно, потом с облегчением. Я увидел, что она была одета в платье с большой розовой пуговицей-заколкой, на которой было написано: «Я люблю Кони-Айленд!» Она побежала ко мне, и я понял, что впервые вижу ее в кроссовках. Она бросилась в мои объятия с такой силой, что чуть не сбила меня на тротуар.

— Риддли, Риддли, слава Богу, что ты вернулся, — бормотала она. — Всю дорогу из Кони-Айленда я ехала на такси… спустила целое состояние… моя племянница думает, что я либо сумасшедшая, либо влюбленная… я… что ты здесь делаешь?

— Просто представь, что прибыла кавалерия из фильма Джона Уэйна, — сказал я и поставил ее на ноги. Это было просто. Но заставить ее отпустить меня, подумал я, может, и не удастся. Она вцепилась за меня, как ракушка.

— Скажи мне, что у тебя есть ключи от офиса, — сказала она, и я почувствовал в ее дыхании что-то сладкое — может быть, сахарную вату.

— Они у меня есть, — сказал я, — но я не смогу их достать, пока ты не отпустишь меня, дитя мое. — Я назвал ее так без всякой иронии. Так мама всегда называла нас, когда мы приходили с ободранными коленками или расстроенные оттого, что нас дразнят.

Она отпустила и торжественно посмотрела на меня большими глазами, как у беспризорника на одной из этих, бархатных картин.

— Что-то в тебе изменилось, Риддли. Но что?

Я пожал плечами и покачал головой.

— Даже не знаю. Может быть, мы обсудим это в другой раз.

— Враг Джона мертв. Как и Херба. Я думаю, они убили друг друга.

Это было не совсем то, что она думала, но я взял ее за руку и повел обратно к двери. Единственное, чего я сейчас хотел, так это убрать ее с улицы. Люди странно на нас смотрели, и не потому, что она белая, а я черный. Люди, которые видят плачущую женщину в солнечный субботний день, склонны запомнить ее, даже в городе, где мгновенная амнезия является скорее правилом, чем исключением.

— Остальные там, наверху, — сказала она, — а я забыла свои чертовы ключи. Я как раз решила пойти в «Смайлер» и попытаться позвонить им, а тут появился ты. Слава Богу, ты появился.

— Да, Слава Богу, что я это сделал, — согласился я, и воспользовался своими ключами, чтобы запустить нас в вестибюль.

Мы учуяли его, как только вышли на пятом, а в приемной «Зенит Хаус» запах был настолько силен, что просто валил с ног. Пряный аромат. И зеленый. Сандра сжимала мою руку так сильно, что было больно.

— Алло? — Спросил я. — Здесь есть кто-нибудь?

Мгновение ничего не происходило. Потом я услышал, как Уэйд произнес:

— Это Риддли.

На что Портер ответил:

— Не будь ослом.

На что Гелб ответил:

— Да. Это он.

— Ребята, с вами все в порядке? — Спросила Сандра. Она все еще держала меня за руку и тащила в коридор. Сначала я упрямился и не хотел идти… но потом это сделал.

Мы обошли стол Ла Шонды и увидели их. Правда, поначалу я их не заметил. Единственное, что я видел, было растение. Не было больше вялого, потрепанного жизнью маленького плюща в горшочке. На Парк Авеню Саут переехал бразильский тропический лес. Он был повсюду.

— Риддли, — сказал Кентон с явным облегчением. — Сандра.

— Что ты здесь делаешь, Риддли? — Спросил Гелб. — Я думал, ты… собираешься вернуться только в середине следующей недели.

— Мои планы изменились, — сказал я. — Я сошел с поезда меньше часа назад.

— А что случилось с твоим акцентом? — Спросил Портер. Он стоял там с этим сумасшедшим растением, растущим вокруг его ног, ласкающим его лодыжки, Боже ж мой, и смотрел на меня с подозрением, как на какого-то жука. На меня смотрят с подозрением!

— Точно, — выдохнула Сандра. — Вот в чем дело.

Я высвободил руку из ее хватки, чувствуя, что мне могут понадобиться мои пальцы в разумном рабочем состоянии еще до окончания рабочего дня. Картина (во всяком случае, часть) прояснилась в моей голове: что-то вроде немого кино. Кое-что я получал от них, а кое-что — от Зенита.

Подозрение исчезло с лица Херба Портера. Его беспокоило только отсутствие акцента, а не я. То, что я чувствовал, стоя среди этого зеленого безумия, было чувством семьи, чувством всего, чего мне не хватало в Алабаме, и я это принял. Вдали от плюща еще можно сомневаться, не доверять. В пределах его влияния? Никогда. Это были мои братья, а Сандра — сестра (хотя в этом случае отношения между ней и мной, по общему признанию, кровосмесительные). А плющ? Отец наш небесный, какими же красками играл Зенит. Но краски — белые, черные, зеленые — были в тот момент для нас не важны. Сегодня днем мы были одни против всего мира.

— Я бы не стал заходить к тебе в кабинет прямо сейчас, Сандра, — сказал Роджер. — Мистер Детвейлер сейчас находится в твоей резиденции. И он явно не красавец.

— С генералом? — спросила она.

— Плющ позаботился о нем, — ответил Джон, и в этот момент Зенит сплюнул, возвратив остатки Хекслера, видимо решив, что не сможет их переварить, возможно, передавая их прямо из задней части офиса. Вещи упали на ковер с дождливым металлическим звоном. Там были карманные часы, цепочка, на которой они были (из трех частей), пряжка ремня, очень маленькая пластиковая коробочка и несколько крошечных кусочков металла. Херб и Билл подобрали все эти вещи.

— Боже мой, — сказал Билл, глядя на коробку. — Это его кардиостимулятор.

— А это хирургические булавки, — сказал Херб. — Те самые, которые ортопедические хирурги используют, чтобы соединить кости.

— Хорошо, — сказал Уэйд. — Давайте предположим, что растение позаботилось о трупе генерала. Думаю, ясно, что мы можем избавиться от его остатков… аксессуаров… без каких-либо проблем, мы должны выбрать, каким способом это сделаем. И от дипломата Детвейлера тоже.

— Как ты думаешь, что в нем? — Спросила Сандра.

— Я не хочу этого знать. Вопрос в том, что делать с его телом. Официально заявляю: Мы не должны скармливать его растению. Я думаю, что он уже получил все… все необходимое для развития питание.

— Все, что он посчитал для него безопасно, — сказал Джон.

— Может, даже чуть больше, — добавил Билл.

Я должен вмешаться в эту дискуссию, но только для того, чтобы сказать то, что хотя я представляю все это разговором вслух, большая его часть сводилась к диалогу разумов. В любом случае, я не могу вспомнить, что было чем, и не знаю, как выразить разницу. Я даже не уверен, что это имеет значение. Что я помню наиболее отчетливо, так это чувство абсурдного счастья. После девяти месяцев работы с метлой или почтовой тележкой я присутствовал на своем первом редакторском собрании. Потому что разве не этим мы занимались? Редактированием ситуации или подготовкой к этому?

— Мы можем вызвать полицию, — сказал Роджер, и когда Билл и Джон начали протестовать, он поднял руку, чтобы это прекратить. — Я просто формулирую мысль. Они ведь не увидят растение, мы это знаем точно.

— Но они могут его почувствовать, — сказала Сандра, явно встревоженная. — И Роджер…

— Зенит может решить пообедать одним из них, — закончил я за нее. — «Филе де флик»[266], особенное блюдо дня. Возможно, он просто не сможет сказать себе — нет. Зенит может быть нашим другом, а может, и нет, но, по своей сути, он людоед. Нам следует об этом помнить.

Должен признаться, то, как Херб Портер посмотрел на меня, это просто бальзам на душу. Как будто во время посещения зоопарка он услышал, как одна из обезьян начала декламировать Шекспира.

— Давайте перейдем к делу, — сказал Джон. — Роджер, можно мне?

Роджер кивнул в знак согласия.

— Мы подвели эту сраную издательскую компанию к краю чего-то великого, — сказал Джон, — и я говорю не только о текущей платежеспособности. Я говорю об общем финансовом успехе. С «Последним выжившим», книгой шуток и генеральской книгой мы не просто поднимем шум в издательской индустрии; мы создадим проклятые гром и молнию, которые поразят всех до усрачки. Многие люди повернутся и обратят на это внимание. Но для меня даже не это главное. Я просто жажду увидеть физиономии этих засранцев из «Апекса» после всего этого.

— Давай, всыпь им! — Яростно закричал Билл, и это заставило меня вздрогнуть. Практически то же самое Софи прокричала моей сестре Мэдди, когда та обвинила меня в том, что я играю в негра в Нью-Йорке. Другими словами, это как будто услышать призрака. И это именно то, чем моя семья теперь является для меня, все они. Призраки.

— Потребовалась магия, чтобы сделать этот неожиданный поворот возможным, — продолжал Джон, — я это признаю. Но ведь вся издательская деятельность — это своего рода магия, не так ли? И не только издательская деятельность. Любая компания, которая является успешным посредником в творческой сфере — это магия. Этот посредник превращает солому в золото. Посмотрите на нас, ради всего святого! Бухгалтеры днем, мечтатели ночью…

— И говнюки в полдень, — вставил Херб. — Не забывай об этом.

— Может быть, ты вернешься к сути, Джон, — призвал Роджер.

— Дело не в копах, — резко продолжил Джон. И, как я почувствовал, с восхитительная краткостью. — Никаких посторонних. Этот плющ помогает нам навести порядок в нашем доме, а мы должны навести порядок в его доме.

— Но ведь это мертвецы, — сказала Сандра. Она выглядела очень бледной, и когда она снова потянулась к моей руке, я позволил ей взять ее. Я и сам был рад этому прикосновению. — Мы говорим о мертвых людях.

— Мы говорим о двух мертвых психах, которые убили друг друга, — сказал Херб. — Кроме того, труп только один.

Пока мы переваривали это, на мгновение воцарилась тишина. Думаю, это был решающий момент. Потому что в глубине души мы все знали, что, генерал убил Карлоса, после чего Зенит позаботился о самом Хекслере.

— Здесь ничего плохого не случилось, — сказал Билл, как бы про себя.

— Ты все правильно понимаешь, — сказал Херб. — Кто-нибудь еще хочет защитить постулат, что мир стал хуже, потому что этих двух придурков больше в нем нет?

— Если мы не собираемся скармливать Детвейлера растению, то, как же мы от него избавимся?

— У меня есть идея, — сказал Билл Гелб.

— Если это правда, — сказал Роджер, — то сейчас самое подходящее время, чтобы… короче, выкладывай.

