Уильям Джеймс Дюрант

Наше восточное наследие

@importknig

Перевод этой книги подготовлен сообществом «Книжный импорт».

Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.

Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.

Подпишитесь на нас в Telegram: https://t.me/importknig

Предисловие

ГЛАВА I. Условия цивилизации

Определение — Геологические условия — Географические — Экономические — Расовые — Психологические — Причины упадка цивилизаций

ЦИВИЛИЗАЦИЯ — это социальный порядок, способствующий культурному творчеству. Ее образуют четыре элемента: экономическое обеспечение, политическая организация, моральные традиции и стремление к знаниям и искусству. Она начинается там, где заканчиваются хаос и отсутствие безопасности. Ведь когда страх преодолен, любопытство и конструктивность становятся свободными, и человек по естественному побуждению движется к пониманию и украшению жизни.

Определенные факторы обусловливают цивилизацию, могут способствовать или препятствовать ей. Во-первых, геологические условия. Цивилизация — это перерыв между ледниковыми периодами: в любой момент поток оледенения может снова подняться, покрыть льдом и камнем творения человека и свести жизнь к какому-то узкому участку земли. Или демон землетрясения, по чьей воле мы строим свои города, может пожать плечами и безразлично поглотить нас.

Во-вторых, географические условия. Жара тропиков и бесчисленные паразиты, населяющие их, враждебны цивилизации; вялость и болезни, преждевременная зрелость и упадок отвлекают энергию от тех несущественных составляющих жизни, которые делают цивилизацию, и поглощают ее голодом и размножением; ничего не остается для игры искусств и ума. Дождь необходим, ведь вода — это среда жизни, более важная, чем свет солнца; по непонятной прихоти стихий можно обречь на вымирание регионы, некогда процветавшие благодаря империи и промышленности, такие как Ниневия или Вавилон, а можно помочь обрести силу и богатство городам, находящимся вдали от основных путей сообщения и транспорта, таким как Великобритания или Пьюджет-Саунд. Если почва плодородна в отношении пищи или минералов, если реки предлагают легкий путь обмена, если береговая линия изрезана естественными гаванями для торгового флота, если, прежде всего, нация лежит на магистрали мировой торговли, как Афины или Карфаген, Флоренция или Венеция — тогда география, хотя она никогда не может создать ее, улыбается цивилизации и питает ее.

Экономические условия важнее. Народ может обладать упорядоченными институтами, высоким моральным кодексом и даже склонностью к малым формам искусства, как американские индейцы; и все же, если он остается на стадии охоты, если его существование зависит от ненадежной удачи погони, он никогда не сможет полностью перейти от варварства к цивилизации. Кочевой народ, как бедуины Аравии, может быть исключительно умным и энергичным, он может проявлять такие высокие качества характера, как смелость, щедрость и благородство; но без этого простого непременного условия культуры, непрерывности питания, его интеллект будет тратиться на опасности охоты и торговые уловки, и ничего не останется для кружев и оборок, реверансов и утех, искусств и удобств цивилизации. Первой формой культуры является сельское хозяйство. Именно тогда, когда человек оседает на землю, чтобы обрабатывать ее и запасаться провизией на случай неопределенного будущего, он находит время и причины быть цивилизованным. В пределах этого небольшого круга безопасности — надежного снабжения водой и пищей — он строит свои хижины, храмы и школы, изобретает орудия труда, приручает собаку, осла, свинью, наконец, самого себя. Он приучается к регулярному и упорядоченному труду, дольше живет и передает более полно, чем прежде, умственное и нравственное наследие своей расы.

Культура предполагает сельское хозяйство, а цивилизация — город. В одном из аспектов цивилизация — это привычка к вежливости; а вежливость — это утонченность, которую горожане, создавшие это слово, считали возможной только в civitas или городе.* Ведь в городе собираются, справедливо или нет, богатства и мозги, произведенные в сельской местности; в городе изобретения и промышленность умножают комфорт, роскошь и досуг; в городе встречаются торговцы, обмениваются товарами и идеями; в этом перекрестном оплодотворении умов на перекрестке торговли интеллект обостряется и стимулируется к творческой силе. В городе некоторые люди отвлекаются от производства материальных вещей и создают науку и философию, литературу и искусство. Цивилизация начинается в крестьянской хижине, но расцветает только в городах.

Для цивилизации не существует расовых условий. Она может появиться на любом континенте и в любом цвете: в Пекине или Дели, в Мемфисе или Вавилоне, в Равенне или Лондоне, в Перу или Юкатане. Не великая раса делает цивилизацию, а великая цивилизация делает людей; географические и экономические обстоятельства создают культуру, а культура создает тип. Англичанин не создает британскую цивилизацию, она создает его; если он носит ее с собой, куда бы он ни пошел, и одевается на ужин в Тимбукту, это не значит, что он создает свою цивилизацию там заново, а значит, что он признает даже там ее господство над своей душой. При одинаковых материальных условиях и другая раса породила бы одинаковые результаты; Япония воспроизводит в двадцатом веке историю Англии в девятнадцатом. Цивилизация связана с расой только в том смысле, что ей часто предшествует медленное скрещивание различных групп населения и их постепенная ассимиляция в относительно однородный народ.*

Эти физические и биологические условия являются лишь предпосылками цивилизации; они не образуют и не порождают ее. В игру должны вступить тонкие психологические факторы. Должен существовать политический порядок, даже если он близок к хаосу, как во Флоренции или Риме эпохи Возрождения; люди должны чувствовать, что им не нужно искать смерти или налогов на каждом шагу. Должно быть некое единство языка, чтобы он служил средством обмена мыслями. Через церковь, или семью, или школу, или иным образом должен существовать объединяющий моральный кодекс, некоторые правила игры в жизнь, признаваемые даже теми, кто их нарушает, и придающие поведению некоторый порядок и регулярность, некоторое направление и стимул. Возможно, должно быть и некое единство основных убеждений, некая вера, сверхъестественная или утопическая, которая поднимает мораль от расчета к преданности и придает жизни благородство и значимость, несмотря на нашу смертную краткость. И наконец, должно быть образование — некая техника, пусть даже примитивная, для передачи культуры. Через подражание, инициацию или обучение, через отца или мать, учителя или жреца, знания и наследие племени — его язык и знания, его нравы и манеры, его технологии и искусства — должны передаваться молодым, как тот самый инструмент, с помощью которого они превращаются из животных в людей.

Исчезновение этих условий — иногда даже одного из них — может уничтожить цивилизацию. Геологический катаклизм или глубокие климатические изменения; неконтролируемая эпидемия, подобная той, что уничтожила половину населения Римской империи при Антонинах, или Черная смерть, которая помогла положить конец феодальной эпохе; истощение земель или разрушение сельского хозяйства в результате эксплуатации страны городом, что привело к неустойчивой зависимости от иностранных поставок продовольствия; нехватка природных ресурсов, топлива или сырья; изменение торговых путей, в результате чего страна оказалась в стороне от основной линии мировой торговли; умственный или моральный упадок от напряжения, стимулов и контактов городской жизни, от разрушения традиционных источников социальной дисциплины и неспособности заменить их; ослабление запасов из-за беспорядочной сексуальной жизни или эпикурейской, пессимистической или квиетистской философии; упадок лидерства из-за бесплодия способных и относительной малочисленности семей, которые могли бы наиболее полно завещать культурное наследие расы; патологическая концентрация богатства, ведущая к классовым войнам, разрушительным революциям и финансовому истощению: таковы некоторые из путей, по которым может погибнуть цивилизация. Ведь цивилизация не является чем-то врожденным или нетленным; она должна приобретаться заново каждым поколением, и любой серьезный перерыв в ее финансировании или передаче может привести к ее гибели. Человек отличается от зверя только воспитанием, которое можно определить как технику передачи цивилизации.

Цивилизации — это поколения расовой души. Как воспитание в семье, а затем письменность связывали поколения, передавая молодым предания умирающих, так печать, торговля и тысячи способов общения могут связать цивилизации воедино и сохранить для будущих культур все то, что ценно для них в нашей собственной. Давайте же, прежде чем умереть, соберем наше наследие и передадим его нашим детям.

ГЛАВА II. Экономические элементы цивилизации

В одном важном смысле «дикарь» тоже цивилизован, поскольку он бережно передает своим детям наследие племени — комплекс экономических, политических, умственных и моральных привычек и институтов, которые оно выработало в попытках сохранить себя и наслаждаться жизнью на земле. Здесь невозможно быть научным, ибо, называя других людей «дикарями» или «варварами», мы, возможно, выражаем не объективный факт, а лишь нашу яростную привязанность к себе и робкую застенчивость в присутствии чужих путей. Несомненно, мы недооцениваем эти простые народы, которые могут многому научить нас в области гостеприимства и морали; если мы перечислим основы и составляющие цивилизации, то обнаружим, что голые народы изобрели или пришли ко всем из них, кроме одного, и не оставили нам ничего, кроме приукрашивания и письменности. Возможно, они тоже когда-то были цивилизованными и отказались от этого, как от неприятного явления. Мы должны осторожно использовать такие термины, как «дикарь» и «варвар», говоря о наших «современных предках». Предпочтительнее называть «примитивными» все племена, в которых практически не предусмотрены непродуктивные дни и не используется письменность. В отличие от них, цивилизованные могут быть определены как грамотные.

I. ОТ ОХОТЫ К ЗЕМЛЕДЕЛИЮ

Первобытная импровизация — Зарождение провизии — Охота и рыбалка — Одомашнивание животных — Земледелие — Пища — Кулинария — Каннибализм

«Трехразовое питание — это высокоразвитый институт. Дикари обжираются или постятся».2 Более дикие племена американских индейцев считали слабостью и неприличием сохранять пищу на следующий день.3 Туземцы Австралии не способны ни к какому труду, вознаграждение за который не наступает немедленно; каждый готтентот — джентльмен досуга; а у бушменов Африки всегда «либо пир, либо голод».4 В этой импровизации, как и во многих других «дикарских» способах, есть немая мудрость. Как только человек начинает думать о завтрашнем дне, он переходит из Эдемского сада в долину тревоги; бледный след беспокойства оседает на нем, жадность обостряется, появляется собственность, и доброе настроение «бездумного» туземца исчезает. Американский негр сегодня совершает этот переход. «О чем ты думаешь?» спросил Пири одного из своих проводников-эскимосов. «Мне не нужно думать», — был ответ; «У меня много мяса». Не думать, пока не придется, — вот что можно сказать об этом как о совокупности мудрости.

Тем не менее, в этой беспечности были свои сложности, и те организмы, которые переросли ее, получили серьезное преимущество в борьбе за выживание. Собака, закапывающая кость, с которой не справился даже собачий аппетит, белка, собирающая орехи для последующего пиршества, пчелы, наполняющие гребень медом, муравьи, откладывающие запасы на черный день, — все они были одними из первых создателей цивилизации. Именно они или другие подобные им тонко чувствующие существа научили наших предков искусству обеспечивать завтрашний день за счет сегодняшних излишков или готовиться к зиме в летнюю пору изобилия.

С каким мастерством эти предки добывали на суше и в море пищу, которая была основой их простых обществ! Они добывали съедобное из земли голыми руками; они имитировали или использовали когти и бивни животных, изготавливали орудия труда из слоновой кости, кости или камня; они делали сети, ловушки и силки из камыша или волокна и придумывали бесчисленные приспособления для ловли рыбы и охоты на добычу. У полинезийцев были сети длиной в тысячу эллов, с которыми могли справиться только сто человек; таким образом, экономическое обеспечение росло рука об руку с политической организацией, а объединенные поиски пищи способствовали возникновению государства. Тлингитский рыбак надевал на голову шапку, похожую на голову тюленя, и, спрятав тело среди скал, издавал шум, похожий на тюлений; тюлени подплывали к нему, и он разил их с чистой совестью первобытного война. Многие племена бросали в ручьи наркотики, чтобы одурманить рыбу и заставить ее сотрудничать с рыбаками; таитяне, например, клали в воду одурманивающую смесь, приготовленную из ореха хутео или растения ора; рыба, опьяненная ею, неторопливо плавала на поверхности и ловилась по воле рыбаков. Австралийские аборигены, плавая под водой и дыша через тростник, вытаскивали уток на поверхность за ноги и нежно держали их там, пока те не успокаивались. Тарахумарасы ловили птиц, нанизывая зерна на жесткие волокна, наполовину зарытые под землю; птицы ели зерна, а тарахумарасы ели птиц.5

Для большинства из нас охота стала игрой, в основе которой лежит мистическое воспоминание о древних временах, когда для охотника, как и для охоты, это был вопрос жизни и смерти. Ведь охота была не просто поиском пищи, это была война за безопасность и господство, война, по сравнению с которой все войны, описанные в истории, — лишь легкий шум. В джунглях человек до сих пор борется за свою жизнь, ведь хотя вряд ли найдется животное, которое нападет на него, если только оно не отчаянно ищет пищу или не загнано в угол во время погони, все же не всегда есть пища для всех, и иногда только бойцу или порождению бойцов разрешается поесть. В наших музеях мы видим реликвии этой войны видов — ножи, дубины, копья, стрелы, лассо, боласы, приманки, ловушки, бумеранги и рогатки, с помощью которых первобытные люди завоевывали землю и готовились передать неблагодарному потомству дар защиты от всех зверей, кроме человека. Даже сегодня, после всех этих истребительных войн, сколько различных популяций перемещается по земле! Иногда, гуляя по лесу, человек поражается разнообразию языков, на которых там говорят, мириадам видов насекомых, рептилий, хищников и птиц; он чувствует, что человек — интервент на этой многолюдной сцене, что он — объект всеобщего ужаса и бесконечной враждебности. Возможно, когда-нибудь эти болтливые четвероногие, эти вкрадчивые сороконожки, эти вкрадчивые бациллы поглотят человека и все его творения и освободят планету от этого мародерствующего двуногого, от этого таинственного и неестественного оружия, от этих неосторожных ног!

Охота и рыбалка не были этапами экономического развития, это были виды деятельности, которым суждено было сохраниться в высших формах цивилизованного общества. Когда-то они были центром жизни, но до сих пор остаются ее скрытыми основами; за нашей литературой и философией, нашими ритуалами и искусством стоят крепкие убийцы из Пакингтауна. Мы охотимся по доверенности, не имея возможности честно убивать в поле; но воспоминания о погоне сохраняются в нашей радостной погоне за слабым или беглым животным и в играх наших детей — даже в игре слов. В конечном счете, цивилизация основана на запасах продовольствия. Собор и капитолий, музей и концертный зал, библиотека и университет — это фасад, а сзади — руины.

Жизнь охотой не была изначальной; если бы человек ограничился только этим, он был бы просто еще одним хищником. Он стал человеком, когда из неопределенной охоты превратился в более надежную и постоянную пастушескую жизнь. Это повлекло за собой важные преимущества: одомашнивание животных, разведение скота и употребление молока. Мы не знаем, когда и как началось одомашнивание животных — возможно, когда беспомощные детеныши убитых зверей были спасены и принесены в лагерь в качестве игрушек для детей.6 Животное продолжали употреблять в пищу, но не так скоро; оно выступало в роли тягловой скотины, но было принято в общество человека почти демократически; оно стало его товарищем и образовало с ним общину труда и проживания. Чудо размножения было взято под контроль, и две невольницы размножались до стада. Молоко животных освободило женщин от длительного кормления, снизило детскую смертность и дало новую надежную пищу. Население увеличилось, жизнь стала более стабильной и упорядоченной, а власть этого робкого парвеню, человека, на земле стала более надежной.

Тем временем женщина совершала величайшее экономическое открытие — щедрость земли. Пока мужчина охотился, она копошилась в палатке или хижине, выискивая на земле все съедобное, что попадалось ей под руку. В Австралии считалось, что во время отсутствия своего товарища на охоте жена должна копать корни, срывать фрукты и орехи с деревьев, собирать мед, грибы, семена и натуральные злаки.7 Даже сегодня в некоторых племенах Австралии собирают зерна, которые спонтанно вырастают из земли, не пытаясь отделить и посеять семена; индейцы долины реки Сакраменто так и не продвинулись дальше этой стадии.8 Мы никогда не узнаем, когда люди впервые обратили внимание на функцию семени и превратили сбор в посев; такие начала — тайны истории, о которых мы можем верить и догадываться, но не можем знать. Возможно, когда люди начали собирать нерассеянные зерна, семена упали по дороге между полем и лагерем и подсказали, наконец, великий секрет роста. Хуанги бросали семена вместе в землю, предоставляя им самим искать путь наверх. Аборигены Борнео кладут семена в ямки, которые они выкапывают заостренной палкой, когда ходят по полям.9 Самая простая из известных культур — это культура земли с помощью этой палки или «копалки». На Мадагаскаре пятьдесят лет назад путешественник все еще мог видеть женщин, вооруженных заостренными палками, которые стояли в ряд, как солдаты, а затем по сигналу вкапывали палки в землю, переворачивали почву, бросали семена, утрамбовывали землю и переходили к другой борозде.10 Вторым этапом усложнения культуры стала культура с мотыгой: палка для копания была обточена костью и снабжена перемычкой для давления ногой. Когда конкистадоры прибыли в Мексику, они обнаружили, что ацтеки не знали другого инструмента для обработки земли, кроме мотыги. С приручением животных и ковкой металлов стало возможным использовать более тяжелые орудия; мотыга превратилась в плуг, а более глубокое переворачивание почвы открыло плодородие земли, которое изменило всю карьеру человека. Дикие растения были одомашнены, выведены новые сорта, улучшены старые.

Наконец, природа научила человека искусству обеспечения, добродетели благоразумия,* понятию времени. Наблюдая за тем, как дятлы запасают желуди на деревьях, а пчелы хранят мед в ульях, человек — возможно, после тысячелетий беспечной дикости — понял, что нужно запасать еду на будущее. Он нашел способы сохранения мяса: коптил его, солил, замораживал; а еще лучше — строил амбары, защищенные от дождя и сырости, паразитов и воров, и собирал в них продукты на худые месяцы года. Постепенно стало ясно, что сельское хозяйство может обеспечить более надежный и стабильный источник питания, чем охота. С этим осознанием человек сделал один из трех шагов, ведущих от зверя к цивилизации — речь, сельское хозяйство и письменность.

Не следует думать, что человек внезапно перешел от охоты к земледелию. Многие племена, как, например, американские индейцы, так и остались надолго заторможенными в этом переходе — мужчины занимались охотой, а женщины обрабатывали землю. Изменения были не только предположительно постепенными, но и никогда не были полными. Человек просто добавил новый способ добывания пищи к старому; и в большинстве случаев на протяжении всей своей истории он предпочитал старую пищу новой. Мы представляем себе, как ранний человек экспериментировал с тысячей продуктов земли, чтобы найти, ценой большого внутреннего комфорта, какие из них можно безопасно употреблять в пищу; смешивал их все больше и больше с фруктами и орехами, мясом и рыбой, к которым он привык, но всегда тосковал по добыче в погоне. Примитивные народы неистово любят мясо, даже если они живут в основном зерном, овощами и молоком.11 Если они находят тушу недавно убитого животного, то, скорее всего, это приводит к дикому дебошу. Очень часто на приготовление пищи не тратится время; добыча съедается сырой, так быстро, как только хорошие зубы могут ее разорвать и обглодать, и вскоре от нее не остается ничего, кроме костей. Известны случаи, когда целые племена целую неделю пировали на выброшенном на берег ките.12 Хотя фуэгийцы умеют готовить, они предпочитают сырое мясо; поймав рыбу, они убивают ее, укусив за жабры, а затем съедают от головы до хвоста без дальнейших ритуалов.13 Неопределенность пищевых ресурсов сделала эти природные народы почти в буквальном смысле всеядными: моллюски, морские ежи, лягушки, жабы, улитки, мыши, крысы, пауки, дождевые черви, скорпионы, мотыльки, сороконожки, саранча, гусеницы, ящерицы, змеи, удавы, собаки, лошади, корни, вши, насекомые, личинки, яйца рептилий и птиц — нет ни одного из них, которое не было бы для первобытных людей деликатесом или даже pièce de résistance.14 Некоторые племена охотятся на муравьев; другие сушат насекомых на солнце и хранят их для пиршества; третьи выковыривают вшей из волос друг друга и едят их с удовольствием; если удается собрать большое количество вшей, чтобы сделать маленький мармит, их пожирают с криками радости, как врагов рода человеческого.15 Меню низших охотничьих племен почти не отличается от меню высших приматов.16

Открытие огня ограничило эту беспорядочную прожорливость и вместе с сельским хозяйством освободило человека от погони. Приготовление пищи разрушило целлюлозу и крахмал тысячи растений, неперевариваемых в сыром виде, и человек все чаще стал полагаться на злаки и овощи. В то же время приготовление пищи, размягчая жесткие продукты, уменьшило необходимость жевать, и началось то разрушение зубов, которое является одним из признаков цивилизации.

Ко всем разнообразным продуктам питания, которые мы перечислили, человек добавил величайший деликатес — своих собратьев. Когда-то каннибализм был практически повсеместным явлением; он был обнаружен почти у всех первобытных племен, а также у таких более поздних народов, как ирландцы, иберийцы, пикты и датчане XI века.17 Среди многих племен человеческая плоть была основным предметом торговли, а похороны были неизвестны. В Верхнем Конго живые мужчины, женщины и дети покупались и продавались откровенно как предметы питания;18 На острове Новая Британия человеческое мясо продавалось в лавках, как у нас продается мясо мясника; а на некоторых Соломоновых островах человеческие жертвы, предпочтительно женщины, откармливались для пиршества, как свиньи.19 Фуэгийцы ставили женщин выше собак, потому что, по их словам, «у собак вкус выдры». На Таити старый полинезийский вождь объяснил Пьеру Лоти свою диету: «Белый человек, когда он хорошо прожарен, по вкусу напоминает спелый банан». Фиджийцы, однако, жаловались, что плоть белых слишком соленая и жесткая, и что европейский моряк едва ли годится для еды; полинезийцы вкуснее.20

Каково было происхождение этой практики? Нет никакой уверенности в том, что этот обычай возник, как предполагалось ранее, из-за нехватки другой пищи; если это так, то сформировавшийся вкус пережил нехватку и стал страстным пристрастием.21 Повсюду среди природных народов кровь рассматривается как лакомство — никогда с ужасом; даже примитивные вегетарианцы относятся к ней с восторгом. Человеческую кровь постоянно пьют племена, в остальном добрые и щедрые; иногда в качестве лекарства, иногда как обряд или завет, часто в уверенности, что она добавит пьющему жизненную силу жертвы.22 Предпочтение человеческой плоти не вызывает стыда; первобытный человек, похоже, не признавал различий в морали между поеданием людей и поеданием других животных. В Меланезии вождь, который мог угостить своих друзей блюдом из жареного человека, возвышался в обществе. «Когда я убиваю врага, — объяснял бразильский вождь-философ, — конечно, лучше съесть его, чем позволить ему пропасть…». Хуже всего не быть съеденным, а умереть; если меня убьют, то все равно, съест меня враг моего племени или нет». Но я не мог придумать дичь, которая была бы вкуснее, чем он. Вы, белые, действительно слишком лакомы».23

Несомненно, этот обычай имел определенные социальные преимущества. Он предвосхищал план Дина Свифта по утилизации лишних детей, а старикам давал возможность умереть с пользой. Есть точка зрения, с которой похороны кажутся ненужной экстравагантностью. Монтеню казалось более варварским мучить человека до смерти под прикрытием благочестия, как это было принято в его время, чем жарить и есть его после смерти. Мы должны уважать заблуждения друг друга.

II. ОСНОВЫ ПРОМЫШЛЕННОСТИ

Огонь — Примитивные инструменты — Ткачество и гончарное дело — Строительство и транспорт — Торговля и финансы

Если человек начал с речи, а цивилизация — с сельского хозяйства, то промышленность началась с огня. Человек не изобрел его; возможно, природа создала это чудо для него путем трения листьев или веток, удара молнии или случайного соединения химических веществ; у человека просто хватило спасительной смекалки, чтобы подражать природе и совершенствовать ее. Он использовал это чудо для тысячи целей. Сначала, возможно, он заставил его служить факелом, чтобы победить своего страшного врага — темноту; затем он использовал его для тепла и стал свободнее перемещаться из родных тропиков в менее утомляющие зоны, постепенно превращая планету в человека; затем он применил его к металлам, смягчая их, закаляя и соединяя в формы более прочные и гибкие, чем те, в которых они попали к нему в руки. Так благотворно и странно было то, что огонь всегда оставался для первобытного человека чудом, которому можно было поклоняться как богу; он совершал с ним бесчисленные обряды преданности и делал его центром или очагом (что по-латыни означает «очаг») своей жизни и дома; он бережно носил его с собой, переходя с места на место в своих странствиях, и не желал позволить ему умереть. Даже римляне наказывали смертью неосторожную девственницу, которая позволяла погасить священный огонь.

Тем временем, в разгар охоты, скотоводства и земледелия, изобретательство шло полным ходом, и первобытный мозг ломал голову, пытаясь найти механические ответы на экономические загадки жизни. Поначалу человек довольствовался тем, что предлагала ему природа: плоды земли — пищей, шкуры и меха животных — одеждой, пещеры в склонах холмов — жилищем. Затем, возможно (ведь большая часть истории — это догадки, а остальное — предрассудки), он стал подражать орудиям труда и промышленности животных: он видел, как обезьяна швыряет камни и фрукты в своих врагов или разбивает камнем орехи и устрицы; он видел, как бобр строит плотину, птицы — гнезда и беседки, шимпанзе — нечто, очень похожее на хижину. Он позавидовал силе их когтей, зубов, бивней и рогов, прочности их шкур и принялся за работу, чтобы создать инструменты и оружие, которые были бы похожи на них и соперничали с ними. Человек, говорил Франклин, — это животное, использующее орудия труда;24 Но и это, как и другие различия, которыми мы себя тешим, — лишь разница в степени.

В растительном мире, окружавшем первобытного человека, было много инструментов. Из бамбука он делал стволы, ножи, иглы и бутылки; из веток — щипцы, клещи и тиски; из коры и волокон — шнуры и одежду сотни видов. Но прежде всего он сделал себе палку. Это было скромное изобретение, но его применение было настолько разнообразным, что человек всегда рассматривал его как символ силы и власти, от палочки фей и посоха пастуха до жезла Моисея или Аарона, трости из слоновой кости римского консула, литуса авгуров, булавы магистрата или короля. В сельском хозяйстве палка стала мотыгой, на войне — копьем или копьями, мечом или штыком.25 И снова человек использовал мир минералов, превращая камни в целый музей оружия и орудий: молоты, наковальни, котелки, скребки, наконечники стрел, пилы, рубанки, клинья, рычаги, топоры и сверла. Из животного мира он делал ковши, ложки, вазы, тыквы, тарелки, чашки, бритвы и крючки из прибрежных раковин, жесткие или изящные инструменты из рога или слоновой кости, зубов и костей, волос и шкур зверей. Большинство этих изделий имели деревянные рукоятки, прикрепленные к ним хитроумными способами, скрепленные косичками из волокон или шнурами из сухожилий животных, а иногда склеенные странными смесями из крови. Изобретательность первобытных людей, вероятно, равнялась — а может, и превосходила — изобретательность среднего современного человека; мы отличаемся от них скорее социальным накоплением знаний, материалов и инструментов, чем врожденным превосходством ума. В самом деле, люди природы с удовольствием овладевают необходимыми ситуациями с помощью изобретательской смекалки. У эскимосов было любимой игрой уходить в труднодоступные и безлюдные места и соревноваться друг с другом в изобретении средств для удовлетворения потребностей жизни, не оборудованной и не украшенной.26

* Это первобытное умение с гордостью проявилось в искусстве ткачества. И здесь животное показало человеку путь. Паутина паука, гнездо птицы, переплетение и текстура волокон и листьев в естественной вышивке леса — все это служит настолько наглядным примером, что, по всей вероятности, ткачество было одним из самых ранних искусств человеческой расы. Из волокон коры, листьев и травы ткали одежду, ковры и гобелены, иногда настолько превосходные, что с ними не может сравниться даже современная техника. На плетение одного халата алеутские женщины могут потратить целый год. Одеяла и одежда североамериканских индейцев были богато украшены бахромой и вышивкой из волосков и сухожильных нитей, окрашенных в яркие цвета ягодным соком; цвета «настолько живые, — говорит отец Теодут, — что наши, кажется, даже не приближаются к ним».27 И снова искусство начиналось там, где остановилась природа; кости птиц и рыб, тонкие побеги бамбукового дерева шлифовались на иглы, а сухожилия животных вытягивались в нити, достаточно тонкие, чтобы пройти через ушко самой тонкой иглы сегодня. Из коры делали циновки и полотна, шкуры сушили для одежды и обуви, волокна скручивали в прочнейшую пряжу, а из гибких ветвей и цветных нитей плели корзины, более красивые, чем любые современные формы.28

Сродни плетению, а возможно, и порождено им, было искусство гончарного дела. Глина, положенная на плетеные изделия, чтобы уберечь их от возгорания, затвердевала, превращаясь в огнеупорную оболочку, которая сохраняла свою форму, когда плетеные изделия снимали;29 Возможно, это был первый этап развития, который должен был завершиться созданием совершенного фарфора в Китае. Или, возможно, несколько комков глины, обожженных и затвердевших под воздействием солнца, послужили толчком к созданию керамики; от этого был всего лишь шаг к замене огня на солнце и к формированию из земли бесчисленных форм сосудов для любого использования — для приготовления пищи, хранения и транспортировки, наконец, для роскоши и украшения. Рисунки, отпечатанные ногтем или инструментом на влажной глине, были одной из первых форм искусства и, возможно, одним из истоков письменности.

Из высушенной на солнце глины первобытные племена лепили кирпичи и саман, обитали, так сказать, в керамике. Но это была поздняя стадия строительного искусства, связавшая глинобитную хижину «дикаря» в цепь непрерывного развития с блестящими изразцами Ниневии и Вавилона. Некоторые первобытные народы, как ведды на Цейлоне, вообще не имели жилищ и довольствовались землей и небом; другие, как тасманийцы, спали в дуплах деревьев; третьи, как аборигены Нового Южного Уэльса, жили в пещерах; четвертые, как бушмены, строили тут и там ветрозащитные навесы из веток или, реже, вбивали в землю сваи и покрывали их верхушки мхом и ветками. Из таких ветряных убежищ, к которым добавлялись борта, развилась хижина, которая встречается у коренных жителей Австралии во всех ее проявлениях — от крошечного домика из веток, травы и земли, достаточного для размещения двух-трех человек, до больших хижин, вмещающих тридцать и более человек. Кочевой охотник или пастух предпочитал палатку, которую он мог нести с собой, куда бы его ни занесла погоня. Народы более высокого типа, такие как американские индейцы, строили из дерева; ирокезы, например, возводили из древесины, еще сохранившей кору, огромные сооружения длиной в пятьсот футов, в которых укрывалось множество семей. Наконец, аборигены Океании сделали настоящие дома из тщательно выструганных досок, и эволюция деревянного жилища была завершена.30

Для того чтобы первобытный человек создал все основы экономической цивилизации, ему потребовалось всего три дальнейших развития: механизмы транспорта, процессы торговли и средства обмена. Носильщик, несущий свой груз на современном самолете, изображает самые ранние и самые поздние этапы в истории транспорта. Вначале, несомненно, человек был сам себе ношей, если только не был женат; и по сей день, в основном в южной и восточной Азии, человек — это повозка, осел и все остальное. Затем он изобрел веревки, рычаги и шкивы; он покорил и нагрузил животное; он сделал первые сани, заставив свой скот волочить по земле длинные ветки с его товарами;* Он положил бревна в качестве роликов под сани; он разрезал бревна на части и сделал величайшее из всех механических изобретений — колесо; он положил колеса под сани и сделал повозку. Другие бревна он связывал в плоты или вытачивал из них каноэ, а ручьи стали для него самым удобным средством передвижения. По суше он передвигался сначала по бескрайним полям и холмам, затем по тропам и, наконец, по дорогам. Он изучал звезды и вел свои караваны через горы и пустыни, прокладывая свой маршрут по небу. На веслах, гребле или под парусом он отважно переплывал с острова на остров и, наконец, преодолел океаны, чтобы распространить свою скромную культуру с континента на континент. И здесь основные проблемы были решены еще до начала письменной истории.

Поскольку человеческие способности и природные ресурсы распределены разнообразно и неравномерно, благодаря развитию особых талантов или близости к необходимым материалам один народ может производить определенные товары дешевле, чем его соседи. Из таких изделий он производит больше, чем потребляет, и предлагает свои излишки другим народам в обмен на их собственные; так зарождается торговля. Колумбийские индейцы чибча экспортировали каменную соль, которой было много на их территории, и получали взамен зерновые, которые нельзя было вырастить на их бесплодной почве. Некоторые деревни американских индейцев были почти полностью посвящены изготовлению наконечников стрел; некоторые в Новой Гвинее — гончарному делу; некоторые в Африке — кузнечному делу, изготовлению лодок или копий. Такие специализированные племена или деревни иногда получали названия своих производств (Кузнец, Фишер, Поттер…), и эти названия со временем закреплялись за специализированными семьями.30a Торговля излишками сначала происходила путем обмена подарками; даже в наши расчетливые дни подарок (если это только еда) иногда предшествует торговле или скрепляет ее. Обмену способствовали войны, грабежи, дань, штрафы и компенсации; товары нужно было постоянно перевозить! Постепенно выработалась упорядоченная система бартера, появились торговые посты, рынки и базары — время от времени, потом периодически, потом постоянно, где те, у кого был какой-то товар в избытке, могли предложить его за какой-то нужный товар.31

Долгое время торговля сводилась исключительно к обмену, и прошли века, прежде чем для ускорения торговли было изобретено средство обращения. Дьяк мог днями бродить по базару с шариком пчелиного воска в руках в поисках покупателя, который мог бы предложить ему взамен что-то, что он мог бы использовать с большей выгодой.32 Самыми первыми средствами обмена были предметы, пользовавшиеся всеобщим спросом, которые любой мог принять в оплату: финики, соль, шкуры, меха, украшения, орудия труда, оружие; в таком обороте два ножа равнялись одной паре чулок, все три — одеялу, все четыре — ружью, все пять — лошади; два лосиных зуба равнялись одному пони, а восемь пони — жене.33 Вряд ли найдется хоть одна вещь, которая не использовалась бы в качестве денег кем-то и когда-то: бобы, рыболовные крючки, раковины, жемчуг, бусы, семена какао, чай, перец, наконец, овцы, свиньи, коровы и рабы. Крупный рогатый скот был удобным стандартом стоимости и средством обмена среди охотников и пастухов; он приносил проценты за счет размножения, и его было легко перевозить, поскольку он сам себя перевозил. Даже во времена Гомера люди и вещи оценивались в количестве скота: доспехи Диомеда стоили девять голов скота, искусный раб — четыре. Римляне использовали родственные слова — pecus и pecunia — для обозначения скота и денег, а на своих ранних монетах помещали изображение быка. Наши собственные слова capital, chattel и cattle восходят через французский язык к латинскому capitale, означающему собственность: а оно, в свою очередь, происходит от caput, означающего голову, то есть скот. Когда стали добывать металлы, они постепенно заменили другие предметы в качестве стандартов стоимости; медь, бронза, железо, наконец, серебро и золото — из-за их удобного представления большой стоимости в малом пространстве и весе — стали деньгами человечества. Переход от символических товаров к металлической валюте, по-видимому, не был осуществлен первобытными людьми; исторические цивилизации должны были изобрести монету и кредит и таким образом, еще более облегчив обмен излишками, снова увеличить богатство и комфорт человека.34

III. ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ

Первобытный коммунизм — Причины его исчезновения — Происхождение частной собственности — Рабство — Классы

Торговля была великим нарушителем первобытного мира, ведь пока она не пришла, принеся с собой деньги и прибыль, не было собственности, а значит, не было и государства. На ранних этапах экономического развития собственность ограничивалась по большей части вещами личного пользования; чувство собственности настолько сильно распространялось на такие предметы, что их (даже жену) часто хоронили вместе с хозяином; оно настолько слабо распространялось на вещи, которые не использовались лично, что в их случае чувство собственности, далеко не врожденное, требовало постоянного укрепления и привития.

Почти везде у первобытных народов земля находилась в общинной собственности. Североамериканские индейцы, коренные жители Перу, племена Читтагонгского холма в Индии, борнейцы и жители островов Южных морей, похоже, владели землей и обрабатывали ее совместно, а также делили плоды. «Земля, — говорили индейцы омаха, — это как вода и ветер — то, что нельзя продать». На Самоа идея продажи земли была неизвестна до прихода белого человека. Профессор Риверс обнаружил, что коммунизм на земле все еще существует в Меланезии и Полинезии, а во внутренней Либерии его можно наблюдать и сегодня.35

Не менее распространенным был коммунизм в еде. Среди «дикарей» было принято, чтобы человек, у которого есть еда, делился ею с тем, у кого ее нет, чтобы путешественников кормили в любом доме, в котором они решили остановиться по пути, и чтобы общины, страдающие от засухи, поддерживались соседями.36 Если человек садился за трапезу в лесу, он должен был громко позвать кого-нибудь, чтобы тот пришел и разделил с ним трапезу, прежде чем он сможет по праву есть один.37 Когда Тернер рассказал самоанцу о бедняках в Лондоне, «дикарь» с изумлением спросил: «Как это? Нет еды? Нет друзей? Нет дома, в котором можно жить? Где он вырос? Нет ли здесь домов, принадлежащих его друзьям?»38 Голодному индейцу достаточно было попросить, чтобы получить еду; каким бы скудным ни был запас, ему давали еду, если он в ней нуждался; «никто не может нуждаться в еде, пока в городе есть кукуруза».39 Среди хоттентотов было принято, чтобы тот, у кого было больше, чем у других, делился своими излишками, пока все не станут равны. Белые путешественники, побывавшие в Африке до прихода цивилизации, отмечали, что подарок «черному человеку» в виде еды или других ценностей сразу же раздавался; так что, подарив одному из них костюм одежды, даритель вскоре обнаруживал, что получатель надел шляпу, друг — брюки, другой — пальто. Эскимосский охотник не имел личного права на свой улов; он должен был делиться между жителями деревни, а инструменты и провизия были общей собственностью всех. Капитан Карвер описывал североамериканских индейцев как «чуждых всякого имущественного различия, за исключением предметов домашнего обихода». Они чрезвычайно либеральны друг к другу и восполняют недостатки своих друзей любыми излишками своих собственных». «Что чрезвычайно удивительно, — сообщает один миссионер, — так это то, что они относятся друг к другу с мягкостью и вниманием, которых не встретишь среди обычных людей в самых цивилизованных странах. Это, несомненно, происходит оттого, что слова «мой» и «твой», которые, по словам святого Златоуста, гасят в наших сердцах огонь милосердия и разжигают огонь жадности, неизвестны этим дикарям». «Я видел, как они, — говорит другой наблюдатель, — делили между собой дичь, когда у них иногда было много долей, и не могу припомнить ни одного случая, чтобы они вступали в спор или находили недостатки в распределении, считая его неравным или иным образом предосудительным. Они скорее сами лягут с пустым желудком, чем им вменят в вину то, что они не удовлетворили нуждающихся…. Они рассматривают себя как одну большую семью».40

Почему этот первобытный коммунизм исчез по мере того, как люди поднимались к тому, что мы, с некоторой долей пристрастности, называем цивилизацией? Самнер считал, что коммунизм оказался небиологичным, помехой в борьбе за существование; что он не давал достаточного стимула изобретательности, промышленности и бережливости; и что неспособность вознаграждать более способных и наказывать менее способных приводила к выравниванию потенциала, что было враждебно для роста или успешной конкуренции с другими группами.41 Лоскиэль сообщал, что некоторые индейские племена северо-востока «настолько ленивы, что сами ничего не сажают, но полностью полагаются на то, что другие не откажутся поделиться с ними своей продукцией». Поскольку трудолюбивые таким образом пользуются плодами своего труда не больше, чем праздные, они с каждым годом сажают все меньше».42 Дарвин считал, что совершенное равенство среди фуэгийцев является фатальным для любой надежды на то, что они станут цивилизованными;43 Или, как могли бы сказать сами фуэгийцы, цивилизация была бы смертельна для их равенства. Коммунизм принес определенную безопасность всем, кто пережил болезни и несчастные случаи, вызванные бедностью и невежеством первобытного общества; но он не избавил их от этой бедности. Индивидуализм принес богатство, но он принес также незащищенность и рабство; он стимулировал скрытые способности высших людей, но усилил жизненную конкуренцию и заставил людей с горечью ощущать бедность, которая, когда все делили ее одинаково, казалось, не угнетала никого.*

Коммунизму было легче выживать в обществах, где люди постоянно находились в движении, где постоянно присутствовали опасность и нужда. Охотникам и скотоводам не нужна была частная собственность на землю; но когда земледелие стало оседлой жизнью людей, вскоре выяснилось, что земля обрабатывается наиболее плодотворно, когда вознаграждение за тщательное земледелие получает семья, которая его обеспечила. Следовательно — поскольку существует естественный отбор институтов и идей, а также организмов и групп — переход от охоты к земледелию привел к смене племенной собственности на семейную; наиболее экономичная единица производства стала единицей собственности. По мере того как семья все больше приобретала патриархальную форму с централизованной властью старейшего мужчины, собственность становилась все более индивидуализированной, и возникло личное завещание. Нередко предприимчивый человек покидал семейное убежище, выходил за традиционные границы и тяжелым трудом отвоевывал землю у леса, джунглей или болота; эту землю он ревностно охранял как свою собственную, и в конце концов общество признало его право, и возникла другая форма индивидуальной собственности.43a По мере роста численности населения и истощения старых земель мелиорация продолжалась по все более широкому кругу, пока в более сложных обществах индивидуальное владение не стало обычным делом. Изобретение денег дополнило эти факторы, облегчив накопление, транспортировку и передачу собственности. Старые племенные права и традиции вновь проявились в техническом владении землей деревенской общиной или королем и в периодических переделах земли; но после эпохи естественного колебания между старым и новым частная собственность окончательно утвердилась в качестве основного экономического института исторического общества.

Сельское хозяйство, породив цивилизацию, привело не только к частной собственности, но и к рабству. В чисто охотничьих общинах рабство было неизвестно; жены и дети охотников выполняли только рутинную работу. Мужчины чередовались между возбужденной активностью охоты или войны и изнуряющей вялостью сытости или мира. Характерная лень первобытных народов, предположительно, берет свое начало в этой привычке медленно восстанавливать силы после усталости от битвы или погони; это была не столько лень, сколько отдых. Чтобы превратить эту спазматическую активность в регулярный труд, нужны были две вещи: рутина обработки земли и организация труда.

Такая организация остается свободной и спонтанной там, где люди работают на себя; там же, где они работают на других, организация труда зависит в конечном счете от силы. Рост сельского хозяйства и неравенство людей привели к тому, что социально слабые стали работать на социально сильных; только тогда победителю в войне пришло в голову, что единственный хороший пленник — это живой пленник. Уменьшилась резня и каннибализм, выросло рабство.44 Когда люди перестали убивать и поедать своих собратьев, а просто делали их рабами, это было большим нравственным улучшением. Подобное развитие событий в более широком масштабе можно наблюдать и сегодня, когда победившая в войне нация уже не истребляет врага, а обращает его в рабство, выплачивая компенсацию. Как только рабство установилось и оказалось выгодным, его стали расширять, приговаривая к нему неплательщиков и упрямых преступников, а также совершая набеги специально для захвата рабов. Война помогла создать рабство, а рабство помогло создать войну.

Вероятно, именно благодаря многовековому рабству наша раса приобрела свои традиции и привычку к труду. Никто не стал бы выполнять тяжелую или упорную работу, если бы мог избежать ее без физического, экономического или социального наказания. Рабство стало частью дисциплины, с помощью которой человека готовили к труду. Косвенно оно способствовало развитию цивилизации, поскольку увеличивало богатство и — для меньшинства — создавало досуг. Через несколько веков люди приняли это как должное; Аристотель утверждал, что рабство естественно и неизбежно, а святой Павел благословил то, что в его время, должно быть, казалось божественно предписанным институтом.

Постепенно, через сельское хозяйство и рабство, через разделение труда и присущее людям разнообразие, сравнительное равенство естественного общества сменилось неравенством и классовым делением. «В первобытной группе мы, как правило, не находим различий между рабами и свободными, нет крепостного права, нет каст, и почти нет различий между вождем и последователями».45 Медленно усложняющиеся инструменты и ремесла подчиняли неумелых или слабых умелым или сильным; каждое изобретение становилось новым оружием в руках сильных и еще больше укрепляло их в овладении и использовании слабых.* Наследственность добавила к превосходным возможностям превосходные владения и превратила некогда однородные общества в лабиринт классов и каст. Богатые и бедные стали осознавать богатство и бедность; классовая война красной нитью прошла через всю историю; возникло государство как необходимый инструмент для регулирования классов, защиты собственности, ведения войны и организации мира.

ГЛАВА III. Политические элементы цивилизации

I. ПРОИСХОЖДЕНИЕ ПРАВИТЕЛЬСТВА

Несоциальный инстинкт — Первобытный анархизм — Род и племя — Король — Война

Человек не является по своей воле политическим животным. Человеческий мужчина объединяется со своими собратьями не столько по желанию, сколько по привычке, подражанию и вынужденному стечению обстоятельств; он не столько любит общество, сколько боится одиночества. Он объединяется с другими людьми, потому что изоляция представляет для него опасность и потому что многие вещи лучше делать вместе, чем в одиночку; в глубине души он — одиночка, героически противостоящий миру. Если бы средний человек добился своего, то, возможно, никогда не было бы государства. Даже сегодня он возмущается, сравнивает смерть с налогами и жаждет того правительства, которое управляет меньше всего. Если он просит принять множество законов, то только потому, что уверен, что они нужны его соседу; в частном порядке он нефилософский анархист и считает законы в своем собственном случае излишними.