Из дневника Билла Гелба

5 апреля 1981 года

Сначала были некоторые сомнения, но я скажу вам одну вещь: чтение мыслей освобождает от кучи эмоционального дерьма, а также простых повседневных проблем, которые люди пытаются передать из уст в уста. Я почти уверен, что до них дошла моя уверенность, мое чувство, что у меня есть правильная идея и что мы можем ее осуществить. Именно так я чувствовал себя в парке, играя в кости с этими говнюками-мажорами. Жаль только, что я не попал на игру в покер. Ну ладно, как-нибудь в другой раз.

Так или иначе, я все-таки побываю в Парамусе.

Из дневника Риддли Уокера

5 апреля 1981 года

(продолжение)

Грузовик представлял собой старую колымагу, ветровое стекло по краям было молочным; обогреватель не работал, а пружины были просевшими; сиденья были шишковатыми, и вонь выхлопных газов поднималась через пол, вероятно, из неисправной выхлопной трубы или коллектора. Но сборщик пошлины перед мостом Джорджа Вашингтона даже не взглянул на нас, и я счел это хорошим знаком. Кроме того, радио работало. Когда я включил его, первое, что влилось мне в уши, был Джон Денвер: «Как здорово снова вернуться домой! Иногда эта старая ферма кажется мне давно потерянным другом…»

— Пожалуйста, — сказал Билл. — Тебе это точно необходимо?

— Мне это нравится, — сказал я и начал притопывать ногами. Между нами кое-что стояло… среднего размера бумажный пакет с логотипом «Смайлера». Внутри лежали те немногие вещи генерала, которые Зенит счел неудобоваримыми. Дипломат Безумного Цветочника лежал под сиденьем, издавая очень неприятные вибрации. И нет, я не верю, что это было только мое воображение.

— Тебе это нравится? Риддли, я, конечно ничего не имею к людям с твоим цветом кожи, но разве афроамериканским джентльменам вроде тебя обычно не нравятся такие люди, как Марвин Гей? «Темтейшен»? «Стилистик»? Джеймс Браун? Артур Конли? Отис Реддинг?

Я хотел было сказать ему, что Отис Реддинг мертв, как и тот парень в кузове старого дребезжащего грузовика, в котором мы сейчас переправлялись через Гудзон, но потом решил придержать язык за зубами.

— Мне нравится именно эта песня. — На самом деле, так оно и было. — Выгляни наружу, Билл. Луна поднимается с одной стороны, а Солнце садится с другой. Это то, что моя мама называла «Двойным наслаждением».

— Я расстроился, когда услышал о твоей маме, Риддли, — сказал он, и я поблагодарил его за это. Однако только в моей голове, где он больше не мог слышать благодарности. После того, как мы покинули здание, где теперь верховодит Зенит — общий на всех плющ.

— Спасибо, Билл.

— Она… ты знаешь, она страдала?

— Нет. Я не думаю.

— Хорошо. Это хорошо.

— Да, — ответил я.

Песня Джона Денвера закончилась и была заменена кое-чем другим, несоизмеримо худшим: Сэмми Дэвис-младший пел о Кэндимене: «Кто может взять радугу, и погрузить ее в сон». Содрогнувшись, я выключил радио. Но песня Джона Денвера не выходила у меня из головы: «Как здорово снова вернуться домой».

Мы остановились со стороны Джерси — я на пассажирском сиденье, а Билл за рулем старого грузовика с выцветшими наклейками «Хлебобулочные Изделия от Холсума» по бокам. Он позаимствовал его у своего друга, который, надеюсь, никогда не узнает, что мы перевозили, завернув в старый ковер, который Херб Портер нашел в каморке.

Когда за несколько часов до этого Билл закончил излагать свой план, Роджер сказал:

— Ты не сможешь сделать это в одиночку.

— Я помогу, — сказал я.

— Ты? — Спросил Джон. — Но ты же… — он замолчал, но находясь на пятом этаже дома 490 по Парк Авеню Саут, в присутствии Зенита, мы все слышали продолжение его мысли: — ты же просто уборщик!

— Больше нет, — сказал Роджер. — С этого момента я нанимаю тебя в качестве редактора, Риддли. Если ты не возражаешь, конечно же.

Я одарил его своей улыбкой негра Джима, в которой было около двух тысяч огромных белых зубов.

— Я простая уборщик, чтобы стать редактар в этот прекрасный издательства? Ну, шо! Шо! Это быть бы просто прекрасна!

— Но если ты только перестанешь говорить с таким акцентом, — сказал Джон.

— Я же быть уборщик и только пытаться стать редактар! Буду улучшать ма говорить, эта прекрасна!

— По-моему, это пахнет подкупом, — сказала Сандра. Она сжала мою руку и недоверчиво посмотрела на Роджера.

— Тебе виднее, — сказал Роджер, и она, конечно же, поверила. Чувство семьи было слишком сильным, чтобы его отрицать. Одному Богу известно, что нас ждет впереди, но мы вместе в этом участвуем. В этом больше не может быть никаких сомнений.

— Чем ты собираешься ему заплатить? — Герб хотел знать. — Купонами экстра скидок «Смайлера»? Эндерс никогда не одобрит зарплату еще одного редактора. А если он узнает, что ты продвигаешь на это место бывшего уборщика, так тот вообще обосрется.

— Что касается оплаты труда, то согласно платежной ведомости, Риддли пока останется в качестве уборщика, — сказал Роджер. Он говорил совершенно спокойно, как будто был абсолютно уверен в себе. — Позже у нас будет достаточно денег, чтобы выплачивать ему полную зарплату редактора. Риддли, как тебе 35 000 долларов в год? Начиная с 4 апреля 1981 года?

— Боже… Боже… моя так рада! Я буду самый багатый ниггер в Коттон-клубе!

— Тебе норм и нам порядок, — сказал Джон, — потому что это на пятерку в год больше, чем я сейчас зарабатываю.

— О, не переживай об этом, — сказал Роджер. — Тебя, Херба, Билла и Сандру устроит… давай-ка посмотрим… сорок пять в год.

— Сорок пять тысяч? — Прошептал Херб. В его глазах появился подозрительный блеск, как будто он вот-вот сломается и заплачет. — Сорок пять тысяч долларов?

— Начиная с 4 апреля, как и Риду. — Он повернулся ко мне. — И серьезно, Рид — подвязывай с этим акцентом.

— Теперь с ним покончено, — сказал я.

Он кивнул.

— Что касается меня, — сказал он, — то, что там говорит Библия? «Работник достоин награды за труды свои»[267]. — Сейчас я зарабатываю сорок. Как вы думаете, сколько я должен получать за то, что уведу крепкий корабль «Зенит» от скал подветренного берега в открытое море, где дуют пассаты?

— Как насчет шестидесяти? — Спросил Билл.

— Пусть будет шестьдесят пять, — легкомысленно предложила Сандра. В конце концов, Роджер тратил деньги Шервина Редбоуна.

— Нет, — сказал Роджер, — не надо наглеть, во всяком случае, не в первый год. Я думаю, что пятьдесят тысяч будет вполне достаточно.

— Неплохо для любого из нас, учитывая, что все за нас делает плющ, — сказал Билл.

— Это не так, — сказал Джон немного резко. — У нас всегда были соответствующие навыки к этой работе, у всех нас. Плющ просто дает нам нужную подпитку.

— Кроме того, — сказал Херб, — он получает жилье и питание. Что еще ему надо? Плющу ведь не нужна новая машина, верно? — Он посмотрел на Билла. — Уверен, что не хочешь, чтобы я присоединился к команде утилизаторов? Я в деле, если ты захочешь.

Билл Гелб задумался, потом покачал головой.

— Мы справимся вдвоем. Но нам надо кое-что… ну, вы понимаете… во что завернуть останки. Интересно, там что-нибудь есть?

После этих слов Херб вошел в кладовку, порылся там немного, а потом вернулся, волоча за собой остатки ковра.

Он оказался как раз подходящего размера. Билл и я были освобождены от обязанности красочной упаковки трупа Карлоса Детвейлера, и я подумал, что Сандра останется с нами в коридоре (освобождая себя от этого занятия, так сказать, в силу своего пола), но она решительно вмешалась. И повсюду вокруг нас Зенит удовлетворенно гудел, как будто поддерживая, посылая то, что «Бич Бойз» (еще одни мои фавориты в мире белых), вероятно, назвали бы «приятными вибрациями»[268].

— Телепатия, кажется, положительно влияет на командную работу, — прокомментировал Билл, и мне пришлось признать, что это правда. Сандра и Херб расстелили ковер рядом со столом Сандры. Роджер и Джон подняли Детвейлера и положили лицом вниз на край ковра. Затем, совместными усилиями, они просто скатали его, как тесто для хот-дога, закрепив ковер самой крепкой бечевкой, какую только могла предоставить каморка.

— Черт, он потерял много крови, — сказал Билл. — Ковер и пол под ним в полном беспорядке.

— Растение поглотит большую его часть либо сегодня, либо в воскресенье, — сказал я.

— Ты действительно так думаешь?

Я действительно так думал. Я также думал, что смог бы удалить большую часть крови, вымыв ковер с применением чистящего средства «Дженни». Конечный результат, возможно, не обманет полицейского эксперта-криминалиста, но если полиция окажется здесь, наши задницы будут поджарены в любом случае. Для обычного постороннего человека оставшееся пятно на ковре Сандры будет выглядеть так, как будто кто-то пролил там кофе несколько месяцев назад. Возможно, единственный актуальный на сегодняшний день вопрос заключается в том, сможет ли Сандра жить с этой тенью морского дьявола в том месте, где она зарабатывает свой хлеб насущный. Если она не сможет, я думаю, что у меня не будет проблем с заменой этого конкретного куска ковра. Потому что, как говорит Роджер, такие минимальные расходы скоро перестанут нас раздражать.

— Ты уверен, что сможешь достать этот грузовик? — Крикнул Роджер из кабинета Сандры. Он сидел на корточках и вытирал лоб рукавом. — А что, если твой знакомый уехал куда-то на выходные?

— Он дома, — сказал Билл, — или, по крайней мере, был там полтора часа назад. Я видел его, когда сам выходил из дома. А за пятьдесят долларов он сдаст мне внаем и свою бабушку. Он довольно милый парень, но у него есть небольшая проблема. — Он изобразил сопение, закрыв сначала одну ноздрю, потом другую.

— Убедись, что он на месте, — сказал Роджер и повернулся к Джону. — Бонусы за избавление от трупов на Рождество для всех нас. Запиши.

— Конечно, только не включай это в ежемесячный отчет, — сказал Джон, и мы все рассмеялись. Наверное, это звучит ужасно, но это был самый веселый, самый дружеский смех, который вы когда-либо слышали. Я думаю, что Сандра, с крошечным пятнышком крови Карлоса Детвейлера на предплечье и еще одним на правой ладони, смеялась громче всех.

Билл вошел в свой кабинет и поднял трубку телефона. Роджер и Джон перенесли Карлоса, завернутого в остатки коричневого ковра, в приемную, за письменный стол Ла Шонды.

— Я вижу его ботинки, — сказала Сандра. — Они немного выпирают.

— Не волнуйся, все будет хорошо, — сказал Херб, и я сразу понял, что он делал горизонтальный боп[269] с этой прекрасной леди. Ну, респектос и уважуха, как говорицца у нас на айвеню. Мож быть, она больше не захоче лобать с моя в брутального дальнобоя и хичхайка, хвала Госпидя.

— Ничего не будет хорошо, пока этот идиот-убийца остается здесь, — сказала Сандра. Она начала расчесывать волосы, увидела кровь на своей руке и поморщилась.

Билл, улыбаясь, вышел из своего кабинета.

— Один старый, но исправный грузовик, к нашим услугам, — сказал он. — Рекламные логотипы хлебной компании по бокам, правда, выцветшие. Риддли, мы заберем его сегодня в четыре часа дня — другими словами, меньше чем через три часа, — и я пригоню его сюда сегодня вечером. Вопросов не задавали, хотя мне пришлось согласиться на дополнительную оплату амортизации. Два четвертака плюсом. Это нормально, босс?

Роджер кивнул.

— Этот парень живет под тобой, верно?

— Да. Вообще-то он биржевой маклер. Покупка автомобилей на аукционе с целью последующей перепродажи — это просто подработка. Я думаю, что еще он обманывает страховые компании, когда может. Вообще-то, я мог бы взять и катафалк, но мне это показалось… ну, я не знаю… показухой что-ли.

Для меня идея отвезти Детвейлера на свалку в Джерси в катафалке казалась не показушной, а прямо-таки жуткой. Однако я держал рот на замке.

— А это место в Парамусе? — Спросил Джон. — Оно безопасно? Реально безопасно?

— Судя по некоторым разговорам, которые я слышал во время игры у Джинелли, там безопасно, как в могиле. Билл увидел наши лица и поморщился. — За что купил, за то и продаю.

— Ладно, — тяжело вздохнул Роджер. — Кабинет Сандры выглядит более или менее нормально. Давай уберем у Херба и Джона, а потом уберемся отсюда к чертовой матери.

Мы сделали это, а затем отправились в кафетерий через квартал, чтобы хоть немного перекусить. Ни у кого из нас не было особого аппетита, и Билл ушел пораньше, чтобы закончить переговоры с парнем с нижнего этажа.

Выйдя из кафетерия на тротуар, Джон взял меня за руку. Он выглядел уставшим, но спокойным. В лучшей форме, чем до моего отъезда домой.

— Риддли, тебя все устраивает?

— Да, — сказал я.

— Хочешь, я поеду с вами?

Я задумался, потом покачал головой.

— Трое — это толпа. Я позвоню тебе, когда мы со всем этим справимся. Но может быть уже поздно.

Он кивнул, двинулся было прочь, но потом обернулся и ухмыльнулся. Было в этом что-то душераздирающее.

— Добро пожаловать в редакционное общество «Садовник и зелень», — сказал он.

Я поприветствовал его в ответ.

— Рад быть с вами.

Так оно и было. А когда вскоре после этого я добрался до дома Билла, старый панельный грузовик уже был припаркован у обочины. Билл стоял рядом с ним, курил сигарету и выглядел совершенно умиротворенным.

— Давай заберем груз и отвезем его в Джерси, — сказал он.

Я похлопал его по плечу.

— К вашим услугам, сэр, — сказал я.

Мы добрались до дома 490 по Парк Авеню Саут без четверти пять. В этот час субботнего вечера в здании было тихо, как никогда. Как в гробу, если говорить другими словами. Заклятый враг Джона лежал там, где мы его оставили, аккуратно завернутый в ковер.

— Взгляни на плющ, Риддли, — сказал Билл, но я уже это сделал. Лозы пробрались к концу коридора. Там они сгрудились, едва сдерживаемые чесноком, которым Джон и Роджер натерли лутку двери. Кончики лоз были слегка приподняты, и я видел, как они дрожат. Я подумал о голодных посетителях, заглядывающих в окно ресторана, и слегка вздрогнул. Если бы не чеснок, эти передовые усики уже проникли бы в ковер и обвили ноги трупа. Зенит на нашей стороне, я совершенно в этом уверен, но, боюсь, ни твердый член, ни голодный живот не имеют ничего общего с совестью.

— Давай вытащим его отсюда, — сказал я.

Билл согласился.

— И сделай себе заметку: освежить чеснок на той двери. Может быть, завтра.

— Я не думаю, что чеснок будет держать его вечно, — сказал я.

— Что ты имеешь в виду?

Так как мы снова были под телепатическим зонтиком Зенита, вместо того, чтобы произнести это вслух, я ответил ему мысленно: он должен расти. Если он не сможет расти, то умрет. Но прежде чем он умрет, он может…

— Стать злобным? — Закончил за меня Билл.

Я молча кивнул. Да, он может стать злобным. Я уверен, что Детвейлер и генерал Хекслер могли бы сказать, что он уже стал довольно злобным.

Мы пронесли свернутый ковер по коридору к лифту, который открылся по нажатию кнопки. В здании больше не было никого, кто мог бы перевести его на другой этаж, в этом я был уверен. Мы бы услышали их мысли.

— У нас ведь не будет никаких проблем, правда? — Спросил я Билла, когда мы ехали вниз. Между нами лежал Мистер Детвейлер, проблемный малый, которому вскоре предстояло поселиться в Нью-Джерси. — Никаких маленьких хичкоковских неожиданностей.

Билл улыбнулся:

— Не думаю, Риддли. Мы выбросим все семерки. Потому что с нами сила.

И так оно и было.

К тому времени, как фары грузовика выхватили знак на краю 27-го шоссе — Корпорация по УТИЛИЗАЦИИ ОТХОДОВ ПЕТЕРБОРО. ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН — стало совершенно темно, а Луна высоко висела в небе. Высоко и мечтательно. Мне пришло в голову, что эта же самая Луна смотрит на свежую могилу моей мамы в Блэкуотере.

Через грязную дорогу, ведущую к свалке, тянулась цепь, но она, похоже, была просто перекинута через столбы с обеих сторон и не заперта на ключ. Я вылез из машины, освободил одну из петель и жестом пригласил Билла проехать. Как только он оказался внутри, я снова закрепил цепь и сел обратно.

— Насколько я понимаю, этим местом пользуется мафия? — Спросил я.

— Таковы слухи. — Билл немного понизил голос. — Я слышал, что один из приятелей Ричи Джинелли, говорят, что это был Джимми Хоффа, взял длительный отпуск в этом направлении.

— Билл, — сказал я, — я, конечно, далеко не главный редактор «Зенит Хаус» чтобы указывать тебе, что делать…

— Смелей, Макдуф, не трусь [270], - сказал он, улыбаясь.

— … но место для игры в покер, где можно услышать такие странные обрывки разговоров, может быть небезопасным для безобидного редактора книжек в мягкой обложке.

— Говори за себя, — сказал он, и хотя он все еще улыбался, я не верю, что то, что было сказано дальше, было шуткой. — Если плохие парни перейдут мне дорогу, я просто натравлю на них плющ.

— Так думал и Карлос Детвейлер, а теперь он совершает свое последнее паломничество в кузове хлебного фургона, — сказал я.

Он посмотрел на меня, и его улыбка немного померкла.

— Возможно, ты прав, напарник.

В этом я был прав, но сомневаюсь, что это остановит Билла от его покерных вылазок по выходным. Точно так же, как я сомневаюсь, что успешный трах с Сандрой Джексон остановит Херба Портера от Тайных экспедиций по обнюхиванию сидений. Мы говорим: «такой-то должен был знать, что надо было действовать осторожнее», когда такой-то приходит и скулит от горя, но есть огромная разница между знанием и действием. Неточно цитируя Библию: мы возвращаемся к нашим порокам, как собака к своей блевотине, и когда кто-то думает в таких выражениях, я удивляюсь нашей очевидной решимости сосуществовать с Зенитом — общим плющом. Подумать только, что он — или оно — может хоть немного улучшить наше положение или нас самих.

Поразмыслив над тем, что я только что написал, я рассмеялся. Я как наркоман между дозами, временно трезвый и размышляющий о том, что наркотики — зло. Как только я снова окажусь в зоне действия этих гудящих приятных вибраций, все изменится. Я знаю это так же хорошо, как свое собственное имя.

Знать… и делать. Между этим — пропасть.

Грунтовая дорога где-то с четверть мили тянулась через заросший сосновый лес, а затем вывела нас к огромному смердящему кругу, состоящему из грязи, мусора, выброшенной бытовой техники и стены из сложенных друг на друга утилизированных автомобилей. В свете полной луны все это выглядело как гибель цивилизации. На дальней стороне свалки был обрыв, его крутые склоны были покрыты огромным количеством мусора. Внизу бульдозеры и экскаваторы казались размером с детские игрушки.

— Они там бульдозерами разравнивают это дерьмо, а потом прикрывают его грунтом, — сказал Билл. — Мы отнесем его на двадцать-тридцать футов вниз по склону, а потом похороним. У меня есть лопаты. А еще у меня есть перчатки. Мне говорили, что там водятся крысы размером с терьера.

Но все это оказалось ненужным; как сказал Билл, с нами была сила, и мы выбрасывали семерки. Пока он медленно ехал к обрыву и настоящей свалке, лавируя между ржавыми автомобилями, превратившимися от времени в памятники ушедшей цивилизации, я заметил слева группу синих объектов. Они были похожи на стоящие дыбом пластиковые капсулы размером с человека.

— Езжай туда, — сказал я, указывая пальцем.

— Зачем?

— Просто предчувствие. Давай, Билл.

Он пожал плечами и повел грузовик в ту сторону. Когда мы подъехали ближе, на его лице появилась широкая улыбка. Это были туалетные кабинки, которые можно увидеть на строительных площадках и в некоторых придорожных зонах отдыха, но выглядели они так, как будто дьявол вылез из ада и поиграл ими в футбол: крыши помятые, двери сломанные, в боках некоторых кабин зияли огромные дыры. Они стояли примерно в сорока футах от пасти заглушенной машины, которая могла быть только дробилкой.

— Думаешь, мы сорвали куш, Рид? — Усмехнувшись, спросил Билл. — Нет, мы сорвали настоящий джекпот. На самом деле, я думаю, что ты просто гребаный гений.

Вокруг скопления голубых капсул была натянута длинная желтая лента, на которой большими черными буквами было выведено: «Не подходить, НЕ ПОДХОДИТЬ, НЕ ПОДХОДИТЬ». К ленте скотчем было приклеено послание, написанное большими неровными буквами на куске картона. Я вылез из машины и прочитал его при тусклом свете фар грузовика:

«ТАРК!

Это те, о которых я тебе говорил.