В самых простых обществах почти нет правительства. Примитивные охотники склонны признавать правила только тогда, когда они присоединяются к охотничьей стае и готовятся к действиям. Бушмены обычно живут одиночными семьями; пигмеи Африки и простейшие аборигены Австралии допускают политическую организацию лишь на время, а затем разбегаются по своим семейным группам; у тасманийцев нет ни вождей, ни законов, ни регулярного правительства; Ведды Цейлона образуют небольшие кружки по семейному признаку, но не имеют правительства; кубу на Суматре «живут без людей во власти», каждая семья управляет сама собой; фуэгийцы редко собираются вместе более чем по двенадцать человек; тунгусы объединяются в редкие группы по десять палаток или около того; австралийская «орда» редко превышает шестьдесят душ.1 В таких случаях объединение и сотрудничество преследуют особые цели, например, охоту; они не приводят к формированию постоянного политического порядка.

Самой ранней формой непрерывной социальной организации был клан — группа родственных семей, занимающих общий участок земли, имеющих один и тот же тотем и руководствующихся одними и теми же обычаями или законами. Когда группа кланов объединилась под началом одного вождя, образовалось племя, ставшее второй ступенью на пути к государству. Но это было медленное развитие; у многих групп вообще не было вождей,2 а многие, похоже, терпели их только во время войны.3 Вместо того чтобы считать демократию увядшим перышком в шапке нашего века, она проявляет себя с лучшей стороны в нескольких примитивных группах, где существующее правительство — это всего лишь власть главы семьи, клана, не допускающая никакого произвола.4 Индейцы ирокезы и делавары не признавали никаких законов или ограничений, выходящих за рамки естественного порядка семьи и клана; их вожди обладали скромными полномочиями, которые в любой момент могли быть прекращены старейшинами племени. Индейцы омаха управлялись советом семи, которые совещались до тех пор, пока не приходили к единодушному согласию; добавьте к этому знаменитую Лигу ирокезов, по которой многие племена обязались — и выполняли свое обещание — сохранять мир, и вы не увидите большого разрыва между этими «дикарями» и современными государствами, которые связывают себя обязательствами о мире в рамках Лиги Наций.

Именно война делает вождя, короля и государство, так же как и они делают войну. На Самоа вождь имел власть во время войны, но в остальное время на него никто не обращал внимания. У даяков не было иного правления, кроме правления главы каждой семьи; в случае раздора они выбирали вождем самого храброго воина и строго ему подчинялись, но как только конфликт заканчивался, они буквально отправляли его по своим делам.5 В мирные периоды наибольшим авторитетом и влиянием пользовался жрец или главный маг, а когда, наконец, в большинстве племен установилось постоянное царское правление, оно объединило в себе должности воина, отца и жреца — и стало производным от них. Обществом управляют две силы: в мире — словом, в кризисах — мечом; сила используется только тогда, когда внушение не помогает. Закон и миф шли рука об руку на протяжении веков, то сотрудничая, то сменяя друг друга в управлении человечеством; до наших дней ни одно государство не осмеливалось разделить их, и, возможно, завтра они снова объединятся.

Как война привела к созданию государства? Не то чтобы люди от природы были склонны к войне. Некоторые смиренные народы вполне миролюбивы; и эскимосы не могли понять, почему европейцы, придерживающиеся такой же миролюбивой веры, охотятся друг на друга, как тюлени, и крадут друг у друга землю. «Как хорошо, — апострофировали они свою землю, — что вы покрыты льдом и снегом! Как хорошо, что если в ваших скалах и есть золото и серебро, к которым так жадны христиане, то оно покрыто таким снегом, что они не могут до него добраться! Ваша неплодовитость радует нас и спасает от посягательств».6 Тем не менее, первобытная жизнь была сопряжена с периодическими войнами. Охотники сражались за счастливые охотничьи угодья, еще богатые добычей, пастухи — за новые пастбища для своих стад, землепашцы — за девственную землю; все они порой воевали, чтобы отомстить за убийство, или чтобы закалить и дисциплинировать свою молодежь, или чтобы прервать монотонность жизни, или чтобы просто грабить и насиловать; очень редко — ради религии. Существовали институты и обычаи для ограничения резни, как и у нас: определенные часы, дни, недели или месяцы, в течение которых ни один джентльмен-дикарь не будет убивать; определенные должностные лица, которые были неприкосновенны, определенные дороги нейтрализованы, определенные рынки и убежища отведены для мира; и Лига ирокезов поддерживала «Великий мир» в течение трехсот лет.7 Но по большей части война была излюбленным инструментом естественного отбора среди примитивных народов и групп.

Его результаты были безграничны. Он действовал как безжалостный истребитель слабых народов и повышал уровень расы в мужестве, насилии, жестокости, интеллекте и мастерстве. Она стимулировала изобретения, создавала оружие, которое становилось полезным инструментом, и искусства войны, которые становились искусствами мира. (Сколько железных дорог сегодня начинаются со стратегии и заканчиваются торговлей!) Прежде всего, война растворила примитивный коммунизм и анархизм, ввела организацию и дисциплину, привела к порабощению пленных, подчинению классов и росту правительства. Собственность была матерью, война — отцом государства.

II. ГОСУДАРСТВО

Как организация силы — Деревенская община — Психологические помощники государства

«Стадо белокурых хищных зверей, — говорит Ницше, — раса завоевателей и повелителей, которая со всей своей воинственной организацией и всей своей организующей силой набрасывается своими ужасными когтями на население, по численности, возможно, значительно превосходящее, но пока еще бесформенное… таково происхождение государства».8 «Государство в отличие от племенной организации, — говорит Лестер Уорд, — начинается с завоевания одной расы другой».9 «Повсюду, — говорит Оппенгеймер, — мы видим, как какое-то воинственное племя прорывается через границы менее воинственного народа, оседает в качестве знати и основывает свое государство».10 «Насилие, — говорит Ратценхофер, — является тем агентом, который создал государство».11 Государство, говорит Гумплович, — это результат завоевания, создание победителей как правящей касты над побежденными.12 «Государство, — говорит Самнер, — это продукт силы и существует за счет силы».13

Обычно это насильственное подчинение оседлой земледельческой группы племенем охотников и скотоводов.14 Ибо земледелие учит людей мирному образу жизни, приучает их к прозаической рутине и изнуряет долгим дневным трудом; такие люди накапливают богатство, но забывают о военном искусстве и чувствах. Охотник и скотовод, привыкшие к опасности и умеющие убивать, смотрят на войну как на другую форму погони, и вряд ли более опасную; когда леса перестают давать им обильную дичь или стада уменьшаются из-за истончения пастбищ, они с завистью смотрят на зрелые поля деревни, с современной легкостью придумывают правдоподобные причины для нападения, вторгаются, завоевывают, порабощают и властвуют.*

Государство — поздний этап развития, и вряд ли оно появилось до начала письменной истории. Ведь оно предполагает изменение самого принципа социальной организации — от родства к господству, а в первобытных обществах господствует первое. Господство лучше всего удается там, где оно связывает различные природные группы в выгодное единство порядка и торговли. Даже такое завоевание редко бывает длительным, за исключением тех случаев, когда прогресс изобретений укрепляет сильных, давая им в руки новые инструменты и оружие для подавления восстания. При постоянном завоевании принцип господства становится скрытым и почти неосознанным; французы, восставшие в 1789 году, вряд ли осознавали, пока Камиль Десмулен не напомнил им, что аристократия, правившая ими тысячу лет, пришла из Германии и подчинила их себе силой. Время освящает все; даже самая вопиющая кража в руках внуков грабителя становится священной и неприкосновенной собственностью. Каждое государство начинается с принуждения; но привычка к повиновению становится содержанием совести, и вскоре каждый гражданин трепещет от преданности флагу.

Гражданин прав; ведь как бы ни начиналось государство, вскоре оно становится необходимым условием порядка. По мере того как торговля объединяет кланы и племена, возникают отношения, зависящие не от родства, а от смежности, а значит, требующие искусственного принципа регулирования. Примером может служить деревенская община: она вытеснила племя и род как способ местной организации и достигла простого, почти демократического управления небольшими территориями через собрание глав семей; но само существование и количество таких общин создавало потребность в какой-то внешней силе, которая могла бы регулировать их взаимоотношения и вплетать их в более крупную экономическую сеть. Государство, каким бы людоедом оно ни было по своему происхождению, удовлетворило эту потребность; оно стало не просто организованной силой, а инструментом для согласования интересов тысячи конфликтующих групп, составляющих сложное общество. Оно распространило щупальца своей власти и закона на все более широкие территории, и хотя внешняя война стала более разрушительной, чем прежде, оно расширило и сохранило внутренний мир; государство можно определить как внутренний мир для внешней войны. Люди решили, что лучше платить налоги, чем воевать между собой; лучше платить дань одному великолепному разбойнику, чем подкупать их всех. О том, что означало междуцарствие для общества, привыкшего к власти, можно судить по поведению баганда, среди которых после смерти короля каждый мужчина должен был вооружиться, ибо беззаконники буйствовали, убивая и грабя повсюду.15 «Без самодержавного правления», как сказал Спенсер, «эволюция общества не могла бы начаться».16

Государство, которое полагалось бы только на силу, вскоре пало бы, поскольку, хотя люди по природе своей доверчивы, они также по природе своей упрямы, а власть, как и налоги, лучше всего работает, когда она невидима и косвенна. Поэтому государство, чтобы сохранить себя, использовало и ковало множество инструментов внушения — семью, церковь, школу, — чтобы заложить в душу гражданина привычку к патриотической преданности и гордости. Это позволило сберечь тысячи полицейских и подготовить общественное сознание к той покорной слаженности, которая необходима на войне. Прежде всего, правящее меньшинство стремилось все больше и больше превратить свою насильственную власть в свод законов, который, укрепляя эту власть, обеспечивал бы желанную безопасность и порядок для народа и признавал бы права «подданных».* в достаточной степени, чтобы добиться его признания закона и приверженности государству.

III. ЗАКОН

Закон — Беззаконие — Закон и обычай — Возмездие — Штрафы — Суды — Дуэль — Наказание — Первобытная свобода

Закон приходит вместе с собственностью, браком и правительством; самые низкие общества обходятся без него. «Я жил с общинами дикарей в Южной Америке и на Востоке, — говорит Альфред Рассел Уоллес, — у которых нет ни законов, ни судов, а есть только свободно выраженное общественное мнение деревни. Каждый человек неукоснительно соблюдает права своих товарищей, и любое нарушение этих прав происходит редко или вообще не происходит. В такой общине все почти равны».17 Герман Мелвилл сходным образом пишет о жителях Маркизских островов: «За то время, что я жил среди тайпов, никто никогда не представал перед судом за какое-либо насилие над обществом. Все происходило в долине с гармонией и гладкостью, не имеющими аналогов, смею утверждать, в самых избранных, изысканных и благочестивых объединениях смертных в христианстве».18 Старое российское правительство учредило на Алеутских островах судебные инстанции, но за пятьдесят лет они не нашли себе применения. «Преступления и правонарушения, — сообщает Бринтон, — были настолько редкими в социальной системе ирокезов, что едва ли можно сказать, что у них был уголовный кодекс».19 Таковы идеальные — возможно, идеализированные — условия, по возвращению которых вечно тоскует анархист.

В эти описания необходимо внести некоторые поправки. Естественные общества сравнительно свободны от законов, во-первых, потому что в них правят обычаи, столь же жесткие и нерушимые, как и любой закон; во-вторых, потому что преступления, связанные с насилием, вначале считаются частными делами, и их оставляют для кровавой личной мести.

Под всеми явлениями общества лежит великая твердыня обычаев, этот фундамент освященных временем способов мышления и действия, который обеспечивает обществу определенную степень стабильности и порядка при всех отсутствиях, изменениях и перерывах в работе закона. Обычай придает группе ту же стабильность, которую наследственность и инстинкт придают виду, а привычка — индивиду. Именно рутина помогает людям оставаться в здравом уме; ведь если бы не было канавок, по которым мысль и действие могли бы двигаться с неосознанной легкостью, разум был бы вечно колеблющимся и вскоре укрылся бы в безумии. Закон экономии действует в инстинктах и привычках, в обычаях и условностях: наиболее удобным способом реагирования на повторяющиеся стимулы или традиционные ситуации является автоматическое реагирование. Мышление и инновации — это нарушения регулярности, и их терпят только для необходимой адаптации или обещанного золота.

Когда к этой естественной основе обычая добавляется сверхъестественная санкция религии, а пути предков становятся еще и волей богов, обычай становится сильнее закона и существенно ущемляет первобытную свободу. Нарушить закон — значит вызвать восхищение половины населения, которое втайне завидует тому, кто сумел перехитрить этого древнего врага; нарушить обычай — значит навлечь на себя почти всеобщую враждебность. Ведь обычай возникает из народа, тогда как закон навязывается ему сверху; закон — это, как правило, указ хозяина, а обычай — естественный отбор тех способов действия, которые были признаны наиболее удобными в опыте группы. Закон частично заменяет обычай, когда государство заменяет естественный порядок семьи, клана, племени и деревенской общины; более полно он заменяет обычай, когда появляется письменность, и законы превращаются из кодекса, хранящегося в памяти старейшин и жрецов, в систему законодательства, провозглашенную в письменных таблицах. Но замена никогда не бывает полной; в определении и осуждении человеческого поведения обычай до конца остается силой, стоящей за законом, властью, стоящей за троном, последним «судьей человеческих жизней».

Первым этапом в эволюции права является личная месть. «Месть — моя», — говорит первобытный человек; «Я отплачу». Среди индейских племен Нижней Калифорнии каждый человек был сам себе полицейским и вершил правосудие в форме такой мести, на которую у него хватало сил. Так во многих ранних обществах убийство А человеком Б приводило к убийству Б сыном или другом А или С, к убийству С сыном или другом Б или Д, и так далее, возможно, до конца алфавита; мы можем найти примеры среди чистокровных американских семей наших дней. Этот принцип мести сохраняется на протяжении всей истории права: он появляется в Lex Talionis*- или «Закон возмездия» — в римском праве; он играет большую роль в Кодексе Хаммурапи и в «Моисеевом» требовании «око за око и зуб за зуб»; и он скрывается за большинством юридических наказаний даже в наши дни.

Вторым шагом на пути к закону и цивилизации в лечении преступлений стала замена возмещения ущерба на месть. Очень часто вождь, чтобы сохранить внутреннюю гармонию, использовал свою власть или влияние, чтобы мстящая семья довольствовалась золотом или товарами вместо крови. Вскоре возник регулярный тариф, определяющий, сколько нужно заплатить за глаз, зуб, руку или жизнь; Хаммурапи много издавал законов в таких выражениях. Абиссинцы были настолько щепетильны в этом вопросе, что когда мальчик упал с дерева на своего товарища и убил его, судьи решили, что убитая горем мать должна послать другого своего сына на дерево, чтобы он упал на шею преступника.20 Наказания, назначаемые в случаях состава преступления, могли варьироваться в зависимости от пола, возраста и ранга преступника и пострадавшего; среди фиджийцев, например, мелкая кража, совершенная простым человеком, считалась более ужасным преступлением, чем убийство, совершенное вождем.21 На протяжении всей истории права масштаб преступления уменьшался в зависимости от масштаба преступника.* Поскольку эти штрафы или компенсации, выплачиваемые для предотвращения мести, требовали некоторого решения о правонарушениях и ущербе, третий шаг к закону был сделан путем создания судов; вождь, старейшины или жрецы заседали в суде, чтобы разрешить конфликты своего народа. Такие суды не всегда были судебными местами; часто это были советы по добровольному примирению, в которых спор решался полюбовно.† На протяжении многих веков и у многих народов обращение в суд оставалось необязательным, и если обиженная сторона была недовольна вынесенным решением, она по-прежнему была вольна искать личной мести.22

Во многих случаях споры разрешались публичным состязанием между сторонами, варьирующимся по степени кровопролитности от безобидного боксерского поединка, как у мудрых эскимосов, до смертельной дуэли. Нередко первобытный ум прибегал к испытанию не столько по средневековой теории, что божество покажет виновного, сколько в надежде, что это испытание, пусть и несправедливое, положит конец вражде, которая в противном случае могла бы опутывать племя на протяжении многих поколений. Иногда обвинителя и обвиняемого просили выбрать между двумя чашами с едой, одна из которых была отравлена; не та сторона могла быть отравлена (как правило, это не приводило к искуплению), но тогда спор прекращался, поскольку обе стороны обычно верили в справедливость испытания. Среди некоторых племен существовал обычай, согласно которому туземец, признавший свою вину, выставлял ногу и позволял обидчику пронзить ее копьем. Или же обвиняемый соглашался, чтобы обвинители бросали в него копья; если все они попадали в него, он объявлялся невиновным; если же в него попадало хотя бы одно, он признавался виновным, и дело было закрыто.23 С таких ранних форм испытание продолжало существовать в законах Моисея и Хаммурапи и вплоть до Средних веков; дуэль, которая является одной из форм испытания и которую историки считали мертвой, возрождается в наши дни. Так короток и узок, в некоторых отношениях, промежуток между первобытным и современным человеком; так коротка история цивилизации.

Четвертым шагом в развитии права стало принятие на себя вождем или государством обязанности предотвращать и наказывать правонарушения. От разрешения споров и наказания за правонарушения — всего лишь шаг к тому, чтобы предпринять усилия по их предотвращению. Таким образом, вождь становится не просто судьей, а законодателем; и к общему своду «общего права», вытекающего из обычаев группы, добавляется свод «позитивного права», вытекающего из постановлений правительства; в одном случае законы вырастают, в другом — передаются по наследству. В любом случае законы несут на себе отпечаток своего происхождения и несут в себе месть, которую они пытались заменить. Примитивные наказания жестоки,24 потому что первобытное общество чувствует себя неуверенно; по мере того как социальная организация становится более стабильной, наказания становятся менее суровыми.

В целом в естественном обществе у человека меньше «прав», чем в цивилизации. Везде человек рождается в цепях: цепях наследственности, среды, обычаев и закона. Примитивный индивид всегда движется в паутине невероятно строгих и детальных предписаний; тысяча табу ограничивают его действия, тысяча ужасов ограничивают его волю. Туземцы Новой Зеландии, казалось бы, не имели законов, но на самом деле жесткий обычай управлял всеми аспектами их жизни. Неизменные и непререкаемые условности определяли, как сидеть и вставать, стоять и ходить, есть, пить и спать туземцам Бенгалии. В естественном обществе индивид практически не признавался как отдельное существо; существовали семья и клан, племя и деревенская община; именно они владели землей и осуществляли власть. Только с появлением частной собственности, которая дала ему экономическую власть, и государства, которое дало ему юридический статус и определенные права, индивид начал выделяться как отдельная реальность.25 Права не приходят к нам от природы, которая не знает никаких прав, кроме хитрости и силы; они являются привилегиями, предоставляемыми индивидам обществом как выгодные для общего блага. Свобода — это роскошь безопасности; свободный человек — продукт и признак цивилизации.

IV. СЕМЬЯ

Его функции в цивилизации — клан против семьи — рост родительской заботы — неважность отца — разделение полов — право матери — статус женщины — ее занятия — ее экономические достижения — патриархат — подчинение женщины

Как основными потребностями человека являются голод и любовь, так и фундаментальными функциями социальной организации являются экономическое обеспечение и биологическое поддержание; поток детей так же жизненно важен, как и непрерывность питания. К институтам, которые стремятся к материальному благополучию и политическому порядку, общество всегда добавляет институты для увековечивания расы. Пока государство — на заре исторических цивилизаций — не станет центральным и постоянным источником социального порядка, клан берет на себя деликатную задачу регулирования отношений между полами и между поколениями; и даже после создания государства важнейшее управление человечеством остается в этом наиболее глубоко укоренившемся из всех исторических институтов — семье.

Очень маловероятно, что первые люди жили изолированными семьями, даже на стадии охоты; ведь неполноценность человека в физиологических органах защиты оставила бы такие семьи добычей мародерствующих зверей. Обычно в природе организмы, плохо приспособленные к индивидуальной защите, живут группами и находят в объединенных действиях средство выживания в мире, ощетинившемся клыками, когтями и непробиваемыми шкурами. Предположительно, так было и с человеком; он спасся благодаря солидарности в охотничьей стае и клане. Когда экономические отношения и политическое господство заменили родство как принцип социальной организации, клан утратил свое положение субструктуры общества; внизу его вытеснила семья, вверху — государство. Государство взяло на себя проблему поддержания порядка, а семья — задачи реорганизации промышленности и продолжения рода.

Среди низших животных нет заботы о потомстве; поэтому икринки выметываются в огромном количестве, и некоторые из них выживают и развиваются, в то время как подавляющее большинство съедается или уничтожается. Большинство рыб откладывает миллион икринок в год; некоторые виды рыб проявляют скромную заботу о потомстве, и для их целей достаточно полсотни икринок в год. Птицы лучше заботятся о своем потомстве и высиживают от пяти до двенадцати яиц в год; млекопитающие, само название которых предполагает родительскую заботу, осваивают землю в среднем с тремя детенышами на самку в год.26 В животном мире рождаемость и смертность снижаются по мере роста родительской заботы; в человеческом мире рождаемость и смертность снижаются по мере роста цивилизации. Лучшая семейная забота делает возможным более длительный подростковый период, в котором молодые люди получают более полное обучение и развитие, прежде чем они будут брошены на собственные ресурсы; а снижение рождаемости высвобождает человеческую энергию для других видов деятельности, кроме воспроизводства.

Поскольку большинство родительских функций выполняла мать, семья поначалу (насколько мы можем пронзить туман истории) была организована на основе предположения, что положение мужчины в семье поверхностное и случайное, а женщины — фундаментальное и высшее. В некоторых существующих племенах и, вероятно, в самых ранних человеческих группах физиологическая роль мужчины в воспроизводстве, по-видимому, ускользнула от внимания, как и среди животных, которые спариваются и размножаются, счастливо не осознавая причин и следствий. Жители Тробриандских островов связывают беременность не с коммерцией между полами, а с приходом баломы, или призрака, в женщину. Обычно призрак вселяется в женщину во время купания: «Меня укусила рыба», — сообщает девушка. «Когда, — говорит Малиновский, — я спрашивал, кто отец незаконнорожденного ребенка, я получал только один ответ — что отца нет, поскольку девушка не замужем. Если же я спрашивал в совершенно ясной форме, кто является физиологическим отцом, вопрос не понимался. Ответ был бы таким: «Это балома, который подарил ей этого ребенка»». У этих островитян было странное убеждение, что балома охотнее вступает в связь с девушкой, склонной к свободным отношениям с мужчинами; тем не менее, выбирая меры предосторожности против беременности, девушки предпочитали избегать купания во время прилива, а не отказываться от отношений с мужчинами.27 Это восхитительная история, которая, должно быть, оказалась очень удобной в неловкой ситуации после щедрости; она была бы еще более восхитительной, если бы ее придумали не только для мужей, но и для антропологов.

В Меланезии половой акт был признан причиной беременности, но незамужние девушки настаивали на том, чтобы обвинить в этом какую-нибудь статью в своем рационе.28 Даже там, где функции мужчины были понятны, половые отношения были настолько нерегулярными, что определить отца никогда не было простым делом. Поэтому первобытная мать редко интересовалась отцовством своего ребенка; он принадлежал ей, а она принадлежала не мужу, а своему отцу или брату и клану; именно с ними она оставалась, и это были единственные родственники мужского пола, которых знал ее ребенок.29 Узы привязанности между братом и сестрой обычно были сильнее, чем между мужем и женой. Муж во многих случаях оставался в семье и клане своей матери и видел свою жену только как тайного гостя. Даже в классической цивилизации брат был дороже мужа: именно брата, а не мужа спасла жена Интаферна от гнева Дария; именно ради брата, а не ради мужа принесла себя в жертву Антигона.30 «Представление о том, что жена мужчины — самый близкий ему человек в мире, — это относительно современное представление, которое присуще лишь сравнительно небольшой части человечества».31

Отношения между отцом и детьми в первобытном обществе настолько слабы, что во многих племенах полы живут раздельно. В Австралии и Британской Новой Гвинее, в Африке и Микронезии, в Ассаме и Бирме, среди алеутов, эскимосов и самоедов, а также по всей земле можно найти племена, в которых нет видимой семейной жизни; мужчины живут отдельно от женщин и навещают их только время от времени; даже еду они принимают отдельно. На севере Папуа считается неправильным, чтобы мужчина общался с женщиной, даже если она мать его детей. На Таити «семейная жизнь совершенно неизвестна». Из этой сегрегации полов возникают тайные братства — как правило, мужские, — которые появляются повсеместно среди примитивных рас и чаще всего служат убежищем против женщин.32 Они напоминают наши современные братства еще одним моментом — своей иерархической организацией.

Простейшей формой семьи была женщина и ее дети, живущие с матерью или братом в клане; такое устройство было естественным следствием животной семьи, состоящей из матери и ее приплода, и биологического невежества первобытного человека. Альтернативной ранней формой был «матрилокальный брак»: муж покидал свой род и переходил жить в род и семью своей жены, работая на нее или вместе с ней на службе у ее родителей. В таких случаях происхождение прослеживалось по женской линии, а наследование — по материнской; иногда даже царская власть передавалась по материнской линии, а не по мужской.33 Это «право матери» не было «матриархатом» — оно не подразумевало господства женщин над мужчинами.34 Даже когда имущество передавалось через женщину, она не имела над ним особой власти; она использовалась как средство прослеживания отношений, которые в силу первобытной распущенности или свободы были иначе неясны.35 Верно, что в любой системе общества женщина пользуется определенным авторитетом, который естественным образом вырастает из ее значимости в доме, из ее функции подавать пищу, из потребности, которую мужчина испытывает в ней, и из ее власти отказать ему. Верно и то, что в некоторых южноафриканских племенах периодически появлялись женщины-правительницы; что на Пелевских островах вождь не делал ничего важного без совета старших женщин; что у ирокезов скво имели равное с мужчинами право говорить и голосовать на племенном совете;36 и что среди индейцев сенека женщины обладали огромной властью, вплоть до выбора вождя. Но это редкие и исключительные случаи. В целом же положение женщины в ранних обществах было подчиненным, граничащим с рабством. Периодическая инвалидность, незнание оружия, биологическое поглощение ее сил на вынашивание, уход и воспитание детей — все это сковывало ее в войне полов и обрекало на подчиненное положение во всех обществах, кроме самых низких и самых высоких. Ее положение также не обязательно должно было повышаться с развитием цивилизации; в периклийской Греции оно было ниже, чем у североамериканских индейцев; оно должно было повышаться и понижаться в зависимости от ее стратегического значения, а не от культуры и морали мужчин.

На стадии охоты она выполняла почти всю работу, кроме собственно поимки дичи. В обмен на то, что мужчина подвергал себя тяготам и риску погони, он великолепно отдыхал большую часть года. Женщина обильно рожала детей, воспитывала их, содержала хижину или дом в порядке, собирала пищу в лесах и полях, готовила, убирала, шила одежду и сапоги.37 Поскольку мужчины, когда племя двигалось, должны были быть готовы в любой момент отразить нападение, они не носили с собой ничего, кроме оружия; все остальное несли женщины. Женщины-кустарники использовались как слуги и носильные животные; если они оказывались слишком слабыми, чтобы идти в ногу с маршем, их бросали.38 Когда туземцы Нижнего Муррея увидели вьючных волов, они решили, что это жены белых.39 Различия в силе, которые сейчас разделяют полы, вряд ли существовали в те времена, и сейчас они скорее обусловлены, чем врождены: женщина, если не считать ее биологических недостатков, была почти равна мужчине по росту, выносливости, находчивости и смелости; она еще не была украшением, предметом красоты или сексуальной игрушкой; она была крепким животным, способным выполнять тяжелую работу в течение долгих часов и, если потребуется, сражаться насмерть за своих детей или свой клан. «Женщины, — говорил один из вождей чиппева, — созданы для работы. Одна из них может тянуть или нести столько же, сколько двое мужчин. Они также ставят наши палатки, шьют одежду, чинят ее и согревают нас по ночам…. Без них совершенно невозможно обойтись в путешествии. Они делают все, а стоят совсем немного; поскольку им приходится постоянно готовить, в скудные времена они могут довольствоваться тем, что облизывают пальцы».40

Большинство экономических достижений в раннем обществе было сделано женщиной, а не мужчиной. В то время как он веками придерживался своих древних способов охоты и скотоводства, она развивала сельское хозяйство вблизи лагеря и те виды домашнего искусства, которые должны были стать важнейшими отраслями промышленности в последующие дни. Из «шерстоносного дерева», как греки называли хлопковое растение, первобытная женщина скручивала нити и делала хлопчатобумажные ткани.41 Именно она, очевидно, развила шитье, плетение, плетение корзин, гончарное дело, деревообработку и строительство; во многих случаях именно она занималась примитивной торговлей.42 Именно она создала дом, постепенно добавляя человека к числу одомашненных животных и обучая его тем социальным навыкам и удобствам, которые являются психологической основой и цементом цивилизации.

Но по мере того как сельское хозяйство становилось все более сложным и приносило все большие доходы, сильный пол все больше и больше брал его в свои руки.43 Рост скотоводства дал мужчине новый источник богатства, стабильности и власти; даже сельское хозяйство, которое, должно быть, казалось таким прозаичным могущественным Нимродам древности, наконец-то было принято бродячим мужчиной, и экономическое лидерство, которое обработка земли на какое-то время давала женщинам, было отнято у них мужчинами. Применение в сельском хозяйстве тех самых животных, которых сначала одомашнила женщина, привело к тому, что мужчина заменил ее в управлении полями; переход от мотыги к плугу сделал ставку на физическую силу и позволил мужчине утвердить свое превосходство. Рост передаваемой собственности на скот и продукты земли привел к сексуальному подчинению женщины, поскольку теперь мужчина требовал от нее той верности, которая, по его мнению, позволит ему передать свои накопления детям, предположительно своим собственным. Постепенно мужчина добился своего: отцовство стало признаваться, и собственность стала передаваться по мужской линии; право матери уступило праву отца, и патриархальная семья со старейшим мужчиной во главе стала экономической, юридической, политической и моральной ячейкой общества. Боги, которые раньше были в основном женственными, превратились в великих бородатых патриархов с такими гаремами, о которых честолюбивые мужчины мечтали в своем одиночестве.

Переход к патриархальной семье, управляемой отцом, был фатальным для положения женщины. Во всех существенных аспектах она и ее дети становились собственностью сначала отца или старшего брата, а затем мужа. Ее покупали в жены точно так же, как покупают раба на рынке. После смерти мужа ее завещали как имущество, а в некоторых местах (Новая Гвинея, Новые Гебриды, Соломоновы острова, Фиджи, Индия и т. д.) ее душили и хоронили вместе с умершим мужем или ожидали, что она покончит с собой, чтобы сопровождать его на том свете.44 Теперь отец имел право обращаться со своими женами и дочерьми, дарить, продавать или одалживать их по своему усмотрению, подвергаясь лишь общественному осуждению со стороны других отцов, пользующихся теми же правами. В то время как мужчина сохранял за собой привилегию распространять свои сексуальные блага за пределы своего дома, женщина — в соответствии с патриархальными институтами — была обязуется хранить полное целомудрие до брака и полную верность после него. Так родился двойной стандарт.

Всеобщее подчинение женщины, существовавшее на охоте и сохранявшееся в ослабленном виде в период материнского права, теперь стало более выраженным и беспощадным, чем прежде. В Древней Руси при выдаче дочери замуж отец нежно бил ее кнутом, а затем преподносил кнут жениху.45 в знак того, что теперь ее побои будут исходить от омоложенной руки. Даже американские индейцы, среди которых право матери сохранилось на неопределенный срок, сурово обращались со своими женщинами, поручая им всю тяжелую работу, и часто называли их собаками.46 Повсюду жизнь женщины считалась дешевле жизни мужчины, и когда рождались девочки, не было того ликования, которое отмечало появление мужчины. Матери иногда уничтожали своих детей женского пола, чтобы уберечь их от страданий. На Фиджи жен можно было продавать по своему усмотрению, и обычной ценой был мушкет.47 В некоторых племенах муж и жена не спали вместе, чтобы дыхание женщины не ослабило мужчину; на Фиджи считалось неприличным, чтобы мужчина регулярно спал дома; в Новой Каледонии жена спала в сарае, а мужчина — в доме. На Фиджи в некоторые храмы пускали собак, но женщин не пускали во все;48 Подобное исключение женщин из религиозных служб сохранилось в исламе и по сей день. Несомненно, женщина во все времена пользовалась мастерством, которое приходит в результате долгой непрерывной речи; мужчинам можно было давать отпор, томить их, даже — сейчас и потом — бить.49 Но в целом мужчина был господином, женщина — служанкой. Каффир покупал женщин, как рабов, в качестве страховки на случай смерти; когда у него было достаточное количество жен, он мог отдыхать до конца своих дней; они делали за него всю работу. Некоторые племена древней Индии считали женщин семьи частью наследства, наряду с домашними животными;50 Последняя заповедь Моисея также не дает четкого определения в этом вопросе. Во всей негритянской Африке женщины почти ничем не отличались от рабынь, за исключением того, что от них ожидалось не только экономическое, но и сексуальное удовлетворение. Брак возник как форма имущественного права, как часть института рабства.51

ГЛАВА IV. Нравственные элементы цивилизации

Поскольку ни одно общество не может существовать без порядка, а порядок — без правил, мы можем принять за историческое правило, что сила обычаев изменяется обратно пропорционально количеству законов, так же как сила инстинкта изменяется обратно пропорционально количеству мыслей. Для игры в жизнь необходимы определенные правила; они могут отличаться в разных группах, но внутри группы они должны быть по сути одинаковыми. Эти правила могут быть условностями, обычаями, моралью или законами. Традиции — это формы поведения, которые люди считают целесообразными; обычаи — это правила, принятые последующими поколениями после естественного отбора путем проб, ошибок и исключений; мораль — это такие правила, которые группа считает жизненно важными для своего благополучия и развития. В примитивных обществах, где нет писаного закона, эти жизненно важные обычаи или мораль регулируют все сферы человеческого существования и придают стабильность и непрерывность социальному порядку. Благодаря медленной магии времени такие обычаи, путем длительного повторения, становятся для человека второй натурой; нарушая их, он испытывает определенный страх, дискомфорт или стыд; так зарождается совесть, или моральное чувство, которое Дарвин назвал самым впечатляющим отличием между животными и людьми.1 В своем высшем развитии совесть является социальным сознанием — чувством индивида, что он принадлежит к группе и обязан ей определенной степенью лояльности и внимания. Мораль — это сотрудничество части с целым, а каждой группы — с неким большим целым. Цивилизация, конечно, была бы невозможна без этого.

I. БРАК

Смысл брака — его биологическое происхождение — Сексуальный коммунизм — Пробный брак — Групповой брак — Индивидуальный брак — Полигамия — Ее евгеническое значение — Экзогамия — Брак по расчету — Брак по найму — Брак по купле — Первобытная любовь — Экономическая функция брака

Первой задачей тех обычаев, которые составляют моральный кодекс группы, является регулирование отношений между полами, поскольку они являются вечным источником раздоров, насилия и возможного вырождения. Основной формой такого сексуального регулирования является брак, который можно определить как объединение супругов для заботы о потомстве. Это изменчивый и непостоянный институт, который за свою историю прошел почти все мыслимые формы и эксперименты, от первобытной заботы о потомстве без объединения супругов до современного объединения супругов без заботы о потомстве.

Наши предки-животные изобрели ее. Некоторые птицы, похоже, живут как размножающиеся пары в моногамии без развода. У горилл и орангутангов связь родителей продолжается до конца сезона размножения и имеет много человеческих черт. Любое приближение к развязному поведению со стороны самки жестоко карается самцом.2 Орангутанги на Борнео, говорит де Креспиньи, «живут семьями: самец, самка и молодой»; а доктор Сэвидж сообщает о гориллах, что «нередко можно увидеть «стариков», сидящих под деревом, наслаждающихся фруктами и дружеской беседой, в то время как их дети прыгают вокруг них и перескакивают с ветки на ветку в бурном веселье».3 Брак старше человека.

Общества без брака встречаются редко, но дотошный исследователь может найти их достаточно, чтобы образовать достойный переход от распущенности низших млекопитающих к браку первобытных людей. На Футуне и Гавайях большинство людей вообще не вступали в брак;4 Лубусы спаривались свободно и без разбора и не имели понятия о браке; некоторые племена Борнео жили в безбрачной ассоциации, более свободной, чем птицы; а среди некоторых народов первобытной России «мужчины пользовались женщинами без различия, так что ни одна женщина не имела своего назначенного мужа». Африканские пигмеи описываются как не имеющие брачных институтов, но следующие «своим животным инстинктам, совершенно не сдерживаемым».5 Эта примитивная «национализация женщин», соответствующая первобытному коммунизму в земле и пище, прошла на столь ранней стадии, что от нее осталось мало следов. Однако память о ней сохранилась в разных формах: в ощущении многих народов природы, что моногамия — которую они определяют как монополию женщины одним мужчиной — противоестественна и аморальна6;6 в периодических фестивалях свободы (до сих пор слабо сохранившихся в нашем Марди Гра), когда сексуальные ограничения временно отменялись; в требовании, чтобы женщина отдавалась — как в храме Милитты в Вавилоне — любому мужчине, который к ней обратится, прежде чем ей будет позволено выйти замуж;* в обычае давать жену взаймы, столь необходимом для многих примитивных кодексов гостеприимства; и в jus primœ noctis, или праве первой ночи, по которому в раннефеодальной Европе лорд поместья, возможно, представляя древние права племени, иногда осквернял невесту, прежде чем жениху было позволено заключить брак.6a

На смену беспорядочным связям постепенно пришли разнообразные предварительные союзы. Среди оранг-сакаев Малакки девушка некоторое время оставалась с каждым мужчиной племени, переходя от одного к другому, пока не совершала обход; затем она начинала снова.7 Среди якутов Сибири, ботокудо Южной Африки, низших слоев населения Тибета и многих других народов брак носил экспериментальный характер и мог быть расторгнут по желанию любой из сторон, без объяснения причин и требований. Среди бушменов «любого разногласия было достаточно, чтобы расторгнуть союз, и для обоих тут же находились новые связи». Среди дамаров, по словам сэра Фрэнсиса Гальтона, «супруги менялись почти еженедельно, и я редко знал без расспросов, кто был временным мужем каждой дамы в определенное время». Среди байла «женщины переходят от мужчины к мужчине и по собственной воле уходят от одного мужа к другому». Молодые женщины, едва вышедшие из подросткового возраста, часто имеют по четыре-пять мужей, и все они еще живы».8 Первоначально слово «брак» на Гавайях означало «попытка».9 Среди таитян столетие назад союзы были свободными и расторгались по желанию, пока не было детей; если ребенок появлялся, родители могли уничтожить его без общественного порицания, или пара могла воспитывать ребенка и вступить в более постоянные отношения; мужчина обещал женщине свою поддержку в обмен на бремя родительской заботы, которое она теперь брала на себя.10

Марко Поло пишет о среднеазиатском племени, населявшем Пейн (ныне Керия) в XIII веке: «Если женатый мужчина удаляется от дома на расстояние двадцати дней, его жена имеет право, если она к этому склонна, взять себе другого мужа; и мужчины, по тому же принципу, женятся, где бы они ни находились».11 Так устарели последние нововведения в области брака и морали.

Летурно говорил о браке, что «все возможные эксперименты, совместимые с продолжительностью существования дикарских или варварских обществ, были опробованы или до сих пор практикуются среди различных рас, без малейшей мысли о моральных идеях, обычно преобладающих в Европе».12 Помимо экспериментов с постоянством существовали и эксперименты с отношениями. В некоторых случаях мы находим «групповой брак», когда несколько мужчин, принадлежащих к одной группе, заключали коллективный брак с несколькими женщинами, принадлежащими к другой группе.13 В Тибете, например, было принято, чтобы группа братьев женилась на группе сестер, и эти две группы практиковали сексуальный коммунизм между собой, каждый из мужчин сожительствовал с каждой из женщин.14 Цезарь сообщал о подобном обычае в древней Британии.15 Его остатки можно найти в «левирате» — обычае, существовавшем у ранних евреев и других древних народов, согласно которому мужчина был обязан жениться на вдове своего брата;16 Именно это правило так раздражало Онана.

Что заставило людей заменить полупромискуитет первобытного общества индивидуальным браком? Поскольку у подавляющего большинства народов, населяющих природу, практически нет ограничений на добрачные отношения, очевидно, что физическое желание не порождает институт брака. Ибо брак, с его ограничениями и психологическими раздражениями, не мог конкурировать с сексуальным коммунизмом в качестве способа удовлетворения эротических склонностей мужчин. Индивидуальный институт также не мог с самого начала предложить никакого способа воспитания детей, который бы явно превосходил их воспитание матерью, ее семьей и кланом. Эволюции брака должны были способствовать какие-то мощные экономические мотивы. По всей вероятности (поскольку мы снова должны напомнить себе, как мало мы знаем о происхождении), эти мотивы были связаны с развивающимся институтом собственности.

Индивидуальные браки возникли из-за желания мужчины иметь дешевых рабов и не завещать свое имущество чужим детям. Полигамия, или брак одного человека с несколькими супругами, появляется то тут, то там в форме полиандрии — брака одной женщины с несколькими мужчинами, как у тодасов и некоторых племен Тибета;17 Этот обычай все еще можно встретить там, где мужчин значительно больше, чем женщин.18 Но этот обычай вскоре пал жертвой мужчины-завоевателя, и полигамия стала означать для нас, как правило, то, что более строго можно назвать полигинией — обладание одним мужчиной несколькими женами. Средневековые богословы считали, что полигамию изобрел Мухаммед, но она возникла несколько раньше ислама, будучи преобладающим способом заключения брака в первобытном мире.19 Многие причины сговорились, чтобы сделать ее всеобщей. В раннем обществе, из-за охоты и войн, жизнь мужчины более жестока и опасна, а смертность среди мужчин выше, чем среди женщин. Вследствие этого избыток женщин заставляет выбирать между полигамией и бесплодным безбрачием меньшинства женщин; но такое безбрачие невыносимо для народов, которым требуется высокая рождаемость, чтобы компенсировать высокую смертность, и которые поэтому презирают безмужних и бездетных женщин. Опять же, мужчины любят разнообразие; по выражению негров Анголы, они «не могут есть всегда одно и то же блюдо». Кроме того, мужчины любят молодость в своих подругах, а женщины в первобытных общинах быстро стареют. Сами женщины часто предпочитали полигамию: она позволяла им дольше нянчить детей, а значит, сократить частоту материнства, не препятствуя эротическим и филопрогеническим наклонностям мужчины. Иногда первая жена, обремененная трудом, помогала мужу найти еще одну жену, чтобы разделить с ней бремя, а дополнительные дети могли повысить производительную силу и богатство семьи.20 Дети были экономическим активом, и мужчины вкладывали деньги в жен, чтобы получать от них детей, как проценты. В патриархальной системе жены и дети были фактически рабами мужчины; чем больше их было у мужчины, тем богаче он был. Бедный мужчина практиковал моногамию, но смотрел на нее как на постыдное состояние, из которого когда-нибудь он поднимется до уважаемого положения полигамного мужчины.21

Несомненно, полигамия была хорошо приспособлена к брачным потребностям первобытного общества, в котором женщин было больше, чем мужчин. Она имела евгеническую ценность, превосходящую современную моногамию; ведь если в современном обществе наиболее способные и благоразумные мужчины женятся позже всех и имеют меньше всего детей, то при полигамии наиболее способные мужчины, предположительно, обеспечивали себе лучших партнерш и имели больше всего детей. Поэтому полигамия сохранилась практически у всех народов природы, даже у большинства цивилизованного человечества; только в наши дни она начала умирать на Востоке. Однако некоторые условия способствовали этому. Уменьшение опасности и насилия, вызванное оседлой сельскохозяйственной жизнью, привело к приблизительному численному равенству полов, и в этих условиях открытая полигамия, даже в примитивных обществах, стала привилегией преуспевающего меньшинства.22 Основная масса людей практиковала моногамию, сдобренную прелюбодеянием, в то время как другое меньшинство, состоящее из добровольных или сожалеющих целибатов, уравновешивало полигамию богатых. Ревность мужчины и собственничество женщины становились все более эффективными по мере приближения полов друг к другу; поскольку там, где сильный не мог иметь несколько жен, кроме как взяв настоящих или потенциальных жен других мужчин и (в некоторых случаях) оскорбив своих собственных, полигамия становилась сложным делом, с которым могли справиться только самые умные. По мере накопления имущества и нежелания разбрасываться им по мелким завещаниям стало желательно разделить жен на «главных жен» и наложниц, чтобы наследство доставалось только детям первых; такой статус брака сохранялся в Азии до нашего поколения. Постепенно главная жена стала единственной, наложницы стали тайными и отдельными женщинами или исчезли; а когда на сцену вышло христианство, моногамия в Европе заняла место полигамии как законная и внешняя форма сексуальной связи. Но моногамия, как и письмо и государство, искусственна и относится к истории, а не к истокам цивилизации.

Какую бы форму ни принимал союз, брак был обязателен почти у всех первобытных народов. Неженатый мужчина не имел никакого положения в обществе или считался лишь половиной мужчины.23 Экзогамия также была обязательной, то есть мужчина должен был найти себе жену не из своего клана, а из другого. Возник ли этот обычай потому, что первобытный разум подозревал о дурных последствиях близкородственного скрещивания, или потому, что такие межгрупповые браки создавали или цементировали полезные политические союзы, способствовали социальной организации и уменьшали опасность войны, или потому, что захват жены из другого племени стал модным признаком зрелости мужчины, или потому, что знакомство порождает презрение, а расстояние придает очарование взгляду — мы не знаем. В любом случае, это ограничение было практически универсальным в раннем обществе; и хотя оно успешно нарушалось фараонами, Птолемеями и инками, которые благоволили браку брата и сестры, оно сохранилось в римском и современном праве и сознательно или бессознательно формирует наше поведение по сей день.