Из центра Парама. Пожалуйста, сними этот проклятый груз с моей спины и В ПОНЕДЕЛЬНИК РАЗДАВИ ЭТИХ СУК.

Первым делом! Заранее спасибо, Бадди, „Буду должен тебе бакс“.

ФЕЛИКС».

Билл присоединился ко мне и тоже читал послание.

— Что думаешь? — спросил он.

— Я думаю, что Карлос Детвейлер начнет свое путешествие по глубинам Вселенной вместе с осколками биотуалетов, стоявших ранее где-то в центре города Парамус, — сказал я. — И произойдет это рано утром в понедельник. Ну, давай уже покончим с нашим делом и свалим отсюда. От этого места у меня мурашки по коже.

Внезапно мимо нас пронесся порыв ветра, гремя мусором и заставляя банки катиться со звуком, похожим на скрипучий смех. Билл нервно огляделся.

— Да, — сказал он. — И у меня тоже. Подожди, сейчас я выключу фары.

Он погасил свет, а затем мы обошли грузовик и вытащили свернутый коврик с нашим компадре[271] Карлосом внутри. Луна спряталась за облако, но когда мы нырнули под желтую ленту с надписью «НЕ ПОДХОДИТЬ», она снова появилась, затопив своим светом эту пустошь. Я чувствовал себя пиратом из романа Роберта Льюиса Стивенсона. Но вместо «Йо-хо-хо и бутылка рома» у меня в голове стучала мелодия из песни Джона Денвера о том, как хорошо снова оказаться дома. В этом залитом лунным светом мемориале богам демонстративной чахотки я услышал новые слова, мои собственные слова: там тихо урчит дробилка, крысы в мусоре; Боже, как хорошо снова оказаться дома.

— Давай, помогай, — сказал Билл, протягивая руку и одновременно подпирая ковер поднятым коленом. Он был похож на какого-то диковинного аиста.

Наконец ему удалось открыть дверцу биотуалета. Мы, приложив некоторое усилие, проникли внутрь, и поставил сверток между серым пластиковым писсуаром и унитазом. В кабинке все еще стоял легкий запах мочи, наводящий на мысль о призраке старого пердуна, который возможно, здесь обитал. С одного из верхних углов свисала паутина с древним трупом мухи, застрявшим внутри. На стене, при лунном свете, я прочел две надписи. «ЛЮБИТЕЛЯМ МИНЕТА ДАРЮ Я ШОУ ЭТО, О ЧЛЕНЕ ЛИШЬ МЕЧТАЮ, НЕ СПЛЕВУЮ — ГЛОТАЮ», гласила одна. Другая, намного более тревожная, гласила: «я буду делать это снова и снова и снова. ПОКА МЕНЯ НЕ ПОЙМАЮТ».

Внезапно мне захотелось оказаться за много миль от этого места.

— Валим, — сказал я Биллу. — Пожалуйста, чел. Давай свалим отсюда.

— Секундочку.

Он вернулся к грузовику и достал пакет с вещами, оставшимися после генерала — пряжка, кардиостимулятор, остеопатические штифты. Он поднял крышку унитаза и покачал головой.

— Сборной емкости нет. Пакет просто упадет на землю.

— А почему ты не принес сюда этот чертов дипломат? — спросил я.

— Мы не можем оставить его здесь, — сказал Билл. — Что-то, лежащее в нем, может быть, поможет его опознать.

— Черт возьми, его опознают по отпечаткам пальцев, если кто-нибудь, конечно же, его найдет.

— Возможно. Но все-таки, мы ведь не знаем, что в нем лежит, не так ли? Лучше всего бросить дипломат в Гудзон на обратном пути. Безопаснее.

Это имело смысл.

— Дай мне пакет, — сказал я, но прежде чем он успел это сделать, я сам выхватил у него пакет из «Смайлера». После чего подбежал к краю обрыва и отбросил его как можно дальше. Я смотрел, как он переворачивается в лунном свете. Мне даже показалось, что я слышу, как звенят булавки, скреплявшие кости старого воина. А потом он исчез.

Я побежал обратно к Биллу, который как раз запирал дверцу биотуалета. Удивительно, но мы совершенно случайно выбрали один из менее потрепанных. Он наверняка сохранит тайну, которую нам нужно было сохранить.

— Это сработает, не так ли? — Спросил Билл.

Я молча кивнул. Не сомневался ни тогда, ни сейчас. Мы находимся под защитой высших сил. Все, что нам нужно сделать — это предпринять разумные меры предосторожности.

И позаботиться о нашем новом друге.

Луна снова скрылась за облаками. Глаза Билла блеснули во внезапном мраке, как глаза дикого животного. И это, конечно же, именно то, кем мы были. Две мусорные собаки, одна с белой шкурой, а другая — с коричневой, роющиеся в мусоре. Пара мусорных собак, которые успешно зарыли свои кости.

Тогда, внезапно, на меня нашло просветление. Мгновение здравомыслия. Я выпускник Корнельского университета, начинающий писатель, начинающий редактор (я смогу выполнить работу, на которую меня назначил Роджер Уэйд, в этом я не сомневаюсь). Билл Гелб — выпускник Университета Уильяма и Мэри, донор крови Красного Креста, читающий раз в неделю «На Маяк»[272] для слепых. И, не смотря на это, мы только что похоронили тело убитого человека на известном мафиозном кладбище. Генерал проткнул его ножом, но разве мы все не соучастники, в какой-то мере?

Возможно, только Джон Кентон избежит наказания. В конце концов, ведь это он приказал мне выбросить плющ. У меня даже записка где-то есть.

— Мы сошли с ума, — прошептал я Биллу.

Его ответный шепот был мягким и убийственным.

— А мне насрать.

Некоторое время мы молча смотрели друг на друга. Потом Луна снова вышла, и мы оба опустили глаза.

— Пошли, — сказал он. — Давай убираться отсюда к чертовой матери.

Так мы и поступили. Назад, к 27 шоссе, затем к магистрали, затем к мосту Джорджа Вашингтона. При этом за нами не следовало ни одной машины, и дипломат Карлоса Детвейлера с кодовым замком канул в водах Гудзона. Никаких проблем; счастливого плавания. Этим субботним вечером мы даже не встретили ни одного полицейского. И всю дорогу эта песня звучала у меня в голове: «Боже, как же хорошо оказаться дома».

Из дневника Джона Кентона

5 апреля 1981 года

1:30 ночи

Только что звонил Риддли. Миссия выполнена. Генерал канул в лету, а теперь еще и Безумный Цветочник со своим дипломатом.

Или, может быть, не канул.

Я просто отлистал все эти страницы к разговору Роджера с Тиной Барфилд, и то, что я там прочитал, хотя это и не совсем точно, вряд ли может обнадеживать. Она сказала, что мы прочитаем некролог о Карлосе; но она не сказала (вероятно, потому, что не знала), что именно я его и напишу. Она также велела нам продолжать вести себя так, как будто Карлос был жив, даже после того, как мы узнаем, что он мертв. Потому что, сказала она, он вернется.

Как тулпа.

Даже сейчас я точно не знаю, что это такое, но вот что я вам скажу с абсолютной уверенностью, абсолютной убежденностью и полной ясностью ума: мы шестеро прошли через все это не для того, чтобы нас остановил кто-то живой, не говоря уже о ком-то мертвом. Мы собираемся сделать «Зенит Хаус» предметом разговоров всего Нью-Йорка, не говоря уже обо всем издательском мире за его пределами.

И да поможет Бог каждому, кто попытается встать у нас на пути.

Конец шестой части

(2000)

Примечания

Перевод первых трех частей, как и примечания под ними сделаны Ернаром Шамбаевым, перевод остальных трех частей и примечание под ними сделаны мной: mmk1972.

1

Уильям Клод Филдс (1880–1946) — американский комик, актер, фокусник и писатель.

2

Джон Мильтон (1608–1674) — английский поэт, политический деятель и мыслитель; автор политических памфлетов и религиозных трактатов.

3

Дэвид Герберт Лоуренс (1885–1930) — один из ключевых английских писателей начала XX века.

4

Уильям Фолкнер (1897–1962) — американский писатель, прозаик, лауреат Нобелевской премии по литературе (1949).

5

Пустельга — птица.

6

Альфред А. Кнопф (1892–1984) — ведущий американский издатель XX века, основатель издательства Альфреда Кнопфа.

7

Литературный раб — автор, за вознаграждение пишущий книги, статьи, автобиографии и т. п. за другое лицо.

8

Снотворное средство класса хиназолинонов.

9

«Нагие и мёртвые» (1948) — роман Нормана Мейлера (1923–2007) о Второй мировой войне.

10

Амелия Эрхарт — известная американская писательница и пионер авиации, пропала без вести в 1937-м году в центральной части Тихого океана при попытке совершить кругосветный полёт.

11

Тульпа — сильная индивидуальная галлюцинация. В тибетском буддизме квазиматериализованное воплощение мысли, некий внутренне видимый и даже внутренне осязаемый образ, создаваемый воображением человека. Термин также используется в оккультизме.

12

Ричард Милхауз Никсон (1913–1994) — 37-й Президент Соединенных Штатов Америки (1969–1974). Первый и на данный момент единственный президент США, ушедший в отставку до окончания срока.

13

Будущий президент США Билл Клинтон действительно родился в Литл-Роке, штат Арканзас.

14

Некрономикон — вымышленная книга, придуманная Говардом Лавкрафтом и часто упоминаемая в литературных произведениях, основанных на мифах Ктулху. Описание «Некрономикона» гласит, что книга опасна для чтения, ибо может навредить физическому и психическому здоровью читающего.

15

Говард Филлипс Лавкрафт (1890–1937) — американский писатель, поэт и журналист, писавший в жанрах ужасов, мистики и фэнтези.

16

Саймон и Гарфанкел — успешный дуэт 1960-х, состоявший из американских музыкантов Пола Саймона и Артура Гарфанкела.

17

«Обычные люди» (1976) — дебютный роман американской писательницы Джудит Гест. В 1981-м году экранизация книги принесла «Оскара» режиссеру фильма Роберту Редфорду.

18

Сеть бюджетных мотелей.

19

Фильм ужасов 1979 года, снятый Стюартом Розенбергом.

20

Город на северо-востоке США, столица штата Нью-Йорк и округа Олбани.

21

Фрисби — пластиковый диск, который перебрасывают друг другу игроки; по названию торговой марки.

22

Черная месса — месса, которую служат в честь сатаны.

23

Дэймон Раньон (1880–1946) — американский писатель и сценарист.

24

Бен Хект (1894–1964) — один из самых успешных и востребованных сценаристов классического Голливуда.

25

«Ма Белл» — прозвище телефонной компании AT&T, до 1984 года являлась монополистом на рынке дальней и местной связи США.

26

Фланнери О′Коннор (1925–1964) — писательница Юга США, мастер южной готики.

27

Куинс — самое большое по территории (280 км²) второе по населению боро (административный район) Нью-Йорка.

28

Обиходное название Пенсильванского вокзала, железнодорожного вокзала в Нью-Йорке, одного из самых загруженных в мире.

29

Корнелльский университет (сокращенно Корнелл) — один из крупнейших и известнейших университетов США, входит в элитную Лигу плюща.

30

Американская мыльная опера, транслировалась на канале ABC более 13 лет (1975–1989).

31

Том Савини (родился 1946) — американский постановщик спецэффектов, гример, режиссер и актер. За натурализм спецэффектов был прозван «гением крови».

32

Во время холодной войны были отмечены многократные нарушения территориальных вод Швеции иностранными подводными лодками. Самый известный случай произошел 27 октября 1981 года с советской подводной лодкой проекта 613 С-363 с бортовым номером 137.

33

Александр Хейг (1924–2010) — американский военачальник, государственный деятель и дипломат, в январе 1981 года был назначен президентом Рональдом Рейганом государственным секретарем США.

34

Джон Уэйн (1907–1979) — американский актер, названный «королем вестерна». «Найти „Красную ведьму“» — фильм 1948-го года.

35

Судебный процесс над салемскими ведьмами — судебный процесс в Новой Англии в 1692 году в городе Салем, штат Массачусетс. По обвинению в колдовстве («охота на ведьм») 19 человек было повешено, 1 человек раздавлен камнями и от 175 до 200 человек заключено в тюрьму (не менее пяти из них умерли).

36

Дронтовые — вымершее подсемейство нелетающих птиц.

37

Ричард Гир (род. в 1949) — популярный американский актер, прославился после фильма «Американский жиголо» (1980). У Детвейлера его фамилия написана с ошибкой — Gear (вместо Gere).

38

Томас Карлейль (1795–1881) — британский писатель, публицист, историк и философ. Эпиграфом к «Долгой прогулке» (1979) Стивен Кинг взял цитату Т. Карлейля: «Вселенная для меня лишена и жизни, и воли, и целесообразности — это всего лишь громадная, мертвая, неизмеримая паровая машина, раздавливающая меня сустав за суставом. О гигантская мрачная Голгофа, Мельница Смерти! Почему смертный обречен идти туда один, без спутников? Почему, если не по воле Дьявола — или Дьявол является Богом?»

39

В строчке slung low on one hip слышится отсылка к другому произведению Стивена Кинга — «Стрелок» (The Gunslinger), которое вышло годом ранее (в 1982).

40

United Parcel Service, Inc., или UPS — американская компания, специализирующаяся на экспресс-доставке и логистике. Ежедневно компания доставляет более 16,3 миллионов грузов 8,8 миллиону получателей в более чем 220 странах мира.

41

Средний Запад — север центральной части США.

42

Abbalah. Ср. с Ram Abbalah (Рам Аббала, Алый Король) — главный антагонист в вымышленной вселенной Стивена Кинга «Темная Башня».

43

Деметра — в древнегреческой мифологии богиня плодородия и земледелия.

44

Плющ обыкновенный, или Плющ вьющийся — вечнозеленый вьющийся кустарник, который своими многочисленными корнями прикрепляется к разным предметам (деревья, скалы). Иногда достигает 30 м в высоту.

45

Джоди Фостер (род. в 1962) — американская актриса, двукратная обладательница премии «Оскар». 30 марта 1981 года Джон Хинкли, после просмотра фильма «Таксист», совершил покушение на президента США Рональда Рейгана. Преступным мотивом Хинкли стала его патологическая одержимость Джоди Фостер, сыгравшей в этой картине. Он был уверен, что прославившись на всю страну, он сможет завоевать сердце актрисы. Преступника признали умалишенным. Естественно, Джон Кентон, писавший письмо 25 февраля, не мог знать о предстоящем покушении (ляп Кинга).

46

Лига плюща — ассоциация восьми частных американских университетов, расположенных в семи штатах на северо-востоке США. Это название происходит от побегов плюща, обвивающих старые здания в этих университетах. Считается, что члены лиги отличаются высоким качеством образования.

47

Психокинез — мысленное воздействие на внешние объекты или процессы без использования известных физических сил или видов энергии.

48

Черные вдовы — распространенный во всем мире род ядовитых пауков, состоящий из 31 вида.

49

«Нью-Йорк пост» — одна из крупнейших американских газет. Основана в 1801 году.

50

Вымышленный город. Есть город Катлервилл в штате Мичиган.

51

Корейская война — конфликт между Северной Кореей и Южной Кореей, длившийся с 25 июня 1950 по 27 июля 1953 года (хотя официального окончания войны объявлено не было).

52

Уильям Чайлдз Уэстморленд (1914–2005) — американский военачальник, в разное время занимавший посты главнокомандующего американскими войсками во Вьетнаме и начальника штаба армии США. Получил известность как один из главных военных деятелей США периода Вьетнамской войны.

53

«Ридерз дайджест» — американский журнал, издающийся на многих языках мира и имеющий представительство во многих странах.

54

«Нью-Йорк таймс» — третья по популярности (после The Wall Street Journal и USA Today) газета США. Была основана в 1851 году и издавалась с тех пор без перерыва.

55

«Нью-Йорк дейли ньюс» — шестая по объему тиража ежедневная газета в США; первая газета, напечатанная в формате таблоид. Газета основана в 1919 году.

56

Строчка из поэмы американского поэта Уильяма Росса Уоллеса (1819–1881).

57

Аналог нашего Спортлото, лотерея проводилась среди читателей Нью-Йорк таймс в начале 80-х годов.

58

Виннебаго — мотодом производства США площадью 37 кв. м, способный ехать со скоростью 120 км/час («дом на колесах»).

59

Психопатология — раздел психиатрии, занимающийся изучением расстройств психики с точки зрения медицины.

60

Гарлем — район в северной части нью-йоркского округа Манхэттен, иногда считающийся родиной гангстеров и оплотом криминальных группировок.

61

Доббс Ферри — небольшой городок в сорока минутах езды от Нью-Йорка.

62

110-я улица — неофициальная граница Гарлема.

63

«День шакала» (1973) — фильм режиссера Фреда Циннеманна, экранизация одноименного романа Фредерика Форсайта о покушении на Шарля де Голля.

64

Американская грузовая авиакомпания, базирующаяся в городе Мемфис, штат Теннесси. Первая в мире авиакомпания по объему перевезенных грузов и вторая — по размеру флота.

65

Во второй части эпопеи Стивена Кинга «Темная башня» (Извлечение троих) также упоминается ресторан гангстера Джинелли «Четыре папаши».

66

Уолтер Митти — герой фильма «Невероятная жизнь Уолтера Митти» (1947) режиссера Нормана Маклеода.

67

Бурбон — вид виски, производимый в США. Большинство виски, производимого в США, является бурбоном, и он официально считается национальным напитком США.

68

Максвелл Перкинс (1884–1947) — редактор Эрнеста Хемингуэя, Фрэнсиса Скотта Фицджеральда и Томаса Вулфа.

69

Мейс — газовый баллончик (по названию торговой марки баллончиков со слезоточивым газом). В состав входит хлорацетофенон, боевое отравляющее вещество из группы лакриматоров. Применяется в качестве полицейского средства для разгона демонстрантов, захвата преступников и пр.

70

Роберт Ладлэм (1927–2001) — американский писатель, автор многих бестселлеров, актер и продюсер. Произведения Ладлэма переведены на 32 языка и разошлись в количестве более 210 млн. экземпляров.

71

Конвергенция — схождение в одной точке.

72

НКВД — Народный комиссариат внутренних дел СССР. К 1981-м году НКВД давно был преобразован в МВД.

73

Хекслер переделал известное четверостишие: // Roses are red, // Violets are blue, // I'm so happy I'm home, // I love all of you.

74

Реставрация Стюартов — восстановление в 1660 году на территории Англии, Шотландии и Ирландии монархии, ранее упраздненной указом английского парламента от 17 марта 1649 года. Новым королем всех трех государств стал Карл II Стюарт, сын казненного во время Английской революции короля Карла I.

75

Джейн Фонда (род. 1937) — американская актриса, модель, писательница, продюсер, общественная активистка и филантроп, дочь актера Генри Фонды. В начале 80-х годов разработала известный комплекс упражнений по аэробике.

76

Трансформационная грамматика (порождающая грамматика) — формализм генеративной лингвистики, связанный с изучением синтаксиса. Термин введен в научный оборот в работах Ноама Хомского.

77

Ноам Хомский (род. 1928) — американский лингвист, политический публицист, философ и теоретик, профессор лингвистики Массачусетского технологического института, автор классификации формальных языков, называемой иерархией Хомского.

78

Отсылка к поэме «Чудесная одноконная коляска» Оливера Уэнделла Холмса-старшего (1809–1894), американского врача, поэта и писателя.

79

Санфорд — город в округе Йорк, в штате Мэн, США. По подсчетам бюро переписи населения в 2010 году население города составляло 20 798 человек, что делает Санфорд первым по численности населения городом в округе и восьмым в штате.

80

Сохо (сокращение от «к югу от Хаустон-стрит») — жилой район, расположен в районе Манхэттен в Нью-Йорке. До середины 80-х годов XX века здесь располагались художественные галереи, тогда Сохо превратился в место паломничества художественной богемы Нью-Йорка.

81

Клуб, вступить в который могут люди с именем Джим Смит, основан в 1969-м году в Пенсильвании.

82

Джордж Гордон Ноэл Байрон (1788–1824 года), обычно именуемый просто лорд Байрон — английский поэт-романтик, покоривший воображение всей Европы своим «мрачным эгоизмом».

83

Джон Китс (1795–1821) — поэт младшего поколения английских романтиков.

84

«Страдания молодого Вертера» — сентиментальный роман в письмах Иоганна Вольфганга Гёте 1774 года. В романе на фоне картины немецкой действительности отражены драматические личные переживания героя, закончившиеся его самоубийством.

85

Американская рок-группа, созданная в 1967-м году. Одна из самых известных композиций ансамбля — песня «К черту любовь» (Love stinks, 1980).

86

Лос-Анжелес Рэмс (с 1995-го года — Сент-Луис Рэмс) — профессиональный футбольный клуб, выступающий в Национальной футбольной лиге США.

87

Атлантик-Сити — город на северо-востоке США, в штате Нью-Джерси, известный своими казино и азартными играми.

88

Генри Луис Менкен (1880–1956) — американский журналист, эссеист, сатирик.

89

«Цветы на чердаке» (1979) — роман Вирджинии Эндрюс (1923–1986), ставший бестселлером (мировой тираж — свыше 40 миллионов экземпляров).

90

Эдгар Аллан По (1809–1849) — американский писатель, поэт, литературный критик и редактор, является представителем американского романтизма. Наибольшую известность получил за свои «мрачные» рассказы.