Как мужчина добивался жены из другого племени? Там, где была сильна матриархальная организация, он часто должен был идти жить в клан девушки, которую искал. По мере развития патриархальной системы жениху разрешалось, после определенного срока службы отцу, забрать невесту в свой собственный клан; так Иаков служил Лавану за Лию и Рахиль.24 Иногда жених укорачивал дело с помощью простой, грубой силы. Украсть жену было не только преимуществом, но и отличием: она не только была дешевой рабыней, но от нее могли родиться новые рабыни, и эти дети приковывали ее к рабству. Подобные браки путем захвата, хотя и не были правилом, но иногда встречались в первобытном мире. У североамериканских индейцев женщины включались в число военных трофеев, и это случалось так часто, что в некоторых племенах мужья и их жены говорили на непонятных языках. Славяне России и Сербии до прошлого века практиковали случайные браки путем захвата.*25 Пережитки этого обычая сохранились в обычае имитировать захват невесты женихом во время некоторых свадебных церемоний.27 В целом это был логичный аспект почти непрекращающейся войны племен и логичная отправная точка для той вечной войны полов, единственным перемирием в которой являются короткие ночные часы и беспробудный сон.

По мере роста богатства становилось удобнее предложить отцу существенный подарок или денежную сумму за дочь, чем служить за нее в чужом клане или рисковать насилием и враждой, которые могли возникнуть в результате брака по принуждению. Поэтому в ранних обществах правилом был брак по купле-продаже и по договоренности с родителями.28 Встречаются и переходные формы: меланезийцы иногда крали своих жен, но делали кражу законной, выплачивая позже деньги ее семье. У некоторых туземцев Новой Гвинеи мужчина похищал девушку, а затем, пока он и она скрывались, поручал своим друзьям договориться с ее отцом о цене покупки.29 Легкость, с которой моральное негодование в таких случаях может быть смягчено финансовыми средствами, весьма поучительна. Маорийская мать, громко рыдая, горько проклинала юношу, сбежавшего с ее дочерью, пока он не подарил ей одеяло. «Это все, чего я хотела», — сказала она; «Я хотела получить только одеяло и поэтому подняла такой шум».30 Обычно невеста стоила больше, чем одеяло: у хоттентотов ее ценой был бык или корова; у кроо — три коровы и овца; у каффиров — от шести до тридцати голов скота, в зависимости от ранга семьи девушки; у тогос — шестнадцать долларов наличными и шесть долларов товарами.31

Брак по купле-продаже распространен в первобытной Африке, до сих пор является нормальным институтом в Китае и Японии; он процветал в древней Индии и Иудее, а также в доколумбовой Центральной Америке и Перу; его примеры встречаются в Европе и сегодня.32 Это естественное развитие патриархальных институтов; отец владеет дочерью и может распоряжаться ею, в широких пределах, по своему усмотрению. Индейцы Ориноко выражали это тем, что жених должен заплатить отцу за воспитание девушки для его использования.33 Иногда девушку выставляли на показ потенциальным женихам; так, у сомалийцев невесту, богато наряженную, возили на лошади или на пешком, в атмосфере сильного благоухания, чтобы склонить жениха к высокой цене.34 Нет сведений о том, что женщины возражали против брака по расчету; напротив, они гордились суммами, которые за них платили, и презирали женщину, которая отдавала себя в жены без цены;35 Они считали, что в «любовном поединке» злодей-мужчина получает слишком много за бесценок.36 С другой стороны, обычно отец подтверждал оплату жениха ответным подарком, который с течением времени все больше и больше приближался по стоимости к сумме, предложенной за невесту.37 Богатые отцы, желая облегчить путь своим дочерям, постепенно увеличивали эти подарки, пока институт приданого не приобрел форму; и покупка мужа отцом заменила или сопровождала покупку жены женихом.38

Во всех этих формах и разновидностях брака нет и следа романтической любви. Мы находим несколько случаев браков по любви у папуасов Новой Гвинеи; среди других примитивных народов мы встречаем случаи любви (в смысле взаимной преданности, а не взаимной потребности), но обычно эти привязанности не имеют ничего общего с браком. В простые времена мужчины женились ради дешевой рабочей силы, выгодного воспитания и регулярного питания. «В Ярибе, — говорит Ландер, — брак празднуется туземцами настолько беспечно, насколько это возможно; мужчина думает о том, чтобы взять жену, так же мало, как о том, чтобы срезать початок кукурузы, — о привязанности не может быть и речи».39 Поскольку добрачные связи в первобытном обществе многочисленны, страсть не заглушается отрицанием и редко влияет на выбор жены. По той же причине — отсутствие задержки между желанием и его исполнением — нет времени для той задумчивой интроверсии разочарованной, а значит, идеализирующей страсти, которая обычно является источником юношеской романтической любви. Такая любовь уготована развитым цивилизациям, в которых мораль возвела барьеры против желания, а рост благосостояния позволил некоторым мужчинам позволить себе, а некоторым женщинам — обеспечить роскошь и деликатесы романтики; примитивные народы слишком бедны, чтобы быть романтичными. В их песнях редко можно встретить любовную лирику. Когда миссионеры перевели Библию на язык алгонкинов, они не смогли найти в ней эквивалента слову «любовь». Хоттентоты описываются как «холодные и безразличные друг к другу» в браке. На Золотом побережье «между мужем и женой нет даже видимости привязанности»; то же самое происходит и в первобытной Австралии. «Я спросил Бабу, — говорит Кайе, рассказывая о сенегальском негре, — почему он иногда не веселится со своими женами. Он ответил, что если бы он это делал, то не смог бы управлять ими». Австралийский туземец на вопрос, почему он хочет жениться, честно ответил, что ему нужна жена, которая будет добывать для него пищу, воду и дрова, а также нести его вещи в походе.40 Поцелуй, который кажется таким незаменимым в Америке, совершенно неизвестен первобытным народам или известен только для того, чтобы быть презираемым.41

В целом «дикарь» относится к своему сексу философски, с едва ли большими метафизическими или теологическими опасениями, чем животное; он не размышляет над ним и не впадает в страсть по этому поводу; для него это такая же само собой разумеющаяся вещь, как и еда. Он не претендует на идеалистические мотивы. Брак для него — не таинство и не пышная церемония; это откровенно коммерческая сделка. Ему никогда не приходит в голову стыдиться того, что при выборе спутницы жизни он подчиняет эмоциональные чувства практическим соображениям; он скорее стыдился бы обратного и потребовал бы от нас, если бы был таким же нескромным, как мы, объяснения нашего обычая связывать мужчину и женщину почти на всю жизнь, потому что сексуальное желание на мгновение приковало их своей молнией. Первобытный мужчина рассматривал брак не с точки зрения сексуальной свободы, а с точки зрения экономического сотрудничества. Он ожидал от женщины — и женщина ожидала от него — не столько милости и красоты (хотя он ценил в ней и эти качества), сколько полезности и трудолюбия; она должна была быть экономическим активом, а не полным убытком; в противном случае этот «дикарь» никогда бы не задумался о браке. Брак был выгодным партнерством, а не личным дебошем; это был способ, с помощью которого мужчина и женщина, работая вместе, могли добиться большего процветания, чем если бы каждый из них работал в одиночку. Везде, где в истории цивилизации женщина переставала быть экономическим активом в браке, брак приходил в упадок, а иногда и цивилизация приходила в упадок вместе с ним.

II. СЕКСУАЛЬНАЯ МОРАЛЬ

Добрачные отношения — Проституция — Целомудрие — Девственность — Двойной стандарт — Скромность — Относительность морали — Биологическая роль скромности — Прелюбодеяние — Развод — Аборт — Инфантицид — Детство — Личность

Величайшей задачей морали всегда является сексуальное регулирование, ведь репродуктивный инстинкт создает проблемы не только в браке, но и до и после него, и грозит в любой момент нарушить общественный порядок своим упорством, интенсивностью, презрением к закону и извращениями. Первая проблема касается добрачных отношений — должны ли они быть ограничены или свободны? Даже среди животных секс не совсем безудержен; отказ самца от самки, за исключением периодов гона, сводит секс к гораздо более скромной роли в мире животных, чем та, которую он занимает в нашем собственном развратном виде. По выражению Бомарше, человек отличается от животного тем, что ест, не будучи голодным, пьет, не испытывая жажды, и занимается любовью в любое время года. Среди примитивных народов мы находим некий аналог или обратную сторону животных ограничений — табу, наложенное на отношения с женщиной в период менструации. За этим общим исключением добрачные связи в самых простых обществах по большей части остаются свободными. Среди североамериканских индейцев молодые мужчины и женщины свободно спаривались, и эти отношения не считались препятствием для брака. Среди папуасов Новой Гвинеи половая жизнь начиналась в чрезвычайно раннем возрасте, и добрачная распущенность была правилом.43 Подобная добрачная свобода существовала у сойотов Сибири, игоротов Филиппин, туземцев Верхней Бирмы, кафиров и бушменов Африки, племен Нигера и Уганды, Новой Джорджии, островов Муррея, Андаманских островов, Таити, Полинезии, Ассама и т. д.44

В таких условиях мы не должны ожидать, что в первобытном обществе будет много проституции. Эта «древнейшая профессия» сравнительно молода; она возникает только с цивилизацией, с появлением собственности и исчезновением добрачной свободы. То тут, то там мы видим девушек, продающих себя на время, чтобы собрать приданое или обеспечить средства для храмов; но это происходит только там, где местный моральный кодекс одобряет это как благочестивую жертву в помощь экономным родителям или голодным богам.45

Целомудрие — соответственно позднее развитие. Первобытная дева боялась не потери девственности, а репутации бесплодной;46 Добрачная беременность чаще всего была скорее подспорьем, чем помехой в поисках мужа, поскольку разрешала все сомнения в бесплодии и обещала выгодных детей. Более простые племена до появления собственности, похоже, относились к девственности с презрением, как к признаку непопулярности. Камчадальский жених, обнаруживший, что его невеста — девственница, был очень огорчен и «жестоко издевался над ее матерью за то, как небрежно она воспитывала свою дочь».47 Во многих местах девственность считалась препятствием для брака, поскольку возлагала на мужа неприятную обязанность нарушать табу, запрещавшее ему проливать кровь любого члена своего племени. Иногда девушки предлагали себя незнакомцу, чтобы снять это табу, запрещающее им выходить замуж. В Тибете матери с тревогой искали мужчин, которые могли бы обесчестить их дочерей; в Малабаре девушки сами обращались к прохожим с той же целью, «потому что, пока они были девственницами, они не могли найти себе мужа». В некоторых племенах невеста была обязана отдаться свадебным гостям, прежде чем войти к мужу; в других жених нанимал человека для лишения невесты девственности; в некоторых филиппинских племенах для выполнения этой функции для будущих мужей назначался специальный чиновник, получавший высокую зарплату.48

Что же превратило девственность из недостатка в добродетель и сделало ее элементом моральных кодексов всех высших цивилизаций? Несомненно, это был институт собственности. Добрачное целомудрие стало продолжением того собственнического чувства, с которым патриархальный мужчина смотрел на свою жену, и распространилось на дочерей. Ценность девственности возросла, когда в условиях брака по купле невеста-девственница стала приносить более высокую цену, чем ее слабая сестра; девственница своим прошлым давала обещание супружеской верности, которая теперь казалась такой ценной для мужчин, охваченных беспокойством, чтобы не оставить свое имущество тайным детям.49

Мужчины никогда не думали о том, чтобы применить те же ограничения к себе; ни одно общество в истории не настаивало на добрачном целомудрии мужчины; ни в одном языке не было слова, обозначающего девственного мужчину.50 Ореол девственности сохранялся исключительно для дочерей и давил на них тысячью способов. Туареги наказывали смертью за непостоянство дочери или сестры; негры Нубии, Абиссинии, Сомалиленда и т. д. практиковали в отношении своих дочерей жестокое искусство инфибуляции — прикрепление кольца или замка к гениталиям для предотвращения совокупления; в Бирме и Сиаме подобная практика сохранилась до наших дней.51 Возникли формы уединения, с помощью которых девочек ограждали от соблазнов. В Новой Британии более богатые родители заключали своих дочерей на пять опасных лет в хижины, охраняемые добродетельными старыми кронами; девочкам никогда не разрешалось выходить, и видеть их могли только родственники. Некоторые племена на Борнео держали своих незамужних девушек в одиночном заключении.52 От этих примитивных обычаев до пурды мусульман и индусов всего один шаг, и он еще раз показывает, насколько близко «цивилизация» соприкасается с «дикостью».

Скромность пришла вместе с девственностью и патриархатом. Есть много племен, которые и по сей день не стыдятся обнажать тело;52a Более того, некоторые стыдятся носить одежду. Вся Африка покатилась со смеху, когда Ливингстон умолял своих чернокожих хозяев надеть какую-нибудь одежду до приезда его жены. Королева балонда была совершенно обнажена, когда принимала Ливингстона.53 В небольшом меньшинстве племен сексуальные отношения практикуются публично, без всякой мысли о стыде.54 Поначалу скромность — это ощущение женщиной того, что она запретна в свои периоды. Когда брак по купле принимает форму, и девственность дочери приносит прибыль ее отцу, уединение и принуждение к девственности порождают в девушке чувство обязательства целомудрия. Опять же, скромность — это чувство жены, которая в браке по купле-продаже чувствует материальное обязательство перед мужем воздерживаться от внешних сексуальных отношений, которые не могут принести ему никакого вознаграждения. Одежда появляется в этот момент, если мотивы украшения и защиты еще не привели к ее появлению; во многих племенах женщины носили одежду только после замужества,55 как знак того, что они принадлежат исключительно мужу, и как сдерживающее средство от галантности; первобытный человек не соглашался с автором «Пингвиньего острова» в том, что одежда поощряет разврат. Однако целомудрие не обязательно связано с одеждой; некоторые путешественники сообщают, что нравы в Африке меняются в обратной зависимости от количества одежды56.56 Очевидно, что то, чего стыдятся мужчины, полностью зависит от местных табу и обычаев их группы. До недавнего времени китаянка стыдилась показать ногу, арабка — лицо, туарег — рот; но женщины Древнего Египта, Индии XIX века и Бали XX века (до прихода туристов, склонных к разврату) никогда не думали о стыде за обнажение груди.

Мы не должны делать вывод, что мораль ничего не стоит, потому что она различается в зависимости от времени и места, и что было бы разумно показать свою историческую образованность, сразу же отбросив моральные обычаи нашей группы. Немного антропологии — опасная вещь. По сути, верно, что, как иронично выразился Анатоль Франс, «мораль — это сумма предрассудков общества «57;57 и что, как говорил Анахарсис у греков, если собрать вместе все обычаи, считающиеся священными у какой-то группы, а затем убрать все обычаи, считающиеся аморальными у какой-то группы, то ничего не останется. Но это не доказывает бесполезность морали; это лишь показывает, какими разнообразными способами сохранялся социальный порядок. Социальный порядок не менее необходим; чтобы играть в игру, в ней должны быть правила; люди должны знать, чего ожидать друг от друга в обычных жизненных обстоятельствах. Поэтому единодушие, с которым члены общества придерживаются своего морального кодекса, не менее важно, чем его содержание. Наше героическое неприятие обычаев и морали нашего племени, когда мы в подростковом возрасте обнаруживаем их относительность, выдает незрелость нашего ума; дайте нам еще десять лет, и мы начнем понимать, что в моральном кодексе группы — сформулированном опыте поколений расы — может быть больше мудрости, чем может быть объяснено в курсе колледжа. Рано или поздно к нам приходит тревожное осознание того, что даже то, что мы не можем понять, может быть правдой. Институты, конвенции, обычаи и законы, составляющие сложную структуру общества, — это работа ста веков и миллиарда умов; и не стоит ожидать, что один ум сможет постичь их за одну жизнь, а тем более за двадцать лет. Мы с полным основанием можем заключить, что мораль относительна и незаменима.

Поскольку старые и основные обычаи представляют собой естественный отбор групповых путей после веков проб и ошибок, мы должны ожидать, что в девственности и скромности, несмотря на их историческую относительность, ассоциацию с браком по расчету и вклад в невроз, можно найти некую социальную пользу или ценность для выживания. Скромность была стратегическим отступлением, которое позволяло девушке, если у нее был выбор, более тщательно выбирать партнера или заставлять его проявлять лучшие качества, прежде чем завоевать ее; и сами препятствия, которые она воздвигала против желания, порождали те чувства романтической любви, которые повышали ее ценность в его глазах. Насаждение девственности разрушало естественность и легкость первобытной сексуальной жизни; но, препятствуя раннему половому развитию и преждевременному материнству, оно уменьшало разрыв — который имеет тенденцию увеличиваться по мере развития цивилизации — между экономической и сексуальной зрелостью. Вероятно, таким образом она укрепляла человека физически и умственно, удлиняла подростковый возраст и обучение, а значит, поднимала уровень расы.

С развитием института собственности прелюбодеяние из вениального превратилось в смертный грех. Половина известных нам первобытных народов не придает ему большого значения.58 Возникновение собственности не только привело к требованию полной верности от женщины, но и породило в мужчине собственническое отношение к ней; даже если он одалживал ее гостю, то только потому, что она принадлежала ему душой и телом. Сатти была завершением этой концепции; женщина должна была спуститься в могилу хозяина вместе с остальным его имуществом. При патриархате прелюбодеяние приравнивалось к воровству;59 Это было, так сказать, нарушение патента. Наказания за него варьировались по степени суровости — от безразличия в более простых племенах до расчленения прелюбодеек у некоторых калифорнийских индейцев.60 После столетий наказаний новая добродетель женской верности прочно укоренилась и породила в женском сердце соответствующую совесть. Многие индейские племена удивляли своих завоевателей неприступной добродетелью своих скво; а некоторые мужчины-путешественники надеялись, что женщины Европы и Америки когда-нибудь сравняются в супружеской верности с женами зулусов и папуасов61.61

Папуасам было проще, поскольку среди них, как и среди большинства первобытных народов, было мало препятствий для развода женщины с мужчиной. Среди американских индейцев союзы редко длились дольше нескольких лет. «У значительной части стариков и мужчин среднего возраста, — говорит Школкрафт, — было много разных жен, и их дети, разбросанные по всей стране, им неизвестны».62 Они «смеются над европейцами за то, что у них только одна жена, и та на всю жизнь; они считают, что Добрый Дух создал их, чтобы они были счастливы и не продолжали жить вместе, если их темпераменты и склонности не были конгениальны».63 Чероки меняют жен три-четыре раза в год; консервативные самоанцы держат их до трех лет.64 С приходом оседлой сельскохозяйственной жизни союзы стали более постоянными. В условиях патриархальной системы мужчине было невыгодно разводиться с женой, поскольку это означало, по сути, потерю выгодного раба.65 По мере того как семья становилась производственной ячейкой общества, вместе обрабатывая землю, она процветала — при прочих равных условиях — в соответствии со своими размерами и сплоченностью; оказалось, что союз супругов должен продолжаться до тех пор, пока не вырастет последний ребенок. К тому времени уже не оставалось сил на новые романы, а жизнь родителей была скреплена общим трудом и испытаниями. Только с переходом к городскому хозяйству и, как следствие, уменьшением размера и экономической значимости семьи, разводы снова стали широко распространены.

В целом, на протяжении всей истории человечества мужчины хотели иметь много детей и поэтому называли материнство священным; в то время как женщины, знающие больше о воспроизводстве, втайне восставали против этой тяжелой обязанности и использовали бесконечное множество средств, чтобы уменьшить бремя материнства. Примитивные мужчины обычно не заботятся о том, чтобы ограничить численность населения; в нормальных условиях дети приносят прибыль, и мужчина сожалеет лишь о том, что не все они могут быть сыновьями. Именно женщина изобретает аборты, детоубийство и контрацепцию — даже последняя встречается у первобытных народов спорадически.66 Поразительно, насколько схожи мотивы предотвращения родов у «дикарки» и «цивилизованной» женщины: избавиться от бремени воспитания потомства, сохранить молодость, избежать позора внебрачного материнства, избежать смерти и т. д. Самым простым средством сокращения материнства был отказ женщины от мужчины в период кормления, который мог затянуться на долгие годы. Иногда, как, например, у индейцев шайенн, женщины вырабатывали обычай отказываться от рождения второго ребенка, пока первому не исполнится десять лет. В Новой Британии женщины не имели детей до двух-четырех лет после замужества. Численность гуайкуров в Бразилии постоянно уменьшалась, потому что женщины не рожали детей до тридцати лет. Среди папуасов аборты были частым явлением: «Дети — это бремя», — говорили женщины, — «мы устали от них, мы умираем». Некоторые племена маори использовали травы или искусственно вызывали неправильное положение матки, чтобы предотвратить зачатие.67

Когда аборты не помогали, оставалось детоубийство. Большинство природных народов допускали убийство новорожденного, если он был деформирован, болен, незаконнорожденный или если его мать умерла при родах. Как будто любая причина была хороша для решения задачи ограничения численности населения доступными средствами существования, многие племена убивали младенцев, которые, по их мнению, родились при неудачных обстоятельствах: так, туземцы Бондеи душили всех детей, которые появлялись на свет головой вперед; камчадалы убивали младенцев, родившихся в штормовую погоду; мадагаскарские племена обнажали, топили или хоронили заживо детей, появившихся на свет в марте или апреле, в среду или пятницу, или в последнюю неделю месяца. Если женщина рожала близнецов, это в некоторых племенах считалось доказательством прелюбодеяния, поскольку ни один мужчина не может быть отцом двух детей одновременно; поэтому одного или обоих детей ждала смерть. Практика детоубийства была особенно распространена среди кочевников, для которых дети были проблемой во время долгих походов. Племя бангеранг из Виктории убивало половину своих детей при рождении; ленгуа из парагвайского Чако позволяли выжить только одному ребенку на семью в семь лет; абипоны добились французской экономии населения, воспитывая в каждой семье мальчика и девочку и уничтожая других детей, как только они появлялись. Там, где существовал или угрожал голод, большинство племен душили новорожденных, а некоторые племена их съедали. Обычно детоубийству больше всего подвергалась девочка; иногда ее пытали до смерти, чтобы побудить душу в следующем воплощении появиться в виде мальчика.68 Детоубийство совершалось без жестокости и угрызений совести, поскольку в первые мгновения после родов мать, по-видимому, не испытывала инстинктивной любви к ребенку.

Как только ребенку позволяли прожить несколько дней, он становился защищенным от детоубийства; вскоре родительская любовь вызывалась его беспомощной простотой, и в большинстве случаев первобытные родители относились к нему более ласково, чем к обычному ребенку высших рас.69 За неимением молока или мягкой пищи мать кормила ребенка от двух до четырех лет, а иногда и до двенадцати;70 Один путешественник описывает мальчика, который научился курить еще до того, как его отлучили от груди;71 и часто подросток, бегающий с другими детьми, прерывал свою игру или работу, чтобы пойти покормиться у своей матери.

мать.72 Мать-негритянка на работе носила своего младенца на спине, а иногда кормила его, перекинув грудь через плечо.73 Первобытная дисциплина была снисходительной, но не губительной; в раннем возрасте ребенок оставался один на один с последствиями своей глупости, наглости или драчливости, и обучение шло полным ходом. В естественном обществе была высоко развита как филиальная, так и родительская любовь.74

Опасности и болезни были частыми в первобытном детстве, и смертность была высокой. Юность была недолгой, так как в раннем возрасте начиналась супружеская и военная ответственность, и вскоре человек терялся в тяжелых задачах по пополнению и защите группы. Женщины были поглощены заботой о детях, мужчины — их обеспечением. Когда младший ребенок был воспитан, родители были измотаны; в конце концов для индивидуальной жизни оставалось так же мало места, как и в начале. Индивидуализм, как и свобода, — роскошь цивилизации. Только на заре истории достаточное количество мужчин и женщин освободилось от бремени голода, размножения и войн, чтобы создать нематериальные ценности досуга, культуры и искусства.

III. ОБЩЕСТВЕННАЯ МОРАЛЬ

Природа добродетели и порока — Жадность — Нечестность — Насилие — Самоубийство — Социализация личности — Альтруизм — Гостеприимство — Манеры — Племенные границы морали — Первобытная и современная мораль — Религия и мораль

Частью функции воспитания является передача морального кодекса. Ведь ребенок — скорее животное, чем человек; человечность навязывается ему день за днем, по мере того как он получает моральное и психическое наследие расы. Биологически он плохо приспособлен к цивилизации, поскольку его инстинкты предусматривают только традиционные и базовые ситуации и включают импульсы, более приспособленные к джунглям, чем к городу. Любой порок когда-то был добродетелью, необходимой в борьбе за существование; он стал пороком только тогда, когда выжил в условиях, сделавших его незаменимым; порок, таким образом, — это не усовершенствованная форма поведения, а, как правило, атавистический откат к древним и вытесненным способам. Одна из целей морального кодекса — приспособить неизменные — или медленно меняющиеся — импульсы человеческой природы к меняющимся потребностям и обстоятельствам общественной жизни.

Жадность, корыстолюбие, нечестность, жестокость и насилие на протяжении многих поколений были полезны для животных и людей, и не все наши законы, наше образование, наша мораль и наши религии могут полностью искоренить их; некоторые из них, несомненно, сохраняют свою ценность для выживания и сегодня. Животное обжирается, потому что не знает, когда снова найдет пищу; эта неопределенность и порождает жадность. Известно, что якуты съедали по сорок фунтов мяса за один день; похожие истории, только менее героические, рассказывают об эскимосах и аборигенах Австралии.75 Экономическая безопасность — слишком недавнее достижение цивилизации, чтобы устранить эту природную жадность; она все еще проявляется в ненасытной скупости, с помощью которой беспокойный современный мужчина или женщина накапливает золото или другие товары, которые в случае необходимости могут быть превращены в пищу. Жадность к выпивке не так распространена, как жадность к еде, поскольку большинство человеческих скоплений сосредоточено вокруг какого-либо источника воды. Тем не менее, употребление интоксикантов почти повсеместно; не столько потому, что люди жадные, сколько потому, что им холодно и хочется согреться, или они несчастны и хотят забыться, или просто потому, что доступная им вода не годится для питья.

Нечестность не так древна, как жадность, ибо голод старше собственности. Самые простые «дикари» кажутся самыми честными.76 «Их слово священно», — говорит Колбен о готтентотах; они «ничего не знают о разврате и неверных искусствах Европы».77 С развитием международных коммуникаций эта наивная честность исчезла; Европа научила хоттентотов этому нежному искусству. В целом, нечестность растет с развитием цивилизации, потому что в условиях цивилизации ставки в дипломатии больше, есть больше вещей, которые можно украсть, а образование делает людей умнее. Когда среди первобытных людей развивается собственность, ложь и воровство приходят вслед за ней.78

Преступления, связанные с насилием, так же стары, как и жадность; борьба за пищу, землю и товарищей в каждом поколении заливала землю кровью и служила мрачным фоном для недолговечного света цивилизации. Первобытный человек был жестоким, потому что должен был быть таким; жизнь научила его, что у него должна быть рука, всегда готовая к удару, и сердце, склонное к «естественному убийству». Самая черная страница в антропологии — это история первобытных пыток и радости, которую многие первобытные мужчины и женщины, похоже, получали от причинения боли.79 Большая часть этой жестокости была связана с войной; внутри племени нравы были менее свирепыми, и первобытные люди относились друг к другу и даже к своим рабам с вполне цивилизованной добротой80.80 Но поскольку людям приходилось активно убивать на войне, они научились убивать и в мирное время; ведь для многих первобытных людей ни один спор не решен, пока один из спорящих не мертв. Среди многих племен убийство, даже другого члена того же клана, вызывало гораздо меньший ужас, чем у нас. Фуэгийцы наказывали убийцу, просто изгоняя его до тех пор, пока его сородичи не забудут о его преступлении. Кафиры считали убийцу нечистым и требовали, чтобы он чернил свое лицо углем; но через некоторое время, если он мылся, полоскал рот и красил себя в коричневый цвет, его снова принимали в общество. Дикари Футуны, как и наши, смотрели на убийцу как на героя.81 В некоторых племенах ни одна женщина не выйдет замуж за мужчину, который не убил кого-нибудь, в честном или нечестном бою; отсюда практика охоты за головами, которая сохранилась на Филиппинах до наших дней. Дьяк, который приносил больше всего голов с такой охоты, получал право выбора всех девушек в своей деревне; они жаждали его благосклонности, чувствуя, что через него они могут стать матерями храбрых и сильных мужчин.*82

Там, где еда дорога, жизнь дешева. Сыновья эскимосов должны убивать своих родителей, когда те становятся настолько старыми, что оказываются беспомощными и бесполезными; не убить их в таком случае считается нарушением сыновнего долга.83 Даже собственная жизнь кажется первобытному человеку дешевой, потому что он убивает себя с готовностью, с которой могут соперничать только японцы. Если обиженный человек совершает самоубийство или калечит себя, обидчик должен подражать ему или стать изгоем;84 Так что харакири — старая традиция. Для самоубийства может быть достаточно любой причины: некоторые индианки Северной Америки покончили с собой из-за того, что их мужчины присвоили себе привилегию ругать их; молодой житель Тробриандских островов покончил с собой из-за того, что его жена выкурила весь его табак.85

Превратить жадность в бережливость, насилие в аргументы, убийство в судебный процесс, а самоубийство в философию — такова была задача цивилизации. Это было большим прогрессом, когда сильные согласились съесть слабых в рамках надлежащей правовой процедуры. Ни одно общество не может выжить, если оно позволяет своим членам вести себя по отношению друг к другу так же, как оно поощряет их вести себя как группа по отношению к другим группам; внутреннее сотрудничество — первый закон внешней конкуренции. Борьба за существование не прекращается взаимопомощью, она включается или переходит к группе. При прочих равных условиях способность конкурировать с соперничающими группами будет пропорциональна способности отдельных членов и семей объединяться друг с другом. Поэтому каждое общество прививает моральный кодекс и формирует в сердце индивида, как своих тайных союзников и помощников, социальные склонности, которые смягчают естественную войну жизни; оно поощряет, называя их добродетелями — те качества или привычки в индивиде, которые приносят пользу группе, и препятствует противоположным качествам, называя их пороками. Таким образом, человек в какой-то мере социализируется, а животное становится гражданином.

Зародить социальные чувства в душе «дикаря» было едва ли сложнее, чем сейчас их зародить в сердце современного человека. Борьба за жизнь поощряет общинность, а борьба за собственность усиливает индивидуализм. Первобытный человек, возможно, охотнее, чем современный, шел на сотрудничество со своими собратьями; социальная солидарность давалась ему легче, поскольку у него было больше общих опасностей и интересов и меньше имущества, которое отделяло его от остальных.86 Естественный человек был жестоким и жадным, но он также был добрым и щедрым, готовым делиться даже с незнакомцами и делать подарки своим гостям.87 Каждый школьник знает, что первобытное гостеприимство во многих племенах доходило до того, что путешественнику предлагали жену или дочь хозяина.88 Отказ от такого предложения был серьезным проступком не только для хозяина, но и для женщины; это одна из опасностей, с которыми сталкиваются миссионеры. Часто дальнейшее отношение к гостю определялось тем, как он справлялся с этими обязанностями.89 Нецивилизованный человек, по-видимому, испытывал собственническую, но не сексуальную ревность; его не беспокоило, что его жена «знала» мужчин до замужества или теперь спит с его гостем; но как хозяин, а не любовник, он был бы возмущен, если бы обнаружил, что она сожительствует с другим мужчиной без его согласия. Некоторые африканские мужья одалживали своих жен незнакомцам за определенную плату.90

У большинства простых народов правила вежливости были столь же сложны, как и у развитых стран.91 У каждой группы были формальные способы приветствия и прощания. При встрече два человека терлись носами, нюхали друг друга или легонько покусывали друг друга;92 Как мы уже видели, они никогда не целовались. Некоторые грубые племена были более вежливыми, чем современные; охотники за головами даяков, как нам говорят, были «нежными и мирными» в своей домашней жизни, а индейцы Центральной Америки считали громкие разговоры и грубое поведение белого человека признаками плохого воспитания и примитивной культуры.93

Почти все группы сходятся в том, что считают другие группы ниже себя. Американские индейцы считали себя избранным народом, специально созданным Великим Духом как пример для подражания человечеству. Одно индейское племя называло себя «единственными людьми», другое — «людьми людей»; карибы говорили: «Только мы — люди». Эскимосы считали, что европейцы прибыли в Гренландию, чтобы научиться манерам и добродетели.94 Поэтому первобытному человеку редко приходило в голову распространять на другие племена те моральные ограничения, которые он признавал в общении со своими; он откровенно считал, что функция морали заключается в том, чтобы придать силу и сплоченность своей группе в борьбе с другими группами. Заповеди и табу применялись только к людям своего племени; с другими, за исключением тех случаев, когда они были его гостями, он мог заходить так далеко, как только осмеливался.95

Моральный прогресс в истории заключается не столько в совершенствовании морального кодекса, сколько в расширении области, в которой он применяется. Мораль современного человека не является безусловно высшей по сравнению с моралью первобытного человека, хотя эти две группы кодексов могут значительно отличаться по содержанию, практике и профессии; но современная мораль в обычное время распространяется — хотя и с меньшей интенсивностью — на большее число людей, чем раньше.* Когда племена объединялись в более крупные единицы, называемые государствами, мораль выходила за пределы племенных границ; а когда общение — или общая опасность — объединяло и ассимилировало государства, мораль просачивалась сквозь границы, и некоторые люди стали применять свои заповеди ко всем европейцам, ко всем белым, наконец, ко всем людям. Возможно, всегда существовали идеалисты, желающие любить всех людей как своих ближних, и, возможно, в каждом поколении они были тщетными голосами, вопиющими в пустыне национализма и войн. Но, вероятно, число — даже относительное — таких людей увеличилось. В дипломатии нет морали, и la politique n'a pas d'entrailles; но в международной торговле есть мораль, просто потому, что такая торговля не может продолжаться без некоторой степени сдерживания, регулирования и доверия. Торговля началась с пиратства; она достигает своей кульминации в морали.

Немногие общества довольствовались тем, что опирались в своих моральных кодексах на столь откровенно рациональную основу, как экономическая и политическая целесообразность. Ведь индивид от природы не наделен склонностью подчинять свои личные интересы интересам группы или подчиняться неприятным правилам, для которых нет видимых средств принуждения. Чтобы обеспечить, так сказать, невидимого сторожа, чтобы укрепить социальные импульсы против индивидуалистических с помощью мощных надежд и страхов, общества не изобрели, а использовали религию. Древний географ Страбон еще девятнадцатьсот лет назад высказал самые передовые взгляды на эту тему:

Ибо, общаясь с толпой женщин, по крайней мере, или с любой распутной толпой, философ не может воздействовать на них разумом или увещевать их к благоговению, благочестию и вере; более того, необходим религиозный страх, а его нельзя вызвать без мифов и чудес. Ведь молния, эгида, трезубец, факелы, змеи, тирсусланы — оружие богов — это мифы, как и вся античная теология. Но основатели государств давали им свое одобрение как жупелам, которыми можно пугать простодушных. Поскольку такова природа мифологии и поскольку она заняла свое место в социальной и гражданской схеме жизни, а также в истории фактов, древние придерживались своей системы воспитания детей и применяли ее вплоть до зрелого возраста; с помощью поэзии они считали, что могут удовлетворительно дисциплинировать каждый период жизни. Но теперь, по прошествии долгого времени, на первый план вышло написание истории и современная философия. Философия, однако, предназначена для немногих, тогда как поэзия более полезна для широких слоев населения.96

Мораль, таким образом, вскоре обретает религиозную санкцию, потому что тайна и сверхъестественное придают ей вес, который никогда не может быть придан эмпирически известным и генетически понятным вещам; людьми легче управлять с помощью воображения, чем с помощью науки. Но была ли эта моральная польза источником или истоком религии?

IV. РЕЛИГИЯ

Примитивные атеисты

Если мы определяем религию как поклонение сверхъестественным силам, то должны сразу же заметить, что у некоторых народов религия, по-видимому, вообще отсутствует. Некоторые племена пигмеев в Африке не имели никаких наблюдаемых культов или обрядов; у них не было ни тотемов, ни фетишей, ни богов; они хоронили своих мертвых без церемоний и, похоже, не обращали на них никакого внимания; у них отсутствовали даже суеверия, если верить невероятным путешественникам.96a Карлики Камеруна признавали только злобные божества и ничего не делали для их умиротворения, считая, что пытаться бесполезно. Ведды Цейлона не пошли дальше признания возможности существования богов и бессмертных душ; но они не возносили молитв и не приносили жертв. На вопрос о Боге они отвечали с таким же недоумением, как и последний философ: «Он на скале? На белом холме? На дереве? Я никогда не видел бога!»96b Североамериканские индейцы представляли себе бога, но не поклонялись ему; подобно Эпикуру, они считали его слишком далеким, чтобы заниматься своими делами.96c Один индеец из племени абипоне дал отпор искателю метафизики в вполне конфуцианской манере: «Наши деды и прадеды созерцали землю в одиночестве, заботясь лишь о том, есть ли на равнине трава и вода для их лошадей. Они никогда не беспокоились о том, что происходит на небесах и кто является создателем и правителем звезд». Эскимосы, когда их спрашивали, кто создал небо и землю, всегда отвечали: «Мы не знаем».96d Одного зулуса спросили: «Когда вы видите, как восходит и заходит солнце, как растут деревья, знаете ли вы, кто их создал и управляет ими?» Он ответил просто: «Нет, мы видим их, но не можем сказать, как они появились; мы полагаем, что они появились сами по себе».96e

Такие случаи исключительны, и старое мнение о том, что религия универсальна, в значительной степени верно. Для философа это один из выдающихся фактов истории и психологии; он не довольствуется тем, что все религии содержат много глупостей, а увлекается проблемой древности и устойчивости веры. Каковы источники несокрушимого благочестия человечества?

1. Источники религии

Страх — Чудо — Мечты — Душа — Анимизм

Страх, как говорил Лукреций, был первой матерью богов. Страх, прежде всего, смерти. Первобытная жизнь была сопряжена с тысячей опасностей и редко заканчивалась естественным угасанием; задолго до наступления старости насилие или какая-то странная болезнь уносила подавляющее большинство людей. Поэтому ранний человек не верил в то, что смерть может быть естественной;97 Он приписывал ее действию сверхъестественных сил. В мифологии коренных жителей Новой Британии смерть приходила к людям по ошибке богов. Добрый бог Камбинана сказал своему глупому брату Корвуве: «Спустись к людям и скажи им, чтобы они сбросили свои шкуры; так они избегут смерти. А змеям скажи, что отныне они должны умереть». Корвува перепутал послания: змеям он передал секрет бессмертия, а людям — смертный приговор.98 Многие племена считали, что смерть наступает из-за усыхания кожи и что человек станет бессмертным, если только сможет линять.99

Страх смерти, удивление перед причинами случайных или непонятных событий, надежда на божественную помощь и благодарность за удачу — все это вместе порождало религиозную веру. Чудеса и тайны были особенно связаны с сексом и снами, а также с загадочным влиянием небесных тел на землю и человека. Первобытный человек удивлялся призракам, которые он видел во сне, и приходил в ужас, когда видел во сне фигуры тех, кого считал мертвыми. Он хоронил своих мертвецов в земле, чтобы они не вернулись; он хоронил вместе с трупом продукты и товары, чтобы они не вернулись и не прокляли его; иногда он оставлял мертвецам дом, в котором наступила смерть, а сам переходил в другое убежище; в некоторых местах он выносил тело из дома не через дверь, а через отверстие в стене, и быстро трижды обносил его вокруг жилища, чтобы дух забыл вход и никогда не преследовал дом.100

Подобный опыт убедил раннего человека в том, что в каждом живом существе есть душа, или тайная жизнь, которая может быть отделена от тела во время болезни, сна или смерти. «Никто не должен будить человека грубо, — говорится в одной из Упанишад Древней Индии, — ибо трудно излечить его, если душа не найдет к нему дорогу».101 Не только человек, но и все вещи имели душу; внешний мир не был бесчувственным или мертвым, он был интенсивно живым;102 Если бы это было не так, считала примитивная философия, природа была бы полна необъяснимых явлений, таких как движение солнца, смертоносная молния или шепот деревьев. Личный способ восприятия объектов и событий предшествовал безличному или абстрактному; религия предшествовала философии. Такой анимизм — это поэзия религии, а религия — поэзии. Мы можем увидеть его в самых низких проявлениях в изумленных глазах собаки, которая смотрит на бумагу, раздуваемую ветром, и, возможно, верит, что дух движет бумагой изнутри; и мы находим то же самое чувство в его высшей точке в языке поэта. Для первобытного ума — и для поэта во все века — горы, реки, скалы, деревья, звезды, солнце, луна и небо являются священными вещами, потому что они — внешние и видимые знаки внутренних и невидимых душ. Для первых греков небо было богом Ураносом, луна — Селеной, земля — Геей, море — Посейдоном, а повсюду в лесу — Паном. Для древних германцев первобытный лес был населен джиннами, эльфами, троллями, великанами, гномами и феями; эти лесные существа сохранились в музыке Вагнера и поэтических драмах Ибсена. Простые крестьяне Ирландии до сих пор верят в фей, и ни один поэт или драматург не может принадлежать к ирландскому литературному возрождению, если он не использует их. В этом анимизме есть как мудрость, так и красота; хорошо и питательно относиться ко всем вещам как к живым. Чувствительному духу, говорит самый чувствительный из современных писателей,

Природа начинает представлять себя как огромное скопление отдельных живых существ, одни из которых видимы, другие невидимы, но все они обладают разумом, все они обладают материей, и все они соединяют разум и материю в основной тайне бытия. Мир полон богов! От каждой планеты и от каждого камня исходит присутствие, которое тревожит нас ощущением множества богоподобных сил, сильных и слабых, великих и малых, движущихся между небом и землей по своим тайным целям.103

2. Объекты религии

Солнце — Звезды — Земля — Секс — Животные — Тотемизм — Переход к человеческим богам — Поклонение призракам — Поклонение предкам

Поскольку все вещи имеют души или содержат скрытых богов, объекты религиозного поклонения бесчисленны. Они делятся на шесть классов: небесные, земные, сексуальные, животные, люди и боги. Конечно, мы никогда не узнаем, какому из объектов нашей вселенной поклонялись в первую очередь. Одним из первых, вероятно, была Луна. Как в нашем фольклоре говорится о «человеке на Луне», так и в первобытных легендах Луна представлялась смелым мужчиной, который вызывал менструацию у женщин, соблазняя их. Он был любимым богом женщин, которые поклонялись ему как своему божеству-покровителю. Бледный шар был также мерилом времени; считалось, что он управляет погодой, вызывает дождь и снег; даже лягушки молились ему о дожде.104

Мы не знаем, когда солнце заменило луну в качестве владыки неба в первобытной религии. Возможно, это произошло, когда растительность заменила охоту, а транзит солнца определил сезоны посева и жатвы, и его тепло было признано главной причиной щедрости земли. Тогда земля стала богиней, оплодотворенной жаркими лучами, а люди поклонялись великой сфере как отцу всего живого.105 Из этого простого начала поклонение солнцу перешло в языческие верования древности, и многие последующие боги были лишь олицетворением солнца. Анаксагор был изгнан учеными греками за то, что осмелился предположить, что солнце — это не бог, а просто огненный шар размером с Пелопоннес. В Средние века реликвия поклонения солнцу сохранилась в нимбе, изображаемом вокруг голов святых,106 А в наши дни император Японии рассматривается большинством его народа как воплощение сунгода.107 Вряд ли найдется какое-либо суеверие, которое было бы столь древним, но которое процветает где-то сегодня. Цивилизация — это непосильный труд и роскошь меньшинства; основные массы человечества почти не меняются из тысячелетия в тысячелетие.

Подобно солнцу и луне, каждая звезда содержала в себе бога или была им, и двигалась по велению обитающего в ней духа. В христианстве эти духи стали ангелами-проводниками, так сказать, звездными пилотами; и Кеплер не был слишком ученым, чтобы верить в них. Само небо было великим богом, которому преданно поклонялись, как дарителю и хранителю дождя. У многих первобытных народов слово «бог» означало небо; у лубари и динкас — дождь. У монголов верховным богом был Тенгри — небо; в Китае — Ти — небо; в ведической Индии — Дьяус Питар — «отец-небо»; у греков — Зевс — небо, «заклинатель облаков»; у персов — Ахура — «лазурное небо»;108 И среди нас люди до сих пор просят «Небо» защитить их. Центральным моментом большинства первобытных мифологий является плодотворное спаривание земли и неба.

Ведь земля тоже была богом, и каждый ее аспект находился под контролем какого-то божества. Деревья обладали душами не меньше, чем люди, и рубить их было настоящим убийством; североамериканские индейцы иногда объясняли свое поражение и упадок тем, что белые сровняли с землей деревья, духи которых защищали краснокожих. На Молуккских островах к цветущим деревьям относились как к беременным; ни шум, ни огонь, ни другие помехи не должны были нарушать их покой, иначе, подобно испуганной женщине, они могли бы сбросить плоды раньше времени. В Амбойне не разрешалось издавать громкие звуки вблизи цветущего риса, чтобы он не превратился в солому.109 Древние галлы поклонялись деревьям некоторых священных лесов, а жрецы друидов в Англии почитали как священную омелу с дуба, которая до сих пор навевает приятные мысли о ритуале. Почитание деревьев, источников, рек и гор — самая древняя религия Азии.110 Многие горы были священными местами, домами богов-громовержцев. Землетрясения были пожиманием плечами раздраженных или разгневанных божеств: фиджийцы приписывали такие волнения богу земли, переворачивающемуся во сне; а самоанцы, когда дрожала почва, грызли землю и молили бога Мафуи остановиться, чтобы он не разбил планету на куски.111 Почти повсюду Земля была Великой Матерью; наш язык, который часто является осадком примитивных или неосознанных верований, и по сей день указывает на родство между материей (materia) и матерью (mater).112 Иштар и Кибела, Деметра и Церера, Афродита, Венера и Фрейя — это сравнительно поздние формы древних богинь земли, чье плодородие составляло щедрость полей; их рождение и брак, их смерть и триумфальное воскресение воспринимались как символы или причины прорастания, увядания, и весеннего возобновления всей растительности. По своему полу эти божества указывают на первобытную связь сельского хозяйства с женщиной. Когда сельское хозяйство стало доминирующим видом человеческой жизни, богини растительности стали главенствовать. Большинство ранних богов были представительницами слабого пола; их вытеснили мужские божества, предположительно как небесный рефлекс победившей патриархальной семьи.113

Как глубокая поэзия первобытного ума видит тайное божество в росте дерева, так и в зачатии или рождении ребенка она видит сверхъестественную силу. Дикарь» ничего не знает ни о яйцеклетке, ни о сперматозоиде; он видит только внешние структуры и обожествляет их; в них тоже есть духи, и им нужно поклоняться, ибо разве эти таинственные творческие силы не являются самыми чудесными из всех? В них, даже в большей степени, чем в почве, проявляется чудо плодородия и роста; поэтому они должны быть самыми непосредственными воплощениями божественной потенции. Почти все древние народы поклонялись сексу в той или иной форме и ритуале, и не самые низкие, а самые высокие люди выражали свое поклонение наиболее полно; мы найдем такое поклонение в Египте и Индии, Вавилонии и Ассирии, Греции и Риме. Сексуальный характер и функции первобытных божеств пользовались большим уважением,114 Не из-за непристойности ума, а из-за страсти к плодородию женщин и земли. Некоторым животным, таким как бык и змея, поклонялись как обладающим или символизирующим в высокой степени божественную силу воспроизводства. Змея в истории об Эдеме, несомненно, является фаллическим символом, представляющим секс как порождение зла, предполагающим сексуальное пробуждение как начало познания добра и зла, и, возможно, намекающим на некую пословичную связь между душевной невинностью и блаженством.*

Вряд ли в природе найдется животное, от египетского скарабея до индуистского слона, которому бы не поклонялись как богу. Индейцы оджибва называли тотемом свое особое священное животное, клан, который ему поклонялся, и любого члена клана; это путаное слово вошло в антропологию как тотемизм, обозначая расплывчато любое поклонение определенному объекту — обычно животному или растению — как особо священному для группы. Разновидности тотемизма были обнаружены в разных, казалось бы, не связанных между собой регионах Земли, от индейских племен Северной Америки до аборигенов Африки, дравидов Индии и племен Австралии.115 Тотем как религиозный объект помогал объединить племя, члены которого считали себя связанными с ним или происходящими от него; ирокезы, в полударвинистской манере, верили, что они произошли от первобытного спаривания женщин с медведями, волками и оленями. Тотем — как предмет или как символ — стал полезным знаком родства и различия для примитивных народов, а с течением секуляризации превратился в талисман или эмблему, как лев или орел у народов, лось или лось у братских орденов и те бессловесные животные, которые используются для обозначения слоновьей неподвижности и мускусного упрямства наших политических партий. Голубь, рыба и ягненок в символизме зарождающегося христианства были реликвиями тотемического поклонения; даже низменная свинья когда-то была тотемом доисторических евреев.116 В большинстве случаев тотемное животное было табу — то есть запретным, к нему нельзя было прикасаться; при определенных обстоятельствах его можно было съесть, но только в качестве религиозного акта, равносильного ритуальному поеданию бога.* Галлы Абиссинии торжественно ели рыбу, которой они поклонялись, и говорили: «Мы чувствуем, как дух движется в нас, когда мы едим». Добрые миссионеры, проповедовавшие Евангелие галласам, были потрясены, обнаружив среди этих простых людей ритуал, так странно похожий на центральную церемонию мессы.119

Вероятно, в основе тотемизма, как и многих других культов, лежал страх; люди молились животным, потому что те были могущественны, и их нужно было умиротворять. По мере того как охота очищала леса от зверей и уступала место сравнительной безопасности сельскохозяйственной жизни, поклонение животным уменьшалось, хотя никогда не исчезало полностью; и свирепость первых человеческих богов, вероятно, перешла от божеств животных, которых они заменили. Этот переход виден в тех знаменитых историях о метаморфозах, или изменениях формы, которые встречаются в Овидиях всех языков и рассказывают о том, как боги были или стали животными. Позднее животные качества упорно привязывались к ним, как запах хлева может преданно сопровождать какого-нибудь сельского Казанову; даже в сложном сознании Гомера у Афины Глаукопис были глаза совы, а у Боэпис — глаза коровы. Египетские и вавилонские боги или людоеды с лицом человека и телом зверя показывают тот же переход и делают то же признание — что многие человеческие боги когда-то были божествами животных.120

Однако большинство человеческих богов, похоже, вначале были просто идеализированными мертвецами. Появления мертвецов в снах было достаточно, чтобы установить поклонение мертвецам, ведь поклонение — если не дитя, то, по крайней мере, брат страха. Мужчины, которые при жизни были могущественны и которых боялись, особенно часто становились объектом поклонения после смерти.121 У некоторых первобытных народов слово «бог» на самом деле означало «мертвец»; даже сегодня английское слово spirit и немецкое Geist означают одновременно призрак и душу. Греки обращались к своим умершим точно так же, как христиане обращались к святым.122 Настолько сильна была вера в продолжающуюся жизнь мертвых, порожденная сначала снами, что первобытные люди иногда отправляли им послания самым буквальным образом; в одном племени вождь, чтобы передать такое письмо, устно декламировал его рабу, а затем отрубал ему голову для особой доставки; если вождь что-то забывал, он посылал другого обезглавленного раба в качестве постскриптума.123

Постепенно культ призрака превратился в поклонение предкам. Всех мертвых боялись, их нужно было умилостивить, чтобы они не прокляли и не омрачили жизнь живых. Поклонение предкам было настолько хорошо приспособлено для укрепления социальной власти и преемственности, консерватизма и порядка, что вскоре распространилось во всех регионах Земли. Оно процветало в Египте, Греции и Риме, а сегодня активно сохраняется в Китае и Японии; многие народы поклоняются предкам, но не богам.124* Этот институт крепко держал семью вместе, несмотря на враждебность сменяющих друг друга поколений, и обеспечивал невидимую структуру для многих ранних обществ. И как принуждение переросло в совесть, так и страх перерос в любовь; ритуал поклонения предкам, вероятно, порожденный ужасом, позже вызвал чувство благоговения и, наконец, развил благочестие и преданность. Боги, как правило, начинаются как людоеды, а заканчиваются как любящие отцы; идол превращается в идеал по мере того, как растущая безопасность, миролюбие и нравственное чувство поклоняющихся умиротворяют и преобразуют черты некогда свирепого божества. Медленный прогресс цивилизации отражается в запоздалом дружелюбии богов.

Идея человеческого бога была поздним шагом в долгом развитии; она медленно дифференцировалась, пройдя множество этапов, из представления об океане или множестве духов и призраков, окружающих и населяющих все вокруг. От страха и поклонения смутным и бесформенным духам люди, по-видимому, перешли к поклонению небесным, растительным и сексуальным силам, затем к почитанию животных и поклонению предкам. Представление о Боге как об Отце, вероятно, возникло из поклонения предкам; первоначально оно означало, что люди были физически порождены богами.125 В примитивном богословии нет резкого или общего различия между богами и людьми; для ранних греков, например, их боги были предками, а предки — богами. Дальнейшее развитие происходило тогда, когда из всего множества предков выделялись особо отличившиеся мужчины и женщины для более четкого обожествления; так великие цари становились богами, иногда даже до своей смерти. Но с этим развитием мы достигаем исторических цивилизаций.

3. Методы религии

Магия — Вегетативные обряды — Фестивали лицензий — Мифы о воскресшем боге — Магия и суеверия — Магия и наука — Жрецы

Придумав мир духов, природа и намерения которых были ему неизвестны, первобытный человек стремился умилостивить их и заручиться их помощью. Отсюда к анимизму, который является сутью первобытной религии, добавилась магия, которая является душой первобытного ритуала. Полинезийцы признавали наличие океана магической силы, который они называли маной; маг, по их мнению, просто пользовался этим бесконечным запасом чудодейственных способностей. Методы, с помощью которых духи, а позже и боги, были покорны человеческим целям, в большинстве своем были «симпатической магией» — желаемое действие предлагалось божествам путем частичного или имитационного исполнения этого действия людьми. Чтобы вызвать дождь, некоторые первобытные маги выливали воду на землю, предпочтительно с дерева. Кафиры, которым угрожала засуха, просили миссионера выйти на поля с раскрытым зонтом.126 На Суматре бесплодная женщина делала изображение ребенка и держала его на коленях, надеясь таким образом забеременеть. На Бабарском архипелаге будущая мать делала куклу из красного хлопка, притворялась, что сосет ее, и повторяла магическую формулу; затем она передавала по деревне весть о своей беременности, и ее друзья приходили поздравить ее; только очень упрямая реальность могла отказаться подражать этому воображению. Среди даяков Борнео маг, чтобы облегчить боли роженицы, сам проходил через родовые муки, как магическое внушение плоду появиться на свет; иногда маг медленно катил камень по животу и ронял его на землю в надежде, что отстающий ребенок будет подражать ему. В Средние века заклинание на врага накладывали, втыкая булавки в его восковое изображение;127 Перуанские индейцы сжигали людей в чучелах и называли это сжиганием души.128 Даже современная толпа не стоит выше такой примитивной магии.

Эти методы внушения на собственном примере особенно часто применялись для оплодотворения почвы. Зулусские знахари жарили гениталии мужчины, умершего в полном расцвете сил, измельчали смесь в порошок и рассыпали его по полям.129 Некоторые народы выбирали короля и королеву мая или жениха и невесту Уитсуна и публично женили их, чтобы почва вняла им и расцвела. В некоторых местностях обряд включал публичное завершение брака, чтобы природа, хотя она может быть всего лишь скучной глыбой, не имела оправданий для непонимания своего долга. На Яве крестьяне и их жены, чтобы обеспечить плодородие рисовых полей, спаривались посреди них.130 Ведь первобытные люди не представляли себе рост почвы в терминах азота; они думали о нем — очевидно, не зная о сексе в растениях — в тех же терминах, в которых они толковали плодовитость женщины; сами наши термины напоминают об их поэтической вере.

Праздники беспорядочных половых связей, почти во всех случаях приходящиеся на сезон посева, служили отчасти моралью (напоминая о сравнительной свободе сексуальных отношений в прежние времена), отчасти средством оплодотворения жен бесплодных мужчин, а отчасти церемонией внушения земле весной, чтобы она оставила свои зимние запасы, приняла предложенное семя и приготовилась к щедрому урожаю пищи. Такие праздники встречаются у многих народов природы, но особенно у камеронов Конго, кафиров, готтентотов и банту. «Их праздники урожая, — говорит о бантусах преподобный Г. Роули,

по своему характеру схожи с праздниками Бахуса. Невозможно наблюдать их без стыда. Не только неофитам разрешается, а в большинстве случаев и предписывается полная сексуальная свобода, но и любому посетителю, пришедшему на праздник, предлагается предаться разврату. Проституцией занимаются свободно, а прелюбодеяние не рассматривается с каким-либо чувством гнусности из-за окружающей обстановки. Ни одному мужчине, присутствующему на фестивале, не разрешается вступать в половую связь со своей женой.131

Подобные праздники встречаются в исторических цивилизациях: вакхические праздники в Греции, сатурналии в Риме, Fête des Fous в средневековой Франции, May Day в Англии, карнавал или Mardi Gras в современном мире.

То тут, то там, как у пауни и индейцев Гуаякиля, растительные обряды принимали менее привлекательную форму. Человек — или, в более поздние и мягкие времена, животное — приносился в жертву земле во время посева, чтобы она могла быть оплодотворена его кровью. Когда наступал урожай, это истолковывалось как воскрешение мертвеца; жертве до и после смерти воздавались почести бога; из этого происхождения в тысяче форм возник почти универсальный миф о боге, умирающем за свой народ, а затем триумфально возвращающемся к жизни.132 Поэзия расшила магию и превратила ее в теологию. Солнечные мифы гармонично сочетались с растительными обрядами, и легенда об умирающем и возрождающемся боге стала относиться не только к зимней смерти и весеннему возрождению земли, но и к осеннему и весеннему равноденствиям, а также к убыванию и нарастанию дня. Ведь наступление ночи было лишь частью этой трагической драмы; ежедневно бог солнца рождался и умирал, каждый закат был распятием, а каждый восход — воскресением.

Человеческие жертвоприношения, которые здесь представлены лишь в одной из многочисленных разновидностей, в то или иное время почитались почти всеми народами. На острове Каролина в Мексиканском заливе была найдена огромная полая металлическая статуя старого мексиканского божества, внутри которой до сих пор лежали останки человеческих существ, очевидно, сожженных до смерти в качестве подношения богу.133 Все знают о Молохе, которому финикийцы, карфагеняне и иногда другие семиты приносили человеческие жертвы. В наше время этот обычай практикуется в Родезии.134 Вероятно, он был связан с каннибализмом; люди считали, что у богов такие же вкусы, как у них самих. Поскольку религиозные убеждения меняются медленнее, чем другие верования, а обряды — медленнее, чем верования, этот божественный каннибализм сохранился после того, как исчез человеческий каннибализм.135 Однако постепенно развивающаяся мораль изменила даже религиозные обряды; боги подражали растущей мягкости своих поклонников и смирились с тем, что вместо человеческого мяса будут принимать мясо животных; вместо Ифигении — оленя, а вместо сына Авраама — барана. Со временем боги не принимали даже животное; жрецы любили пищу поострее, сами съедали все съедобные части жертвы, а на алтарь приносили только внутренности и кости.136

Поскольку ранний человек верил, что приобретает силы любого организма, который он потребляет, он естественным образом пришел к концепции поедания бога. Во многих случаях он ел плоть и пил кровь человеческого бога, которого обожествлял и откармливал для жертвоприношения. Когда, благодаря увеличению непрерывности поставок пищи, он становился более гуманным, он заменял жертву изображениями и довольствовался их поеданием. В древней Мексике изображение бога изготавливалось из зерна, семян и овощей, замешивалось на крови мальчиков, принесенных в жертву, а затем употреблялось в пищу в качестве религиозной церемонии поедания бога. Подобные церемонии были обнаружены у многих первобытных племен. Обычно перед тем, как съесть священное изображение, участник должен был поститься, а жрец превращал изображение в бога с помощью магических формул.137

Магия начинается с суеверий, а заканчивается наукой. Из анимизма вышло множество странных верований, которые привели к появлению множества странных формул и обрядов. Кукисы поощряли себя в войне мыслью о том, что все убитые ими враги будут сопровождать их в качестве рабов в загробной жизни. С другой стороны, банту, убив врага, брили голову и помазывали себя козьим пометом, чтобы дух мертвеца не вернулся и не досаждал ему. Почти все первобытные народы верили в действенность проклятий и разрушительность «дурного глаза».138 Австралийские аборигены были уверены, что проклятие сильного мага может убить на расстоянии ста миль. Вера в колдовство зародилась в самом начале истории человечества и до сих пор не исчезла. Фетишизм*-поклонение идолам или другим предметам, обладающим магической силой, — еще более древнее и неистребимое явление. Поскольку многие амулеты наделены лишь особой силой, некоторые народы обвешивают себя самыми разнообразными из них, чтобы быть готовыми к любой чрезвычайной ситуации.139 Реликвии — более поздний и современный пример фетишей, обладающих магической силой; половина населения Европы носит какой-нибудь кулон или амулет, дающий им сверхъестественную защиту или помощь. На каждом шагу история цивилизации учит нас, насколько слабой и поверхностной структурой является цивилизация, и как шатко она стоит на вершине никогда не потухающего вулкана бедного и угнетенного варварства, суеверий и невежества. Современность — это колпак, наложенный на средневековье, которое всегда остается.

Философ изящно принимает эту человеческую потребность в сверхъестественной помощи и утешении и утешает себя замечанием, что как анимизм порождает поэзию, так магия порождает драму и науку. Фрэзер с преувеличением, свойственным гениальному новатору, показал, что слава науки уходит корнями в абсурды магии. Поскольку магия часто не срабатывала, магу стало выгодно открывать естественные операции, с помощью которых он мог бы помочь сверхъестественным силам произвести желаемое событие. Постепенно естественные средства стали преобладать, хотя маг, чтобы сохранить свое положение в народе, скрывал эти естественные средства, как только мог, и ставил в заслугу сверхъестественной магии, подобно тому как наши люди часто ставят в заслугу магическим рецептам и таблеткам естественное лечение. Так магия породила врача, химика, металлурга и астронома.140

Однако в более ранний период магия создала священника. Постепенно, по мере того как религиозные обряды становились все более многочисленными и сложными, они вышли за рамки знаний и компетенции обычного человека и породили особый класс, который уделял большую часть своего времени функциям и церемониям религии. Жрец как маг имел доступ, посредством транса, вдохновения или эзотерической молитвы, к воле духов или богов и мог изменять эту волю для человеческих целей. Поскольку такие знания и умения казались первобытным людям наиболее ценными из всех, а сверхъестественные силы, как считалось, влияли на судьбу человека на каждом шагу, власть духовенства стала столь же велика, как и власть государства; и с древнейших обществ до наших дней жрец соперничал и чередовался с воином в доминировании и дисциплинировании людей. В качестве примера можно привести Египет, Иудею и средневековую Европу.

Священник не создавал религию, он лишь использовал ее, как государственный деятель использует импульсы и обычаи человечества; религия возникает не из святотатственных изобретений или сутяжничества, а из постоянного удивления, страха, неуверенности, надежды и одиночества людей. Священник причинял вред, терпя суеверия и монополизируя некоторые формы знания; но он ограничивал, а часто и пресекал суеверия, он давал людям зачатки образования, он выступал в качестве хранилища и проводника растущего культурного наследия расы, он утешал слабых в их неизбежной эксплуатации сильными, и он стал тем агентом, благодаря которому религия питала искусство и поддерживала с помощью сверхъестественных сил шаткую структуру человеческой морали. Если бы его не существовало, люди бы его придумали.

4. Нравственная функция религии

Религия и правительство — Табу — Сексуальные табу — Отставание религии — Секуляризация

Религия поддерживает мораль двумя основными способами: мифом и табу Миф создает сверхъестественное вероучение, с помощью которого небесные санкции могут быть даны формам поведения, социально (или сакрально) желательным; небесные надежды и ужасы вдохновляют человека мириться с ограничениями, наложенными на него его хозяевами и его группой. Человек не является от природы ни послушным, ни кротким, ни целомудренным; и если не считать того древнего принуждения, которое в конце концов порождает совесть, ничто так спокойно и постоянно не способствует развитию этих несвойственных добродетелей, как страх перед богами. Институты собственности и брака в какой-то мере опираются на религиозные санкции и, как правило, теряют свою силу в эпоху неверия. Само правительство, которое является самым неестественным и необходимым из социальных механизмов, обычно требует поддержки благочестия и священника, как вскоре обнаружили умные еретики вроде Наполеона и Муссолини; и поэтому «тенденция к теократии сопутствует всем конституциям».141 Власть первобытного вождя усиливается с помощью магии и колдовства; и даже наше собственное правительство черпает некоторую святость из ежегодного признания Бога пилигримов.

Полинезийцы назвали словом «табу» запреты, санкционированные религией. В более высокоразвитых из первобытных обществ такие табу заняли место того, что в условиях цивилизации стало законами. Их форма обычно была негативной: определенные действия и предметы объявлялись «священными» или «нечистыми», и эти два слова означали, по сути, одно предупреждение: неприкосновенный. Так, Ковчег Завета был табу, и Узза, как нам рассказывают, был поражен насмерть за то, что прикоснулся к нему, чтобы спасти его от падения.142 Диодор хочет заставить нас поверить, что древние египтяне ели друг друга во время голода, а не нарушали табу, запрещающее есть животное-тотем племени.143 В самых примитивных обществах табу было бесчисленное множество вещей; определенные слова и имена никогда не произносились, а определенные дни и времена года были табу в том смысле, что в это время запрещалось работать. Все знания и некоторое невежество первобытных людей о еде выражались в диетических табу; а гигиена прививалась скорее религией, чем наукой или светской медициной.

Излюбленным объектом первобытных табу была женщина. Тысяча суеверий то и дело делали ее неприкасаемой, опасной и «нечистой». Создатели мировых мифов были неудачливыми мужами, поскольку сходились во мнении, что женщина — корень всех зол; это мнение было свято не только для гебраистской и христианской традиции, но и для сотни языческих мифологий. На менструирующую женщину налагалось строжайшее табу; любой мужчина или предмет, прикасавшийся к ней в это время, терял добродетель и полезность.144 Макузи из Британской Гвианы запрещали женщинам купаться во время менструации, чтобы не отравить воду; они также запрещали им ходить в лес в таких случаях, чтобы их не укусили очарованные змеи.145 Даже роды были нечистыми, и после них мать должна была очиститься с помощью трудоемких религиозных обрядов. Сексуальные отношения у большинства первобытных народов были запрещены не только в менструальный период, но и во время беременности или кормления грудью. Вероятно, эти запреты были придуманы самими женщинами, из здравого смысла и для собственной защиты и удобства; но истоки легко забываются, и вскоре женщина оказывается «нечистой» и «нечистым». В конце концов она приняла точку зрения мужчины и стала испытывать стыд во время месячных, даже во время беременности. Из такого табуса как частичного источника возникли скромность, чувство греха, взгляд на секс как на нечистоту, аскетизм, священническое безбрачие и подчинение женщины.

Религия — не основа морали, а ее помощник; возможно, она могла бы существовать и без нее, и нередко она развивалась вопреки ее безразличию или упорному сопротивлению. В самых ранних обществах, да и в некоторых более поздних, мораль порой кажется совершенно независимой от религии; религия в этом случае занимается не этикой поведения, а магией, ритуалами и жертвоприношениями, а хороший человек определяется в терминах церемоний, послушно выполняемых и верно финансируемых. Как правило, религия санкционирует не абсолютное добро (поскольку его нет), а те нормы поведения, которые сложились в силу экономических и социальных обстоятельств; подобно закону, она обращается за своими суждениями к прошлому и склонна оставаться позади, поскольку условия меняются, а вместе с ними меняются и нравы. Так греки научились отвращаться от кровосмешения, в то время как их мифологии все еще почитали кровосмесительных богов; христиане практиковали моногамию, в то время как их Библия узаконивала полигамию; рабство было отменено, в то время как доминионы освящали его безупречным библейским авторитетом; и в наши дни церковь героически борется за моральный кодекс, который промышленная революция явно обрекла на гибель. В конце концов земные силы одерживают верх; мораль медленно приспосабливается к экономическим изобретениям, а религия неохотно приспосабливается к моральным изменениям.* Моральная функция религии заключается в сохранении устоявшихся ценностей, а не в создании новых.

Поэтому на высших этапах каждой цивилизации наблюдается определенное напряжение между религией и обществом. Религия начинает с того, что предлагает магическую помощь измученным и растерянным людям; она достигает кульминации, давая народу то единство нравов и веры, которое кажется столь благоприятным для государственного управления и искусства; она заканчивается самоубийственной борьбой за утраченное дело прошлого. Ведь поскольку знания постоянно растут или изменяются, они вступают в конфликт с мифологией и теологией, которые меняются с геологической неторопливостью. Священнический контроль над искусством и литературой ощущается как тяжкие оковы или ненавистный барьер, и интеллектуальная история приобретает характер «конфликта между наукой и религией». Институты, которые сначала находились в руках духовенства, такие как закон и наказание, образование и мораль, брак и развод, стремятся выйти из-под церковного контроля и стать светскими, возможно, профаническими. Интеллектуальные слои отказываются от древнего богословия и — после некоторых колебаний — от связанного с ним морального кодекса; литература и философия становятся антиклерикальными. Движение освобождения поднимается до буйного поклонения разуму и падает до парализующего разочарования в каждой догме и каждой идее. Поведение, лишенное религиозной поддержки, превращается в эпикурейский хаос, а сама жизнь, лишенная утешительной веры, становится бременем как для сознательной бедности, так и для изможденного богатства. В конце концов общество и его религия, как правило, распадаются вместе, подобно телу и душе, в гармоничной смерти. Тем временем среди угнетенных возникает другой миф, который придает новую форму человеческой надежде, новое мужество человеческим усилиям и после веков хаоса строит другую цивилизацию.

ГЛАВА V. Ментальные элементы цивилизации

I. ПИСЬМА

Язык — Его животное происхождение — Его человеческое происхождение — Его развитие — Его результаты — Образование — Инициация — Писательство — Поэзия

В начале было слово, ибо с ним человек стал человеком. Без этих странных звуков, называемых обычными существительными, мысль ограничивалась отдельными объектами или переживаниями, которые сенсорно — по большей части зрительно — вспоминались или воспринимались; предположительно она не могла думать ни о классах, отличных от отдельных вещей, ни о качествах, отличных от объектов, ни об объектах, отличных от их качеств. Без слов, как названий классов, можно было бы думать об этом человеке, или о том человеке, или о том человеке; но нельзя было думать о человеке, потому что глаз видит не человека, а только людей, не классы, а отдельные вещи. Начало человечеству было положено, когда какой-то урод или чудак, наполовину животное, наполовину человек, сидя на корточках в пещере или на дереве, ломал себе голову, изобретая первое общее существительное, первый звуковой знак, обозначающий группу подобных предметов: дом, обозначающий все дома, человек, обозначающий всех людей, свет, обозначающий каждый свет, когда-либо сиявший на суше или на море. С этого момента умственное развитие расы вышло на новую и бесконечную дорогу. Ведь слова для мысли — это то же, что инструменты для работы; продукт в значительной степени зависит от роста инструментов.1

Поскольку все происхождение — это догадки, а de fontibus non disputandum — не спорный вопрос, воображение может свободно играть, представляя себе зарождение речи. Возможно, первой формой языка, который можно определить как общение с помощью знаков, был любовный призыв одного животного к другому. В этом смысле джунгли, леса и прерии живут речью. Крики предупреждения или ужаса, призыв матери к выводку, кудахтанье и гогот эйфорического или репродуктивного экстаза, перекрикивания с дерева на дерево — все это свидетельствует о напряженной подготовке животного царства к восприятию величественной речи человека. Дикая девочка, найденная среди животных в лесу близ Шалона (Франция), не имела иной речи, кроме жуткого визга и воя. Эти живые звуки леса кажутся бессмысленными нашему провинциальному уху; мы подобны философскому пуделю Рике, который говорит о М. Бержере: «Все, что произносит мой голос, что-то значит; но из уст моего хозяина исходит много глупостей». Уитмен и Крейг обнаружили странную корреляцию между действиями и восклицаниями голубей; Дюпон научился различать двенадцать специфических звуков, используемых птицами и голубями, пятнадцать — собаками и двадцать два — рогатым скотом; Гарнер обнаружил, что обезьяны ведут свои бесконечные пересуды, используя не менее двадцати различных звуков, плюс репертуар жестов; и от этих скромных словарей несколько шагов ведут нас к тремстам словам, которых достаточно некоторым непритязательным людям.2

Жест кажется первичным, а речь вторичной при передаче мысли; и когда речь не работает, жест снова выходит на первый план. Среди североамериканских индейцев, у которых было бесчисленное множество диалектов, супружеские пары часто происходили из разных племен и поддерживали связь и согласие скорее жестами, чем речью; одна пара, известная Льюису Моргану, использовала молчаливые знаки в течение трех лет. В некоторых индейских языках жесты занимали столь значительное место, что арапахо, как и некоторые современные народы, с трудом могли разговаривать в темноте.3 Возможно, первыми человеческими словами были междометия, выражающие эмоции, как у животных; затем демонстративные слова, сопровождающие жесты, указывающие направление; и подражательные звуки, которые со временем стали названиями предметов или действий, которые они имитировали. Даже спустя неопределенные тысячелетия языковых изменений и осложнений каждый язык по-прежнему содержит сотни звукоподражательных слов — рев, шум, ропот, дрожь, хихиканье, стон, шипение, гул, гогот и т. д.* У племени текуна из древней Бразилии был совершенный глагол для чихания: хайтшу.5 Из таких начал, возможно, и возникли корневые слова каждого языка. Ренан свел все древнееврейские слова к пятистам корням, а Скит — почти все европейские слова к четыремстам корням.†

Языки природных народов не обязательно примитивны в каком-либо смысле: многие из них просты по лексике и структуре, но некоторые из них так же сложны и многословны, как наш собственный, и более высокоорганизованны, чем китайский.7 Однако почти все примитивные языки ограничивают себя чувственными и конкретными понятиями и одинаково бедны общими или абстрактными терминами. Так, у австралийских аборигенов есть название для хвоста собаки, другое название для хвоста коровы, но у них нет названия для хвоста в целом.8 У тасманийцев были отдельные названия для конкретных деревьев, но не было общего названия для дерева; у индейцев чокто были названия для черного дуба, белого дуба и красного дуба, но не было названия для дуба, тем более для дерева. Несомненно, прошло много поколений, прежде чем имя собственное превратилось в общее существительное. Во многих племенах нет отдельных слов для обозначения цвета в отличие от окрашенного предмета; нет слов для таких абстракций, как тон, пол, вид, пространство, дух, инстинкт, разум, количество, надежда, страх, материя, сознание и т. д.9 Такие абстрактные термины, кажется, растут во взаимной связи причины и следствия с развитием мысли; они становятся инструментами тонкости и символами цивилизации.

Несущие людям столько даров, слова казались им божественным благом и святыней; они стали предметом магических формул, наиболее почитаемых, когда они наиболее бессмысленны; и они до сих пор остаются священными в мистериях, где, например, Слово становится плотью. Они способствовали не только более ясному мышлению, но и лучшей социальной организации; они скрепили поколения ментально, обеспечив лучшую среду для образования и передачи знаний и искусств; они создали новый орган коммуникации, с помощью которого одна доктрина или вера могла сформировать народ в однородное единство. Они открыли новые дороги для транспортировки и движения идей, безмерно ускорили темп и расширили диапазон и содержание жизни. Равнялось ли какое-либо другое изобретение по силе и славе с обычным существительным?

Наряду с расширением мышления величайшим из этих даров речи было образование. Цивилизация — это накопление, сокровищница искусств и мудрости, манер и нравов, из которой человек в своем развитии черпает пищу для своей умственной жизни; без этого периодического пополнения расового наследия каждым поколением цивилизация умерла бы внезапной смертью. Своей жизнью она обязана образованию.

У первобытных народов образование не имело особых изысков; для них, как и для животных, оно сводилось к передаче навыков и воспитанию характера; это была полезная связь ученика с мастером в освоении жизненных навыков. Такое прямое и практическое обучение способствовало быстрому росту первобытного ребенка. В племенах омаха мальчик в десять лет уже научился почти всем искусствам своего отца и был готов к жизни; среди алеутов мальчик в десять лет часто создавал собственное хозяйство, а иногда брал жену; в Нигерии дети шести-восьми лет покидали родительский дом, строили хижину и обеспечивали себя охотой и рыбалкой.10 Обычно этот образовательный процесс заканчивался с началом половой жизни; за ранней зрелостью следовала ранняя стагнация. В таких условиях мальчик становился взрослым в двенадцать лет и старым в двадцать пять.11 Это не означает, что «дикарь» обладал разумом ребенка; это лишь значит, что у него не было ни потребностей, ни возможностей современного ребенка; он не наслаждался тем долгим и защищенным отрочеством, которое позволяет более полно передать культурное наследие, а также большим разнообразием и гибкостью адаптивных реакций на искусственную и нестабильную среду.

Окружающая среда естественного человека была сравнительно постоянной; она требовала не умственной ловкости, а мужества и характера. Первобытный отец делал ставку на характер, как современное образование делает ставку на интеллект; он заботился о том, чтобы воспитать не ученых, а мужчин. Поэтому обряды инициации, которые у природных народов обычно знаменовали приход юноши к зрелости и вступление в племя, были предназначены для проверки мужества, а не знаний; их функция заключалась в подготовке молодых к тяготам войны и обязанностям брака, в то же время они потворствовали старикам в удовольствии причинять боль. Некоторые из этих посвятительных испытаний «слишком ужасны и отвратительны, чтобы их можно было увидеть или рассказать».12 У кафиров (для примера) мальчикам, которые были кандидатами в зрелые, днем давали тяжелую работу, а ночью не давали спать, пока они не падали от изнеможения; и чтобы еще больше усугубить положение, их бичевали «часто и безжалостно, пока из них не хлынула кровь». Значительная часть мальчиков в результате умирала; но старейшины, похоже, смотрели на это философски, возможно, как на вспомогательное предвосхищение естественного отбора.13 Обычно эти церемонии посвящения знаменовали собой окончание подросткового возраста и подготовку к браку; невеста настаивала на том, чтобы жених доказал свою способность к страданиям. Во многих племенах Конго обряд инициации был связан с обрезанием; если юноша морщился или громко плакал, его били родственники, а обещанная невеста, внимательно наблюдавшая за церемонией, презрительно отвергала его, мотивируя это тем, что не хочет в мужья девушку.14

В первобытном обществе письменность практически не использовалась. Ничто так не удивляет естественного человека, как способность европейцев общаться друг с другом на огромных расстояниях, делая черные царапины на листе бумаги.15 Многие племена научились писать, подражая своим цивилизованным эксплуататорам; но некоторые, как в северной Африке, так и остались без букв, несмотря на пять тысяч лет периодических контактов с грамотными народами. Простые племена, живущие по большей части в сравнительной изоляции и знающие счастье отсутствия истории, не испытывали особой нужды в письменности. Их память была тем сильнее, что у них не было письменных пособий; они узнавали и сохраняли, а также передавали своим детям путем пересказа все, что казалось им необходимым для исторической записи и передачи культуры. Вероятно, именно с фиксации таких устных традиций и фольклора на бумаге и началась литература. Несомненно, изобретение письменности было встречено долгим и святым противодействием, как нечто, направленное на подрыв нравственности и расы. Египетская легенда гласит, что когда бог Тот открыл царю Тамосу свое открытие искусства письма, добрый царь осудил его как врага цивилизации. «Дети и молодые люди, — протестовал монарх, — которые до сих пор были вынуждены усердно учиться и запоминать все, чему их учили, перестанут это делать и будут пренебрегать своей памятью».16

Конечно, мы можем только догадываться о происхождении этой замечательной игрушки. Возможно, как мы увидим, она была побочным продуктом гончарного дела и возникла как опознавательные «торговые знаки» на глиняных сосудах. Вероятно, система письменных знаков была необходима в связи с ростом торговли между племенами, и первые ее формы представляли собой грубые и условные изображения торговых объектов и счетов. Поскольку торговля связывала племена, говорящие на разных языках, возникла необходимость в каком-то взаимопонятном способе записи и общения. Предположительно, цифры были одними из самых ранних письменных символов, обычно в виде параллельных знаков, изображающих пальцы; мы до сих пор называем их пальцами, когда говорим о них как о цифрах. Такие слова, как «пять», немецкое «fünf» и греческое «pente», восходят к корню, означающему «рука»;17 Так, римские цифры обозначали пальцы, «V» — расширенную ладонь, а «X» — просто две «V», соединенные в точках. Письменность в самом начале своего существования — как и сейчас в Китае и Японии — была формой рисования, искусством. Как люди использовали жесты, когда не могли использовать слова, так и они использовали рисунки для передачи своих мыслей через время и пространство; каждое слово и каждая известная нам буква когда-то были рисунком, как и торговые марки и знаки зодиака по сей день. Первобытные китайские рисунки, предшествовавшие письменности, назывались «ку-ван» — буквально «рисунки жестов». Тотемные столбы были пиктографическим письмом; они были, как предполагает Мейсон, автографами племени. Некоторые племена использовали палки с зарубками, чтобы помочь памяти или передать сообщение; другие, как индейцы алгонкины, не только делали зарубки на палках, но и рисовали на них фигуры, превращая их в миниатюрные тотемные столбы; или, возможно, эти столбы были палками с зарубками в грандиозном масштабе. Перуанские индейцы вели сложные записи, как чисел, так и идей, с помощью узлов и петель, сделанных из разноцветных шнуров; возможно, на происхождение южноамериканских индейцев проливает свет тот факт, что подобный обычай существовал у коренных жителей Восточного архипелага и Полинезии. Лао-цзе, призывая китайцев вернуться к простой жизни, предложил им вернуться к первобытному использованию узелковых шнуров.18

Более высокоразвитые формы письменности появляются у людей спорадически. Иероглифы были найдены на острове Пасхи в Южных морях, а на одном из Каролинских островов была обнаружена письменность, состоящая из пятидесяти одного слогового знака, изображающего фигуры и идеи.19 Традиция рассказывает, как жрецы и вожди острова Пасхи старались сохранить в тайне все знания о письме и как люди ежегодно собирались, чтобы услышать чтение скрижалей; очевидно, на ранних стадиях письменность была таинственной и священной вещью, иероглифом или священной резьбой. Мы не можем быть уверены, что эти полинезийские письмена не были заимствованы у какой-либо из исторических цивилизаций. Вообще, письменность — это признак цивилизации, наименее неопределенное из зыбких различий между цивилизованными и первобытными людьми.

Литература — это сначала слова, а не буквы, несмотря на свое название; она возникает как церковные песнопения или магические чары, произносимые обычно жрецами и передающиеся устно из памяти в память. Кармина, как римляне называли поэзию, означала и стихи, и чары; ода, у греков, первоначально означала магическое заклинание; так же как английские rune и lay, и немецкая Lied. Ритм и метр, подсказанные, возможно, ритмами природы и телесной жизни, были разработаны магами или шаманами, чтобы сохранить, передать и усилить «магические заклинания своих стихов».20 Греки приписывали первые гекзаметры дельфийским жрецам, которые, как считалось, изобрели их для использования в оракулах.21 Постепенно из этих сакральных истоков поэт, оратор и историк дифференцировались и секуляризировались: оратор — как официальный глашатай царя или поверенный божества; историк — как регистратор царских деяний; поэт — как исполнитель изначально священных песнопений, создатель и хранитель героических легенд, музыкант, перекладывающий свои сказания на музыку в назидание населению и царям. Так, у фиджийцев, таитян и жителей Новой Каледонии были официальные ораторы и сказители, которые выступали с речами по случаю церемоний и воодушевляли воинов племени, рассказывая о деяниях их предков и возвеличивая непревзойденную славу прошлого народа: как мало отличаются от них некоторые новейшие историки! У сомалийцев были профессиональные поэты, которые ходили из деревни в деревню и пели песни, подобно средневековым миннезингерам и трубадурам. Лишь в исключительных случаях это были стихи о любви; обычно они посвящались физическому героизму, сражениям или отношениям родителей и детей. Здесь, из табличек с острова Пасхи, приводится плач отца, разлученного с дочерью из-за военных событий:

Парус моей дочери,

Их никогда не сломить силой чужих кланов;

Парус моей дочери,

Заговор Хонити!

Всегда побеждала во всех своих поединках,

Ее нельзя было заставить пить отравленную воду.

В обсидиановом стекле.

Сможет ли моя печаль когда-нибудь утихнуть.

Пока нас разделяют могучие моря?

О моя дочь, о моя дочь!

Это огромная и водная дорога

За которым я смотрю на горизонт,

Дочь моя, о дочь моя!

II. НАУКА

Истоки — Математика — Астрономия — Медицина — Хирургия

По мнению Герберта Спенсера, этого верховного эксперта в сборе доказательств post judicium, наука, как и письмо, началась со жрецов, зародилась в астрономических наблюдениях, регулировала религиозные праздники, хранилась в храмах и передавалась из поколения в поколение как часть клерикального наследия.23 Мы не можем сказать, поскольку и здесь начало ускользает от нас, и мы можем только предполагать. Возможно, наука, как и цивилизация в целом, началась с сельского хозяйства; геометрия, как следует из ее названия, была измерением почвы; а расчет урожая и времен года, потребовавший наблюдения за звездами и составления календаря, возможно, породил астрономию. Мореплавание развило астрономию, торговля — математику, а промышленное искусство заложило основы физики и химии.

Счет был, вероятно, одной из самых ранних форм речи, и во многих племенах он до сих пор представляет собой облегчающую простоту. Тасманийцы считают до двух: «Пармери, калабава, кардия» — то есть «один, два, много»; гуарани из Бразилии пошли дальше и сказали: «Раз, два, три, четыре, бесчисленно». У жителей Новой Голландии не было слов для обозначения трех или четырех; три они называли «два-один», четыре — «два-два». Туземцы Дамары не обменивали двух овец на четыре палки, но охотно обменивали, дважды подряд, одну овцу на две палки. Счет велся на пальцах, отсюда и десятичная система. Когда — видимо, через некоторое время — было достигнуто представление о двенадцати, это число стало любимым, потому что оно так приятно делится на пять из первых шести цифр; и родилась та двенадцатиричная система, которая упорно сохраняется в английских измерениях и сегодня: двенадцать месяцев в году, двенадцать пенсов в шиллинге, двенадцать единиц в дюжине, двенадцать дюжин в брутто, двенадцать дюймов в футе. Тринадцать, с другой стороны, отказалось делиться и навсегда стало неблаговидным и невезучим. Сложение пальцев на ногах привело к появлению понятия «двадцать» или «счет»; использование этой единицы в подсчетах сохранилось во французском quatre-vingt (четыре двадцатки) для восьмидесяти.24 Другие части тела служили эталонами измерения: рука — «пролет», большой палец — дюйм (во французском языке эти два слова одинаковы), локоть — «куб», рука — «элл», нога — «фут». В ранние времена к пальцам добавляли камешки, которые помогали при счете; сохранившиеся абакус и «маленький камень» (calculus), скрытый в слове calculate, показывают нам, насколько мал разрыв между простейшими и новейшими людьми. Торо тосковал по этой первобытной простоте и хорошо выразил повсеместно повторяющееся настроение: «Честному человеку вряд ли нужно считать больше, чем десять пальцев на руках, или, в крайнем случае, он может добавить пальцы на ногах, а остальное свалить в кучу. Я говорю: пусть наши дела будут как два или три, а не как сто или тысяча; вместо миллиона считайте полдюжины, а счета ведите на ногте большого пальца».25

Измерение времени по движениям небесных тел, вероятно, послужило началом астрономии; само слово «мера», как и слово «месяц» (и, возможно, слово «человек» — «измеритель»), восходит, по-видимому, к корню, обозначающему луну.26 Люди измеряли время по лунам задолго до того, как стали считать его по годам; солнце, как и отец, было сравнительно поздним открытием; даже сегодня Пасху отмечают по фазам луны. У полинезийцев был календарь из тринадцати месяцев, регулируемый луной; когда их лунный год слишком сильно отклонялся от череды времен года, они сбрасывали луну, и баланс восстанавливался.27 Но такое разумное использование небес было исключительным; астрология предшествовала астрономии и, возможно, переживет ее; простые души больше заинтересованы в предсказании будущего, чем в определении времени. Влияние звезд на характер и судьбу человека породило огромное количество суеверий, многие из которых процветают и в наши дни.* Возможно, это не суеверия, а лишь другой вид заблуждений, нежели наука.

Природный человек не формулирует физику, а лишь практикует ее; он не может проложить путь снаряда, но может хорошо прицелиться в стрелу; у него нет химических символов, но он с первого взгляда знает, какие растения являются ядом, а какие — пищей, и использует тонкие травы для исцеления недугов плоти. Возможно, здесь следует использовать другой род, ведь первыми врачами, вероятно, были женщины; не только потому, что они были естественными кормилицами мужчин, и не только потому, что они сделали акушерство, а не мздоимство, самой древней профессией, но и потому, что их более тесная связь с землей дала им лучшее знание растений и позволила им развить искусство медицины в отличие от магического колдовства жрецов. С древнейших времен и до тех пор, пока мы не вспомнили, исцелением занималась женщина. Только когда женщина не справлялась, первобытные больные прибегали к помощи знахаря и шамана.28

Удивительно, как много исцелений совершили первобытные врачи, несмотря на свои теории болезней.29 Этим простым людям болезнь представлялась как овладение телом чужеродной силой или духом — концепция, по сути, не отличающаяся от теории микробов, которая пронизывает медицину сегодня. Самым популярным методом лечения было магическое заклинание, которое должно было умилостивить злого духа или изгнать его. О том, насколько вечной является эта форма терапии, можно судить по истории о гадаринской свинье.29a Даже сейчас эпилепсия рассматривается многими как одержимость; некоторые современные религии предписывают формы экзорцизма для изгнания болезни, а молитва признается большинством живых людей как помощь таблеткам и лекарствам. Возможно, первобытная практика, как и современная, основывалась на целительной силе внушения. Трюки этих первых врачей были более драматичными, чем у их более цивилизованных преемников: они пытались отпугнуть одержимого демона, надевая страшные маски, накрываясь шкурами животных, крича, беснуясь, хлопая в ладоши, тряся погремушками и высасывая демона через полую трубку; как гласит старая пословица, «природа лечит болезнь, а средство развлекает пациента». Бразильские бороро подняли эту науку на более высокую ступень, заставив отца принять лекарство, чтобы вылечить больного ребенка; почти всегда ребенок выздоравливал.30

Наряду с лекарственными травами в обширной фармакопее первобытного человека мы находим целый ряд усыпляющих средств, предназначенных для облегчения боли или проведения операций. Такие яды, как кураре (так часто используемый на наконечниках стрел), и такие наркотики, как конопля, опиум и эвкалипт, старше истории; один из самых популярных анестетиков восходит к перуанскому использованию коки для этой цели. Картье рассказывает, как ирокезы лечили цингу корой и листьями болиголовой ели.31 Первобытная хирургия знала множество операций и инструментов. Роды проходили успешно, переломы и раны умело вправлялись и перевязывались.32 С помощью обсидиановых ножей, заточенных кремней или рыбьих зубов пускали кровь, дренировали абсцессы и скарифицировали ткани. Трепанация черепа практиковалась первобытными знахарями от древних перуанских индейцев до современных меланезийцев; у последних из каждых десяти операций в среднем было девять успешных, в то время как в 1786 году в парижской клинике Hôtel-Dieu эта же операция неизменно приводила к летальному исходу.33

Мы улыбаемся первобытному невежеству, с тревогой подчиняясь дорогостоящей терапии наших дней. Как писал доктор Оливер Уэнделл Холмс, всю жизнь занимавшийся врачеванием:

Нет ничего, что люди не сделали бы, нет ничего, что они не сделали бы, чтобы восстановить свое здоровье и спасти свою жизнь. Они подчинились тому, чтобы их наполовину топили в воде и наполовину душили газами, закапывали в землю по самые подбородки, прижигали раскаленными утюгами, как рабов на галерах, обжимали ножами, как тресковых рыб, втыкали в их плоть иглы, и разжигали костры на их коже, глотали всевозможные мерзости и платили за все это так, как будто быть обожженным и ошпаренным — дорогая привилегия, как будто волдыри — благословение, а пиявки — роскошь.34

III. АРТ

Значение красоты — Искусство — Первобытное чувство красоты — Роспись тела — Косметика — Татуировка — Шкарификация — Одежда — Орнаменты — Гончарное дело — Живопись — Скульптура — Архитектура — Танец — Музыка — Резюме первобытной подготовки к цивилизации

После пятидесяти тысяч лет существования искусства люди все еще спорят о его истоках в инстинкте и истории. Что такое красота? Почему мы восхищаемся ею? Почему мы стремимся ее создать? Поскольку здесь не место для психологических рассуждений, мы ответим кратко и неуверенно, что красота — это любое качество, которым объект или форма радуют зрителя. В первую очередь и изначально объект нравится созерцателю не потому, что он красив, а скорее он называет его красивым, потому что он ему нравится. Любой объект, удовлетворяющий желание, будет казаться красивым: для голодающего человека еда красива — Таис не красива. Объектом наслаждения может быть и сам созерцатель; в наших тайных сердцах ни одна другая форма не может быть столь прекрасной, как наша, а искусство начинается с украшения собственного изысканного тела. Или же объектом наслаждения может быть желанная вторая половинка; и тогда эстетическое-красивое-чувство приобретает интенсивность и креативность секса и распространяет ауру красоты на все, что касается любимой, — на все формы, которые ее напоминают, все цвета, которые ее украшают, радуют или говорят о ней, все украшения и одежды, которые ей идут, все формы и движения, которые напоминают о ее симметрии и грации. Или же приятная форма может быть желанным мужчиной; и из притяжения, которое здесь влечет хрупкость к поклонению силе, возникает то чувство возвышенности — удовлетворение в присутствии силы, — которое создает самое возвышенное искусство из всех. Наконец, сама природа — при нашем сотрудничестве — может стать и возвышенной, и прекрасной; Не только потому, что она имитирует и предполагает всю женскую нежность и всю мужскую силу, но и потому, что мы проецируем на нее наши собственные чувства и судьбы, нашу любовь к другим и к себе — восстанавливаем в ней сцены нашей юности, наслаждаемся ее тихим одиночеством как спасением от бури жизни, проживаем с ней почти человеческие сезоны зеленой юности, горячей зрелости, «плавной плодовитости» и холодного увядания и смутно осознаем ее как мать, которая дала нам жизнь и примет нас в нашей смерти.