91

Возможно, Кинг ошибочно имел в виду загадку Болванщика «Чем ворон похож на письменный стол?» из «Алисы из страны чудес», одним из ответом на который был «По писал на/об обоих». Или фразу из Шекспира «Но кто бы мог подумать, что в старике так много крови?»

92

Генри Геймлих (1920–2016) — американский врач и общественный деятель, получивший широкую известность как изобретатель метода поддиафрагмальных толчков в случае, если в горло пациента попал инородный предмет.

93

Плимут — самостоятельное подразделение в составе Крайслер, существовавшее с 1928 по 2001 год. Занималось производством легковых автомобилей и минивэнов.

94

Сравните фразу в этом романе «Smell anything green yet, Mr. Poop-Shit Kenton?» с фразой «See anything green?», которую произносит труп Роланда ЛеБэя в романе С. Кинга «Кристина» (1983).

95

Пол Ньюман (1925–2008) — американский актер, режиссер, продюсер, десять раз выдвигался на премию «Оскар».

96

«Хладнокровный Люк» (1967) — драматический кинофильм американского режиссера Стюарта Розенберга по одноименному роману Донна Пирса. Главный герой — заключенный.

97

Самсон — герой ветхозаветных преданий, наделенный невиданной физической силой. Будучи посвящен Богу в качестве назорея, носил длинные волосы, служившие источником его необычайного могущества.

98

Джон Саул (род. 1942) — современный американский писатель, мастер психотриллера и романов жанра хоррор. В настоящее время Джона Саула, наряду со Стивеном Кингом и Питером Страубом, относят к трем крупнейшим американским писателям, работающим в области хоррор.

99

Розмари Роджерс (род. 1932) — американская писательница, автор бестселлеров в жанре любовных исторических романов.

100

Вог (Vogue) — женский журнал о моде, издаваемый с 1892 года издательским домом Condé Nast Publications.

101

Лучшие дома и сады (Better Homes and Gardens) — один из наиболее широко распространенных журналов в Соединенных Штатах, рассказывающий о домашнем хозяйстве, кулинарии, садоводстве, здоровом образе жизни, развлечениях и т. д.

102

Хичхайкер — путешественник, перебирающийся с места на место на попутках.

103

Немезида — в древнегреческой мифологии крылатая богиня возмездия, карающая за нарушение общественных и моральных норм.

104

Туринская плащаница — христианская реликвия, четырехметровое льняное полотно, в которое, по преданию, Иосиф из Аримафеи завернул тело Иисуса Христа после его крестных страданий и смерти. В настоящее время хранится в соборе Святого Иоанна Крестителя в Турине.

105

Энциклопедия Грольера — универсальная энциклопедия, издающаяся в Нью-Йорке и являющаяся одной из самых крупных энциклопедий на английском языке.

106

Энциклопедия Кольера — универсальная энциклопедия, издаваемая в США. Долгое время считалась одной из трех основных англоязычных универсальных энциклопедий.

107

«Форд» — американская автомобилестроительная компания, производитель автомобилей.

108

«Бугатти» — французская автомобилестроительная компания, специализирующаяся на выпуске легковых автомобилей класса люкс.

109

Ядовитый плющ (токсикодендрон укореняющийся) — листопадная лиана.

110

Девичий виноград пятилисточковый — североамериканская древовидная листопадная лиана.

111

Будра плющевидная — вид многолетних травянистых растений, распространен в умеренном климате Евразийского континента.

112

Девичий виноград плющевидный (девичий виноград триостренный) — вид древовидных лиан.

113

Аквилегия (водосбор, орлик) — род травянистых многолетних растений.

114

Более 15 сантиметров.

115

Радиоантенна для приема ультракоротких волн.

116

По-видимому, вымышленный город; упоминается также Кингом в рассказе «Посвящение» (Dedication, 1988).

117

Лонг-Айленд — низменный остров в Атлантическом океане вблизи устья реки Гудзон на северо-востоке США, на юге штата Нью-Йорк.

118

Зажигалка «Зиппо» — металлическая бензиновая ветрозащищенная зажигалка, которая производится компанией «Zippo Manufacturing Company» в Брэдфорде, штат Пенсильвания, США.

119

Дуглас Макартур (1880–1964) — американский военачальник, обладатель высшего звания — генерал армии, кавалер многих орденов и медалей.

120

Купон, дающий право на скидку с цены или на получение товара на определенную сумму бесплатно при следующей покупке в том магазине, где получен талон; выдается покупателю при покупке товара в данном магазине, при этом сумма на купоне зависит от суммы покупки. Были популярны в США с 1930-х годов до конца 1980-х годов.

121

Так называемый хиазм (Going gets tough. Tough get going.).

122

Ильич Рамирес Санчес (также известный как Карлос Шакал; род. 1949) — международный террорист, осуществлявший террористические операции в интересах «Народного фронта освобождения Палестины (НФОП)», «Красных бригад», «Красной армии Японии», Организации освобождения Палестины (ООП). В настоящее время отбывает пожизненное заключение во французской тюрьме Клерво.

123

Имеются в виду суппозитории.

124

Фрэнк Синатра получил прозвище Председатель правления после основания в 1961 году Reprise Records. Далее приведена не точная цитата из песни Синатры «Такова жизнь», в оригинале же: Такова жизнь — и с этим не поспоришь

125

Новеллизация — художественная адаптация сценария или сюжета другой медиа-продукции: фильма, сериала, компьютерной игры и т. д. Фактически, создание новеллизации — процесс обратный написанию сценария-экранизации.

126

Исходит от библейского выражения отделить овец от козлищ, отделить вредное от полезного, плохое от хорошего (Евангелие от Матфея, глава 25, стих 32–33).

127

Мгновенная книга — термин, используемый в издательском деле для описания книги, которая была выпущена и опубликована очень быстро, чтобы удовлетворить рыночный спрос.

128

Серьезный политический скандал, который произошел в США в 1972–1974 гг., вошел в историю как «Уотергейтское дело». Результатом данного конфликта стала отставка действующего президента Америки — Ричарда Никсона.

129

В США весьма популярны шутки, связующие воедино секс, бейсбол и человеческие физические и моральные недостатки. За пределами США эта шутка вряд ли будет понятна.

130

В книге ответ звучит как имя: Стью — Stu, в оригинальной шутке ответ звучит как Stew — тушеное мясо, тушенка, рагу, что произносится тоже как Стью. Случайная ошибка С. Кинга или специально вложенная ошибка для дневника героя?

131

Собрание Анонимных Алкоголииков.

132

В современных реалиях, человек на спортивных мероприятиях, обеспечивающий водой спортсменов. Хотя термин в современном американском употреблении в настоящее время ассоциируется со спортом, традиционно водоносом называли мальчика, занятого в сельском хозяйстве или на производстве обеспечением водой работников сельского хозяйства или машины. (Иноск. — Подручный, человек на побегушках.).

133

То есть жителей Республики Биафра — самопровозглашённого частично признанного государства в юго-восточной части Нигерии. Оно просуществовало с 30 мая 1967 года до 15 января 1970 года. Государство не было признано Организацией Объединённых Наций, однако его признали Габон, Гаити, Кот-д′Ивуар, Танзания и Замбия.

134

— 59 кг.

135

Кнут Кеннет Рокне (1888–1931) — американский футбольный тренер, известный своим руководством командой «Нотр-Дам».

136

В обиходе Пенн-стейшн — железнодорожный вокзал в Нью-Йорке, один из самых загруженных в мире.

137

Ботанический сад США в окрестностях Капитолия в Вашингтоне. Относится к федеральным Вспомогательным агентствам при Конгрессе США. Открыт в 1820 году. Посещаемость составляет 750 000 человек в год.

138

Марди Гра — вторник перед Пепельной средой и началом католического Великого поста, последний день карнавала. Праздник, который знаменует собой окончание семи «жирных дней» (аналог Всеядной недели). Название распространено в основном во франкоговорящих странах и регионах. Празднуется во многих странах Европы, в США и в других странах. Аналог восточнославянской Масленицы.

139

«Тhe Providence Journal» — ежедневная газета, выходящая в Провиденсе, штат Род-Айленд, и являющаяся самой крупной газетой в штате Род-Айленд.

140

Покушение на жизнь президента США Рональда Рейгана произошло 30 марта 1981 года, через два месяца после его вступления в должность. Президент и трое из его сопровождающих были ранены при выходе из гостиницы Хилтон в Вашингтоне, где Рейган выступал с речью перед делегатами федерации профсоюзов.

141

Честное слово (фр.).

142

Реальность, основывающаяся на личном опыте, полученном через органы чувств. (филос.).

143

Персонажи повести Чарльза Диккенса «Рождественская песнь в прозе» (1843).

144

Норман Кингсли Мейлер (1923–2007) — американский писатель, журналист, драматург, сценарист, кинорежиссёр.

145

Филип Милтон Рот (1933–2018) — американский писатель, автор более 25 романов, лауреат Пулитцеровской премии (1998) и Международной Букеровской премии (2011).

146

Сол Беллоу (1915–2005) — американский писатель еврейского происхождения, прозаик, известный также как эссеист и педагог. За свою литературную работу Беллоу был удостоен Пулитцеровской премии, Нобелевской премии по литературе за 1976 год и Национальной медали США в области искусств.

147

Уоллес Стивенс (1879–1955) — американский поэт.

148

Томас Стернз Элиот (1888–1965) — американо-британский поэт, драматург и литературный критик, представитель модернизма в поэзии. Лауреат Нобелевской премии по литературе 1948 года.

149

По Фаренгейту, соответственно 27 °C, 32 °C и 38 °C.

150

Гелиотроп (лат. Heliotropium) — род растений семейства Бурачниковые. Название растения связано с тем, что в течение дня цветы поворачиваются вслед за солнцем.

151

Гибискус (лат. Hibiscus) — обширный род растений семейства Мальвовые. Дикие и окультуренные растения. В основном кустарники и деревья. Встречаются также многолетние и однолетние травы. Из сушёных прицветников готовят напиток каркаде.

152

Тсуга канадская (лат. Tsuga canadensis) — вечнозелёное долгоживущее однодомное хвойное дерево из семейства Сосновые (Pinaceae), вид рода Тсуга. В природе встречается в восточных районах Северной Америки, как декоративное растение тсугу канадскую выращивают по всему миру.

153

Дерево до 27 м высотой и 1,5 м диаметром, с яйцевидно-цилиндрической, очень густой, нередко многовершинной кроной, кора красновато-серая, гладкая или пластинчатая.

154

Саррацения (лат. Sarracenia) — род растений семейства Саррацениевые. Корневище короткое, горизонтальное или вертикальное, с множеством придаточных мутовчатых корней. Листорасположение очерёдное, спиральное. Большинство или все листья растения являются «ловушками» для насекомых.

155

Дурман (лат. Datura) — род растений семейства паслёновые (Solanaceae). Крупные травы, редко древовидные растения.

156

Дарлингтония (лат. Darlingtonia) — род насекомоядных растений семейства Саррацениевые.

157

Табак (лат. Nicotiana) — род многолетних и однолетних растений семейства Паслёновые. Содержит никотин, культивируется как стимулятор, частично подавляющий чувство голода, разжижающий кровь, ослабляющий свертываемость крови и приводящий к частичной деминерализации организма.

158

Паслён (лат. Solanum) — род растений семейства Паслёновые (Solanaceae), содержащий около 1200 видов. Род содержит как сельскохозяйственные культуры (картофель, баклажан, томат), так и лекарственные растения (паслён сладко-горький и паслён чёрный).

159

Наперстянка — род травянистых растений, принадлежащий семейству Подорожниковые. Сердечный гликозид дигоксин, выделенный из наперстянки, долгое время оставался единственным и незаменимым препаратом для лечения хронической сердечной недостаточности; в то же время при передозировках он является опасным ядом.

160

Молочай (лат. Euphorbia) — самый большой род растений семейства Молочайные. Это однолетние и многолетние травы, кустарники, иногда небольшие деревья. Все формы характеризуются содержанием едкого млечного сока, откуда произошло название рода.

161

Пуансеттия (лат. Euphorbia pulcherrima) — растение рода Молочай. Родина растения — тропическая Мексика и Центральная Америка. Дикие пуансеттии встречаются от Мексики до Гватемалы, растут на средних возвышениях, обращенных к Тихому океану. Выращивались ацтеками для использования в народной медицине, позже начали ассоциироваться с рождественскими праздниками, став популярным сезонным украшением.

162

Селеницереус крупноцветковый (лат. Selenicereus grandiflorus) — вид растений из семейства кактусовых.

163

Антуриум (лат. Anthurium) — род вечнозелёных растений семейства Ароидные, или Аронниковые. Латинское название рода образовано от древнегреческих слов, означающих «цветок» и «хвост».

164

Ревень (лат. Rheum) — род травянистых растений семейства Гречишные. Употребляется человеком в пищу в качестве овоща.

165

Глициния (от греч. γλυκoς — сладкий) — род высоких древовидных вьющихся субтропических растений из семейства Бобовые с крупными кистями душистых лиловых цветков. Широко используется в ландшафтном дизайне.

166

Сорт шотландского виски.

167

Фраза из анекдота, указывающая, что что-то должно быть сделано напрямую, без задержек или отклонений.

168

Персонаж сказки братьев Гримм «Золотой гусь» — о «глупом» младшем сыне, который сумел жениться на королевне при помощи лесного человечка и его золотого гуся, к которому прилипают все, кто пытается до него дотронуться.

169

Типа (итал.).

170

Инсектицид, применяемый против комаров, вредителей хлопка, соевых бобов, арахиса. Одно из немногих действительно эффективных средств против саранчи. Запрещён для применения во многих странах из-за того, что способен накапливаться в организме животных, человека.

171

Пока (исп.).

172

Имеется в виду Баттхед (англ. Butt-head — буквально «задоголовый») — один из двух главных героев мультсериала «Бивис и Баттхед».

173

Точна фраза: Timeo Danaos et dona ferentes — Боюсь данайцев и дары приносящих. Латинская крылатая фраза, впервые встречающаяся в поэме Вергилия «Энеида». Употребляется в случае, когда некий подарок или благодеяние представляют потенциальную опасность для принимающего эту мнимую помощь.

174

Джером Льюис Биксби (1923–1998) — американский новеллист и сценарист. Повесть «Это хорошая жизнь» была написана в 1953 году и была основой для 1961 эпизода «Сумеречной зоны». Синопсис: В одном городе живет страшный монстр — он отправил в небытие все, что ему не нравилось — к примеру, электричество или собак… И он избавился от всех, кто о нем плохо говорил или хотя бы думал… Собственно, весь мир за пределами городка тоже перестал существовать… Этот монстр — шестилетний мальчик.

175

Сумасшедшие Восьмерки — карточная игра, популярная во всем мире. Игра существует во множестве вариантов под разными названиями: «фараон», «пентагон», «крокодил», «дурак английский», «дурак китайский» и «101».

176

Главный герой фильма «Приключения Бакару Банзая: Через восьмое измерение»; другое название — «Бакару Банзай») — американский художественный фильм 1984 года. Режиссёром и продюсером этого фильма выступил У. Д. Рихтер. Премьера фильма состоялась 15 августа 1984 года в США. Опять явное временное несоответствие.

177

— 7 °C.

178

«You Ain't Seen Nothing Yet» — рок-песня, написанная Рэнди Бахманом и впервые исполненная Bachman — Turner Overdrive для альбома Not Fragile (1974).

179

Chester the Molester — персонаж комиксов Д. Тинсли, маньяк-извращенец.

180

Питер Брэдфорд Бенчли (1940–2006) — американский писатель, известный по роману «Челюсти».

181

Macumba Love — фильм ужасов 1960 года.

182

Just a Closer Walk with Thee — традиционная евангельская песня.

183

Турецкая гвоздика (лат. Dianthus barbatus) — растение из рода Гвоздика, еще одно его название — Сладкий Уильям.

184

В действительности существует сорт «Эйт-оф-клок темной обжарки».

185

PEZ (от нем. PfeffErminZ — перечная мята) — конфеты, состоящие из механического дозатора-игрушки и собственно конфет-пастилок, пользующиеся популярностью во всём мире.

186

«Большие надежды» — тринадцатый роман Чарльза Диккенса и его предпоследний законченный роман.

187

Random House — американское книжное издательство, основанное в 1927 году. Крупнейший в мире издатель книг в мягкой обложке.

188

Фонд «Свежий воздух» является некоммерческим предприятием, которое обеспечивает бесплатные путешествия в летние каникулы по всей стране для нью-йоркских детей из малообеспеченных общин.

189

Чарльз Уильям (Билл) Муми-младший (англ. Charles William Mumy Jr., род. 1 февраля 1954) — американский актёр. Кроме внушительного списка сыгранных ролей, Билл также талантливый и известный музыкант, автор песен и даже писатель, а кроме того значимая персона в научно-фантастическом сообществе.

190

Джек и бобовый стебель — английская народная сказка о смелом пареньке Джеке, победившем великана.

191

Игра слов в английском языке: Agreed — Согласен, убираем А, получаем Greed — Жадность, алчность.

192

Тай чи (или тайцзы) — метод художественной боевой гимнастики родом из Китая, сочетающий «мягкие» движения тела с дыханием и достижением внутреннего равновесия человека.

193

Обитатели холмов (англ. Watership Down — дословно Уотершипский холм) — роман-сказка британского писателя Ричарда Адамса в жанре героического фэнтэзи о приключениях группы диких кроликов.

194

Shalimar — аромат марки Guerlain, созданный в 1921 и выпущенный 1925 году на Всемирной выставке в Большом дворце Парижа. Название Shalimar происходит от садов Шалимара, возведённых сначала падишахом Джахангиром в Кашмире, а затем его сыном Шах-Джаханом в Лахоре.

195

Квадриплегия — паралич обеих рук и ног, вызванный повреждением спинного мозга.

196

Международный аэропорт Стэплтон был крупным аэропортом на западе США, основным аэропортом в Денвере, штат Колорадо, с 1929 по 1995 год. На данный момент выведен из эксплуатации.

197

Томас Клэйтон Вулф (1900–1938) — американский писатель, прозаик, эссеист, драматург, представитель так называемого «потерянного поколения».

198

Джеймс Огастин Алоишес Джойс (1882–1941) — ирландский писатель и поэт, представитель модернизма.

199

Километрах в сорока, может ближе, от Нью-Йорка находится городок Оссининг. В нем, на берегу Гудзона, функционирует знаменитая тюрьма Синг-Синг, о которой говорится в произведении.

200

Или лесбийской, происходит от имени древнегреческой поэтессы и музыкантши Сапфо.

201

Персонаж романа «Моби Дик, или Белый кит» — главный труд Германа Мелвилла, итоговое произведение литературы американского романтизма. Длинный роман с многочисленными лирическими отступлениями, проникнутый библейской образностью и многослойным символизмом.

202

Желаем счастья (идиш).

203

Amway (сокр. от англ. American Way of Life — «американский образ жизни») — компания в США занимающаяся производством и продажей средств личной гигиены, бытовой химии, косметических средств, биологически активных добавок к пище, фильтров для воды, посуды для индукционных плит и др. Для продвижения товаров используются технологии прямых продаж и сетевого маркетинга с многоуровневой системой компенсаций.

204

Больше известен под названием «Десять негритят» А. Кристи.

205

«Повелитель мух» (англ. Lord of the Flies) — дебютный аллегорический роман английского писателя, лауреата Нобелевской премии по литературе (1983), Уильяма Голдинга, вышедший в 1954 году.

206

Игра слов, генерал думает о Jew — жиденке, Карлосу причудилось Juice — джус, сок.

207

Пол Леонард Ньюман (1925–2008) — американский актёр, кинорежиссёр, продюсер, которого называют одним из столпов Голливуда.

208

Чарльз Роберт Редфорд-мла́дший (род. 18 августа 1936) — американский актёр, кинорежиссёр, продюсер и бизнесмен.

209

— 186 см и 113 кг.

210

Экстрасенсорных способностях.

211

Персонаж книги У. Фолкнера «Деревушка», такая себе всеми желанная роковая девушка.

212

Raleigh — британская фирма по производству велосипедов, основана в 1885 году.

213

Уловка-22 (англ. Catch-22) — ситуация, возникающая в результате логического парадокса между взаимоисключающими правилами и процедурами. В этой ситуации индивид, подпадающий под действие таких норм, не может их никак контролировать, так как попытка нарушить эти установки автоматически подразумевает их соблюдение.

214

Бетти Фридан (Бетти Наоми Гольдштейн; 1921–2006) — одна из лидеров американского феминизма.

215

Популярная гостиничная сеть.

216

Дороти Паркер (англ. Dorothy Parker 1893–1967) — американская писательница и поэтесса еврейского происхождения, известная своим едким юмором, остротами и проницательностью в отношении пороков городской жизни XX века.

217

Евгеника — учение о селекции применительно к человеку, а также о путях улучшения его наследственных свойств. Учение было призвано бороться с явлениями вырождения в человеческом генофонде. Евгеника была широко популярна в первые десятилетия XX века, но впоследствии стала ассоциироваться с нацистской Германией, отчего её репутация значительно пострадала.

218

По видимому, отсылка к 22 эпизоду из 4 сезона (1968 г.) телесериала «Моя жена меня приворожила» — Prince of a guy — Принц из белой книги сказок.