Искусство — это создание красоты; это выражение мысли или чувства в форме, которая кажется прекрасной или возвышенной, а значит, вызывает в нас отголоски того первозданного восторга, который женщина дарит мужчине, а мужчина — женщине. Мыслью может быть любое постижение жизненного смысла, чувством — любое возбуждение или снятие жизненного напряжения. Форма может удовлетворять нас через ритм, который приятно совпадает с чередованием нашего дыхания, пульсацией нашей крови и величественными колебаниями зимы и лета, прилива и отлива, ночи и дня; или форма может радовать нас через симметрию, которая является статичным ритмом, обозначающим силу и напоминающим нам об упорядоченных пропорциях растений и животных, женщин и мужчин; Или она может радовать нас цветом, который оживляет дух или усиливает жизнь; или, наконец, форма может радовать нас правдивостью — потому что ее ясная и прозрачная имитация природы или реальности улавливает какую-то смертную прелесть растения или животного, или какой-то преходящий смысл обстоятельств, и сохраняет его для нашего томительного наслаждения или неторопливого понимания. Из этих многочисленных источников и происходят те благородные излишества жизни — песни и танцы, музыка и драма, керамика и живопись, скульптура и архитектура, литература и философия. Ведь что такое философия, как не искусство — еще одна попытка придать «значимую форму» хаосу опыта?

Если чувство красоты не сильно в примитивном обществе, то, возможно, потому, что отсутствие задержки между сексуальным желанием и его удовлетворением не дает времени для воображаемого увеличения объекта, которое так сильно подчеркивает его красоту. Примитивный мужчина редко думает о выборе женщины из-за того, что мы называем ее красотой; он скорее думает об ее полезности и никогда не мечтает отвергнуть невесту-крепышку из-за ее уродства. Индейский вождь, когда его спросили, какая из его жен самая красивая, извинился за то, что никогда не задумывался над этим вопросом. «Их лица, — сказал он со зрелой мудростью франклина, — могут быть более или менее красивыми, но в других отношениях женщины все одинаковы». Там, где чувство красоты присутствует в первобытном человеке, оно иногда ускользает от нас, так как сильно отличается от нашего собственного. «Все известные мне негритянские расы, — говорит Рейхард, — считают красивой женщину, которая не зажата в талии и когда тело от подмышек до бедер имеет одинаковую ширину — «как лестница», — говорит негр с побережья». Слоновьи уши и нависающий живот — женское очарование для некоторых африканских мужчин; и во всей Африке именно толстая женщина считается самой красивой. В Нигерии, пишет Мунго Парк, «полнота и красота кажутся терминами почти синонимами. Женщина даже с умеренными притязаниями должна быть такой, которая не может ходить без раба под каждой рукой, чтобы поддержать ее; а совершенная красота — это груз для верблюда». «Большинство дикарей, — говорит Брифо, — отдают предпочтение тому, что мы должны считать одной из самых неприглядных черт женской фигуры, а именно длинным, свисающим грудям».35 «Хорошо известно, — говорит Дарвин, — что у многих женщин-готтентотов задняя часть тела выступает удивительным образом…; и сэр Эндрю Смит уверен, что эта особенность вызывает большое восхищение у мужчин. Однажды он увидел женщину, которая считалась красавицей, и у нее была так сильно развита задняя часть тела, что, сидя на ровном месте, она не могла подняться, и ей приходилось толкать себя, пока она не подходила к склону. По словам Бертона, сомалийские мужчины выбирают себе жен, выстраивая их в ряд и выбирая ту, которая выступает дальше всех на терге. Ничто не может быть более ненавистным для негра, чем противоположная форма».36

В самом деле, весьма вероятно, что естественный мужчина думает о красоте в терминах себя, а не женщины; искусство начинается дома. Первобытные мужчины равны современным мужчинам в тщеславии, как бы невероятно это ни казалось женщинам. Среди простых народов, как и среди животных, именно мужчина, а не женщина, наносит украшения и уродует свое тело ради красоты. В Австралии, говорит Бонвик, «украшения почти полностью монополизированы мужчинами»; так же обстоит дело в Меланезии, Новой Гвинее, Новой Каледонии, Новой Британии, Новом Ганновере и среди североамериканских индейцев.37 В некоторых племенах украшению тела уделяется больше времени, чем любому другому делу в течение дня.38 По-видимому, первой формой искусства является искусственная раскраска тела — иногда для привлечения женщин, иногда для устрашения врагов. Австралийский туземец, как и последняя американская красавица, всегда носил с собой запас белой, красной и желтой краски, чтобы время от времени подкрашивать свою красоту; а когда запас грозил закончиться, он предпринимал дальние и опасные экспедиции, чтобы возобновить его. В обычные дни он довольствовался несколькими пятнами краски на щеках, плечах и груди, но в праздничные дни он чувствовал себя позорно обнаженным, если все его тело не было раскрашено.39

В некоторых племенах мужчины оставляли за собой право раскрашивать тело, в других замужним женщинам запрещалось красить шею.40 Но женщины недолго осваивали древнейшее из искусств — косметику. Когда капитан Кук отдыхал в Новой Зеландии, он заметил, что у его моряков, когда они возвращались после приключений на берег, были искусственные красные или желтые носы; к ним прилипала краска туземных хелен.41 Женщины феллаты из Центральной Африки тратили по несколько часов в день на свой туалет: они делали пальцы рук и ног фиолетовыми, обмахивая их на ночь листьями хны; они окрашивали зубы попеременно синей, желтой и фиолетовой краской; они красили волосы индиго и подкрашивали веки сульфуретом сурьмы.42 Каждая леди бонго носила в своем портфеле пинцет для выщипывания ресниц и бровей, заколки в форме ланцета, кольца и колокольчики, пуговицы и застежки.43

Первобытная душа, как и у грека-периклеянина, была озабочена преходящестью живописи и придумала татуировку, скарификацию и одежду как более постоянные украшения. Женщины, как и мужчины, во многих племенах подчинялись красящей игле и безропотно переносили даже татуировку губ. В Гренландии матери рано татуировали своих дочерей, чтобы поскорее выдать их замуж.44 Однако чаще всего татуировка сама по себе считалась недостаточно заметной или впечатляющей, и многие племена на всех континентах наносили на свою плоть глубокие шрамы, чтобы сделать себя более милыми для своих собратьев или более устрашающими для своих врагов. По словам Теофиля Готье, «не имея одежды для вышивки, они вышивали свои шкуры».45 Кремни или раковины мидий резали плоть, и часто в рану клали шарик земли, чтобы увеличить шрам. Аборигены Торресова пролива носили огромные шрамы, как эполеты; абеокуты резали себя, чтобы получить шрамы, имитирующие ящериц, аллигаторов или черепах.46 «Нет ни одной части тела, — говорит Георг, — которая не была бы усовершенствована, украшена, обезображена, раскрашена, отбелена, татуирована, реформирована, растянута или сжата из тщеславия или желания украсить ее».47 Ботокудос получили свое название от пробки (ботоке), которую они вставляли в нижнюю губу и уши на восьмом году жизни и неоднократно заменяли более крупной пробкой, пока отверстие не достигало четырех дюймов в диаметре.48 Женщины-хоттентоты тренировали малые половые губы, чтобы они достигали огромной длины, и в конце концов получался «фартук хоттентота», которым так восхищались их мужчины.49 Кольца в ушах и носу были непременным атрибутом; аборигены Гипсленда верили, что тот, кто умрет без кольца в носу, будет испытывать ужасные мучения в следующей жизни.50 Все это очень варварски, говорит современная леди, сверля уши для колец, крася губы и щеки, подщипывая брови, подкрашивая ресницы, пудря лицо, шею и руки и сжимая ноги. Татуированный моряк с превосходным сочувствием говорит о «дикарях», которых он знал; а студент-континенталист, ужасающийся первобытным увечьям, демонстрирует свои почетные шрамы.

Одежда, очевидно, изначально была украшением, сексуальным сдерживающим фактором или очарованием, а не средством защиты от холода или стыда.51 У кимвров была привычка кататься на санях по снегу голышом.52 Когда Дарвин, жалея наготу фуэгийцев, дал одному из них красную ткань для защиты от холода, туземец разорвал ее на полосы, которые он и его спутники затем использовали в качестве украшений; как сказал о них Кук в свое время, они «довольствуются тем, что голые, но стремятся быть красивыми».53 Подобным образом дамы с Ориноко резали на лоскуты материалы, которые давали им отцы-иезуиты для одежды; они носили сделанные таким образом ленты на шее, но настаивали, что «им было бы стыдно носить одежду».54 Один старый автор описывает бразильских туземцев как обычно голых и добавляет: «Теперь некоторые носят одежду, но так мало ее ценят, что носят ее скорее по моде, чем из соображений честности, и потому, что им приказано носить ее;…как хорошо видно по некоторым, которые иногда приезжают за границу в одежде, не доходящей до пупка, без всего остального, или другие носят на голове только чепец, а другую одежду оставляют дома».55 Когда одежда стала чем-то большим, чем просто украшением, она служила отчасти для обозначения семейного положения верной жены, отчасти для подчеркивания форм и красоты женщины. По большей части первобытные женщины требовали от одежды того же, что и женщины более позднего времени — не того, чтобы она полностью прикрывала их наготу, а того, чтобы она усиливала или подчеркивала их прелести. Меняется все, кроме женщины и мужчины.

С самого начала оба пола предпочитали украшения одежде. Примитивная торговля редко имеет дело с предметами первой необходимости; обычно она ограничивается предметами украшения или игры.56 Украшения — один из древнейших элементов цивилизации; в гробницах возрастом двадцать тысяч лет были найдены раковины и зубы, нанизанные на ожерелья.57 Из простого начала такие украшения вскоре достигли впечатляющих размеров и стали играть возвышенную роль в жизни. Женщины племени галла носили кольца весом до шести фунтов, а некоторые женщины племени динка носили украшения весом в полсотни фунтов. Одна африканская красавица носила медные кольца, которые раскалялись на солнце, так что ей приходилось нанимать слугу, чтобы тот затенял или обдувал ее. Королева вабунийцев в Конго носила медный ошейник весом в двадцать фунтов; ей приходилось то и дело ложиться, чтобы отдохнуть. Бедные женщины, которым так не повезло, что у них были только легкие украшения, старательно подражали тем, кто носил огромное бремя бедизайнмента.58

Первый источник искусства, таким образом, сродни демонстрации цветов и оперения самца животного в период спаривания; он лежит в желании украсить и облагородить тело. И подобно тому, как самолюбие и супружеская любовь, переполняясь, изливают избыток своих привязанностей на природу, так и импульс к украшению переходит от личного к внешнему миру. Душа стремится выразить свои чувства объективными способами, через цвет и форму; искусство по-настоящему зарождается, когда люди берутся украшать вещи. Возможно, первым внешним средством его выражения было гончарное дело. Гончарный круг, как и письменность и государство, принадлежит к историческим цивилизациям; но даже без него первобытные люди — точнее, женщины — возвели это древнее ремесло в искусство и добились с помощью глины, воды и ловких пальцев удивительной симметрии форм; посмотрите на керамику, созданную баронгами из Южной Африки,59 или индейцы Пуэбло.60

Когда гончар наносил цветные узоры на поверхность сформированного им сосуда, он создавал искусство росписи. В первобытных руках живопись еще не стала самостоятельным искусством; она существует как дополнение к гончарному и скульптурному искусству. Природные люди делали краски из глины, а андаманцы изготавливали масляные краски, смешивая охру с маслами или жирами.61 Такие краски использовались для украшения оружия, орудий труда, ваз, одежды и зданий. Многие охотничьи племена Африки и Океании рисовали на стенах своих пещер или на соседних скалах яркие изображения животных, которых они искали во время охоты.62

Скульптура, как и живопись, вероятно, обязана своим происхождением гончарному искусству: гончар обнаружил, что может лепить не только предметы обихода, но и имитационные фигурки, которые могут служить магическими амулетами, а затем и сами по себе красивыми вещами. Эскимосы вырезали из рогов карибу и моржовой слоновой кости фигурки животных и людей.63 И снова первобытный человек стремился обозначить свою хижину, тотемный столб или могилу каким-нибудь изображением, которое указывало бы на объект поклонения или умершего человека; сначала он вырезал на столбе только лицо, потом голову, потом весь столб; и через это сыновнее обозначение могил скульптура превратилась в искусство.64 Так древние жители острова Пасхи увенчали огромными монолитными статуями склепы своих умерших; там были найдены десятки таких статуй, многие из них высотой в двадцать футов; некоторые, ныне лежащие в руинах, были, по-видимому, шестидесяти футов высотой.

Как зародилась архитектура? Вряд ли мы можем применить столь величественный термин к строительству первобытной хижины, ведь архитектура — это не просто строительство, а красивое строительство. Она зародилась, когда мужчина или женщина впервые задумались о жилище не только с точки зрения внешнего вида, но и с точки зрения использования. Вероятно, это стремление придать красоту или возвышенность строению было направлено сначала на могилы, а не на дома; в то время как памятный столб превратился в скульптуру, гробница выросла в храм. Ведь для первобытного мышления мертвые были более важными и могущественными, чем живые; кроме того, мертвые могли оставаться на одном месте, в то время как живые слишком часто скитались, чтобы оправдать возведение постоянных домов.

Уже в ранние времена, и, вероятно, задолго до того, как он задумался о резьбе по дереву или строительстве гробниц, человек находил удовольствие в ритме и начал развивать крики и вопли, покряхтывание и прихорашивание животных в песни и танцы. Возможно, как и животное, он запел раньше, чем научился говорить,65 и танцевал так же рано, как и пел. Действительно, ни одно искусство так не характеризовало и не выражало первобытного человека, как танец. Он развил его от первобытной простоты до сложности, не имеющей себе равных в цивилизации, и варьировал его в тысяче форм. Великие праздники племен отмечались в основном общинными и индивидуальными танцами; великие войны открывались боевыми шагами и песнопениями; великие религиозные церемонии представляли собой смешение песен, драмы и танца. То, что сейчас кажется нам формами игры, для ранних людей, вероятно, было серьезным делом; они танцевали не только для самовыражения, но и для того, чтобы сделать предложение природе или богам; например, периодическое побуждение к обильному размножению осуществлялось в основном через гипноз танца. Спенсер выводил танец из ритуала приветствия победоносного вождя, вернувшегося домой после войны; Фрейд выводил его из естественного выражения чувственного желания и групповой техники эротической стимуляции; если с такой же узостью утверждать, что танец родился из священных обрядов и мумий, а затем объединить эти три теории в одну, то можно получить столь же определенную концепцию происхождения танца, какой мы можем достигнуть сегодня.

От танца, как мы полагаем, произошли инструментальная музыка и драма. Создание такой музыки, по-видимому, возникло из желания обозначить и подчеркнуть звуком ритм танца, а также усилить пронзительными или ритмичными нотами возбуждение, необходимое для патриотизма или деторождения. Инструменты были ограничены по диапазону и возможностям, но почти бесконечны по разнообразию: туземная изобретательность исчерпывала себя в создании рогов, труб, гонгов, тамтамов, хлопушек, погремушек, кастаньет, флейт и барабанов из рога, кожи, раковин, слоновой кости, латуни, меди, бамбука и дерева; она украшала их искусной резьбой и раскраской. Натянутая струна смычка стала основой для сотни инструментов — от примитивной лиры до скрипки Страдивари и современного фортепиано. Среди племен возникли профессиональные певцы, как и профессиональные танцоры; были разработаны неясные гаммы, преимущественно минорные.66

Соединив музыку, песню и танец, «дикарь» создал для нас драму и оперу. Ведь первобытный танец часто был посвящен мимикрии; он имитировал, проще говоря, движения животных и людей, и переходил к мимическому исполнению действий и событий. Так, некоторые австралийские племена устраивали сексуальный танец вокруг ямы, украшенной кустарником, изображающим вульву, и после экстатических и эротических жестов и вышагиваний символически бросали в яму свои копья. Северо-западные племена того же острова разыгрывали драму смерти и воскресения, отличающуюся лишь простотой от средневековых мистерий и современных пьес Страстей: танцоры медленно опускались на землю, прятали головы под ветвями, которые несли, и имитировали смерть; затем, по знаку своего вождя, они резко поднимались в диком триумфальном пении и танце, возвещающем о воскресении души.67 Подобным образом тысячи форм пантомимы описывали события, значимые для истории племени, или действия, важные в жизни отдельного человека. Когда ритм исчез из этих представлений, танец перешел в драму, и родилась одна из величайших форм искусства.

Таким образом, доцивилизованные люди создавали формы и основы цивилизации. Оглядываясь назад, на этот краткий обзор первобытной культуры, мы находим все элементы цивилизации, кроме письменности и государства. Здесь придуманы все способы экономической жизни: охота и рыболовство, скотоводство и земледелие, транспорт и строительство, промышленность, торговля и финансы. Организуются все простейшие структуры политической жизни: клан, семья, деревенская община, племя; свобода и порядок — эти враждебные центры, вокруг которых вращается цивилизация, — находят свое первое согласование и примирение; зарождается закон и справедливость. Закладываются основы морали: обучение детей, регулирование полов, привитие чести и порядочности, манер и верности. Закладываются основы религии, а ее надежды и ужасы применяются для поощрения нравов и укрепления группы. Речь развивается в сложные языки, появляются медицина и хирургия, делаются скромные зачатки в науке, литературе и искусстве. В целом это картина удивительного созидания, восстания формы из хаоса, открытия одного пути за другим от животного к мудрецу. Без этих «дикарей» и их сто тысяч лет экспериментов и поисков цивилизация не могла бы возникнуть. Мы почти всем обязаны им — как удачливая и, возможно, деградирующая молодежь наследует средства к культуре, безопасности и легкости через долгий труд неграмотных предков.

ДОИСТОРИЧЕСКОГО ЧЕЛОВЕКА

ТИПЫ И КУЛЬТУРЫ

ГЛАВА VI. Доисторические истоки цивилизации

I. ПАЛЕОЛИТИЧЕСКАЯ КУЛЬТУРА

Цель предыстории — романтика археологии

Но мы не совсем точно выразились; эти примитивные культуры, которые мы набросали в качестве средства изучения элементов цивилизации, не обязательно были предками нашей собственной; насколько нам известно, они могут быть вырожденными остатками более высоких культур, которые пришли в упадок, когда человеческое руководство переместилось вслед за отступающими льдами из тропиков в северный умеренный пояс. Мы пытались понять, как возникает и формируется цивилизация в целом; нам еще предстоит проследить доисторический период.* истоки нашей собственной цивилизации. Теперь мы хотим вкратце расспросить — ведь это область, которая только граничит с нашей целью, — о том, какими шагами человек до истории готовился к цивилизациям истории: как человек из джунглей или пещеры стал египетским архитектором, вавилонским астрономом, древнееврейским пророком, персидским правителем, греческим поэтом, римским инженером, индуистским святым, японским художником и китайским мудрецом. Мы должны пройти путь от антропологии через археологию к истории.

По всей земле искатели копаются в земле: кто-то в поисках золота, кто-то серебра, кто-то железа, кто-то угля; многие из них — в поисках знаний. С какой странной суетой люди извлекают палеолитические орудия труда с берегов Соммы, изучают с напряженными шеями яркие росписи на потолках доисторических пещер, раскапывают античные черепа в Чоу-Коу-Тьене, открывают погребенные города Мохенджо-Даро или Юкатана, вынося в корзинах-тележках обломки из проклятых египетских гробниц, поднимая из пыли дворцы Миноса и Приама, вскрывая руины Персеполиса, зарываясь в почву Африки в поисках остатков Карфагена, извлекая из джунглей величественные храмы Ангкора! В 1839 году Жак Буше де Пертес нашел первые кремни каменного века в Аббевиле, во Франции; течение девяти лет мир смеялся над ним как над дурачком. В 1872 году Шлиман на свои деньги, почти своими руками, раскопал самый молодой из многочисленных городов Трои; но весь мир недоверчиво улыбался. Никогда ни один век не был так заинтересован в истории, как тот, что последовал за путешествием молодого Шампольона с молодым Наполеоном в Египет (1796); Наполеон вернулся с пустыми руками, но Шампольон вернулся со всем Египтом, прошлым и нынешним, в его руках. С тех пор каждое поколение открывало новые цивилизации или культуры и все дальше и дальше отодвигало границы познания человеком своего развития. В нашем убийственном роду нет ничего прекраснее, чем это благородное любопытство, эта неугомонная и безрассудная страсть к пониманию.

1. Люди древнего каменного века

Геологический фон — Палеолитические типы

Чтобы изложить наши знания и скрыть наше незнание о первобытном человеке, были написаны огромные тома. Мы оставляем другим наукам, обладающим богатым воображением, задачу описать людей старого и нового каменного века; наша задача — проследить вклад этих «палеолитических» и «неолитических» культур в нашу современную жизнь.

На фоне этой истории мы должны представить себе Землю, значительно отличающуюся от той, что терпит нас сегодня: Землю, предположительно содрогающуюся от периодических оледенений, которые на протяжении тысячелетий делали наши ныне умеренные зоны арктическими и нагромождали такие горные массивы, как Гималаи, Альпы и Пиренеи, перед плугом наступающего льда.* Если принять шаткие теории современной науки, то существо, которое стало человеком, научившись говорить, было одним из адаптирующихся видов, выживших в те замороженные века. В межледниковье, когда лед отступал (и, насколько нам известно, задолго до этого), этот странный организм открыл огонь, развил искусство обработки камня и кости в оружие и инструменты и тем самым проложил путь к цивилизации.

Были найдены различные останки, которые — с учетом последующих корректировок — приписываются этому доисторическому человеку. В 1929 году молодой китайский палеонтолог В. К. Пэй обнаружил в пещере Чоу Ку Тьен, расположенной в тридцати семи милях от Пейпинга, череп, признанный человеческим такими экспертами, как аббат Брейль и Г. Эллиот Смит. Рядом с черепом были найдены следы огня и камни, очевидно, обработанные в качестве орудий труда; но вперемешку с этими признаками человеческой деятельности были найдены кости животных, которые, по общему мнению, относятся к раннеплейстоценовой эпохе, миллион лет назад.3 Этот череп из Пекина, по общему мнению, является самой древней человеческой окаменелостью, известной нам; а найденные вместе с ним орудия труда — первыми человеческими артефактами в истории. В Пилтдауне, в Сассексе, Англия, Доусон и Вудворд нашли в 1911 году несколько фрагментов, возможно, человеческих, которые теперь известны как «пилтдаунский человек», или Eoanthropus (человек рассвета); датировки, приписываемые ему, варьируются от 1 000 000 до 125 000 лет до н. э. Подобные неопределенности связаны с черепом и бедренными костями, найденными на Яве в 1891 году, и челюстной костью, найденной в 1907 году близ Гейдельберга. Самые ранние ископаемые останки человека были обнаружены в Неандертале, недалеко от Дюссельдорфа, Германия, в 1857 году; они датируются, очевидно, 40 000 лет до нашей эры и настолько похожи на человеческие останки, найденные в Бельгии, Франции и Испании, и даже на берегах Галилейского моря, что целая раса «неандертальцев» была представлена как населяющая Европу примерно за сорок тысячелетий до нашей эры. Они были низкорослыми, но объем их черепа составлял 1600 кубических сантиметров, что на 200 больше, чем у нас.4

Эти древние обитатели Европы, по-видимому, были вытеснены примерно за 20 000 лет до н. э. новой расой, названной кроманьонской, после обнаружения ее останков (1868 г.) в гроте с таким названием в регионе Дордонь на юге Франции. Обильные останки подобного типа и возраста были извлечены из земли в различных точках Франции, Швейцарии, Германии и Уэльса. Они свидетельствуют о том, что это были люди огромной силы и роста, от пяти футов десяти дюймов до шести футов четырех дюймов, а объем черепа составлял от 1590 до 1715 кубических сантиметров.5 Как и неандертальцы, кроманьонцы известны нам как «пещерные люди», потому что их останки находят в пещерах; но нет никаких доказательств, что они были их единственным местом обитания; возможно, это опять же шутка времени, что только те из них, кто жил в пещерах или умер в них, передали свои кости археологам. Согласно современной теории, эта великолепная раса пришла из Центральной Азии через Африку в Европу по сухопутным мостам, которые, как предполагается, соединяли тогда Африку с Италией и Испанией.6 Распространение их окаменелостей позволяет предположить, что они вели войну с неандертальцами за обладание Европой на протяжении многих десятилетий, возможно, столетий; столь же древним является конфликт между Германией и Францией. В любом случае, неандертальский человек исчез; кроманьонец выжил, стал главным прародителем современного западного европейца и заложил основы той цивилизации, которую мы наследуем сегодня.

Культурные остатки этих и других европейских типов древнекаменного века были разделены на семь основных групп, в зависимости от местонахождения самых ранних или основных находок во Франции. Все они характеризуются использованием неполированных каменных орудий. Первые три сформировались в нестабильный промежуток между третьим и четвертым оледенениями.

I. Дочелийская культура или индустрия, датируемая примерно 125 000 лет до н. э.: большинство кремней, найденных в этом низком слое, дают мало свидетельств обработки, и, похоже, использовались (если вообще использовались) так, как их предоставила природа; но наличие многих камней формы, подходящей для кулака, и в некоторой степени обтесанных и заостренных, дает дочелийскому человеку предположительную честь сделать первый известный инструмент европейского человека — coup-de-poing, или камень «удара кулаком».

II. Культура Челлеан, около 100 000 лет до н. э., усовершенствовала этот инструмент, сделав его грубым с обеих сторон, придав ему форму миндаля и лучше приспособив к руке.

III. Ашельская культура, возникшая около 75 000 лет до н. э., оставила множество останков в Европе, Гренландии, Соединенных Штатах, Канаде, Мексике, Африке, на Ближнем Востоке, в Индии и Китае; она не только довела пикировку до большей симметрии и остроты, но и произвела огромное разнообразие специальных инструментов — молотков, наковален, скребков, рубанков, наконечников стрел, копий и ножей; уже сейчас можно видеть картину оживленной человеческой промышленности.

IV. Мустьерская культура встречается на всех континентах, в особой связи с останками неандертальского человека, около 40 000 лет до н. э. Среди этих кремней переворот-де-поинг встречается сравнительно редко, как нечто уже древнее и вытесненное. Орудия формировались из крупной отдельной чешуйки, более легкой, острой и фигурной, чем прежде, и искусными руками с давними традициями ремесла. Выше в плейстоценовых слоях южной Франции встречаются остатки

V. Ауриньякская культура, около 25 000 лет до н. э., первая из послеледниковых индустрий и первая известная культура кроманьонца. К каменным орудиям добавились костяные — булавки, наковальни, полиры и т. д.; появилось искусство в виде грубых гравюр на скалах или простых рельефных статуэток, в основном изображающих обнаженных женщин.7 На более высокой стадии развития кроманьонцев

VI. Солютрейская культура появляется около 20 000 лет до н. э. во Франции, Испании, Чехословакии и Польше: к инструментам и оружию ауриньякского времени добавились острия, рубанки, сверла, пилы, копья и копья; из кости стали делать тонкие острые иглы, многие орудия вырезали из оленьего рога, а на рогах оленей иногда гравировали фигуры животных, заметно превосходящие ауриньякское искусство. Наконец, на пике развития кроманьонцев,

VII. Магдаленская культура появляется по всей Европе около 16 000 лет до н. э.; в промышленности она характеризуется большим ассортиментом тонкой утвари из слоновой кости, кости и рога, кульминацией которой являются скромные, но совершенные иглы и булавки; в искусстве это эпоха рисунков Альтамиры, наиболее совершенных и тонких достижений кроманьонского человека.

Благодаря этим культурам древнего каменного века доисторический человек заложил основы тех ремесел, которые оставались частью европейского наследия вплоть до промышленной революции. Их передача классическим и современным цивилизациям была облегчена широким распространением палеолитических производств. Череп и наскальные рисунки, найденные в Родезии в 1921 году, кремни, обнаруженные в Египте де Морганом в 1896 году, палеолитические находки Сетон-Карра в Сомалиленде, отложения древнего каменного века в бассейне Фаюма,* и культура Стилл-Бей в Южной Африке указывают на то, что Темный континент пережил примерно те же доисторические периоды развития искусства обтесывания камня, которые мы описали в Европе;8 Возможно, действительно, квазиавриньякские останки в Тунисе и Алжире укрепляют гипотезу об африканском происхождении или точке остановки кроманьонской расы, а значит, и европейского человека.9 Орудия эпохи палеолита были откопаны в Сирии, Индии, Китае, Сибири и других регионах Азии;10 Эндрюс и его предшественники-иезуиты наткнулись на них в Монголии;11 Скелеты неандертальцев и мустьерско-авриньякские кремни в большом количестве были извлечены в Палестине; и мы видели, как самые древние из известных человеческих останков и орудий труда были недавно обнаружены вблизи Пейпинга. В Небраске были обнаружены костяные орудия, которые некоторые патриотически настроенные авторитеты отнесли бы к 500 000 г. до н. э.; в Оклахоме и Нью-Мексико были найдены наконечники стрел, которые, как уверяют их находчики, были изготовлены в 350 000 г. до н. э. Так обширен мост, по которому доисторический человек передал основы цивилизации историческому человеку.

2. Искусство древнего каменного века

Инструменты — Огонь — Живопись — Скульптура

Если теперь мы подведем итог орудиям, созданным палеолитическим человеком, то получим более четкое представление о его жизни, чем если бы мы дали волю своей фантазии. Естественно, что первым орудием был камень в кулаке; многие животные могли бы научить этому человека. Так камень, острый с одного конца и круглый с другого, чтобы поместиться в ладони, стал для первобытного человека молотком, топором, долотом, скребком, ножом и пилой; и по сей день слово «молоток» этимологически означает «камень».12 Постепенно эти специфические инструменты выделились из единой однородной формы: в рукоятке проделывали отверстия, в пилу вставляли зубья, ветви с наконечником делали кирку, стрелу или копье. Камень-скребок, имевший форму раковины, стал лопатой или мотыгой; камень с шероховатой поверхностью — напильником; камень в праще — боевым оружием, пережившим даже классическую античность. Если взять кость, дерево и слоновую кость, а также камень, то палеолитический человек изготавливал себе разнообразное оружие и инструменты: полиры, ступки, топоры, рубанки, скребки, сверла, лампы, ножи, долота, рубила, копья, наковальни, граверы, кинжалы, рыболовные крючки, гарпуны, клинья, шилья, булавки и, несомненно, многое другое.14 Каждый день он натыкался на новые знания, и иногда ему хватало смекалки, чтобы развить свои случайные открытия в целенаправленные изобретения.

Но его великим достижением стал огонь. Дарвин указывал на то, что раскаленная лава вулканов могла научить людей искусству огня; согласно Эсхилу, Прометей создал его, воспламенив стебель нарты в горящем кратере вулкана на острове Лемнос.15 Среди останков неандертальцев мы находим кусочки древесного угля и обугленные кости; таким образом, искусственному огню не менее 40 000 лет.16 Кроманьонец выточил каменные чаши для хранения жира, который он сжигал, чтобы получить свет: лампа, таким образом, также имеет значительный возраст. Предположительно, именно огонь позволил человеку противостоять угрозе холода со стороны наступающих льдов; огонь позволил ему спать на земле по ночам, поскольку животные боялись этого чуда так же сильно, как первобытные люди поклонялись ему; огонь победил темноту и положил начало ослаблению страха, который является одной из золотых нитей в не совсем золотой паутине истории; огонь, который создал старое и благородное искусство приготовления пищи, расширив рацион человека на тысячу продуктов, несъедобных прежде; огонь, который привел, наконец, к сплавлению металлов, и единственному реальному прогрессу в технологии со времен кроманьонцев до промышленной революции.17

Как ни странно, и словно в подтверждение слов Готье о том, что сильное искусство переживет императоров и государства, самые яркие реликвии палеолитического человека — это фрагменты его искусства. Шестьдесят лет назад сеньор Марселино де Саутуола обнаружил большую пещеру в своем поместье в Альтамире, на севере Испании. Тысячи лет вход в нее был герметично закрыт упавшими камнями, естественным образом сцементированными сталагмитовыми отложениями. Взрывы при строительстве нового здания случайно открыли вход. Три года спустя Саутуола исследовал пещеру и заметил на стенах любопытные знаки. Однажды его сопровождала маленькая дочь. Не будучи вынужденной, как ее отец, опускаться, проходя по пещере, она могла смотреть вверх и наблюдать за потолком. Там она увидела неясные очертания огромного бизона, великолепно раскрашенного и нарисованного. При ближайшем рассмотрении на потолке и стенах было обнаружено множество других рисунков. Когда в 1880 году Саутуола опубликовал свой отчет об этих наблюдениях, археологи встретили его с добродушным скептицизмом. Некоторые оказали ему честь, отправившись на осмотр рисунков, и лишь затем объявили их подделкой мистификатора. В течение тридцати лет сохранялось это вполне обоснованное недоверие. Затем обнаружение других рисунков в пещерах, которые принято считать доисторическими (судя по содержанию в них неполированных кремневых орудий и полированной слоновой кости и костей), подтвердило суждение Саутуолы; но теперь Саутуола был мертв. В Альтамиру приехали геологи и с единодушием ретроспективного взгляда засвидетельствовали, что сталагмитовое покрытие на многих рисунках — это отложения палеолита.18 По общему мнению, рисунки из Альтамиры и большая часть дошедшего до нас доисторического искусства относятся к Магдаленской культуре, около 16 000 лет до н. э.19 Рисунки более позднего времени, но все еще относящиеся к древнекаменному веку, были найдены во многих пещерах Франции.*

Чаще всего объектами этих рисунков являются животные — олени, мамонты, лошади, кабаны, медведи и т. д.; предположительно, они были диетической роскошью, а значит, излюбленными объектами погони. Иногда в животных втыкают стрелы; по мнению Фрейзера и Рейнаха, это были магические изображения, которые должны были привести животное во власть и в желудок художника или охотника.20 Возможно, это было обычное искусство, нарисованное с чистой радостью эстетического творчества; для целей магии должно было хватить самого грубого изображения, в то время как эти картины часто настолько изысканны, сильны и искусны, что наводят на невеселую мысль, что искусство, по крайней мере в этой области, не сильно продвинулось вперед за долгий период человеческой истории. Здесь жизнь, действие, благородство, переданные в подавляющем большинстве случаев одной-двумя смелыми линиями; здесь один мазок (или это от того, что другие поблекли?) создает живого, заряженного зверя. Сохранится ли «Тайная вечеря» Леонардо или «Успение» Эль Греко через двадцать тысяч лет так же хорошо, как эти картины кроманьонцев?

Живопись — сложное искусство, предполагающее много веков умственного и технического развития. Если принять существующую теорию (а это всегда опасно), живопись развилась из скульптуры, пройдя путь от круглой резьбы к барельефу и затем к простому контуру и раскраске; живопись — это скульптура минус измерение. Промежуточное доисторическое искусство хорошо представлено удивительно ярким барельефом лучника (или копьеносца) на ауриньякских скалах в Лаусселе во Франции.21 В пещере в Арьеже (Франция) Луи Бегуэн обнаружил, среди прочих магдаленских реликвий, несколько декоративных рукояток, вырезанных из оленьих рогов; одна из них — зрелой и превосходной работы, как будто за этим искусством стоят уже многие поколения традиций и развития. По всему доисторическому Средиземноморью — в Египте, на Крите, в Италии, Франции и Испании — найдено бесчисленное множество фигурок маленьких толстых женщин, которые свидетельствуют либо о поклонении материнству, либо об африканском представлении о красоте. Каменные статуи дикой лошади, северного оленя и мамонта были обнаружены в Чехословакии, среди останков, которые неопределенно относят к 30 000 году до нашей эры.22

Вся интерпретация истории как прогресса рушится, когда мы принимаем во внимание, что эти статуи, барельефы и картины, как бы многочисленны они ни были, могут быть лишь бесконечно малой долей искусства, которое выражало или украшало жизнь первобытного человека. То, что осталось, найдено в пещерах, где стихии в какой-то мере были защищены от воздействия; из этого не следует, что доисторические люди были художниками только тогда, когда находились в пещерах. Они могли вырезать так же тщательно и повсеместно, как японцы, и создавать статуи в таком же изобилии, как греки; они могли расписывать не только камни в своих пещерах, но и текстиль, дерево, все — кроме самих себя. Они могли создавать шедевры, намного превосходящие сохранившиеся фрагменты. В одном гроте была обнаружена трубка, сделанная из костей северного оленя и наполненная пигментом;23 В другом гроте была найдена каменная палитра, на которой, несмотря на двести веков, сохранилась красная охристая краска.24 Судя по всему, искусство было высоко развито и широко практиковалось восемнадцать тысяч лет назад. Возможно, среди палеолитических людей существовал класс профессиональных художников; возможно, в менее респектабельных пещерах голодали богемцы, обличавшие коммерческую буржуазию, замышлявшие гибель академий и подделывавшие антиквариат.

II. НЕОЛИТИЧЕСКАЯ КУЛЬТУРА

Кухня — Мидденс — Озерные жители — Приход земледелия — Приручение животных — Технологии — Неолитическое ткачество — Гончарное строительство — Транспортировка — Религия — Наука — Резюме доисторической подготовки к цивилизации

За последние сто лет во Франции, на Сардинии, в Португалии, Бразилии, Японии и Маньчжурии, но прежде всего в Дании, где они получили странное название «Кухонные горницы» (Kjokken-möddinger), под которым эти древние кучи теперь общеизвестны. Эти мусорные кучи состоят из раковин, особенно устриц, мидий и барвинка; из костей различных сухопутных и морских животных; из инструментов и оружия из рога, кости и неполированного камня; из минеральных остатков — древесного угля, пепла и битой керамики. Эти неприглядные реликвии, очевидно, являются признаками культуры, сформировавшейся примерно в восьмом тысячелетии до нашей эры — позже, чем настоящий палеолит, и еще не совсем неолит, поскольку еще не дошел до использования полированного камня. Мы почти ничего не знаем о людях, оставивших эти останки, кроме того, что они обладали определенным католическим вкусом. Наряду с чуть более древней культурой Масд'Азиль во Франции, мидденцы представляют собой «мезолит» (средний камень) или переходный период между палеолитом и неолитом.

В 1854 году, когда зима была необычайно сухой, уровень швейцарских озер понизился, открыв очередную эпоху в доисторической истории. В двухстах местах на этих озерах были обнаружены сваи, простоявшие под водой от тридцати до семидесяти веков. Сваи были расположены таким образом, что на них были построены небольшие деревни, возможно, для изоляции или обороны; каждая из них была связана с сушей только узким мостом, фундамент которого в некоторых случаях все еще был на месте; местами даже каркас домов пережил терпеливую игру воды.* Среди этих руин были найдены орудия труда из кости и полированного камня, ставшие для археологов отличительным знаком нового каменного века, который процветал около 10 000 лет до н. э. в Азии и около 5000 лет до н. э. в Европе.28 С этими останками схожи гигантские курганы, оставленные в долинах Миссисипи и ее притоков странной расой, которую мы называем строителями курганов, и о которой мы ничего не знаем, кроме того, что в этих курганах, имеющих форму алтарей, геометрических фигур или тотемных животных, найдены предметы из камня, раковин, кости и битого металла, которые относят этих загадочных людей к концу неолитического периода.

Если из этих останков мы попытаемся сложить некую картину нового каменного века, то сразу же обнаружим поразительное новшество — земледелие. В каком-то смысле вся история человечества держится на двух революциях: неолитической — от охоты к земледелию и современной — от земледелия к промышленности; никакие другие революции не были столь реальными и основными, как эти. Останки свидетельствуют о том, что обитатели озера ели пшеницу, просо, рожь, ячмень и овес, а также сто двадцать видов фруктов и множество сортов орехов.29 В этих руинах не было найдено плугов, вероятно, потому, что первые лемехи были деревянными — из крепких стволов и веток деревьев с кремневым острием; но на неолитической наскальной резьбе безошибочно изображен крестьянин, управляющий плугом, запряженным двумя волами.30 Это знаменует появление одного из эпохальных изобретений в истории. До появления земледелия земля могла содержать (по опрометчивой оценке сэра Артура Кейта) всего около двадцати миллионов человек, и жизнь этих людей была укорочена смертностью в погоне и на войне;31 Теперь же началось то умножение человечества, которое окончательно утвердило господство человека на планете.

Тем временем люди нового каменного века закладывали еще одну основу цивилизации: одомашнивали и разводили животных. Несомненно, это был длительный процесс, возможно, предшествовавший неолитическому периоду. Определенная природная общительность, возможно, способствовала объединению человека и животных, о чем мы можем судить по тому, с каким удовольствием первобытные люди приручают диких зверей и наполняют свои хижины обезьянами, попугаями и другими подобными компаньонами.32 Самые древние кости в неолитических останках (около 8000 лет до н. э.) принадлежат собаке — древнейшему и почетному спутнику человека. Чуть позже (около 6000 лет до н. э.) появились коза, овца, свинья и бык.33 Наконец, лошадь, которая для палеолитического человека была, если судить по наскальным рисункам, всего лишь хищным зверем, была взята в лагерь, приручена и превращена в любимого раба;34 Сотней способов он теперь использовался для увеличения досуга, богатства и власти человека. Новый владыка земли стал пополнять свои запасы пищи не только охотой, но и размножением; возможно, в ту же неолитическую эпоху он научился использовать в пищу коровье молоко.

Неолитические изобретатели постепенно совершенствовали и расширяли арсенал орудий труда человека. Здесь сохранились шкивы, рычаги, точильные камни, шила, щипцы, топоры, мотыги, лестницы, долота, веретена, ткацкие станки, серпы, пилы, рыболовные крючки, коньки, иглы, броши и булавки.35 Здесь, прежде всего, колесо, еще одно фундаментальное изобретение человечества, одна из скромных основ промышленности и цивилизации; уже в новом каменном веке оно было развито до дисковых и спицевых разновидностей. Камни всех видов — даже тугоплавкие диорит и обсидиан — шлифовались, сверлились и доводились до полированной формы. Кремень добывали в больших масштабах. В развалинах неолитической шахты в Брэндоне (Англия) было найдено восемь изношенных резцов из оленьего рога, на пыльных поверхностях которых сохранились отпечатки пальцев рабочих, отложивших эти инструменты десять тысяч лет назад. В Бельгии был обнаружен скелет рудокопа нового каменного века, который был раздавлен обвалившейся породой, с киркой из оленьего рога, все еще зажатой в руках;36 Через сто веков мы ощущаем его как одного из нас и в слабом воображении разделяем его ужас и муки. Сколько горьких тысячелетий люди вырывали из недр земли минеральные основы цивилизации!

Сделав иглы и булавки, человек начал ткать; или, начав ткать, он был вынужден сделать иглы и булавки. Не довольствуясь больше мехами и шкурами зверей, он стал ткать из шерсти своих овец и волокон растений одежду, от которой произошли халат индуса, тога грека, юбка египтянина и вся пленительная гамма человеческой одежды. Из соков растений или минералов земли изготавливались красители, и одежда окрашивалась в цвета, превращаясь в роскошь для королей. Сначала люди плели ткани, как плели солому, переплетая одно волокно с другим; затем они проделывали отверстия в шкурах животных и скрепляли шкуры грубыми волокнами, пропущенными через отверстия, как в корсетах вчерашнего дня и обуви сегодняшнего; постепенно волокна превратились в нити, и шитье стало одним из главных искусств человечества. Каменные дистафы и веретена среди неолитических руин свидетельствуют об одном из великих истоков человеческой промышленности. В этих остатках найдены даже зеркала;37 Все было готово к цивилизации.