219

Amos 'n' Andy — американский ситком по радио и телевидению, действие которого происходит в Гарлеме, историческом центре афро-американской культуры в Нью-Йорке. Оригинальное радиошоу, которое шло с 1928 по 1960 год, было создано, написано и озвучено двумя белыми актерами, Фрименом Госденом и Чарльзом Корреллом, сыгравшими Амоса Джонса (Госден) и Эндрю Хогга Брауна (Коррелл), а также случайных персонажей.

220

Игры в кости (популярный в Америке Крэпс). Комбинация, дающая в сумме 7 и 11 подразумевает моментальный выигрыш. Змеиный глаз — две единицы, товарняк — две шестерки, пойнт — сумма очков на двух костях приводящая к повторному броску.

221

Карточные игры: Стад — разновидность покера, Джек — Блэк Джек или очко.

222

Роберт Джерард Гуле (англ. Robert Goulet 1933–2007) — американский актер театра, кино и телевидения, певец.

223

Крем-масло Wildroot Cream-Oil — это мужской тоник для волос, продаваемый в США с 1940-х по 1960-е годы компанией Wildroot Hair Tonic Company, базирующейся в Буффало, штат Нью-Йорк.

224

Бэйтский колледж (англ. Bates College) — гуманитарный частный университет, расположенный в Льюистоне, штат Мэн, США. Входит в топ 25 лучших гуманитарных вузов США.

225

Off track betting (внедорожная ставка) — ставки пари (тотализатор) вне ипподромов. Ставки (пари) на лошадей, участвующих в бегах и скачках; принимаются за пределами ипподромов неофициальными агентами, контролируемыми подпольными синдикатами. Во многих городах и штатах США запрещены законом.

226

«Студия 54» (англ. Studio 54) — культовый ночной клуб и всемирно известная дискотека, прославившаяся легендарными вечеринками, жёстким фейс-контролем, беспорядочными половыми сношениями и непомерным употреблением наркотиков.

227

Silver Meteor — пассажирский поезд компании Amtrak, курсирующий между Нью — Йорком и Майами, штат Флорида.

228

Линия Мэйсона-Диксона — граница, проведённая в 1763–1767 годах английскими землемерами и астрономами Чарльзом Мэйсоном и Джеремайей Диксоном для разрешения длившегося почти век территориального спора между британскими колониями в Америке: Пенсильванией и Мэрилендом. Линия чётко определила границы современных американских штатов Пенсильвания, Мэриленд, Делавэр и Западная Виргиния. До гражданской войны линия Мэйсона — Диксона служила символической границей между свободными от рабства штатами Севера и рабовладельческими штатами Юга.

229

«Беглец» (англ. The Fugitive) — американский телесериал, который транслировался на канале ABC с 17 сентября 1963 года по 29 августа 1967 года. В сериале снялись Дэвид Джэнссен в роли врача Ричарда Кимбла, ошибочно осуждённого за убийство жены, и Барри Морс в роли инспектора, ищущего Кимбла после его побега с целью поиска настоящего преступника. Телесериал снят по мотивам широко известного в США дела Сэма Шеппарда, осуждённого в 1954 году за убийство собственной беременной жены Мэрилин без однозначного доказательства его вины (спустя 12 лет был полностью оправдан).

230

Уильям Конрад (1920–1994) — американский актёр, продюсер и режиссёр, карьера которого на радио, в кино и на телевидении охватила пять десятилетий. Конрад был признанным закадровым рассказчиком как в кино, так и на телевидении. Его голос звучит, в частности, и в «Беглеце».

231

Стивен Коллинс Фостер (1826–1864) — американский композитор, поэт и певец. Писал лирические и романтические песни на свои тексты. В детстве Стивен слушал музыку чернокожих рабов и бродячих артистов, которые исполняли афро-американские песни. Впоследствии это оказало огромное влияние на его творчество.

232

Ралф Уолдо Эллисон (1914–1994) — афроамериканский писатель, литературовед и критик, эссеист. Наиболее известен своим единственным законченным романом «Человек-невидимка» (1952), который принёс ему Национальную книжную премию в 1953 году.

233

Скорее всего, имеется в виду Король Лир из одноименной пьесы У. Шекспира, хотя не исключен вариант с Норманом Лиром, американским сценаристом, написавшим сценарий к фильму «Развод по-американски», за который был в 1968 году номинирован на «Оскар».

234

Культивированный жемчуг является минералом, который выращен человеком в условиях схожими с их природным обитанием, на специальных фермах. Стоит гораздо дешевле натурального.

235

Фрэнсис Бэкон (1561–1626) — английский философ, историк, политик, основоположник эмпиризма и английского материализма.

236

Медноголовый щитомордник — вид ядовитых гадюковых змей из подсемейства ямкоголовых, все они распространены на востоке Северной Америки.

237

Томас Ланир Уильямс III (1911–1983), известный под псевдонимом Теннесси Уильямс, — американский драматург. Лауреат Пулитцеровской премии. Его пьесы неоднократно ставились на мировых театральных сценах и экранизировались.

238

IBM Selectric — серия электромеханических пишущих машин американской компании «IBM». В отличие от механических печатных машин, в IBM Selectric носителем литер являлся быстросменный шар, который при печати перед ударом поворачивался нужной стороной.

239

Script, Courier, Letter Gothic — 3 из 12 основных шрифтов, которыми оснащались быстросменные шары на IBM Selectric.

240

Somewhere over the Rainbow (с англ. — «Где-то над радугой») — классическая песня-баллада на музыку Гарольда Арлена и слова Эдгара Харбурга. Написанная специально для мюзикла 1939 года «Волшебник страны Оз», песня была исполнена Джуди Гарленд и стала её «визитной карточкой». Песня была удостоена премии «Оскар» в номинации «Лучшая песня к фильму».

241

Американизм, подразумевающий под собой аллею аттракционов на ярмарке, выставке, в цирке и пр.

242

Наблюдаемый паттерн — поведенческий шаблон, определяющий отношение «один ко многим» между объектами таким образом, что при изменении состояния одного объекта все зависящие от него объекты получают уведомление об этом и также обновляют своё состояние.

243

Все эти три фразы являются таким себе древним обращением к Богу по типу: О боже ж мой.

244

Фраза, означающая максимальную опасность в военной терминологии.

245

Йоханнес Питер Хонус Вагнер (англ. Johannes Peter «Honus» Wagner, 1874–1955) — американский бейсболист, выступавший в Главной лиге бейсбола на позиции шорт-стопа. Из-за своих немецких корней получил прозвище Летучий Немец. Почти всю свою профессиональную карьеру провёл в клубе «Питтсбург Пайрэтс».

246

Джингл (англицизм от англ. jingle) — музыкальный или вокальный продакшн-элемент оформления радио- или телеэфира. Джингл представляет собой короткую законченную музыкальную фразу с вокальной пропевкой.

247

Поскольку по-английски глагол to nod значит «дремать», «страна Нод» в англоязычной культуре издавна является шуточным обозначением сна (типа «объятия Морфея»).

248

Отсылка к стихотворению Р. Л. Стивенсона «Реквием»

249

Кротон-на-Гудзоне — это деревня в округе Вестчестер, Нью-Йорк, США Население по переписи 2010 года составляло 8070.

250

Национальный праздник в США с 1966 года, приходится на третье воскресенье июня.

251

Известный с 1892 года магазин брендовой одежды и аксессуаров.

252

Отсылка к «Сомнамбулическому поиску неведомого Кадата» — повести американского писателя Говарда Лавкрафта написанная, вероятно, осенью 1926 года. В этом произведении ведется повествование о том, что в запредельной стороне есть боги могущественнее земных, коих они охраняют, это Иные боги, пришедшие из-за пределов Земли и им не нравится все земное, которое при проникновении через определенный портал они постараются уничтожить. Видимо именно это произведение Лавкрафта натолкнуло Кинга на мысль о написании «Плюща» и порядке развития событий, которые мы могли бы увидеть, если вдруг автор решится на написание продолжения. Учитывая, что данные 6 частей всего лишь первый раздел этой книги, мы вполне можем рассчитывать тома так на 4–5. Но сможет ли это сам С. Кинг после «Темной Башни»????

253

Сорт низкопробного ароматизированного крепленого вина крепостью 17,5°.

254

Игристое фруктовое вино, конечно же, бурда.

255

Конечно же, имеется ввиду английский алфавит, где фамилия DETWEILLER должна была следовать за CURRAN но перед DORCHESTER

256

У С. Кинга, как всегда, слабая память, ранее он писал, что Карлос, идя в «Зенит Хаус», запасся снэками и газировкой.

257

Copperhead — презр. предатель (о стороннике южан среди северян в период гражданской войны в Америке).

258

Распространённая в США в 1960-х годах, разновидность твиста. Исполняется одиночно или в паре, в позиции «бок о бок».

259

Сольный танец, который недолго пользовался популярностью в начале 1960-х годов. «Ватуси» — это прежнее название тутси — африканского народа, традиции которого включают зрелищные танцы.

260

Барри Моррис Голдуотер (1909–1998) — американский политик и писатель. Сенатор от штата Аризона в 1953–1965 и 1969–1987 годах, а также кандидат Республиканской партии в президенты страны на выборах 1964 года. Придерживался крайне правоконсервативных взглядов.

261

Jarabe Tapatía или танец со шляпой является одним из символов и официальных народных танцев Мексики. Он рассказывает историю человека, пытающегося ухаживать за женщиной. С момента своего происхождения в 1734 году, танец со шляпой стал популярным на юго-западе США и по всей Мексике — танец со шляпой стал настоящей гордостью мексиканской культуры.

262

Kool-Aid — Товарный знак растворимого порошка для приготовления фруктовых прохладительных напитков; выпускается в нескольких вариантах. Принадлежит фирме «Крафт фудс».

263

Grits ain't groceries — песня Литтл Милтона, американского блюзового певца и гитариста, из альбома 1969 года.

264

Джон Денвер (1943–1997) — американский бард и самый коммерчески успешный сольный исполнитель в истории фолк-музыки. Приводятся строки его песни «Back Home Again».

265

Чарльз Роберт Редфорд-младший (род. в 1936) — американский актёр, кинорежиссёр, продюсер и бизнесмен.

266

Грубый перевод с французского — филе из мента или сыщика.

267

Евангелие от Луки Глава 10 стих 7.

268

Good vibrations — песня 1966 года американской рок-группы «Beach Boys».

269

Сленговое выражение, обозначающее половой акт.

270

Смелей, Макдуф, не трусь — Приложите к этому все свои усилия! Идите вперед и попробуйте! Строчка из шекспировского «Макбета», в которой главный герой бросает вызов своему врагу Макдуфу во время их финального противостояния.

271

Дружище (исп.).

272

«На маяк» (англ. To the Lighthouse) — пятый роман английской писательницы Вирджинии Вулф, написанный в 1927 году.

Content

Стивен Кинг
•
П Л Ю Щ

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Часть пятая

Часть шестая

Примечания