В ранних палеолитических захоронениях керамика не обнаружена; ее фрагменты встречаются в остатках магдаленской культуры в Бельгии,38 Но только в мезолите, в эпоху кухонных мидденов, мы находим сколько-нибудь развитое использование глиняной посуды. Происхождение этого искусства, конечно, неизвестно. Возможно, какой-то наблюдательный первобытный человек заметил, что корыто, сделанное его ногой в глине, удерживает воду, почти не просачиваясь;39 Возможно, случайный обжиг куска влажной глины у соседнего костра дал ему подсказку, которая послужила толчком к изобретению, и раскрыла перед ним возможности материала, столь обильного в количестве, столь податливого для руки и столь легко затвердевающего под воздействием огня или солнца. Несомненно, тысячи лет он носил свою еду и питье в таких естественных емкостях, как тыквы, кокосы и морские раковины; затем он сделал себе чашки и ковши из дерева или камня, корзины и корзины из камыша или соломы; теперь он изготовил прочные сосуды из обожженной глины и создал еще одну из главных отраслей человечества. Насколько можно судить по останкам, неолитический человек не знал гончарного круга, но своими руками он лепил из глины формы, как красивые, так и полезные, украшая их простыми узорами,40 и почти с самого начала превратил гончарное дело не только в индустрию, но и в искусство.

Здесь же мы находим первые свидетельства еще одной крупной индустрии — строительства. Палеолитический человек не оставил никаких следов иного жилища, кроме пещеры. Но в неолитических останках мы находим такие строительные приспособления, как лестница, шкив, рычаг и шарнир.41 Обитатели озера были искусными плотниками, скрепляя бревна в сваи прочными деревянными штырями, или скрепляя их встык, или укрепляя поперечными балками, врезанными в их бока. Полы были из глины, стены — из плетня, обмазанного глиной, крыши — из коры, соломы, камыша или тростника. С помощью шкива и колеса строительные материалы перевозили с места на место, а для деревень закладывали огромные каменные фундаменты. Транспорт тоже стал индустрией: строились каноэ, которые, должно быть, оживляли озера; торговля велась через горы и между далекими континентами.42 Издалека в Европу ввозили янтарь, диорит, жадеит и обсидиан.43 Схожие слова, буквы, мифы, керамика и орнаменты свидетельствуют о культурных контактах различных групп доисторических людей.44

За исключением гончарных изделий новый каменный век не оставил нам никакого искусства, ничего, что можно было бы сравнить с живописью и скульптурой палеолитического человека. То тут, то там среди сцен неолитической жизни от Англии до Китая мы находим круглые каменные кучи, называемые дольменами, вертикальные монолиты, называемые менгирами, и гигантские кромлехи — каменные сооружения неизвестного назначения, как в Стоунхендже или в Морбиане. Вероятно, мы никогда не узнаем значения или функции этих мегалитов; предположительно, это остатки алтарей и храмов.45 Ведь у неолитического человека, несомненно, были религии, мифы, с помощью которых он драматизировал ежедневные трагедии и победы солнца, смерть и воскресение земли и странные земные влияния луны; мы не сможем понять исторические верования, если не предположим их доисторического происхождения.46 Возможно, расположение камней было обусловлено астрономическими соображениями и предполагает, как считает Шнайдер, знакомство с календарем.47 Присутствовали и некоторые научные знания, так как некоторые неолитические черепа свидетельствуют о трепанации, а несколько скелетов обнаруживают конечности, очевидно, сломанные и восстановленные.48

Мы не можем правильно оценить достижения доисторических людей, поскольку не должны описывать их жизнь с помощью воображения, выходящего за рамки фактических данных, а с другой стороны, мы подозреваем, что время уничтожило останки, которые могли бы сократить разрыв между первобытным и современным человеком. Но даже в этом случае сохранившиеся свидетельства достижений каменного века впечатляют: палеолитические орудия труда, огонь и искусство; неолитическое земледелие, животноводство, ткачество, гончарное дело, строительство, транспорт и медицина, а также определенное господство и более широкое заселение Земли человеческой расой. Все основы были заложены, все было готово для исторических цивилизаций, кроме (возможно) металлов, письменности и государства. Пусть люди найдут способ записывать свои мысли и достижения и тем самым надежнее передавать их из поколения в поколение, и цивилизация начнется.

III. ПЕРЕХОД К ИСТОРИИ

1. Пришествие металлов

Медь — бронза — железо

Когда и как человек начал использовать металлы? И снова мы не знаем; мы лишь предполагаем, что это произошло случайно, и, судя по отсутствию более ранних останков, предполагаем, что это началось в конце неолита. Датируя этот конец примерно 4000 годом до н. э., мы имеем перспективу, в которой век металлов (а также письменности и цивилизации) составляет всего шесть тысяч лет, приложенных к веку камня, длившемуся не менее сорока тысяч лет, и веку человека, длившемуся* миллион лет. Так молод предмет нашей истории.

Самым древним из известных металлов, приспособленных для использования человеком, была медь. Мы находим ее в озерном жилище в Робенхаузене, Швейцария, около 6000 лет до нашей эры;49 в доисторической Месопотамии около 4500 г. до н. э.; в бадарийских могилах Египта около 4000 г. до н. э.; в руинах Ура ок. 3100 г. до н. э.; и в реликвиях североамериканских строителей курганов неизвестного возраста.50 Эпоха металлов началась не с их открытия, а с их преобразования для нужд человека с помощью огня и обработки. Металлурги считают, что первое сплавление меди из ее каменистой руды произошло случайно, когда огонь первобытного лагеря расплавил медь, скрывавшуюся в камнях, ограждавших пламя; такое событие часто можно наблюдать на кострах первобытных лагерей в наши дни. Возможно, именно эта подсказка, многократно повторенная, заставила раннего человека, так долго довольствовавшегося тугоплавким камнем, искать в этом податливом металле вещество, которое легче превратить в прочное оружие и инструменты.51 Предположительно, металл сначала использовался в том виде, в каком он был получен от обильной, но небрежной руки природы — иногда почти чистый, чаще всего грубо легированный. Гораздо позже, несомненно, около 3500 г. до н. э. в регионе Восточного Средиземноморья люди открыли искусство плавки, извлечения металлов из руд. Затем, около 1500 года до н. э. (как мы можем судить по барельефам на гробнице Рех-мара в Египте), они приступили к литью металла: опустив расплавленную медь в глиняный или песчаный сосуд, они давали ей остыть, придавая желаемую форму, например наконечника копья или топора.52 Этот процесс, однажды открытый, был применен к большому разнообразию металлов и обеспечил человека теми смелыми элементами, которые должны были построить его величайшую промышленность и обеспечить ему покорение земли, моря и воздуха. Возможно, именно благодаря тому, что земли Восточного Средиземноморья были богаты медью, в четвертом тысячелетии до нашей эры в Эламе, Месопотамии и Египте возникли новые энергичные культуры, которые распространились во всех направлениях и преобразили мир.53

Но сама по себе медь была мягкой, замечательно податливой для некоторых целей (что бы без нее делал наш электрифицированный век?), но слишком слабой для более тяжелых задач мира и войны; требовался сплав, чтобы сделать ее тверже. И хотя природа предложила множество вариантов, а зачастую давала человеку медь, уже смешанную и закаленную с оловом или цинком, образуя, таким образом, готовую бронзу или латунь, он, возможно, столетиями раздумывал, прежде чем сделать следующий шаг: намеренно сплавить металл с металлом, чтобы получить соединения, более подходящие для его нужд. Этому открытию не менее пяти тысяч лет, поскольку бронза обнаружена в критских останках 3000 года до н. э., в египетских останках 2800 года до н. э. и во втором городе Трои 2000 года до н. э.54 Мы больше не можем строго говорить об «эпохе бронзы», поскольку этот металл попал к разным народам в разные эпохи, и, следовательно, этот термин не имеет хронологического смысла;55 Кроме того, некоторые культуры, например культуры Финляндии, северной России, Полинезии, центральной Африки, южной Индии, Северной Америки, Австралии и Японии, перешли в бронзовый век непосредственно от камня к железу;56 а в тех культурах, где бронза появляется, она, похоже, занимала подчиненное место, являясь роскошью жрецов, аристократов и королей, в то время как простолюдинам по-прежнему приходилось довольствоваться камнем.57 Даже термины «старый каменный век» и «новый каменный век» весьма условны и описывают скорее условия, чем время; многие примитивные народы (например, эскимосы и полинезийцы) и по сей день остаются в каменном веке, зная железо лишь как деликатес, привезенный им исследователями. Капитан Кук купил несколько свиней за шестипенсовый гвоздь, когда высадился в Новой Зеландии в 1778 году; а другой путешественник описывал жителей острова Дог как «жаждущих главным образом железа, так что они хотят вытащить гвозди из корабля».58

Бронза прочна и долговечна, но медь и олово, необходимые для ее изготовления, не были доступны в таких удобных количествах и местах, чтобы обеспечить человека лучшим материалом для промышленности и войны. Рано или поздно должно было появиться железо; и одна из аномалий истории заключается в том, что, будучи столь многочисленным, оно не появилось по крайней мере так же рано, как медь и бронза. Возможно, люди начали заниматься этим искусством с изготовления оружия из метеоритного железа, как это делали строители курганов и как делают некоторые примитивные народы по сей день; затем, возможно, они выплавили его из руды с помощью огня и выковали из него кованое железо. Фрагменты, по-видимому, метеоритного железа были найдены в додинастических египетских гробницах, а в вавилонских надписях железо упоминается как дорогая редкость в столице Хаммурапи (2100 г. до н. э.). В Северной Родезии была обнаружена чугунолитейная мастерская, которой, возможно, четыре тысячи лет; добыча железа в Южной Африке не является современным изобретением. Самым древним известным кованым железом является группа ножей, найденная в Гераре, в Палестине, и датированная Петри 1350 годом до н. э. Столетие спустя металл появляется в Египте, во времена правления великого Рамсеса II; еще одно столетие — и его находят в Эгейском море. В Западной Европе он впервые появляется в Гальштате (Австрия) около 900 г. до н. э., а в Ла-Тене (Швейцария) — около 500 г. до н. э. В Индию он попал вместе с Александром, в Америку — с Колумбом, в Океанию — с Куком.59 Так неторопливо, век за веком, железо шло к своему грубому завоеванию земли.

2. Написание

Его возможное керамическое происхождение — «средиземноморский знак» — иероглифы — алфавиты

Но, безусловно, самым важным шагом на пути к цивилизации была письменность. На кусочках керамики из неолитических останков в некоторых случаях видны нарисованные линии, которые некоторые студенты интерпретировали как знаки.60 Это достаточно сомнительно; но возможно, что письменность, в широком смысле графические символы конкретных мыслей, началась со знаков, нанесенных ногтями или пальцами на еще мягкую глину для украшения или идентификации керамики. В самых ранних шумерских иероглифах пиктограмма, обозначающая птицу, имеет наводящее сходство с птичьими украшениями на древнейшей керамике в Сузах, в Эламе; а самая ранняя пиктограмма, обозначающая зерно, взята непосредственно из геометрических зерновых украшений сузских и шумерских ваз. Линейное письмо Шумерии, впервые появившееся (около 3600 г. до н. э.), очевидно, представляет собой сокращенную форму знаков и изображений, нарисованных или оттиснутых на примитивной керамике нижней Месопотамии и Элама.60a Письменность, как и живопись и скульптура, по своему происхождению, вероятно, является керамическим искусством; она возникла как форма гравюры и рисунка, и та же самая глина, которая давала вазы гончару, фигуры скульптору и кирпичи строителю, обеспечивала писца писчими материалами. От такого начала до клинописи Месопотамии было бы понятное и логичное развитие.

Самые древние из известных нам графических символов — те, что были найдены Флиндерсом Петри на черепках, вазах и камнях, обнаруженных в доисторических гробницах Египта, Испании и Ближнего Востока, которым он, со свойственной ему щедростью, приписывает возраст в семь тысяч лет. Этот «Средиземноморский указатель» насчитывает около трехсот знаков; большинство из них одинаковы во всех местностях и указывают на коммерческие связи от одного конца Средиземноморья до другого еще в 5000 году до н. э. Это не изображения, а главным образом меркантильные символы — знаки собственности, количества или другие деловые записки; оскорбленная буржуазия может утешиться мыслью, что литература зародилась в коносаментах. Эти знаки не были буквами, поскольку представляли собой целые слова или идеи; но многие из них поразительно напоминали буквы «финикийского» алфавита. Петри приходит к выводу, что «широкий набор знаков постепенно вошел в употребление в первобытные времена для различных целей. Они обменивались в процессе торговли и распространялись от земли к земле… пока несколько десятков знаков не стали общим достоянием группы торговых сообществ, в то время как локальные выжившие формы других знаков постепенно исчезли в изолированном уединении».61 То, что этот знак послужил источником алфавита, — интересная теория, которой профессор Петри придерживается в одиночку.62

Каким бы ни было развитие этих ранних коммерческих символов, наряду с ними возникла форма письма, которая была ответвлением рисунка и живописи и передавала связанную мысль с помощью изображений. На скалах у озера Верхнего до сих пор сохранились остатки грубых рисунков, с помощью которых американские индейцы с гордостью рассказывали потомкам или, скорее, своим соратникам историю своего пересечения могучего озера.63 Подобная эволюция рисунка в письменность, по-видимому, произошла во всем средиземноморском мире в конце неолита. Несомненно, к 3600 году до н. э., а возможно, и задолго до этого, в Эламе, Шумере и Египте была разработана система мыслеобразов, названная иероглификой, поскольку она использовалась в основном жрецами64.64 Аналогичная система появилась на Крите ок. Позже мы увидим, как эти иероглифы, изображающие мысли, с течением времени были схематизированы и преобразованы в слоговые таблицы, то есть наборы знаков, обозначающих слоги; и как, наконец, знаки стали использоваться для обозначения не всего слога, а его начального звука, и, следовательно, превратились в буквы. Такое алфавитное письмо, вероятно, датируется 3000 г. до н. э. в Египте; на Крите оно появилось около 1600 г. до н. э.65 Финикийцы не создавали алфавит, они его распространили, заимствовав, по-видимому, из Египта и Крита,66 они импортировали его по частям в Тир, Сидон и Библос и экспортировали в каждый город Средиземноморья; они были посредниками, а не производителями алфавита. Ко времени Гомера греки переняли этот финикийский — или родственный ему арамейский — алфавит и стали называть его семитскими именами первых двух букв (альфа, бета; ивритские алеф, бет).67

Кажется, что письменность — это продукт и удобство торговли; и здесь культура снова может увидеть, сколь многим она обязана торговле. Когда жрецы придумали систему рисунков для записи своих магических, ритуальных и медицинских формул, светские и клерикальные направления в истории, обычно находившиеся в конфликте, на мгновение слились воедино и породили величайшее изобретение человечества со времен появления речи. Развитие письменности практически создало цивилизацию, обеспечив средства для записи и передачи знаний, накопления науки, роста литературы и распространения мира и порядка среди разнообразных, но общающихся между собой племен, объединенных одним языком в единое государство. Самое раннее появление письменности знаменует собой ту вечно удаляющуюся точку, с которой начинается история.

3. Утраченные цивилизации

Полинезия — «Атлантида»

Приступая к изучению истории цивилизованных наций, мы должны отметить, что не только выбираем для исследования лишь часть каждой культуры, но и описываем, возможно, меньшинство цивилизаций, которые, вероятно, существовали на земле. Мы не можем полностью игнорировать легенды, бытующие на протяжении всей истории, о цивилизациях, некогда великих и культурных, уничтоженных в результате какой-то природной катастрофы или войны и не оставивших после себя ни одного обломка; недавние раскопки цивилизаций Крита, Шумерии и Юкатана показывают, насколько правдивыми могут быть такие истории.

В Тихом океане сохранились руины по крайней мере одной из этих утраченных цивилизаций. Гигантские статуи острова Пасхи, полинезийская традиция могущественных государств и героических воинов, некогда возвышавших Самоа и Таити, художественные способности и поэтическая восприимчивость их нынешних жителей указывают на ушедшую славу, на народ, не поднявшийся до цивилизации, а сошедший с высокого поприща. А в Атлантике, от Исландии до Южного полюса, возвышенное центральное ложе океанов* дает некоторое подтверждение легенде, столь увлекательно переданной нам Платоном,68 о цивилизации, некогда процветавшей на островном континенте между Европой и Азией и внезапно исчезнувшей, когда геологическая судорога поглотила этот континент в море. Шлиман, воскреситель Трои, считал, что Атлантида служила посредником между культурами Европы и Юкатана и что египетская цивилизация была принесена из Атлантиды.69 Возможно, сама Америка была Атлантидой, а какая-то домайская культура, возможно, поддерживала связь с Африкой и Европой в неолитические времена. Возможно, каждое открытие — это новое открытие.

Конечно, вероятно, как считал Аристотель, что многие цивилизации появились, сделали великие изобретения и предметы роскоши, были уничтожены и исчезли из памяти людей. История, говорил Бэкон, — это доски затонувшего корабля; больше прошлого потеряно, чем спасено. Мы утешаем себя мыслью, что как индивидуальная память должна забыть большую часть опыта, чтобы быть в здравом уме, так и раса сохранила в своем наследии только самые яркие и впечатляющие — или только самые записанные? — из своих культурных экспериментов. Даже если бы это расовое наследие было хотя бы на одну десятую часть богаче, чем оно есть, никто не смог бы впитать его целиком. Мы найдем историю достаточно полной.

4. Колыбели цивилизации

Центральная Азия — Анау — Линии рассеивания

Эту главу о вопросах, на которые невозможно ответить, уместно закончить вопросом «Где зародилась цивилизация?», на который также невозможно ответить. Если верить геологам, которые имеют дело с доисторическими туманами, столь же воздушными, как любая метафизика, засушливые регионы Центральной Азии когда-то были влажными и умеренными, питаемыми великими озерами и обильными ручьями.70 Отступление последней ледяной волны медленно высушило эту территорию, пока количество осадков не стало недостаточным для существования городов и государств. Город за городом покидались людьми, бежавшими на запад и восток, север и юг в поисках воды; полузатопленные в пустыне лежат разрушенные города, такие как Бактра, которая, должно быть, вмещала огромное количество населения в пределах своих двадцати двух миль в окружности. В 1868 году около 80 000 жителей Западного Туркестана были вынуждены переселиться, потому что их район был затоплен движущимися песками.71 Многие считают, что в этих ныне вымирающих регионах произошло первое существенное развитие того смутного комплекса порядка и обеспечения, нравов и морали, комфорта и культуры, который составляет цивилизацию72.72

В 1907 году Пампелли обнаружил в Анау, в Южном Туркестане, керамику и другие остатки культуры, которую он отнес к 9000 г. до н. э., с возможным преувеличением на четыре тысячи лет.73 Здесь мы находим выращивание пшеницы, ячменя и проса, использование меди, приручение животных и орнаментацию керамики в столь условных стилях, что это позволяет предположить наличие художественного фона и многовековой традиции.74 По всей видимости, культура Туркестана была очень древней уже в 5000 году до н. э. Возможно, у нее были историки, которые погружались в ее прошлое в тщетных поисках истоков цивилизации, и философы, которые красноречиво оплакивали вырождение умирающей расы.

Из этого центра, если можно так выразиться, куда мы не знаем, народ, гонимый бездождным небом и предательски иссушенной землей, мигрировал в трех направлениях, неся с собой свои искусства и цивилизацию. Искусство, если не раса, достигло востока — Китая, Маньчжурии и Северной Америки; юга — северной Индии; запада — Элама, Шумерии, Египта, даже Италии и Испании.75 В Сузах, в древнем Эламе (современная Персия), были найдены останки, настолько схожие по типу с останками из Анау, что воссоздающее воображение почти оправдывает предположение о культурной связи между Сузами и Анау на заре цивилизации (ок. 4000 г. до н. э.).76 Сходство ранних видов искусства и изделий позволяет предположить, что между доисторической Месопотамией и Египтом существовали родственные связи и преемственность.

Мы не можем точно сказать, какая из этих культур возникла первой, да это и не имеет особого значения: по сути, они принадлежали к одной семье и одному типу. Если мы и нарушаем здесь традиционные прецеденты и ставим Элам и Шумерию раньше Египта, то это не из тщеславия к нетрадиционному новаторству, а потому, что возраст этих азиатских цивилизаций по сравнению с африканскими и европейскими растет по мере углубления наших знаний о них. По мере того как лопаты археологии после столетия победоносных исследований вдоль Нила переходят через Суэц в Аравию, Палестину, Месопотамию и Персию, с каждым годом накопления исследований становится все более вероятным, что именно богатая дельта рек Месопотамии видела самые ранние известные сцены в исторической драме цивилизации.

Книга 1. Ближний восток

«В то время боги призвали меня, Хаммурапи, раба, чьи деяния приятны….. который помогал своему народу в трудные времена, приносил изобилие и достаток….. чтобы не дать сильным угнетать слабых….. чтобы просвещать землю и способствовать благосостоянию народа».

Кодекс Хаммурапи, Пролог.

ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА ИСТОРИИ БЛИЖНЕГО ВОСТОКА*

B.C.

ЕГИПЕТ

18000: Нильская палеолитическая культура

10000: Неолитическая культура Нила

5000: Бронзовая культура Нила

4241: Появляется египетский календарь (?)

4000: Бадарийская культура

3500–2631: A. СТАРОЕ КОРОЛЕВСТВО

3500–3100: I–III династии

3100–2965: IV династия: пирамиды

3098–3075: Хуфу («Хеопс» Геродота)

3067–3011: Хафре («Хефрен»)

3011–2988: Менкауре («Мицеринус»)

2965–2631: V–VI династии

738–2644: Пепи II (самое продолжительное из известных правлений)

2631–2212: Феодальная эпоха

2375–1800: B. СРЕДНЕЕ КОРОЛЕВСТВО

2212–2000: XII династия

2212–2192: Аменемхет I

2192–2157: Сенусрет («Сесострис») I

2099–2061: Сенусрет III

2061–2013: Аменемхет III

1800–1600: Господство гиксосов

1580–1100: C. ИМПЕРИЯ

1580–1322: XVIII династия

1545–1514: Тутмос I

1514–1501: Тутмос II

1501–1479: Царица Хатшепсут

1479–1447: Тутмос III

1412–1376: Аменхотеп III

1400–1360: Эпоха переписки Телль-эль-Амарны; восстание Западной Азии против Египта

1380–1362: Аменхотеп IV (Ихинатон)

1360–1350: Тутенхамон

1346–1210: XIX династия

1346–1322: Хармхаб

1321–1300: Сети I

1300–1233: Рамсес II

1233–1223: Мернептах

1214–1210: Сети II

1205–1100: XX династия: цари Рамессиды

1204–1172: Рамсес III

1100-947: XXI династия: ливийские короли

B.C.

ЗАПАДНАЯ АЗИЯ

40000: Палеолитическая культура в Палестине

9000: Бронзовая культура в Туркестане

4500: Цивилизация в Сузах и Кише

3800: Цивилизация на Крите

3638: III династия Киша

3600: Цивилизация в Шумере

3200: Династия Акшаков в Шумере

3100: Ур-нина, первый (?) царь Лагаша

3089: IV династия Киша

2903: Царь Урукагина реформирует Лагаш

2897: Лугаль-заггиси завоевывает Лагаш

2872–2817: Саргон I объединяет Шумерию и Аккад

2795–2739: Нарам-Син, царь Шумерии и Аккада

2600: Гудеа, царь Лагаша

2474–2398: Золотой век Ура; первый свод законов

2357: Разграбление Ура эламитами

2169–1926: I Вавилонская династия

2123–2081: Хаммурапи — царь Вавилона

2117–2094: Хаммурапи завоевывает Шумерию и Элам

1926–1703: II Вавилонская династия

1900: Хеттская цивилизация появляется

1800: Цивилизация в Палестине

1746–1169: Касситское господство в Вавилонии

1716: Возвышение Ассирии при Шамши-Ададе II

1650–1220: Еврейское рабство в Египте (?)

1600–1360: Египетское господство в Палестине и Сирии

1550: Цивилизация Митанни

1461: Бурра-Буриаш I, царь Вавилонии

1276: Шалманесер I объединяет Ассирию

1200: Завоевание Ханаана евреями

1115–1102: Тиглат-Пилесер I расширяет Ассирию

1025–1010: Саул Царь Иудейский

1010-974: Давид, царь иудейский

1000-600: Золотой век Финикии и Сирии

974-937: Соломон, царь иудейский

937: Раскол евреев: Иуда и Израиль

884-859: Ашшурнасирпал II царь Ассирии

ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА

B.C.

ЕГИПЕТ

947-720: XXII династия: цари-бубаститы

947-925: Шешонк I

925-889: Осоркон I

880-850: Осоркон II

850-825: Шешонк II

821-769: Шешонк III

763-725: Шешонк IV

850-745: XXIII династия: Фиванские цари

725-663: XXIV династия: Мемфитские цари

745-663: XXV династия: Эфиопские цари

689-663: Тахарка

685: Коммерческое возрождение Египта

674-650: Ассирийская оккупация Египта

663-525: XXVI династия: саитские короли

663-609: Псамтик («Псамметих») I

663-525: Саитское возрождение египетского искусства

615: Евреи начинают колонизировать Египет

609-593: Нику («Нехо») II

605: Нику начинает эллинизацию Египта

593-588: Псамтик II

B.C.

ЗАПАДНАЯ АЗИЯ

859-824: Шалманесер III царь Ассирии

811-808: Саммурамат («Семирамида») в Ассирии

785-700: Золотой век Армении («Урарту»)

745-727: Тиглат-Пилесер III

732-722: Ассирия берет Дамаск и Самарию

722-705: Саргон II, царь Ассирии

709: Дейокс, царь медов

705-681: Сеннахериб, царь Ассирии

702: Первый Исайя

689: Сеннахериб разграбил Вавилон

681-669: Эсархаддон, царь Ассирии

669-626: Ашшурбанипал («Сарданапал») царь Ассирии

660-583: Заратустра («Зороастр»)?

652: Гигес, царь Лидии

640-584: Царь медов Киаксарес

639: Падение Сузы; конец Элама

639: Иосия Царь Иудейский

625: Набополассар восстанавливает независимость Вавилона

621: Начало Пятикнижия

612: Падение Ниневии; конец Ассирии

610-561: Алятты, царь Лидии

605-562: Навуходоносор II, царь Вавилонии

600: Иеремия в Иерусалиме; чеканка монет в Лидии

597-586: Навуходоносор берет Иерусалим

586-538: Пленение евреев в Вавилоне

БЛИЖНЕВОСТОЧНОЙ ИСТОРИИ

B.C.

ЕГИПЕТ

569-526: Ахмосе («Амасис») II

568-567: Навуходоносор II вторгается в Египет

560: Растущее влияние Греции в Египте

526-525: Псамтик III

525: Персидское завоевание Египта

485: Восстание Египта против Персии

484: Завоевание Египта Ксерксом

482: Египет объединяется с Персией в войне против Греции

455: Неудача афинской экспедиции в Египет

332: Греческое завоевание Египта; основание Александрии

283-30: Птолемеевские короли

30: Египет вошел в состав Римской империи

B.C.

ЗАПАДНАЯ АЗИЯ

580: Иезекииль в Вавилоне

570-546: Крез, царь Лидии

555-529: Кир I, царь медяков и персов

546: Кир берет Сарды

540: Второй Исайя

539: Кир берет Вавилон и создает Персидскую империю

529-522: Камбиз, царь Персии

521-485: Дарий I, царь Персии

520: Строительство 2-го Храма в Иерусалиме

490: Битва при Марафоне

485-464: Ксеркс I, царь Персии

480: Битва при Саламине

464-423: Артаксеркс I, царь Персии

450: Книга Иова (?)

444: Эзра в Иерусалиме

423-404: Дарий II, царь Персии

404-359: Артаксеркс II, царь Персии

401: Сайрус Младший побежден в Кунаксе

350-338: Охус, царь Персии

338-330: Дарий III, царь Персии

334: Битва при Гранике; Александр входит в Иерусалим

333: Битва при Иссусе

331: Александр берет Вавилон

330: Битва при Арбеле; Ближний Восток становится частью империи Александра

ГЛАВА VII. Шумерия

Ориентация — Вклад Ближнего Востока в западную цивилизацию

Письменная история насчитывает не менее шести тысяч лет. В течение половины этого периода центр человеческих дел, насколько они известны нам сейчас, находился на Ближнем Востоке. Под этим расплывчатым термином мы будем понимать всю юго-западную Азию к югу от России и Черного моря, а также к западу от Индии и Афганистана; еще более расплывчато мы будем включать в него и Египет, как издревле связанный с Ближним Востоком в одну огромную паутину и сообщающийся комплекс восточной цивилизации. В этом бурном театре кишащих народов и конфликтующих культур развивались сельское хозяйство и торговля, лошадь и повозка, чеканка монет и аккредитивы, ремесла и промышленность, закон и правительство, математика и медицина, клизмы и дренажные системы, геометрия и астрономия, календарь, часы и зодиак, алфавит и письменность, бумага и чернила, книги, библиотеки и школы, литература и музыка, скульптура и архитектура, глазурованная керамика и изящная мебель, монотеизм и моногамия, косметика и ювелирные изделия, шашки и игральные кости, десятикопеечные кегли и подоходный налог, сиделки и пиво, от которых наша собственная европейская и американская культура произошла путем непрерывной преемственности через посредничество Крита, Греции и Рима. Арийцы» не основали цивилизацию — они взяли ее из Вавилонии и Египта. Греция не начинала цивилизацию — она унаследовала гораздо больше цивилизации, чем начала; она была испорченной наследницей трех тысячелетий искусств и наук, принесенных в ее города с Ближнего Востока удачей торговли и войны. Изучая и почитая Ближний Восток, мы признаем долг перед настоящими основателями европейской и американской цивилизации.

I. ELAM

Культура Суз — гончарный круг — колесо повозки

Если читатель посмотрит на карту Персии и проведет пальцем на север вдоль Тигра от Персидского залива до Амары, а затем на восток через границу с Ираком до современного города Шушан, он обнаружит местоположение древнего города Сузы, центра региона, известного евреям как Элам — высокая земля. На этой узкой территории, защищенной с запада болотами, а с востока — горами, окаймляющими великое Иранское плато, народ неизвестной расы и происхождения создал одну из первых исторических цивилизаций. Поколение назад французские археологи нашли здесь человеческие останки, датируемые 20 000 лет назад, и свидетельства развитой культуры, датируемой 4500 годом до нашей эры.*1

По всей видимости, эламиты недавно вышли из кочевой жизни, занимаясь охотой и рыболовством, но уже имели медное оружие и инструменты, выращивали злаки и одомашненных животных, иероглифическую письменность и деловые документы, зеркала и украшения, а также вели торговлю, которая простиралась от Египта до Индии.3 Среди обломков кремня, возвращающих нас в эпоху неолита, мы находим готовые вазы изящной округлой формы, искусно расписанные геометрическими узорами или живописными изображениями животных и растений; некоторые из этих керамических изделий считаются одними из лучших, когда-либо сделанных человеком.4 Здесь находится древнейший вид не только гончарного круга, но и колеса повозки; это скромное, но жизненно важное средство передвижения цивилизации встречается лишь позднее в Вавилонии, а еще позднее — в Египте.5 Из этих сложных истоков эламиты поднялись к смутному могуществу, покорив Шумерию и Вавилон и будучи покоренными ими поочередно. Город Сузы пережил шесть тысяч лет истории, пережил имперские зениты Шумерии, Вавилонии, Египта, Ассирии, Персии, Греции и Рима и процветал под именем Шушана вплоть до XIV века нашей эры. В разное время он становился очень богатым; когда Ашшурбанипал захватил и разграбил его (646 г. до н. э.), его историки без преуменьшения рассказывали о разнообразной добыче из золота и серебра, драгоценных камней и царских украшений, дорогих одежд и царской мебели, косметики и колесниц, которую завоеватель привез в своем обозе в Ниневию. Так скоро в истории началось трагическое чередование искусства и войны.

II. СУМЕРИЙЦЫ

1. Исторический фон

Освобождение Шумера — География — Раса — Появление — Шумерский потоп — Цари — Древний реформатор — Саргон Аккадский — Золотой век Ура

Если мы вернемся к нашей карте и проследуем по объединенным Тигру и Евфрату от Персидского залива до места слияния этих исторических потоков (у современной Курны), а затем по Евфрату на запад, то к северу и югу от него мы обнаружим погребенные города древней Шумерии: Эриду (ныне Абу-Шахрейн), Ур (ныне Мукайяр), Урук (библейский Эрех, ныне Варка), Ларса (библейский Элласар, ныне Сенкерех), Лагаш (ныне Шиппурла), Ниппур (Ниффер) и Нисин. Следуйте по Евфрату на северо-запад до Вавилона, некогда самого знаменитого города Месопотамии (земли «между реками»); обратите внимание на Киш, расположенный прямо к востоку от него, место древнейшей культуры, известной в этом регионе; затем пройдите еще около шестидесяти миль вверх по Евфрату до Агаде, столицы Аккадского царства в древние времена. Ранняя история Месопотамии в одном аспекте представляет собой борьбу несемитских народов Шумерии за сохранение своей независимости против экспансии и вторжения семитов из Киша и Агаде и других центров на севере. В разгар своей борьбы эти разнообразные народы неосознанно, а может быть, и невольно, сотрудничали, чтобы создать первую обширную цивилизацию, известную истории, и одну из самых творческих и уникальных.*

Несмотря на многочисленные исследования, мы не можем сказать, к какой расе принадлежали шумеры и каким путем они попали в Шумерию. Возможно, они пришли из центральной Азии, Кавказа или Армении и двинулись через северную Месопотамию вниз по Евфрату и Тигру — вдоль которых, как и в Ашуре, были найдены свидетельства их самой ранней культуры; возможно, как гласит легенда, они приплыли из Персидского залива, из Египта или других мест и медленно пробирались вверх по великим рекам; Возможно, они пришли из Суз, среди реликвий которых находится асфальтовая голова, имеющая все признаки шумерского типа; возможно даже, что они были отдаленного монгольского происхождения, так как в их языке есть много схожего с монгольской речью.9 Мы не знаем.

Судя по останкам, это были невысокие и коренастые люди с высоким, прямым, несемитским носом, слегка покатым лбом и покатыми вниз глазами. Многие носили бороды, некоторые были чисто выбриты, большинство — брили верхнюю губу. Они одевались в руно и шерсть тонкого плетения; женщины драпировали одежду с левого плеча, мужчины подвязывали ее на талии, оставляя верхнюю половину тела обнаженной. Позднее, с развитием цивилизации, мужская одежда стала подниматься к шее, но слуги, мужчины и женщины, находясь в помещении, продолжали оставаться обнаженными с головы до пояса. Голову обычно покрывали шапочкой, а ноги обували в сандалии, но у зажиточных женщин была обувь из мягкой кожи, без каблука и со шнуровкой, как у нас. Браслеты, ожерелья, браслеты, кольца на пальцах и в ушах делали женщин Шумерии, как недавно в Америке, витринами благосостояния их мужей.10

Когда их цивилизация была уже древней — около 2300 лет до н. э., - поэты и ученые Шумерии пытались восстановить ее древнюю историю. Поэты сочиняли легенды о сотворении мира, первобытном рае и страшном потопе, который охватил и уничтожил его из-за греха древнего царя.11 Этот потоп перешел в вавилонскую и древнееврейскую традиции и стал частью христианского вероучения. В 1929 году профессор Вулли, раскапывая руины Ура, обнаружил на значительной глубине восьмифутовый слой ила и глины, который, если верить ему, отложился во время катастрофического разлива Евфрата, оставшегося в памяти как Потоп. Под этим слоем находились остатки доэлювианской культуры, которую поэты позже изобразили как Золотой век.

Тем временем жрецы-историки пытались создать прошлое, достаточно просторное для развития всех чудес шумерской цивилизации. Они составили списки своих древних царей, расширив династии до Потопа до 432 000 лет;12 и рассказали такие впечатляющие истории о двух из этих правителей, Таммузе и Гильгамеше, что последний стал героем величайшей поэмы в вавилонской литературе, а Таммуз перешел в вавилонский пантеон и стал Адонисом греков. Возможно, жрецы немного преувеличивали древность своей цивилизации. Мы можем смутно судить о возрасте шумерской культуры, заметив, что руины Ниппура залегают на глубине шестидесяти шести футов, из которых почти столько же футов уходят под останки Саргона Аккадского, сколько поднимается над ними до самого верхнего слоя (около 1 г. н. э.);13 На этом основании Ниппур восходит к 5262 г. до н. э. Устойчивые династии городов-царей, по-видимому, процветали в Кише около 4500 г. до н. э. и в Уре около 3500 г. до н. э. 3500 Г. ДО Н.Э. В соперничестве этих двух первобытных центров мы имеем первую форму того противостояния между семитами и несемитами, которое должно было стать кровавой темой ближневосточной истории от семитского возвышения Киша и завоеваний семитских царей Саргона I и Хаммурапи, через захват Вавилона «арийскими» полководцами Киром и Александром в шестом и четвертом веках до нашей эры, конфликты крестоносцев и сарацин за Гроб Господень и торговые льготы, вплоть до усилий британского правительства по доминированию и умиротворению разделенных семитов Ближнего Востока сегодня.

Начиная с 3000 г. до н. э. глиняные таблички, хранившиеся жрецами и найденные в развалинах Ура, представляют собой достаточно точный отчет о восшествиях и коронациях, непрерывных победах и возвышенных смертях мелких царей, правивших городами-государствами Ур, Лагаш, Урук и другими; написание истории и пристрастность историков — очень древние вещи. Один из царей, Урукагина из Лагаша, был царским реформатором, просвещенным деспотом, который издавал указы, направленные против эксплуатации бедных богатыми, а всех — жрецами. Верховный жрец, говорится в одном из указов, больше не должен был «входить в сад бедной матери и брать там дрова, а также собирать с плодов налог»; погребальные платежи должны были быть сокращены до одной пятой от прежних; духовенству и высшим чиновникам запрещалось делить между собой доходы и скот, принесенные богам. Король похвалялся тем, что «дал свободу своему народу»;14 И, конечно, скрижали, сохранившие его указы, открывают нам самый древний, краткий и справедливый свод законов в истории.

Этот светлый промежуток времени был прерван неким Лугаль-заггиси, который вторгся в Лагаш, сверг Урукагину и разграбил город в период его расцвета. Храмы были разрушены, жители вырезаны на улицах, а статуи богов уведены в позорное рабство. Одна из самых ранних существующих поэм — глиняная табличка возрастом 4800 лет, на которой шумерский поэт Дингираддаму оплакивает изнасилованную богиню Лагаша:

О городе, о сокровищах, увы, душа моя вздыхает,

О городе моем Гирсу (Лагаш), увы, сокровища, вздыхает душа моя.

В священном Гирсу дети попадают в беду.

Он протиснулся внутрь великолепного святилища;

Он вывел августейшую королеву из ее храма.

Владычица города моего, опустошенного, когда же ты вернешься?

Мы проходим мимо кровавого Лугаль-заггиси и других шумерских царей с могущественным именем: Лугаль-шагенгур, Лугаль-кигуб-нидуду, Ниниги-дубти, Лугаль-анданухунга. Тем временем другой народ, семитской расы, построил царство Аккад под предводительством Саргона I и основал свою столицу в Агаде, примерно в двухстах милях к северо-западу от шумерских городов-государств. Монолит, найденный в Сузах, изображает Саргона, вооруженного с достоинством, с величественной бородой, и одетого во все гордое, что полагается для долгой власти. Его происхождение не было царским: история не смогла найти для него ни отца, ни матери, кроме храмовой проститутки.16 Шумерская легенда сочинила для него автобиографию, вполне мозаичную по своему началу: «Моя скромная мать зачала меня; в тайне она произвела меня на свет. Она положила меня в корзину-лодку из камыша; смолой она закрыла мои двери».17 Спасенный рабочим, он стал виночерпием у царя, приобрел благосклонность и влияние, взбунтовался, сместил своего хозяина и взошел на трон Агады. Он назвал себя «царем вселенского господства» и правил небольшой частью Месопотамии. Историки называют его «Великим», поскольку он захватил множество городов, взял много добычи и убил много людей. Среди его жертв был тот самый Лугаль-заггиси, который разорил Лагаш и надругался над его богиней; его Саргон победил и в цепях увез в Ниппур. На восток и запад, на север и юг шел могучий воин, покоряя Элам, омывая свое оружие в символическом триумфе в Персидском заливе, пересекая западную Азию, достигая Средиземноморья,18 и основал первую в истории великую империю. Пятьдесят пять лет он властвовал, пока о нем слагали легенды и готовились сделать его богом. Его правление закончилось, когда вся его империя восстала.

Его сменили три сына. Третий, Нарам-Син, был могущественным строителем, от работ которого не осталось ничего, кроме прекрасной стелы, или мемориальной плиты, на которой запечатлена его победа над малоизвестным царем. На этом мощном рельефе, найденном де Морганом в Сузах в 1897 году и ставшем сокровищем Лувра, изображен мускулистый Нарам-Син, вооруженный луком и дротиком, с царским достоинством ступающий на тела поверженных врагов и, видимо, готовый ответить быстрой смертью на призыв побежденных о пощаде; а между ними падает, умирая, другая жертва, пронзенная стрелой в шею. За ними возвышаются горы Загрос, а на одном из холмов изящной клинописью записана победа Нарам-сина. Здесь искусство резьбы уже взрослое и уверенное, уже направляемое и укрепляемое давней традицией.

Сожжение дотла — не всегда долговременное несчастье для города; обычно это преимущество с точки зрения архитектуры и санитарии. К двадцать шестому веку до нашей эры Лагаш снова процветает, теперь уже при другом просвещенном монархе, Гудеа, чьи коренастые статуи являются самыми выдающимися остатками шумерской скульптуры. Диоритовая фигура в Лувре изображает его в благочестивой позе, с головой, перекрещенной тяжелой лентой, напоминающей модель Колизея, со сложенными на коленях руками, обнаженными плечами и ступнями, короткими пухлыми ногами, прикрытыми юбкой в виде колокола, расшитой множеством иероглифов. Сильные, но правильные черты лица выдают человека вдумчивого и справедливого, твердого и в то же время утонченного. Гудеа почитался своим народом не как воин, а как шумерский Аврелий, преданный религии, литературе и добрым делам; он строил храмы, способствовал изучению классических древностей в духе экспедиций, которые его раскопали, и закалял силу сильных в милосердии к слабым. Одна из его надписей раскрывает политику, за которую народ после его смерти поклонялся ему как богу: «В течение семи лет служанка была равна своей госпоже, раб ходил рядом со своим господином, и в моем городе слабые отдыхали рядом с сильными».19

Тем временем «Ур Халдейский» переживал одну из самых процветающих эпох в своей долгой карьере с 3500 г. до н. э. (предполагаемый возраст древнейших могил) по 700 г. до н. э. Его величайший царь Ур-Энгур подчинил своей мирной власти всю западную Азию и провозгласил для всего Шумера первый в истории обширный свод законов. «Законами праведности Шамаша навеки установил я справедливость».20 Когда Ур разбогател благодаря торговле, которая шла через него по Евфрату, Ур-Энгур, подобно Периклу, украсил свой город храмами, а в подвластных ему городах Ларсе, Уруке и Ниппуре развернул пышное строительство. Его сын Дунги продолжал его дело в течение пятидесяти восьми лет правления и правил так мудро, что народ обожествлял его как бога, вернувшего им древний рай.

Но вскоре эта слава померкла. Воинственные эламиты с востока и восстающие амориты с запада обрушились на досуг, процветание и мир Ура, захватили его царя и разграбили город с первобытной тщательностью. Поэты Ура воспевали печальные песнопения об изнасиловании статуи Иштар, их любимой богини-матери, вырванной из своего святилища профашистскими захватчиками. Форма этих стихов неожиданно от первого лица, а стиль не радует искушенный слух; но за четыре тысячи лет, отделяющих нас от шумерского певца, мы чувствуем опустошение его города и его народа.

Меня враг изнасиловал, да, немытыми руками;

Его руки опустошили меня, заставив умереть от ужаса.

О, я несчастен! В нем нет ни капли почтения!

Снял с меня одежды и облек в них свою супругу,

Вырвал у меня драгоценности и украсил ими свою дочь.

(Теперь я хожу по его дворам — сам ищу его.

В святилищах. Увы, в тот день, когда мне предстояло отправиться в путь, я дрожал.

Он преследовал меня в моем храме; он заставил меня дрожать от страха,

Там, в моих стенах; и как голубь, что трепещет, падает

На стропиле, как порхающая сова в скрытой пещере,

Как птица, он погнался за мной от моего святилища,

Из моего города, как птица, он гнался за мной, а я вздыхала,

«Далеко позади, позади меня — мой храм».

Так в течение двухсот лет, которые для наших эгоцентричных глаз кажутся лишь пустым мгновением, Элам и Амор правили Шумером. Затем с севера пришел великий Хаммурапи, царь Вавилона; отвоевал у эламитов Урук и Исин; не спешил двадцать три года; вторгся в Элам и захватил его царя; установил свою власть над Амором и далекой Ассирией, создал империю невиданной мощи и дисциплинировал ее всеобщим законом. На протяжении многих веков, вплоть до возвышения Персии, семиты будут править страной между реками. О шумерах больше ничего не слышно; их маленькая глава в книге истории была завершена.

2. Экономическая жизнь

Почва — Индустрия — Трейд — Классы — Наука

Но шумерская цивилизация сохранилась. Шумер и Аккад по-прежнему производили ремесленников, поэтов, художников, мудрецов и святых; культура южных городов ушла на север по Евфрату и Тигру в Вавилонию и Ассирию как первоначальное наследие месопотамской цивилизации.

В основе этой культуры лежала почва, плодородная благодаря ежегодному разливу рек, набухших от зимних дождей. Этот разлив был не только опасен, но и полезен; шумеры научились безопасно направлять его по оросительным каналам, пересекавшим их землю; в память об этих ранних опасностях они слагали легенды о потопе, о том, как в конце концов земля была отделена от воды, и человечество было спасено.23 Эта ирригационная система, датируемая 4000 г. до н. э., была одним из величайших достижений шумерской цивилизации и, несомненно, ее основой. С этих тщательно поливаемых полей собирали обильные урожаи кукурузы, ячменя, полбы, фиников и многих овощей. Рано появился плуг, запряженный волами, как это было даже у нас до вчерашнего дня, и уже оснащенный трубчатой сеялкой. Собранный урожай обмолачивали, волоча по нему огромные деревянные сани, вооруженные кремневыми зубьями, которые резали солому для скота и освобождали зерно для людей.24

Это была во многом примитивная культура. Шумеры использовали медь и олово, иногда смешивали их для получения бронзы; время от времени они заходили так далеко, что делали крупные орудия из железа.25 Но металл по-прежнему был роскошью и редкостью. Большинство шумерских инструментов были из кремня; некоторые, например серпы для срезания ячменя, — из глины; а для изготовления некоторых более тонких изделий, таких как иглы и шилья, использовались слоновая кость и кость.26 Ткачество осуществлялось в больших масштабах под наблюдением надсмотрщиков, назначаемых царем,27 в соответствии с последней модой на контролируемую государством промышленность. Дома строились из тростника, обычно оштукатуренные саманной смесью из глины и соломы, смоченной водой и затвердевшей на солнце; такие жилища до сих пор легко найти на территории, которая когда-то была Шумерией. В хижине были деревянные двери, вращающиеся на каменных петлях. Полы, как правило, из выбитой земли; крыши были дугообразными, согнутыми вместе в верхней части тростника, или плоскими из покрытого грязью тростника, натянутого на поперечные балки из дерева. Коровы, овцы, козы и свиньи бродили вокруг жилища в первобытном товариществе с человеком. Воду для питья брали из колодцев.28

Товары перевозились в основном по воде. Поскольку камень в Шумере был редкостью, его доставляли вверх по Персидскому заливу или вниз по рекам, а затем по многочисленным каналам к причалам городов. Но развивался и наземный транспорт: в Кише Оксфордская полевая экспедиция обнаружила одни из древнейших известных колесных транспортных средств.29 То тут, то там в руинах встречаются деловые печати, свидетельствующие о торговле с Египтом и Индией.30 Монет еще не было, и торговля обычно велась по бартеру; но золото и серебро уже использовались в качестве стандартов стоимости и часто принимались в обмен на товары — иногда в виде слитков и колец определенной стоимости, но обычно в количестве, измеряемом по весу в каждой сделке. Многие из глиняных табличек, дошедших до нас в виде фрагментов шумерской письменности, являются деловыми документами, свидетельствующими о насыщенной коммерческой жизни. В одной из табличек с усталостью конца прошлого века говорится о «городе, где бурлит людская жизнь». Контракты должны были быть подтверждены в письменном виде и должным образом засвидетельствованы. Существовала система кредитования, с помощью которой можно было брать в долг товары, золото или серебро, причем проценты выплачивались в том же материале, что и кредит, и по ставкам от 15 до 33 % годовых.31 Поскольку стабильность общества может частично измеряться обратной зависимостью от процентной ставки, можно предположить, что шумерский бизнес, как и наш, жил в атмосфере экономической и политической неопределенности и сомнений.

Золото и серебро в изобилии находили в гробницах, причем не только в виде украшений, но и в виде сосудов, оружия, украшений, даже в виде орудий труда. Богатые и бедные были разделены на множество классов и градаций; рабство было высоко развито, а право собственности уже было священным.32 Между богатыми и бедными сформировался средний класс, состоящий из мелких предпринимателей, ученых, врачей и священников. Медицина процветала, и для каждой болезни находилось свое лекарство; но она все еще была связана с теологией и признавала, что болезнь, вызванная одержимостью злыми духами, не может быть излечена без изгнания этих демонов. Календарь неопределенного возраста и происхождения делил год на лунные месяцы, добавляя месяц каждые три или четыре года, чтобы согласовать календарь с временами года и солнцем. Каждый город давал месяцам свои собственные названия.33

3. Правительство

Короли — способы ведения войны — феодальные бароны — закон

Действительно, каждый город, пока мог, сохранял ревнивую независимость и потакал своему личному царю. Они называли его patesi, или царь-жрец, указывая самим словом, что правительство было связано с религией. К 2800 году до н. э. рост торговли сделал такой муниципальный сепаратизм невозможным и породил «империи», в которых некая доминирующая личность подчиняла города и их патеси своей власти и сплетала их в экономическое и политическое единство. Деспот жил в ренессансной атмосфере насилия и страха; в любой момент он мог быть отправлен в отставку теми же методами, которые обеспечили ему трон. Он жил в неприступном дворце, два входа которого были настолько узкими, что пропускали только одного человека за раз; справа и слева были ниши, из которых тайная стража могла рассмотреть каждого посетителя или наброситься на него с кинжалами.34 Даже храм царя был уединенным, спрятанным в его дворце, чтобы он мог исполнять свои религиозные обязанности без огласки или незаметно пренебрегать ими.

Король отправлялся в бой на колеснице, ведя за собой разношерстное войско, вооруженное луками, стрелами и копьями. Войны велись откровенно за торговые пути и товары, без зазывных слов, как поблажка для идеалистов. Царь Аккада Маниш-Тусу откровенно объявил, что вторгается в Элам, чтобы получить контроль над его серебряными рудниками и добыть камень диорит для увековечивания себя в статуях — единственный известный случай войны, которая велась ради искусства. Побежденных обычно продавали в рабство, а если это было невыгодно, то убивали на поле боя. Иногда десятая часть пленных, тщетно пытавшихся запутаться в сети, приносилась в жертву жаждущим богам. Как и в Италии эпохи Возрождения, шовинистический сепаратизм городов стимулировал жизнь и искусство, но привел к гражданскому насилию и самоубийственным распрям, которые ослабили каждое мелкое государство и в конце концов уничтожили Шумерию.35

В империях общественный порядок поддерживался с помощью феодальной системы. После успешной войны правитель дарил участки земли своим доблестным вождям и освобождал их от налогов; эти люди поддерживали порядок на своих территориях, обеспечивали солдат и припасы для подвигов короля. Финансы правительства получались за счет натуральных налогов, которые хранились на королевских складах и выдавались в качестве жалованья чиновникам и служащим государства.36

К этой системе царской и феодальной администрации добавился свод законов, уже богатый прецедентами, когда Ур-Энгур и Дунги кодифицировали уставы Ура; это стало основой для знаменитого кодекса Хаммурапи. Он был более грубым и простым, чем более поздние законы, но менее суровым: например, там, где семитский кодекс убивал женщину за прелюбодеяние, шумерский кодекс всего лишь разрешал мужу взять вторую жену, а первую низвести до подчиненного положения.37 Закон охватывал как коммерческие, так и сексуальные отношения, регулировал все займы и контракты, все купли-продажи, все усыновления и завещания. Суды заседали в храмах, и судьями в большинстве своем были жрецы; профессиональные судьи председательствовали в высшем суде. Лучшим элементом этого кодекса был план избежания судебных тяжб: каждое дело сначала передавалось на рассмотрение государственного арбитра, в обязанности которого входило достижение мирного урегулирования без обращения к закону.38 Это плохая цивилизация, у которой мы не можем научиться чему-то, чтобы улучшить свою собственную.

4. Религия и мораль

Шумерский пантеон — пища богов — мифология — образование — шумерская молитва — храмовые проститутки — права женщины — шумерская косметика

Царь Ур-Энгур провозгласил свой свод законов именем великого бога Шамаша, ибо правительство так скоро обнаружило политическую пользу небес. Боги, оказавшиеся полезными, стали бесчисленными; каждый город и государство, каждая человеческая деятельность имели свое вдохновляющее и дисциплинирующее божество. Поклонение солнцу, несомненно, уже существовавшее в Шумере, выразилось в культе Шамаша, «света богов», который проводил ночь в глубинах севера, пока Рассвет не открыл ему свои врата; тогда он поднялся на небо, как пламя, ведя свою колесницу по кручам небосвода; солнце было всего лишь колесом его огненной машины.39 Ниппур построил большие храмы богу Энлилю и его супруге Нинлиль; Урук особенно поклонялся девственной богине-земле Иннини, известной семитам Аккада как Иштар — свободной и многогранной Афродите-Деметре Ближнего Востока. Киш и Лагаш поклонялись Mater Dolorosa, скорбной богине-матери Нинкарсаг, которая, опечаленная несчастьем людей, ходатайствовала за них перед более суровыми божествами.40 Нингирсу был богом ирригации, «Владыкой наводнений»; Абу или Таммуз — богом растительности. Даже Син был богом луны; его изображали в человеческом облике с тонким полумесяцем на голове, предвосхищая нимбы средневековых святых. Воздух был полон духов — благодетельных ангелов, по одному защитнику на каждого шумера, и демонов или дьяволов, которые стремились изгнать защитное божество и завладеть телом и душой.

Большинство богов жили в храмах, где верующие обеспечивали их доходами, пищей и женами. В табличках Гудеа перечислены предметы, которые предпочитали боги: волы, козы, овцы, голуби, куры, утки, рыба, финики, смоквы, огурцы, масло, масло и пироги;41 По этому списку можно судить, что зажиточный шумер наслаждался обильной кухней. Первоначально, судя по всему, боги предпочитали человеческую плоть, но по мере совершенствования человеческой морали им пришлось довольствоваться животными. В литургической табличке, найденной в шумерских руинах, говорится со странными теологическими предчувствиями: «Ягненок — замена человечеству; он отдал ягненка за свою жизнь».42 Обогащенные таким благодеянием, жрецы стали самым богатым и могущественным классом в шумерских городах. В большинстве вопросов они были правителями; трудно понять, в какой степени патеси был жрецом, а в какой — царем. Урукагина восстал, как Лютер, против поборов духовенства, осудил их за скупость, обвинил во взяточничестве при исполнении законов и обвинил в том, что они взимают такие налоги с крестьян и рыбаков, что лишают их плодов их труда. Он на время очистил суды от этих коррумпированных чиновников и установил законы, регулирующие налоги и сборы, выплачиваемые храмам, защищающие беспомощных от вымогательства и препятствующие насильственному отчуждению средств или имущества.43 Мир уже был стар и устоялся в своих проверенных временем устоях.

Предположительно, жрецы восстановили свою власть после смерти Урукагины, как и в Египте после смерти Ихнатона; люди готовы заплатить любую цену за мифологию. Даже в эту раннюю эпоху великие мифы религии обретали форму. Поскольку в могилы вместе с умершими клали еду и инструменты, можно предположить, что шумеры верили в загробную жизнь.44 Но, как и греки, они представляли потусторонний мир как мрачную обитель жалких теней, в которую спускались все мертвые без разбора. Они еще не представляли себе рай и ад, вечную награду и наказание; они возносили молитвы и приносили жертвы не ради «вечной жизни», а ради ощутимых преимуществ здесь, на земле.45 Позднее легенда рассказывала, как Адапа, мудрец из Эриду, был посвящен Эа, богиней мудрости, во все тайны; только одна тайна была ему отказана — знание о жизни без смерти.46 Другая легенда повествовала о том, как боги создали человека счастливым; как человек по своей воле согрешил и был наказан потопом, из которого выжил только один человек — ткач Тагтуг. Тагтуг лишился долголетия и здоровья, съев плод запретного дерева.47

Жрецы передавали образование, а также мифологию, и, несомненно, стремились учить, а также управлять с помощью своих мифов. При большинстве храмов были открыты школы, где священнослужители обучали мальчиков и девочек письму и арифметике, формировали у них привычки к патриотизму и благочестию, а также готовили некоторых из них к высокой профессии писца. Сохранились школьные таблички, испещренные таблицами умножения и деления, квадратных и кубических корней, а также упражнениями по прикладной геометрии.48 О том, что обучение было не намного глупее того, что дается нашим детям, свидетельствует табличка, представляющая собой лукрецианский набросок антропологии: «Человечество при сотворении не знало ни хлеба для еды, ни одежды для ношения. Люди ходили, опираясь конечностями на землю, ели траву ртом, как овцы, пили воду из канавы».49

О том, до какого благородства духа и изречений могла подняться эта первая из исторических религий, свидетельствует молитва царя Гудеа к богине Бау, божеству-покровителю Лагаша:

О моя царица, Мать, создавшая Лагаш,

Народ, на который ты смотришь, богат силой;

Поклоннику, на которого ты смотришь, продлевается жизнь.

У меня нет матери — ты моя мать;

У меня нет отца — ты мой отец.

Моя богиня Бау, ты знаешь, что такое добро;

Ты дал мне дыхание жизни.

Под защитой тебя, моя Мать,

В тени Твоей я буду благоговеть.

Женщины были прикреплены к каждому храму: одни — в качестве прислуги, другие — в качестве наложниц для богов или их законных представителей на земле. Прислуживать храмам таким образом не казалось шумерской девушке позором; ее отец гордился тем, что посвятил ее прелести смягчению божественного однообразия, и отмечал допуск дочери к этим священным функциям церемониальным жертвоприношением и передачей храму брачного приданого девушки.51

Брак и без того был сложным институтом, регулируемым множеством законов. Невеста распоряжалась приданым, которое давал ей отец при вступлении в брак, и, хотя она владела им совместно с мужем, только она определяла его завещание. Она пользовалась равными с мужем правами в отношении их детей, а в отсутствие мужа и взрослого сына управляла как имуществом, так и домом. Она могла заниматься бизнесом независимо от мужа, держать или отчуждать собственных рабов. Иногда, как Шуб-ад, она могла возвыситься до статуса царицы и править своим городом с роскошной и властной грацией.52 Но во всех кризисных ситуациях мужчина был господином и хозяином. При определенных условиях он мог продать свою жену или отдать ее в рабство, чтобы оплатить долги. Двойной стандарт уже действовал, как следствие собственности и наследования: прелюбодеяние для мужчины было простительной прихотью, но для женщины оно каралось смертью. От нее ожидали, что она даст много детей мужу и государству; если она была бесплодна, с ней можно было развестись без лишних причин; если она просто не желала постоянного материнства, ее топили. Дети были лишены юридических прав; родители, публично отрекаясь от них, обеспечивали их изгнание из города.53

Тем не менее, как и в большинстве цивилизаций, женщины высших классов почти уравновешивали своей роскошью и привилегиями труд и немощь своих более бедных сестер. Косметика и украшения занимают видное место в шумерских гробницах. В могиле царицы Шуб-ад профессор Вулли нашел маленькую компактную вещицу из сине-зеленого малахита, золотые булавки с набалдашниками из ляпис-лазури и туалетный футляр из филигранной золотой раковины. В этом футляре, размером с мизинец, лежала крошечная ложечка, предположительно для зачерпывания румян из косметички; металлическая палочка, возможно, для обработки кутикулы; и пинцет, вероятно, использовавшийся для обработки бровей или выщипывания неподходящих волосков. Кольца королевы были сделаны из золотой проволоки; одно кольцо было украшено сегментами из лазурита; ее ожерелье было из рифленого лазурита и золота. Конечно, нет ничего нового под солнцем, и разница между первой женщиной и последней может пройти сквозь игольное ушко.

5. Литература и искусство

Письменность — Литература — Храмы и дворцы — Статуя — Керамика — Ювелирные изделия — Краткое описание шумерской цивилизации

Поразительным фактом в шумерских останках является письменность. Это чудесное искусство, похоже, уже было хорошо развито и подходило для выражения сложных мыслей в торговле, поэзии и религии. Самые древние надписи сделаны на камне и датируются, по-видимому, уже 3600 годом до нашей эры.54 Около 3200 года до н. э. появляется глиняная табличка, и с этого времени шумеры, похоже, были в восторге от великого открытия. Нам повезло, что жители Месопотамии писали не на хрупкой, эфемерной бумаге с выцветающими чернилами, а на влажной глине, ловко оттиснутой клинообразным («клинописным») острием стилуса. С помощью этого податливого материала писец вел записи, заключал договоры, составлял официальные документы, фиксировал имущество, судебные решения и продажи, а также создал культуру, в которой стилус стал столь же могущественным, как и меч. Закончив писать, писец обжигал глиняную табличку жаром или на солнце, превращая ее таким образом в рукопись, гораздо более долговечную, чем бумага, и лишь менее долговечную, чем камень. Создание клинописи стало выдающимся вкладом Шумерии в цивилизацию человечества.

Шумерская письменность читается справа налево; вавилоняне, насколько нам известно, были первым народом, писавшим слева направо. Линейное письмо, как мы уже видели, было, по-видимому, стилизованной и условной формой знаков и изображений, нарисованных или оттиснутых на примитивной шумерской керамике.* Предположительно, в результате повторения и спешки на протяжении веков первоначальные изображения постепенно превратились в знаки, настолько не похожие на предметы, которые они когда-то изображали, что стали символами звуков, а не вещей. Аналогичный процесс произошел бы и в английском языке, если бы изображение пчелы со временем сократилось и упростилось и стало означать не пчелу, а звук be, а затем служить для обозначения этого слога в любом сочетании как существующего. Шумеры и вавилоняне никогда не переходили от такого изображения слогов к изображению букв — никогда не опускали гласную в слоговом знаке, чтобы be означало b; похоже, египтянам оставалось сделать этот простой, но революционный шаг.55

Переход от письменности к литературе, вероятно, занял многие сотни лет. На протяжении веков письменность была инструментом торговли, предметом контрактов и счетов, отгрузок и расписок; а во вторую очередь, возможно, она была инструментом религиозной записи, попыткой сохранить магические формулы, ритуальные процедуры, священные легенды, молитвы и гимны от изменений или разложения. Тем не менее, к 2700 году до н. э. в Шумере были созданы большие библиотеки; например, в Телло, в руинах, современных Гудеа, де Сарзак обнаружил коллекцию из более чем 30 000 табличек, расположенных друг на друге в аккуратной и логичной последовательности.56 Уже в 2000 году до н. э. шумерские историки начали восстанавливать прошлое и записывать настоящее в назидание будущему; часть их работ дошла до нас не в оригинальном виде, а в виде цитат в поздних вавилонских хрониках. Среди оригинальных фрагментов, однако, есть табличка, найденная в Ниппуре, содержащая шумерский прототип эпоса о Гильгамеше, который мы будем изучать позже в его развитом вавилонском выражении.57 Некоторые из разбитых табличек содержат песнопения немалой силы и значительной литературной формы. Здесь с самого начала проявляется характерный ближневосточный прием повторения песнопений — многие строки начинаются одинаково, многие пункты повторяют или иллюстрируют смысл предыдущего пункта. Через эти спасенные реликвии мы видим религиозное происхождение литературы в песнях и причитаниях жрецов. Первые стихи были не мадригалами, а молитвами.

За этими очевидными зачатками культуры, несомненно, стояли многие века развития, как в Шумере, так и в других странах. Ничего не было создано, все только развивалось. Как в письменности Шумерия, похоже, создала клинопись, так и в архитектуре она, кажется, сразу же создала фундаментальные формы дома и храма, колонны, своды и арки.58 Шумерский крестьянин строил свой дом, высаживая тростник в виде квадрата, прямоугольника или круга, сгибая верхушки вместе и связывая их, чтобы получилась арка, свод или купол;59 Это, как мы полагаем, и есть простое происхождение или самое раннее известное появление этих архитектурных форм. Среди руин Ниппура есть арочный сток возрастом 5000 лет; в царских гробницах Ура есть арки, восходящие к 3500 г. до н. э., а арочные двери были распространены в Уре 2000 г. до н. э.60 И это были настоящие арки: то есть их камни были уложены по принципу вусуара — каждый камень в виде клина, плотно сужающегося вниз.

Более богатые горожане строили дворцы, возвышавшиеся над равниной на сорок футов, и специально делали их недоступными, кроме как по одной дороге, чтобы дом каждого шумера мог стать его крепостью. Поскольку камня было мало, дворцы были в основном кирпичными. Простая красная поверхность стен была разбавлена терракотовыми украшениями всех форм — спиралями, шевронами, треугольниками, даже ромбами и пеленками. Внутренние стены были оштукатурены и расписаны в стиле простой фрески. Дом был построен вокруг центрального двора, который давал тень и некоторую прохладу от средиземноморского солнца; по этой же причине, а также в целях безопасности, комнаты выходили на этот двор, а не во внешний мир. Окна были роскошью, а может быть, они и не были нужны. Вода бралась из колодцев, а обширная система дренажа отводила отходы из жилых кварталов городов. Мебель не отличалась сложностью и изобилием, но и не была лишена вкуса. Некоторые кровати были инкрустированы металлом или слоновой костью, а иногда, как в Египте, кресла щеголяли ножками, похожими на львиные когти.61

Для храмов привозили камень, украшали их медными антаблементами и фризами, инкрустированными полудрагоценными материалами. Храм Наннара в Уре задал моду всей Месопотамии на бледно-голубую эмалированную плитку, а его интерьер был отделан панелями из редких пород дерева, таких как кедр и кипарис, инкрустирован мрамором, алебастром, ониксом, агатом и золотом. Обычно самый важный храм в городе не только возводился на возвышенности, но и увенчивался зиккуратом — башней в три, четыре или семь этажей, окруженной винтовой внешней лестницей и отступающей на каждую ступеньку. Здесь, на возвышенности, могли обитать самые возвышенные боги города, и здесь правительство могло найти последнюю духовную и физическую цитадель против вторжения или восстания.*62

Иногда храмы украшали статуи животных, героев и богов; фигуры были простыми, тупыми и мощными, но им сильно не хватало скульптурной законченности и изящества. Большинство сохранившихся статуй — это статуи царя Гудеа, выполненные решительно, но грубо в стойком диорите. В руинах Телль-эль-Убайда, относящихся к раннему шумерскому периоду, была найдена медная статуэтка быка, сильно пострадавшая от веков, но все еще полная жизни и бычьего самодовольства. Серебряная голова коровы из могилы царицы Шуб-ад в Уре — шедевр, свидетельствующий о развитом искусстве, слишком сильно испорченном временем, чтобы мы могли отдать ему должное. Это почти доказывают сохранившиеся барельефы. Стела грифов», установленная царем Эаннатумом из Лагаша, порфировый цилиндр Ибнишара,63, юмористические карикатуры (каковыми они, несомненно, и должны быть) Ур-нина,64 и, прежде всего, «Стела Победы» Нарам-сина, отличаются грубостью шумерской скульптуры, но в них есть живая сила рисунка и действия, характерная для молодого и цветущего искусства.

О гончарных изделиях нельзя говорить так снисходительно. Возможно, время ввело нас в заблуждение, сохранив худшие образцы; возможно, здесь было много изделий с такой же хорошей резьбой, как и на алебастровых сосудах, обнаруженных в Эриду;65 Но в большинстве своем шумерская керамика, хотя и выточенная на круге, является простым фаянсом и не может сравниться с эламскими вазами. Лучшую работу выполняли ювелиры. Сосуды из золота, со вкусом выполненные и тонко отделанные, были найдены в самых ранних могилах в Уре, некоторые из них — 4000 лет до н. э.66 Серебряная ваза Энтемену, хранящаяся сейчас в Лувре, такая же приземистая, как и Гудеа, но украшена множеством тонко выгравированных изображений животных.67 Лучше всего золотые ножны и кинжал из ляпис-лазури, найденные в Уре;68 Здесь, если судить по фотографиям,* форма почти достигает совершенства. Руины подарили нам множество цилиндрических печатей, в основном из драгоценного металла или камня, с рельефами, тщательно вырезанными на квадратном дюйме или двух поверхности; они, похоже, служили шумерам вместо подписей и свидетельствуют об утонченности жизни и манер, нарушающих наше наивное представление о прогрессе как о непрерывном подъеме человека через несчастные культуры прошлого к непревзойденному зениту современности.

Шумерская цивилизация может быть суммирована в этом контрасте между грубой керамикой и искусными ювелирными изделиями; это был синтез грубого начала и случайного, но блестящего мастерства. Здесь, в пределах наших современных знаний, находятся первые государства и империи, первая ирригация, первое использование золота и серебра в качестве стандартов стоимости, первые деловые контракты, первая кредитная система, первый свод законов, первое широкое развитие письменности, первые истории о Сотворении и Потопе, первые библиотеки и школы, первая литература и поэзия, первая косметика и украшения, первая скульптура и барельеф, первые дворцы и храмы, первый декоративный металл и декоративные темы, первая арка, колонна, свод и купол. Здесь впервые в больших масштабах проявились некоторые из грехов цивилизации: рабство, деспотизм, церковность и империалистическая война. Это была жизнь дифференцированная и тонкая, изобильная и сложная. Уже сейчас природное неравенство людей порождало новую степень комфорта и роскоши для сильных и новую рутину тяжелого и дисциплинированного труда для остальных. Была затронута тема, на которую история будет нанизывать свои бесчисленные вариации.

III. ПЕРЕХОД В ЕГИПЕТ

Шумерское влияние в Месопотамии — Древняя Аравия — Месопотамское влияние в Египте

Тем не менее, говоря о Шумере, мы все еще находимся так близко к началу записанной истории, что трудно определить приоритет или последовательность множества родственных цивилизаций, развивавшихся на древнем Ближнем Востоке. Самые древние письменные источники, известные нам, — шумерские; это, возможно, прихоть обстоятельств, спорт смертности, не доказывает, что первой цивилизацией была шумерская. Статуэтки и другие останки, схожие с шумерскими, были найдены в Ашшуре и Самарре, на территории, ставшей Ассирией; мы не знаем, пришла ли эта ранняя культура из Шумерии или перешла к ней по Тигру. Кодекс Хаммурапи похож на кодекс Ур-Энгура и Дунги, но мы не можем быть уверены, что он развился из него, а не от какого-то предшественника, предка обоих. Можно лишь предполагать, но не быть уверенным, что цивилизации Вавилонии и Ассирии произошли от цивилизаций Шумера и Аккада или оплодотворили их.69 Боги и мифы Вавилона и Ниневии во многих случаях являются модификациями или развитием шумерской теологии; а языки этих более поздних культур имеют такое же отношение к Шумере, как французский и итальянский к латыни.

Швайнфурт обратил внимание на тот интересный факт, что, хотя выращивание ячменя, проса и пшеницы, а также одомашнивание крупного рогатого скота, коз и овец появляются как в Египте, так и в Месопотамии, насколько нам известно, эти злаки и животные встречаются в своем диком и естественном состоянии не в Египте, а в западной Азии — особенно в Йемене или древней Аравии. Он делает вывод, что цивилизация — то есть, в данном контексте, выращивание зерновых и использование одомашненных животных — появилась в незапамятные времена в Аравии, а затем распространилась в «треугольной культуре» в Месопотамии (Шумерия, Вавилония, Ассирия) и Египте.7 °Cовременные знания о первобытной Аравии слишком скудны, чтобы сделать эту гипотезу более чем предположительной.

Более определенным является происхождение некоторых специфических элементов египетской культуры из Шумерии и Вавилонии. Мы знаем, что между Месопотамией и Египтом шла торговля — несомненно, через Суэцкий перешеек, и, вероятно, по воде из древних выходов египетских рек в Красное море.71 Взгляд на карту объясняет, почему Египет на протяжении всей своей известной истории принадлежал скорее к Западной Азии, чем к Африке; торговля и культура могли проходить из Азии по Средиземному морю до Нила, но вскоре после этого их преграждала пустыня, которая вместе с катарактами Нила изолировала Египет от остальной части Африки. Поэтому вполне естественно, что в примитивной культуре Египта мы находим много месопотамских элементов.

Чем дальше в прошлое уходит египетский язык, тем больше сходства он обнаруживает с семитскими языками Ближнего Востока.72 Пиктографическое письмо додинастических египтян, по-видимому, пришло из Шумерии.73 Цилиндрическая печать, несомненно, месопотамского происхождения, появляется в самый ранний период известной истории Египта, а затем исчезает, как будто привнесенный обычай был вытеснен местным способом.74 Гончарный круг не известен в Египте до Четвертой династии — вскоре после его появления в Шумере; предположительно, он попал в Египет из страны между реками вместе с колесом и колесницей.75 Ранние египетские и вавилонские булавовидные головки полностью идентичны по форме.76 На тонко обработанном кремневом ноже, найденном в додинастических египетских останках в Гебель-эль-Араке, изображены рельефы на месопотамские темы и в месопотамском стиле.77 Медь, по-видимому, была получена в Западной Азии, а затем привезена в Египет.78 Ранняя египетская архитектура напоминает месопотамскую в использовании утопленной панели в качестве украшения кирпичных стен.79 Преддинастическая керамика, статуэтки и декоративные мотивы во многих случаях идентичны или безошибочно связаны с месопотамскими изделиями.8 °Cреди этих раннеегипетских останков есть небольшие фигурки богини явно азиатского происхождения. В то время, когда египетская цивилизация, по-видимому, только зарождалась, художники Ура делали статуи и рельефы, стиль и традиции которых свидетельствуют о древности этих искусств в Шумере.81*

Египет вполне мог позволить себе признать приоритет Шумерии. Ибо, что бы ни заимствовал Нил у Тигра и Евфрата, вскоре он превратился в цивилизацию, специфически и неповторимо свою собственную; одну из самых богатых и великих, одну из самых могущественных и в то же время одну из самых изящных культур в истории. На ее фоне Шумерия была лишь грубым началом, и даже Греция или Рим не смогли бы ее превзойти.

ГЛАВА VIII. Египет

I. ДАР НИЛА

1. В дельте

Александрия — Нил — Пирамиды — Сфинкс

Это идеальная гавань. За пределами длинного волнореза волны неровно перекатываются друг через друга, внутри же море — серебряное зеркало. Там, на маленьком острове Фарос, когда Египет был очень древним, Сострат построил свой великий маяк из белого мрамора, высотой в пятьсот футов, как маяк для всех древних мореплавателей Средиземноморья и как одно из семи чудес света. Время и ворчливые воды смыли его, но на его месте появился новый маяк, который ведет пароход через скалы к причалам Александрии. Здесь удивительный мальчик-государственник Александр основал тонкую, полиглотичную метрополию, которой предстояло унаследовать культуру Египта, Палестины и Греции. В этой гавани Цезарь без радости принял отрубленную голову Помпея.

Пока поезд скользит по городу, перед глазами мелькают немощеные переулки и улицы, пляшущие в воздухе волны жары, обнаженные до пояса рабочие, чернобородые женщины, тяжело несущие ношу, белокожие мусульмане в тюрбанах с царственным достоинством, а вдали — просторные площади и сияющие дворцы, возможно, такие же прекрасные, как те, что построили Птолемеи, когда Александрия была местом встречи всего мира. Потом вдруг открытая местность, и город исчезает на горизонте плодородной Дельты — зеленого треугольника, который на карте выглядит как листья высокой пальмы, держащейся на стройном стебле Нила.

Когда-то, несомненно, эта дельта была заливом; терпеливый широкий поток заполнял ее, слишком медленно, чтобы его можно было заметить, обломками, унесенными за тысячу миль;* Теперь в этом маленьком уголке грязи, окруженном многочисленными устьями реки, шесть миллионов крестьян выращивают достаточно хлопка, чтобы экспортировать его на сто миллионов долларов в год. Здесь, яркая и спокойная под палящим солнцем, окаймленная стройными пальмами и травянистыми берегами, протекает самая знаменитая из всех рек. Мы не видим ни пустыни, которая лежит так близко за ней, ни огромных пустых вади — речных русел — где когда-то протекали ее плодородные притоки; мы еще не осознаем, насколько шатко узок этот Египет, целиком принадлежащий реке и зажатый по обе стороны враждебными, смещающимися песками.

Теперь поезд проходит среди аллювиальной равнины. Земля наполовину покрыта водой и повсюду пересечена оросительными каналами. В канавах и на полях черные феллахины* трудятся, не зная никакой одежды, кроме набедренной повязки. Река пережила одно из своих ежегодных наводнений, которые начинаются в день летнего солнцестояния и длятся сто дней; благодаря этому разливу пустыня стала плодородной, и Египет расцвел, по выражению Геродота, как «дар Нила». Понятно, почему цивилизация нашла здесь один из самых ранних своих домов; нигде больше не было реки, столь щедрой на орошение и столь контролируемой в своем подъеме; только Месопотамия могла соперничать с ней. Тысячи лет крестьяне с тревогой наблюдали за ее подъемом; и по сей день каждое утро на улицах Каира глашатаи возвещают о ее продвижении.2 Так прошлое, со спокойной непрерывностью реки, течет в будущее, слегка касаясь настоящего на своем пути. Только историки делают разделения; время не делает этого.

Но за каждый дар нужно платить, и крестьянин, хотя и ценил поднимающиеся воды, знал, что без контроля они могут не только разорить, но и оросить его поля. Поэтому с незапамятных времен он строил эти канавы, пересекающие и перекрещивающие землю; он ловил излишки в каналы, а когда река спадала, поднимал воду ведрами, вращающимися на длинных шестах, и пел при этом песни, которые Нил слышал пять тысяч лет. Ибо как сейчас эти крестьяне, мрачные и несмешливые даже в своем пении, такими они были, по всей вероятности, на протяжении пятидесяти веков.3 Этому водоподъемному устройству столько же лет, сколько пирамидам; и миллион этих феллахинов, несмотря на завоевания арабского языка, все еще говорят на языке древних памятников.4

Здесь, в Дельте, в пятидесяти милях к юго-востоку от Александрии, находится город Наукратис, некогда наполненный трудолюбивыми и коварными греками; в тридцати милях дальше к востоку — город Саис, где в века, предшествовавшие персидским и греческим завоеваниям, исконная цивилизация Египта пережила свое последнее возрождение; а затем, в ста двадцати девяти милях к юго-востоку от Александрии, находится Каир. Красивый город, но не египетский; завоеватели-мусульмане основали его в 968 году н. э.; затем светлый дух Франции победил мрачного араба и построил здесь Париж в пустыне, экзотический и нереальный. Чтобы найти старый Египет у пирамид, нужно проехать через него на автомобиле или неспешном фиакре.

Какими маленькими они кажутся с длинной дороги, ведущей к ним; неужели мы проделали такой долгий путь, чтобы увидеть так мало? Но вот они увеличиваются, словно поднимаются в воздух; за поворотом дороги мы видим край пустыни, и вдруг перед нами предстают Пирамиды, голые и одинокие на песке, гигантские и угрюмые на фоне итальянского неба. Пестрая толпа снует вокруг их основания — крепкие деловые мужчины на мигающих ослах, более крепкие дамы, запряженные в повозки, юноши, скачущие верхом, молодые женщины, неловко сидящие на верблюжьих спинах, их шелковые колени блестят на солнце; и повсюду хваткие арабы. Мы стоим там, где стояли Цезарь и Наполеон, и помним, что пятьдесят веков смотрят на нас сверху вниз; что Отец истории появился за четыреста лет до Цезаря и слышал рассказы, которые должны были поразить Перикла. Перед нами открывается новая перспектива времени; два тысячелетия словно выпадают из картины, и Цезарь, Геродот и мы сами на мгновение выглядим современными перед этими гробницами, которые были для них более древними, чем греки для нас.

Неподалеку Сфинкс, наполовину лев, наполовину философ, мрачно когтит песок и неподвижно смотрит на преходящего посетителя и вечную равнину. Это дикий памятник, словно созданный для того, чтобы пугать старых развратников и заставлять детей рано уходить на пенсию. Тело льва переходит в человеческую голову с прогнатическими челюстями и жестокими глазами; цивилизация, построившая его (около 2990 г. до н. э.), еще не совсем забыла о варварстве. Когда-то его занесло песком, и Геродот, который видел так много того, чего нет, не говорит об этом ни слова.

Тем не менее, каким богатством должны были обладать эти древние египтяне, какой силой и мастерством, даже в зачаточном состоянии истории, чтобы доставить эти огромные камни за шестьсот миль, поднять некоторые из них, весящие много тонн, на высоту в полтысячи футов, и заплатить или даже накормить сто тысяч рабов, которые трудились над этими пирамидами в течение двадцати лет! Геродот сохранил для нас надпись, которую он нашел на одной пирамиде, записывая количество редиски, чеснока и лука, съеденных рабочими, которые ее строили; эти вещи тоже должны были получить свое бессмертие.* Несмотря на этих знакомых друзей, мы уходим разочарованными; в этой грубой жажде размера есть что-то варварски-примитивное — или варварски-современное. Именно память и воображение зрителя, напитанные историей, делают эти памятники великими; сами по себе они немного нелепы — прославленные гробницы, в которых мертвые искали вечной жизни. Возможно, снимки слишком облагородили их: фотография способна уловить все, кроме грязи, и подчеркивает рукотворные объекты благородными просторами земли и неба. Закат в Гизе больше, чем пирамиды.

2. Вверх по течению

Мемфис — шедевр царицы Хатшепсут — «Колоссы Мемнона» — Луксор и Карнак — величие египетской цивилизации

Из Каира маленький пароходик движется вверх по реке — то есть на юг — и за шесть неспешных дней доплывает до Карнака и Луксора. В двадцати милях ниже Каира он проходит мимо Мемфиса, древнейшей из столиц Египта. Здесь, где жили великие Третья и Четвертая династии, в городе с населением в два миллиона душ, теперь ничто не радует глаз, кроме ряда маленьких пирамид и рощицы пальм; все остальное — пустыня, бесконечный, злодейский песок, скользкий под ногами, щиплющий глаза, заполняющий поры, покрывающий все, простирающийся от Марокко через Синай, Аравию, Туркестан, Тибет и Монголию: Вдоль этого песчаного пояса через два континента цивилизация когда-то построила свои очаги, а теперь исчезла, вытесненная, как отступают льды, усиливающейся жарой и уменьшающимися дождями. Вдоль Нила, на десятки миль по обе стороны, тянется лента плодородной земли; от Средиземного моря до Нубии есть только эта полоса, выкупленная у пустыни. На этой нити и висела жизнь Египта. И все же какой короткой кажется жизнь Греции или тысячелетие Рима по сравнению с длинной летописью от Менеса до Клеопатры!

Через неделю пароход прибывает в Луксор. На этом месте, ныне покрытом арабскими деревушками и дрейфующим песком, когда-то стояла величайшая из столиц Египта, богатейший город древнего мира, известный грекам как Фивы, а своему народу — как Уеси и Не. На восточном склоне Нила стоит знаменитый Зимний дворец Луксора, увитый бугенвиллеей; за рекой солнце садится над Гробницами царей в море песка, а небо окрашивается в пурпурные и золотые оттенки. Далеко на западе сверкают колонны благородного храма царицы Хатшепсут, напоминающие классическую колоннаду.

Утром ленивые парусники переправляют искателя через реку, такую тихую и незатейливую, что никто и не подозревает, что она течет здесь уже несчетное количество веков. Затем миля за милей по пустыне, через пыльные горные перевалы и мимо исторических могил, пока шедевр великой королевы не возвысится неподвижно и белоснежно в дрожащем зное. Здесь художник решил преобразить природу и ее холмы в красоту, превосходящую ее собственную: в саму грань гранитного утеса он встроил эти колонны, такие же величественные, как те, что Иктин сделал для Перикла; невозможно, видя их, сомневаться, что Греция заимствовала свою архитектуру, возможно, через Крит, у этой инициативной расы. А на стенах огромные барельефы, оживленные движением и мыслью, рассказывают о первой великой женщине в истории, и не в последнюю очередь о царице.

На обратной дороге стоят два каменных гиганта, представляющие самого роскошного из монархов Египта Аменхотепа III, но ошибочно названные греческими Бедекерами «Колоссами Мемнона». Каждый из них высотой в семьдесят футов, весом в семьсот тонн, высечен из единой скалы. На основании одного из них есть надписи, оставленные греческими туристами, посетившими эти руины две тысячи лет назад; снова столетия выпадают из отсчета, и те греки кажутся странно современными нам в присутствии этих древних вещей. В миле к северу лежат каменные останки Рамсеса II, одной из самых очаровательных фигур в истории, рядом с которой Александр — незрелый пустяк; девяносто девять лет жизни, шестьдесят семь лет император, отец ста пятидесяти детей; здесь он — статуя, когда-то пятьдесят шесть футов в высоту, теперь пятьдесят шесть футов в длину, распростертая и нелепо лежащая на песке. Ученые Наполеона с усердием измерили его; они нашли, что длина его уха составляет три с половиной фута, ширина ступни — пять футов, вес — тысячу тонн; для него Бонапарт должен был использовать свое позднее приветствие Гете: «Voilà un homme! — держите человека!»

Вокруг, на западном берегу Нила, раскинулся Город мертвых. На каждом шагу какой-нибудь египтолог раскапывает царскую гробницу. Могила Тутенхамона закрыта, заперта даже перед лицом тех, кто думал, что золото может открыть все; но гробница Сети I открыта, и там, в прохладной земле, можно смотреть на украшенные потолки и переходы и удивляться богатству и мастерству, которые позволили построить такие саркофаги и окружить их таким искусством. В одной из этих гробниц раскопщики увидели на песке отпечатки ног рабов, которые за три тысячи лет до этого перенесли мумию на место.6

Но лучшие останки украшают восточный берег реки. Здесь, в Луксоре, владыка Аменхотеп III на трофеи побед Тхутмоса Ill начал строить свое самое претенциозное здание; смерть настигла его во время строительства; затем, после того как работа была заброшена на столетие, Рамсес II завершил ее в царственном стиле. Качество египетской архитектуры сразу же переполняет дух: здесь размах и мощь, не просто красота, а мужественная возвышенность. Широкий двор, ныне занесенный песком, издревле вымощенный мрамором; с трех сторон величественные колоннады, равных которым нет только в Карнаке; на каждой руке резной камень с барельефами, и царские статуи, гордые даже в запустении. Представьте себе восемь длинных стеблей папируса — сестры букв и формы искусства; у основания свежих нераскрывшихся цветов перевяжите стебли пятью крепкими лентами, которые придадут красоте силу; затем изобразите весь величественный стебель в камне: это папирусная колонна Луксора. Представьте себе двор из таких колонн, поддерживающих массивные антаблементы и дающие тень портики; посмотрите на все это в том виде, в каком его оставили разрушители тридцати веков; затем оцените людей, которые в то время, которое мы когда-то считали детством цивилизации, могли придумать и исполнить такие памятники.

Через древние руины и современное убожество неровная тропинка ведет к тому, что Египет хранит как свое последнее подношение — Карнакским храмам. В их строительстве принимали участие полсотни фараонов, от последних династий Старого царства до времен Птолемеев; поколение за поколением строения росли, пока шестьдесят акров не покрылись самыми роскошными подношениями, которые архитектура когда-либо делала богам. Авеню сфинксов» ведет к тому месту, где в 1828 году стоял Шампольон, основатель египтологии, и писал:

Наконец я отправился во дворец, а точнее, в город памятников — Карнак. Там передо мной предстало все великолепие фараонов, все, что люди придумали и воплотили в жизнь в самых грандиозных масштабах. Ни один народ, ни древний, ни современный, не задумывал искусство архитектуры в таком возвышенном, таком великом, таком грандиозном масштабе, как древние египтяне. Они задумывали, как люди высотой в сто футов.7

Чтобы понять это, потребуются карты и планы, а также все знания архитектора. Просторное ограждение, состоящее из множества дворов по трети мили с каждой стороны; население — 86 000 статуй;8 главная группа зданий, составляющая Храм Амона, размером тысяча на триста футов; большие пилоны или ворота между одним двором и другим; совершенные «Геральдические столбы» Тутмоса III, грубо обломанные на вершине, но все еще поразительно тонкой резьбы и дизайна; Фестивальный зал того же грозного монарха, его рифленые валы то тут, то там предвосхищают всю мощь дорической колонны в Греции; маленький храм Птаха, с изящными колоннами, соперничающими с живыми пальмами рядом с ними; Променад, снова работа строителей Тутмоса, с голыми и массивными колоннадами, символ Наполеона Египта; прежде всего, Гипостильный зал,* лес из ста сорока гигантских колонн, тесно прижавшихся друг к другу, чтобы укрыться от изнурительного солнца, расцветающих на вершинах в раскидистые каменные пальмы и с впечатляющей силой удерживающих крышу из мамонтовых плит, протянувшихся из цельного гранита от столицы до столицы. Неподалеку два стройных обелиска, монолиты, завершенные в симметрии и изяществе, возвышаются, как столбы света, среди руин статуй и храмов и возвещают в своих надписях гордое послание царицы Хатшепсут всему миру. Эти обелиски, гласит резьба, из твердого гранита из каменоломен Юга; вершины их — из чистого золота, отобранного из лучшего во всех чужих землях. Они видны издалека на реке; великолепие их сияния наполняет Две Земли, и когда между ними появляется солнечный диск, он словно поднимается к горизонту неба…. Вы, кто через много лет увидит эти памятники, кто расскажет о том, что я сделал, вы скажете: «Мы не знаем, мы не знаем, как они могли сделать целую гору из золота». Я дал им золото, измеряемое бушелями, как мешками зерна, ибо я знал, что Карнак — это небесный горизонт земли».9

Какая королева и какие короли! Может быть, эта первая великая цивилизация была самой прекрасной из всех, и мы только начали открывать ее славу? У Священного озера в Карнаке люди копают землю, терпеливо унося ее в маленьких парных корзинках, перекинутых через плечо на шесте; египтолог поглощен иероглифами на двух камнях, только что извлеченных из земли; Он — один из тысячи таких людей, Картеров, Брестедов, Масперо, Петри, Капартов, Вайгаллов, живущих просто здесь, в жаре и пыли, пытающихся прочесть для нас загадку Сфинкса, извлечь из тайной почвы искусство и литературу, историю и мудрость Египта. Каждый день земля и стихии борются с ними; суеверия проклинают и препятствуют им; влага и коррозия атакуют сами памятники, которые они эксгумировали; и тот же Нил, который дает пищу Египту, в своих разливах вползает в руины Карнака, расшатывает колонны, обрушивает их,* и оставляет на них, когда утихает, отложения селитры, которые, как проказа, разъедают камень.

Давайте еще раз созерцать славу Египта, его историю и цивилизацию, пока его последние памятники не рассыпались в песок.

II. МАСТЕРА-СТРОИТЕЛИ

1. Открытие Египта

Шампольон и Розеттский камень

Восстановление Египта — одна из самых ярких глав в археологии. Средневековье знало о Египте как о римской колонии и христианском поселении; Ренессанс предполагал, что цивилизация началась с Греции; даже Просвещение, хотя и занималось Китаем и Индией, не знало о Египте ничего, кроме пирамид. Египтология стала побочным продуктом наполеоновского империализма. Когда великий корсиканец возглавил французскую экспедицию в Египет в 1798 году, он взял с собой несколько чертежников и инженеров для изучения и составления карт местности, а также выделил место для некоторых ученых, абсурдно заинтересованных в Египте ради лучшего понимания истории. Именно эта группа людей впервые открыла современному миру храмы Луксора и Карнака, а тщательно проработанное «Описание Египта» (1809-13), которое они подготовили для Французской академии, стало первой вехой в научном изучении этой забытой цивилизации.10

Однако в течение многих лет они не могли прочесть надписи, сохранившиеся на памятниках. Характерной чертой научного темперамента была терпеливая преданность, с которой Шампольон, один из этих савантов, взялся за расшифровку иероглифов. В конце концов он нашел обелиск, покрытый «священной резьбой» на египетском языке, но с греческой надписью у основания, которая указывала, что речь идет о Птолемее и Клеопатре. Догадавшись, что два часто повторяющихся иероглифа с прикрепленным царским картушем — это имена этих правителей, он предварительно вывел (1822) одиннадцать египетских букв; это было первым доказательством того, что в Египте был алфавит. Затем он применил этот алфавит к огромной плите из черного камня, на которую наткнулись наполеоновские войска вблизи Розеттского устья Нила. Этот «Розеттский камень»* содержал надпись на трех языках: первый — на иероглифическом, второй — на «демотическом», популярном письме египтян, и третий — на греческом. Благодаря знанию греческого языка и одиннадцати буквам, вырезанным из обелиска, Шампольон после более чем двадцатилетнего труда расшифровал всю надпись, открыл весь египетский алфавит и открыл путь к восстановлению утраченного мира. Это была одна из вершин в истории.†11

2. Доисторический Египет

Палеолит — Неолит — Бадарийцы — Преддинастическая раса

Поскольку радикалы одной эпохи становятся реакционерами другой, не стоило ожидать, что люди, создавшие египтологию, первыми признают подлинность останков древнего каменного века Египта; после сорока les savants ne sont pas curieux. Когда в долине Нила были найдены первые кремни, сэр Флиндерс Петри, обычно не колеблющийся с цифрами, классифицировал их как работу постдинастических поколений; а Масперо, чья эрудиция не повредила его урбанистическому и полированному стилю, приписал неолитическую египетскую керамику к Среднему царству. Тем не менее, в 1895 году де Морган выявил почти непрерывную градацию палеолитических культур, в значительной степени соответствующую их преемственности в Европе, в кремневых ручных топорах, гарпунах, наконечниках стрел и молотках, эксгумированных на всем протяжении Нила.13 Незаметно палеолитические останки переходят в неолит на глубине, указывающей на возраст 10 000-4000 лет до н. э.14 Каменные орудия становятся все более утонченными и достигают уровня остроты, отделки и точности, равного которому нет ни у одной известной неолитической культуры.15 К концу периода появляются металлические изделия в виде ваз, резцов и булавок из меди, а также украшения из серебра и золота.16

Наконец, как переход к истории, появляется сельское хозяйство. В 1901 году недалеко от маленького городка Бадари (на полпути между Каиром и Карнаком) были раскопаны тела, среди орудий труда, указывающих на дату примерно сорок веков до нашей эры. В кишечнике этих тел, сохранившемся в течение шести тысячелетий под воздействием сухого жара песка, находилась шелуха не съеденного ячменя.17 Поскольку ячмень в Египте не растет в диком виде, можно предположить, что бадарийцы научились возделывать злаки. С этого раннего возраста жители долины Нила начали работы по орошению, расчистили джунгли и болота, отвоевали реку у крокодила и гиппопотама и постепенно заложили основы цивилизации.

Эти и другие останки дают нам некоторое представление о жизни египтян до первой из исторических династий. Это была культура, находящаяся на полпути между охотой и земледелием и только начинающая заменять каменные орудия труда металлическими. Люди делали лодки, мололи кукурузу, ткали лен и ковры, имели драгоценности и парфюмерию, цирюльников и домашних животных и с удовольствием рисовали картины, в основном с изображением преследуемой ими добычи.18 Они рисовали на своей простой керамике фигурки скорбящих женщин, изображения животных и людей и геометрические узоры; они вырезали такие прекрасные изделия, как нож Гебель-эль-Арака. У них была пиктографическая письменность и цилиндрические печати, похожие на шумерские.19

Никто не знает, откуда пришли эти ранние египтяне. Ученые склоняются к мнению, что они были скрещены между нубийскими, эфиопскими и ливийскими аборигенами, с одной стороны, и семитскими или арменоидными иммигрантами — с другой;20 Даже в то время на земле не было чистых рас. Вероятно, захватчики или переселенцы из Западной Азии принесли с собой более высокую культуру,21 и их браки с энергичными туземцами обеспечили то этническое смешение, которое часто является прелюдией к новой цивилизации. Медленно, с 4000 по 3000 год до н. э., эти смешавшиеся группы стали народом и создали Египет, вошедший в историю.

3. Старое королевство

«Номы» — Первый исторический человек — «Хеопс» — «Хефрен» — Назначение пирамид — Искусство гробниц — Мумификация

Уже к 4000 году до н. э. эти народы Нила выработали форму правления. Население вдоль реки было разделено на «номы».* в каждом из которых жители были, по сути, одного рода, признавали один и тот же тотем, подчинялись одному вождю и поклонялись одним и тем же богам по одним и тем же обрядам. На протяжении всей истории Древнего Египта эти номы сохранялись, их «номархи» или правители обладали большей или меньшей властью и автономией в зависимости от слабости или силы правящего фараона. Как все развивающиеся структуры имеют тенденцию к увеличению взаимозависимости частей, так и в данном случае рост торговли и увеличение стоимости войны заставили номы организоваться в два царства — одно на юге, другое на севере; разделение, вероятно, отражало конфликт между африканскими аборигенами и азиатскими иммигрантами. Это опасное обострение географических и этнических различий было на время устранено, когда Менес, полулегендарная фигура, привел «Две земли» под свою единую власть, обнародовав свод законов, данных ему богом Тотом,22 основал первую историческую династию, построил новую столицу в Мемфисе, «научил народ» (по словам древнегреческого историка) «пользоваться столами и кушетками и… ввел роскошь и экстравагантный образ жизни».23

Первый настоящий человек в известной истории — это не завоеватель или царь, а художник и ученый Имхотеп, врач, архитектор и главный советник царя Зосера (ок. 3150 г. до н. э.). Он сделал так много для египетской медицины, что последующие поколения поклонялись ему как богу знаний, автору их наук и искусств; в то же время он, похоже, основал школу архитектуры, которая дала следующей династии первых великих строителей в истории. Именно при нем, согласно египетской традиции, был построен первый каменный дом; именно он спланировал самое древнее из сохранившихся египетских сооружений — ступенчатую пирамиду Саккара, каменную террасу, которая на века задала стиль гробницам; и, очевидно, именно он спроектировал погребальный храм Зосера с его прекрасными лотосовыми колоннами и стенами, отделанными известняком.24 В этих старых останках в Саккаре, которые являются почти началом исторического египетского искусства, мы находим рифленые валы, не уступающие ни одному из тех, что построила бы Греция,25 рельефы, полные реализма и жизненной силы,26 зеленый фаянс — богато окрашенную глазурованную глиняную посуду, — превосходящую изделия средневековой Италии,27 и мощная каменная фигура самого царя Зосера, в деталях потемневшая от ударов времени, но все еще демонстрирующая поразительно тонкое и изысканное лицо.28

Мы не знаем, какое стечение обстоятельств сделало Четвертую династию самой важной в истории Египта до Восемнадцатой. Возможно, это были прибыльные горные разработки в последнее царствование Третьей, возможно, возвышение египетских купцов в средиземноморской торговле, возможно, жестокая энергия Хуфу,* первого фараона нового дома. Геродот передал нам предания египетских жрецов об этом строителе первой из пирамид Гизеха:

Мне рассказывают, что до правления Рампсинита в Египте царило совершенное правосудие и весь Египет находился в высоком благоденствии; но после него Хеопс, придя к власти, впал во всякое нечестие, ибо, закрыв все храмы… приказал всем египтянам работать на себя. Одни, соответственно, были назначены добывать камни из каменоломен в Аравийских горах вплоть до Нила, другим он приказал принимать камни, когда их перевозили на судах через реку. И они работали по сто тысяч человек за раз, каждая партия в течение трех месяцев. Время, в течение которого люди были изнурены трудом, длилось десять лет на дороге, которую они построили и по которой они перевозили камни; работа, по моему мнению, не намного меньше, чем Пирамида.29

О его преемнике и сопернике-строителе Хафре,* Мы знаем кое-что почти из первых рук; на диоритовом портрете, хранящемся среди сокровищ Каирского музея, он изображен если не таким, как выглядел, то уж точно таким, каким мы можем представить себе этого фараона второй пирамиды, правившего Египтом в течение пятидесяти шести лет. На его голове — сокол, символ царской власти; но даже без этого знака мы должны знать, что он был в полной мере царем. Гордый, прямой, бесстрашный, пронзительный взгляд, мощный нос и сдержанный, спокойный силуэт — очевидно, что природа давно научилась создавать людей, а искусство — изображать их.

Зачем эти люди строили пирамиды? Их цель была не архитектурной, а религиозной; пирамиды были гробницами, восходящими к самым примитивным курганам. По-видимому, фараон, как и любой другой человек из его народа, верил, что в каждом живом теле живет двойник, или ка, который не должен умирать вместе с дыханием, и что ка выживет тем полнее, если плоть будет сохранена от голода, насилия и разложения. Пирамида, судя по ее высоте,† своей формой и положением, стремилась к стабильности как средству к бессмертию; за исключением квадратных углов, она имела естественную форму, которую приняла бы любая однородная группа твердых тел, если бы ей позволили беспрепятственно упасть на землю. Кроме того, она должна была обладать постоянством и прочностью, поэтому камни здесь складывали с безумным терпением, как будто они росли на обочине и не были доставлены из каменоломен за сотни миль. В пирамиде Хуфу находится два с половиной миллиона блоков, некоторые из них весят сто пятьдесят тонн,30 Все они в среднем по две с половиной тонны; они занимают полмиллиона квадратных футов и поднимаются в воздух на 481 фут. И все это — сплошная масса; лишь несколько блоков были опущены, чтобы оставить тайный проход для туши короля. Гид ведет дрожащего посетителя на четвереньках в пещеру мавзолея, вверх по сотне приземистых ступеней к самому сердцу пирамиды; там, в сыром, неподвижном центре, погребенные в темноте и тайне, когда-то покоились кости Хуфу и его царицы. Мраморный саркофаг фараона все еще на месте, но он разбит и пуст. Даже эти камни не смогли удержать от воровства людей, как и все проклятия богов.

Поскольку ка задумывался как мельчайший образ тела, его нужно было кормить, одевать и обслуживать после смерти каркаса. В некоторых царских гробницах для удобства усопшей души были устроены туалеты, а в одном погребальном тексте выражена некоторая тревога, чтобы ка, не имея пищи, не питался собственными экскрементами.31 Можно предположить, что египетские погребальные обычаи, если проследить их истоки, привели бы к примитивному погребению оружия воина вместе с его трупом или к какому-то институту, подобному индуистской сутте — погребению жен и рабов мужчины вместе с ним, чтобы они могли заботиться о его нуждах. Если женам и рабыням это было неприятно, то художники и скульпторы принимались рисовать картины, вырезать барельефы и делать статуэтки, напоминающие этих помощников; по магической формуле, обычно начертанной на них, вырезанные или нарисованные предметы были столь же эффективны, как и настоящие. Потомки человека были склонны к лени и экономии, и даже если он оставил наследство, чтобы покрыть расходы, они были склонны пренебречь правилом, которое изначально накладывала на них религия, — снабжать мертвых продуктами. Поэтому живописные заменители в любом случае были мудрой предосторожностью: они могли предоставить ка умершего плодородные поля, пухлых волов, бесчисленных слуг и занятых ремесленников по привлекательно низкой цене. Открыв этот принцип, художник творил с его помощью чудеса. На одной гробнице изображено вспаханное поле, на другой — жнут или молотят зерно, на третьей — пекут хлеб; на одной — бык совокупляется с коровой, на другой — рождается теленок, на третьей — забивают взрослый скот, на третьей — мясо подают горячим на блюде.32 Прекрасный известняковый барельеф в гробнице принца Рахотепа изображает покойника, наслаждающегося разнообразными яствами на столе перед ним.33 Никогда еще искусство не делало так много для людей.

Наконец, ка обеспечили долгую жизнь, не только похоронив труп в саркофаге из самого твердого камня, но и подвергнув его самой тщательной мумификации. Это было сделано настолько хорошо, что до сих пор на царских скелетах сохранились клочки волос и плоти. Геродот ярко описывает искусство египетских бальзамировщиков:

Сначала железным крючком через ноздри вытягивают мозги, выгребая часть их таким образом, а остальное — вливая лекарства. Затем острым камнем делают надрез в боку и вынимают все кишки; очистив брюшную полость и ополоснув ее пальмовым вином, посыпают ее растолченными духами. Затем, наполнив живот чистой миррой, кассией и другими благовониями, снова зашивают его, а после этого отваривают в натроне,* оставляя его на семьдесят дней; дольше этого времени его нельзя выдерживать. По истечении семидесяти дней труп обмывают и заворачивают в бинты из вощеной ткани, намазывая их камедью, которую египтяне обычно используют вместо клея. После этого отношения, взяв тело обратно, делают деревянный ящик в форме человека и, сделав его, заключают в него тело, а затем, закрепив его, хранят в усыпальнице, поставив вертикально у стены. Таким образом они готовят тела, которые бальзамируют самым дорогим способом.34

«Весь мир боится времени», — гласит арабская пословица, — «но время боится пирамид».35 Однако пирамида Хуфу потеряла двадцать футов своей высоты, и вся ее древняя мраморная облицовка исчезла; возможно, Время просто не спешит с ней. Рядом с ней возвышается пирамида Хафре, немного меньше, но все еще увенчанная гранитной оболочкой, которая когда-то покрывала ее всю. За ней скромно возвышается пирамида преемника Хафре — Менкаура,† покрытая не гранитом, а позорным кирпичом, как бы возвещая о том, что, когда люди подняли ее, зенит Старого царства миновал. Дошедшие до нас статуи Менкауре показывают его как человека более утонченного и менее властного, чем Хафре.‡ Цивилизация, как и жизнь, разрушает то, что довела до совершенства. Возможно, рост удобств и роскоши, прогресс нравов и морали уже сделали людей любителями мира и ненавистниками войны. Внезапно появилась новая фигура, узурпировавшая трон Менкаура и положившая конец династии строителей пирамид.

4. Среднее королевство

Феодальная эпоха — Двенадцатая династия — господство гиксосов

Царей никогда не было так много, как в Египте. История объединяет их в династии — монархов одной линии или семьи; но даже в этом случае они невыносимо отягощают память.* Один из этих ранних фараонов, Пепи II, правил Египтом девяносто четыре года (2738–2644 гг. до н. э.) — самое долгое правление в истории. После его смерти наступили анархия и распад, фараоны потеряли контроль, и феодальные бароны управляли номами независимо друг от друга: это чередование централизованной и децентрализованной власти — один из циклических ритмов истории, как будто люди попеременно уставали то от неумеренной свободы, то от чрезмерного порядка. После темной эпохи, длившейся четыре хаотичных столетия, появился волевой Карл Великий, навел суровый порядок, перенес столицу из Мемфиса в Фивы и под именем Аменемхета I открыл Двенадцатую династию, во время которой все искусства, за исключением, пожалуй, архитектуры, достигли такого совершенства, какого не было в известном Египте ни раньше, ни позже. Через старую надпись Аменемхет обращается к нам:

Я был тем, кто выращивал зерно и любил бога урожая;

Нил приветствовал меня и каждую долину;

Никто не голодал в мои годы, никто не жаждал тогда;

Люди жили в мире благодаря тому, что я творил, и говорили обо мне.

Наградой ему стал заговор среди Талейранов и Фуше, которых он возвел на высокие посты. Он подавил его могучей рукой, но оставил своему сыну, подобно Полонию, свиток с горькими советами — восхитительная формула для деспотизма, но тяжелая цена за королевскую власть:

Прислушайся к тому, что я говорю тебе,

Да будешь ты царем земли…

Чтобы ты приумножал добро:

Ожесточитесь против всех подчиненных.

Люди внимают тому, кто наводит на них ужас;

Подходите к ним не в одиночку.

Не наполняй сердце твое братом,

Не знай друга;…

Когда ты спишь, охраняй свое сердце;

Ибо нет у человека друга в день зла.

Этот суровый правитель, который кажется нам таким человечным на протяжении четырех тысяч лет, создал систему управления, которая продержалась полтысячелетия. Снова росло богатство, а затем и искусство; Сенусрет I построил великий канал от Нила до Красного моря, отразил нубийских захватчиков и возвел великие храмы в Гелиополе, Абидосе и Карнаке; десять его колоссальных сидячих фигур обманули время и занимают место в Каирском музее. Другой Сенусрет Третий начал покорение Палестины, оттеснил набегавших нубийцев и воздвиг стелу или плиту на южной границе, «не из желания, чтобы вы поклонялись ей, но чтобы вы сражались за нее».37 Аменемхет III, великий администратор, строитель каналов и ирригации, положил конец (возможно, слишком эффективно) власти баронов и заменил их ставленниками царя. Через тринадцать лет после его смерти Египет погрузился в беспорядок из-за спора между соперничающими претендентами на престол, и Среднее царство закончилось двумя веками беспорядков и неурядиц. Затем гиксосы, кочевники из Азии, вторглись в разобщенный Египет, подожгли города, разрушили храмы, растратили накопленные богатства, уничтожили большую часть накопленного искусства и на двести лет подчинили долину Нила власти «царей-пастухов». Древние цивилизации были маленькими островками в море варварства, процветающими поселениями, окруженными голодными, завистливыми и воинственными охотниками и скотоводами; в любой момент стена обороны могла быть разрушена. Так касситы совершали набеги на Вавилонию, галлы нападали на Грецию и Рим, гунны опустошали Италию, монголы обрушивались на Пекин.

Вскоре, однако, завоеватели, в свою очередь, разжирели и процветали и потеряли контроль над ситуацией; египтяне подняли освободительную войну, изгнали гиксосов и основали Восемнадцатую династию, которая должна была вознести Египет к еще большему богатству, могуществу и славе, чем когда-либо прежде.

5. Империя

Великая царица — Тхутмос III — зенит Египта

Возможно, вторжение принесло очередное омоложение за счет притока свежей крови; но в то же время новая эпоха ознаменовала начало тысячелетней борьбы между Египтом и Западной Азией. Тхутмос I не только укрепил власть новой империи, но и на том основании, что Западная Азия должна быть под контролем, чтобы предотвратить дальнейшие вторжения, вторгся в Сирию, подчинил ее от побережья до Кархемиша, поставил под охрану и обложил данью, и вернулся в Фивы с добычей и славой, которая всегда приходит после убийства людей. В конце своего тридцатилетнего царствования он возвел на трон свою дочь Хатшепсут. Некоторое время ее муж и сводный брат правил под именем Тутмоса II, а умирая, назвал своим преемником Тутмоса III, сына Тутмоса I от наложницы.38 Но Хатшепсут отстранила этого высокопоставленного юношу, приняла на себя все царские полномочия и показала себя царем во всем, кроме пола.

Даже на это исключение она не согласилась. Поскольку священная традиция требовала, чтобы каждый египетский правитель был сыном великого бога Амона, Хатшепсут решила стать одновременно и мужчиной, и божеством. Для нее была придумана биография, в которой Амон спустился к матери Хатшепсут Ахмаси в потоке благоухания и света; его внимание было с благодарностью принято, и, уходя, он объявил, что Ахмаси родит дочь, в которой проявится вся доблесть и сила бога на земле.39 Чтобы удовлетворить предрассудки своего народа и, возможно, тайное желание своего сердца, великая царица изобразила себя на памятниках в виде бородатого и безгрудого воина; и хотя в надписях к ней обращались с женским местоимением, они без колебаний говорили о ней как о «Сыне Солнца» и «Владычице двух земель». Когда она появлялась на публике, то одевалась в мужскую одежду и носила бороду.40

Она имела право определять свой пол, так как стала одной из самых успешных и благодетельных правительниц Египта. Она поддерживала внутренний порядок без излишней тирании, а внешний мир — без потерь. Она организовала большую экспедицию в Пунт (предположительно на восточное побережье Африки), дав новые рынки для своих купцов и новые деликатесы для своего народа. Она помогла благоустроить Карнак, воздвигнув там два величественных обелиска, построила в Дер-эль-Бахри величественный храм, который спроектировал ее отец, и исправила некоторые разрушения, нанесенные гиксосскими царями старым храмам. «Я восстановила то, что было в руинах», — гласит одна из ее гордых надписей; «Я подняла то, что было недостроено с тех пор, как азиаты были посреди Северной земли, ниспровергая то, что было сделано».41 Наконец она построила для себя тайную и богато украшенную гробницу среди посыпанных песком гор на западном берегу Нила, в месте, которое стало называться «Долиной царских гробниц»; ее преемники последовали ее примеру, пока в холмах не было вырублено около шестидесяти царских усыпальниц, и город мертвых стал соперничать с живыми Фивами по численности населения. Вест-энд» в египетских городах был обителью мертвых аристократов; «уйти на запад» означало умереть.

Двадцать два года царица правила в мудрости и мире, а затем последовал царствование Тутмоса III, сопровождавшееся множеством войн. Сирия воспользовалась смертью Хатшепсут для восстания; сирийцам казалось маловероятным, что Дватмос, двадцатидвухлетний юноша, сможет сохранить империю, созданную его отцом. Однако в год своего воцарения Тутмос отправился в путь, провел свою армию через Кантару и Газу со скоростью двадцать миль в день и столкнулся с силами повстанцев у Хар-Мегиддо (то есть горы Мегиддо), маленького городка, так стратегически выгодно расположенного между соперничающими ливанскими хребтами на пути из Египта к Евфрату, что с тех пор и до генерала Алленби он был Ар-Магеддоном бесчисленных войн. На том самом перевале, где в 1918 году британцы разгромили турок, за 3397 лет до этого Тутмос III разбил сирийцев и их союзников. Затем Тхутмос победоносно прошел по западной Азии, покоряя, облагая налогами и взимая дань, и вернулся в Фивы с триумфом через шесть месяцев после своего отъезда.*42

Это была первая из пятнадцати кампаний, в ходе которых неотразимый Тутмос сделал Египет хозяином средиземноморского мира. Он не только завоевывал, но и организовывал; везде он оставлял смелые гарнизоны и способных губернаторов. Первый человек в истории, осознавший важность морской мощи, он построил флот, который держал Ближний Восток на привязи. Захваченные им трофеи стали основой египетского искусства в период империи; дань, которую он взимал с Сирии, дала его народу эпикурейскую легкость и создала новый класс художников, которые наполнили весь Египет драгоценными вещами. Мы можем смутно оценить богатство нового императорского правительства, когда узнаем, что в одном случае казна смогла отмерить девять тысяч фунтов золота и серебряного сплава.43 Торговля в Фивах процветала как никогда, храмы стонали от приношений, а в Карнаке возвышались великолепный Променад и Фестивальный зал во славу бога и царя. Затем царь удалился с поля боя, создал изысканные вазы и занялся внутренним управлением. Его визирь или премьер-министр говорили о нем, как усталые секретари говорили о Наполеоне: «Его величество был тем, кто знал, что происходит; не было ничего, о чем бы он не знал; он был богом знания во всем; не было дела, которое бы он не выполнил».43a Он скончался после тридцатидвухлетнего (по некоторым данным, пятидесятичетырехлетнего) правления, сделав египетское лидерство в средиземноморском мире полным.

После него другой завоеватель, Аменхотеп II, вновь покорил некоторых идолопоклонников свободы в Сирии и вернулся в Фивы с семью пленными царями, еще живыми, висящими вниз головой на носу императорской галеры; шестерых из них он принес в жертву Амону своей собственной рукой.44 Затем был еще один Тутмос, который не в счет; а в 1412 году Аменхотеп III начал долгое правление, в котором накопленные за столетие владычества богатства привели Египет к вершине его великолепия. Прекрасный бюст, хранящийся в Британском музее, показывает его как человека одновременно утонченного и сильного, способного крепко держать в руках завещанную ему империю и при этом живущего в атмосфере комфорта и элегантности, которой могли бы позавидовать Петроний или Медичи. Только эксгумация мощей Тутенхамона может заставить нас поверить традициям и записям о богатстве и роскоши Аменхотепа. В его правление Фивы были величественны, как ни один город в истории. Ее улицы были заполнены купцами, рынки — товарами всего мира, здания «превосходили по великолепию все древние и современные столицы».45 ее внушительные дворцы, получавшие дань от бесконечной цепи вассальных государств, ее массивные храмы, «обогащенные по всему периметру золотом»46 и украшенные всеми видами искусства, ее просторные виллы и дорогие замки, ее тенистые набережные и искусственные озера, служащие сценой для роскошных показов мод, предвосхитивших императорский Рим47-Такой была столица Египта в дни ее славы, в царствование, предшествовавшее ее падению.

III. ЦИВИЛИЗАЦИЯ ЕГИПТА

1. Сельское хозяйство

За королями и королевами стояли пешки, за храмами, дворцами и пирамидами — рабочие городов и крестьяне полей.* Геродот оптимистично описывает их такими, какими он их нашел около 450 года до нашей эры.

Они собирают плоды земли с меньшим трудом, чем любой другой народ… ибо им не приходится трудиться ни над прорытием борозды плугом, ни над мотыгой, ни над какой-либо другой работой, над которой должны трудиться все другие люди, чтобы получить урожай кукурузы; но когда река придет сама собой и оросит их поля, а оросив, утихнет, тогда каждый засевает свою землю и заводит на нее свиней своих; и когда семя будет истоптано свиньями, он ждет времени жатвы; тогда… он собирает ее.49

Как свиньи топчут семена, так и обезьяны были приручены и научены срывать плоды с деревьев.50 И тот же Нил, орошавший поля, при своем разливе откладывал на них тысячи рыб в мелких водоемах; даже та же сеть, которой крестьянин ловил рыбу днем, ночью обматывалась вокруг его головы как двойная защита от комаров.51 Однако не он пользовался щедростью реки. Каждый акр земли принадлежал фараону, и другие люди могли пользоваться им только по его милости; каждый землепашец должен был платить ему ежегодный налог в размере десяти52 или двадцать53 процентов натурой. Большими участками земли владели феодальные бароны или другие богатые люди; о размерах некоторых из этих владений можно судить по тому, что у одного из них было пятнадцать сотен коров.54 Основными продуктами питания были зерно, рыба и мясо. Один из фрагментов рассказывает школьнику о том, что ему разрешено есть; он включает тридцать три вида плоти, сорок восемь видов запеченного мяса и двадцать четыре вида напитков.55 Богатые запивали еду вином, бедные — ячменным пивом.56

Участь крестьянина была тяжела. «Свободный» крестьянин подчинялся только посреднику и сборщику налогов, которые поступали с ним по самым проверенным временем экономическим принципам, забирая из продуктов земли «все, что понесет». Вот как самодовольный современный писец представлял себе жизнь людей, кормивших Древний Египет:

Разве вы не помните, как выглядит крестьянин, когда взимается десятая часть его зерна? Половину пшеницы уничтожили черви, остальное съели бегемоты; на полях стаи крыс, кузнечики, скот пожирает, птицы воруют; и если земледелец на мгновение теряет из виду то, что остается на земле, его уносят грабители; кроме того, износились ремешки, связывающие железо и мотыгу, а упряжка погибла у плуга. И вот выходит писец из лодки на посадочную площадку, чтобы взимать десятину, а тут как раз подходят хранители дверей (королевского) зернохранилища с дубинами и негры с ребрами пальмовых листьев и кричат: «А ну-ка, а ну-ка!» Их нет, и они бросают земледельца во весь рост на землю, связывают его, тащат к каналу и бросают в него головой вперед; жену связывают вместе с ним, детей сажают на цепь. Соседи тем временем оставляют его и бегут спасать свое зерно.57

Это характерное литературное преувеличение; но автор мог бы добавить, что крестьянин в любой момент мог попасть в корвет, выполняя подневольные работы для короля: рыть каналы, строить дороги, обрабатывать королевские земли или таскать огромные камни и обелиски для пирамид, храмов и дворцов. Вероятно, большинство тружеников на местах были в меру довольны, терпеливо принимая свою бедность. Многие из них были рабами, захваченными во время войн или взятыми в кабалу за долги; иногда устраивались невольничьи рейды, и женщины и дети из-за границы продавались на родине тому, кто больше заплатит. На старом рельефе в Лейденском музее изображена длинная процессия азиатских пленников, мрачно идущих в страну рабства: на этом ярком камне мы видим их еще живыми, их руки связаны за спиной или головой, или продеты в грубые деревянные наручники; их лица пусты от апатии, познавшей последнее отчаяние.

2. Промышленность

Шахтеры — Мануфактуры — Рабочие — Инженеры — Транспорт — Почтовая служба — Коммерция и финансы — Книги

Постепенно, по мере того как крестьяне трудились, росли экономические излишки, и продовольствие откладывалось для работников промышленности и торговли. Не имея полезных ископаемых, Египет искал их в Аравии и Нубии. Огромные расстояния не способствовали развитию частной инициативы, и на протяжении многих веков добыча полезных ископаемых была монополией правительства.58 Медь добывалась в небольших количествах,59 железо импортировалось от хеттов, золотые рудники находились вдоль восточного побережья, в Нубии и в каждой вассальной казне. Диодор Сикулус (56 г. до н. э.) описывает египетских рудокопов, которые с помощью лампы и кирки находят в земле золотые жилы, детей, поднимающих тяжелую руду, каменные ступки, разбивающие ее на куски, стариков и женщин, отмывающих грязь. Мы не можем сказать, в какой степени националистическое преувеличение искажает знаменитый отрывок:

Цари Египта собирают осужденных, военнопленных и других людей, которых по ложному обвинению в порыве гнева бросили в тюрьму. Иногда в одиночку, иногда со всей семьей они отправляют их на золотые прииски, отчасти чтобы отомстить за преступления, совершенные осужденными, отчасти чтобы обеспечить себе большой доход за счет их труда. Так как эти работники не могут заботиться о своем теле и не имеют даже одежды, чтобы скрыть свою наготу, то нет никого, кто, видя этих несчастных, не пожалел бы их за чрезмерность их страданий, ибо ни больным, ни увечным, ни старикам, ни женской слабости нет ни прощения, ни послабления; но все, кого бьют, вынуждены держаться за свой труд, пока, изнемогая, не умрут в своем рабстве. Таким образом, бедные несчастные даже считают будущее более страшным, чем настоящее, из-за чрезмерности наказания, и смотрят на смерть как на более желанную, чем жизнь.60

При самых первых династиях Египет научился искусству сплавлять медь с оловом, чтобы получить бронзу: сначала бронзовое оружие — мечи, шлемы и щиты; затем бронзовые инструменты — колеса, ролики, рычаги, шкивы, лебедки, клинья, токарные станки, винты, сверла, сверлившие самый твердый диоритовый камень, пилы, которыми разрезали массивные плиты саркофагов. Египетские рабочие изготавливали кирпич, цемент и парижскую штукатурку; они глазировали керамику, выдували стекло и украшали то и другое цветом. Они были мастерами резьбы по дереву; они делали все — от лодок и карет, стульев и кроватей до красивых гробов, которые почти приглашали мужчин умереть. Из шкур животных они делали одежду, колчаны, щиты и сиденья; все искусства кожевников изображены на стенах гробниц, а изогнутые ножи, изображенные там в руке кожевника, используются сапожниками и по сей день.61 Из растения папирус египетские ремесленники делали веревки, циновки, сандалии и бумагу. Другие мастера развивали искусство эмалирования и лакировки, применяли химию в промышленности. Другие ткали ткани самого тонкого переплетения в истории текстильного искусства; образцы льна, сотканного четыре тысячи лет назад, сегодня, несмотря на коррозию времени, демонстрируют «настолько тонкое переплетение, что требуется увеличительное стекло, чтобы отличить его от шелка; лучшая работа современного машинного станка груба по сравнению с этой тканью древнеегипетского ручного станка».62 «Если, — говорит Пешель, — сравнить технический инвентарь египтян с нашим, то очевидно, что до изобретения парового двигателя мы едва ли превосходили их в чем-либо».63

Рабочие были в основном свободными людьми, частично рабами. В целом каждое ремесло было кастой, как и в современной Индии, а сыновья должны были следовать и перенимать занятия своих отцов.64* Великие войны приносили тысячи пленных, что делало возможным создание больших поместий и триумф инженерного искусства. За время своего правления Рамсес III подарил храмам 113 000 рабов.66 Свободные ремесленники обычно организовывались для конкретного дела «главным рабочим» или надсмотрщиком, который продавал их труд как группы и платил им индивидуально. В Британском музее хранится меловая табличка, на которой главный рабочий записывает сорок три работника, перечисляя их отсутствия и их причины — «заболел», «приносил жертву богу» или просто «ленился». Забастовки случались часто. Однажды, когда зарплату долго не выплачивали, рабочие осадили надсмотрщика и пригрозили ему. «Нас пригнали сюда голод и жажда, — сказали они ему, — у нас нет одежды, у нас нет масла, у нас нет еды. Напиши об этом нашему господину фараону и напиши правителю» (нома), «который над нами, чтобы они дали нам что-нибудь на пропитание».67 Греческая традиция сообщает о большом восстании в Египте, в ходе которого рабы захватили провинцию и удерживали ее так долго, что время, которое санкционирует все, дало им законное право на владение ею; но об этом восстании нет никаких записей в египетских надписях.68 Удивительно, что цивилизация, столь безжалостная в своей эксплуатации труда, должна была знать или зафиксировать так мало революций.

Египетская инженерия превосходила все, что было известно грекам и римлянам, а также Европе до промышленной революции; только наше время превзошло ее, и мы можем ошибаться. Сенусрет III, например, построил† стену длиной в двадцать семь миль, чтобы собрать в озеро Мурис воды бассейна Фаюма, тем самым вернув 25 000 акров болотистой земли для возделывания и создав огромный резервуар для ирригации.69 Были построены большие каналы, некоторые от Нила до Красного моря; для рытья использовался кессон,70 а обелиски весом в тысячу тонн перевозились на огромные расстояния. Если верить Геродоту или судить по более поздним проектам того же рода, представленным на рельефах Восемнадцатой династии, эти огромные камни втаскивались на смазанные балки тысячами рабов и поднимались до нужного уровня на наклонных подступах, начинавшихся далеко отсюда.71 Машины были редкостью, потому что мускулы были дешевы. На одном из рельефов изображены восемьсот гребцов в двадцати семи лодках, тянущих баржу, нагруженную двумя обелисками;72 Это тот самый Эдем, в который вернулись бы наши романтики-машинисты. Корабли длиной в сто футов и шириной в полсотни футов курсировали по Нилу и Красному морю и, наконец, переплывали Средиземное. По суше товары перевозились с помощью человеческих мускулов, затем ослов, позже лошади, которую, вероятно, привезли в Египет гиксосы; верблюд появился только в эпоху Птолемеев.73 Бедняк ходил пешком или греб на своей простой лодке; богач ездил в креслах-седанах, которые несли рабы, или позже в колесницах, сделанных неуклюже, с весом, помещенным полностью перед осью.74

Существовала регулярная почтовая служба; на древнем папирусе написано: «Пиши мне через письмоносца».75 Однако связь была затруднена; дорог было мало, и они были плохими, за исключением военного шоссе через Газу к Евфрату;76 а змеевидная форма Нила, который был главной магистралью Египта, удваивала расстояние от города к городу. Торговля была сравнительно примитивной; в основном это был бартер на деревенских базарах. Внешняя торговля развивалась медленно, ее жестко ограничивали самые современные тарифные стены; различные ближневосточные царства твердо верили в «защитный принцип», ведь таможенные сборы составляли основу их королевских казначейств. Тем не менее Египет богател, импортируя сырье и экспортируя готовую продукцию; сирийские, критские и кипрские купцы заполонили рынки Египта, а финикийские галеры поднимались вверх по Нилу к оживленным пристаням Фив.77

Монетное дело еще не было развито; выплаты, даже самых высоких окладов, производились товарами — кукурузой, хлебом, дрожжами, пивом и т. д. Налоги собирались натурой, а сокровищницы фараонов были не денежными монетными дворами, а хранилищами тысячи продуктов с полей и из магазинов. После притока драгоценных металлов, последовавшего за завоеваниями Тутмоса III, купцы стали расплачиваться за товары кольцами или слитками золота, измеряемыми по весу при каждой сделке; но для облегчения обмена не появилось монет определенной стоимости, гарантированных государством. Кредит, однако, был очень развит; письменные переводы часто заменяли бартер или платеж; писцы были заняты повсюду, ускоряя бизнес с помощью юридических документов по обмену, бухгалтерскому учету и финансам.

Каждый посетитель Лувра видел статую египетского писца, сидящего на корточках, почти полностью обнаженного, с пером за ухом в качестве запасного для того, которое он держит в руке. Он ведет учет выполненной работы и оплаченных товаров, цен и затрат, прибылей и убытков; он пересчитывает скот, идущий на убой, или кукурузу, отмеряемую при продаже; он составляет договоры и завещания, выписывает налог на доходы своего хозяина; поистине, нет ничего нового под солнцем. Он предельно внимателен и механически трудолюбив; у него достаточно ума, чтобы не быть опасным. Жизнь его однообразна, но он утешает себя тем, что пишет сочинения о тяготах существования рабочего и о княжеском достоинстве тех, чья пища — бумага, а кровь — чернила.

3. Правительство

Бюрократы — Закон — Визирь — Фараон

С помощью этих писцов как канцелярской бюрократии фараон и провинциальные вельможи поддерживали закон и порядок в государстве. На древних плитах изображены такие писцы, проводящие перепись населения и проверяющие декларации о доходах. С помощью нилометров, измерявших подъем реки, чиновники-писцы предсказывали размер урожая и рассчитывали будущие доходы государства; они заранее распределяли ассигнования между правительственными ведомствами, контролировали промышленность и торговлю и в какой-то мере добились, почти в самом начале истории, плановой экономики, регулируемой государством.78

Гражданское и уголовное законодательство были очень развиты, и уже при Пятой династии закон о частной собственности и завещании был сложным и точным.79 Как и в наши дни, существовало абсолютное равенство перед законом, когда спорящие стороны обладали равными ресурсами и влиянием. Самый древний юридический документ в мире — это хранящаяся в Британском музее записка, представляющая суду сложное дело о наследовании. Судьи требовали, чтобы дела излагались и отвечали на вопросы, спорили и опровергали, причем не в ораторской, а в письменной форме — что выгодно отличается от наших ветреных судебных процессов. Лжесвидетельство каралось смертью.8 °Cуществовали регулярные суды, начиная с местных судебных заседаний в номах и заканчивая верховными судами в Мемфисе, Фивах или Гелиополе.81 Пытки иногда использовались в качестве повивальной бабки для достижения истины;82 Битье розгами было частым наказанием, иногда прибегали к увечьям, отрезая нос или уши, руку или язык,83 или изгнание в рудники, или смерть от удушения, отсечения головы или сожжения на костре; крайним наказанием было бальзамирование заживо, чтобы медленно разъедаться неизбежным покрытием из едкого натрона.84 Преступники высокого ранга избавлялись от позора публичной казни, когда им разрешалось покончить с собой, как в самурайской Японии.85 Мы не находим признаков какой-либо системы полиции; даже постоянная армия — всегда небольшая из-за защищенной изоляции Египта между пустынями и морями — редко использовалась для поддержания внутренней дисциплины. Безопасность жизни и имущества, а также преемственность закона и правительства почти полностью зависели от престижа фараона, поддерживаемого школами и церковью. Ни одна нация, кроме Китая, не осмеливалась так сильно зависеть от психологической дисциплины.

Это было хорошо организованное правительство, по продолжительности существования превосходящее любое другое в истории. Во главе администрации стоял визирь, который одновременно выполнял функции премьер-министра, верховного судьи и главы казначейства; он был судом последней инстанции при самом фараоне. Надгробный рельеф показывает нам визиря, выходящего рано утром из своего дома, чтобы выслушать прошения бедняков, «чтобы услышать, — гласит надпись, — что народ говорит в своих требованиях, и не делать различия между малым и большим».86 Замечательный папирусный свиток, дошедший до нас из времен империи, якобы представляет собой форму обращения (возможно, это всего лишь литературное изобретение), с помощью которого фараон устанавливал нового визиря:

Присмотритесь к должности визиря, будьте бдительны ко всему, что в ней делается. Вот, он — опора всей земли. Визирство не сладко, оно горько. Вот, он не должен оказывать уважения князьям и советникам; он не должен делать себе рабов из какого-либо народа…. Вот, когда приходит проситель из Верхнего или Нижнего Египта…смотри, чтобы все было сделано по закону, чтобы все было сделано по обычаю его, (давая) каждому человеку его право…. Мерзость для бога — проявлять пристрастие. Посмотри на того, кто известен тебе, как на того, кто неизвестен тебе; и на того, кто близок к царю, как на того, кто далек от его дома. Вот, князь, который так поступает, он пребудет здесь, на этом месте. Страх князя в том, что он вершит правосудие. (Вот постановление), которое возложено на тебя.87

Сам фараон был верховным судом; любое дело при определенных обстоятельствах могло быть передано ему, если истец был небрежен в расходах. Древние рисунки показывают нам «Великий дом», из которого он правил и в котором были собраны правительственные учреждения; из этого Великого дома, который египтяне называли Перо, а евреи — Фараон, произошел титул императора. Здесь он занимался тяжелой рутиной исполнительной работы, иногда с таким же строгим графиком, как у Чандрагупты, Людовика XIV или Наполеона.88 Когда он путешествовал, вельможи встречали его на феодальных границах, провожали, развлекали и дарили подарки, соразмерные их ожиданиям; один владыка, гласит гордая надпись, подарил Аменхотепу II «повозки из серебра и золота, статуи из слоновой кости и черного дерева… драгоценности, оружие и произведения искусства», 680 щитов, 140 бронзовых кинжалов и множество ваз из драгоценных металлов.89 В ответ фараон взял одного из сыновей барона жить с ним при дворе — тонкий способ получить залог верности. Старейшие из придворных составляли Совет старейшин, называемый Сару, или Великие, который служил консультативным кабинетом при царе.90 Такие советы были в некотором смысле излишними, поскольку фараон с помощью жрецов принимал на себя божественное происхождение, силу и мудрость; в этом союзе с богами заключался секрет его престижа. Поэтому его приветствовали в формах обращения, всегда лестных, иногда удивительных, как, например, в «Истории Синухе», когда добрый гражданин приветствует его: «О долгоживущий царь, пусть Золотая» (богиня Хатхор) «даст жизнь твоему носу».91

Как и подобает столь богоподобной личности, фараона обслуживало множество помощников, включая генералов, прачек, отбеливателей, хранителей императорского гардероба и других высокопоставленных людей. Двадцать чиновников заботились о его туалете: цирюльники, которым разрешалось только брить его и стричь волосы, парикмахеры, подгонявшие к его голове царский колпак и диадему, маникюрши, стригшие и полировавшие его ногти, парфюмеры, дезодорировавшие его тело, подводившие веки колером и подкрашивавшие щеки и губы румянами.92 Надпись на одной из гробниц описывает ее обитателя как «смотрителя косметического ящика, смотрителя косметического карандаша, носителя сандалий короля, занимающегося сандалиями короля в угоду его закону».93 Такой изнеженный, он был склонен к деградации, и иногда скрашивал его скуку, укомплектовывая императорскую баржу молодыми женщинами, одетыми только в сети из крупной сетки. Роскошь Аменхотепа III подготовила фиаско Ихнатона.

4. Мораль

Королевский инцест — Гарем — Брак — Положение женщины — Матриархат в Египте — Сексуальная мораль

Правление фараонов напоминало правление Наполеона, вплоть до кровосмешения. Очень часто царь женился на собственной сестре — иногда на собственной дочери, чтобы сохранить чистоту царской крови. Трудно сказать, ослабляло ли это род. Конечно, Египет после нескольких тысяч лет экспериментов так не считал; институт брака между сестрами распространился среди людей, и уже во втором веке после Рождества Христова две трети жителей Арсинои придерживались этого обычая.94 Слова «брат» и «сестра» в египетской поэзии имеют то же значение, что и слова «возлюбленный» и «возлюбленная» в нашем понимании.95 Помимо сестер у фараона был богатый гарем, набранный не только из пленниц, но и из дочерей вельмож и подарков иностранных государей; так, Аменхотеп III получил от принца Нахарины свою старшую дочь и триста отборных девиц.96 Некоторые представители знати подражали этой утомительной экстравагантности в небольших масштабах, подстраивая свою мораль под свои ресурсы.

В большинстве своем простые люди, как и люди с умеренным достатком повсюду, довольствовались моногамией. Семейная жизнь, по-видимому, была так же хорошо упорядочена, так же благотворна по своему моральному тону и влиянию, как и в самых высоких цивилизациях нашего времени. Разводы были редкими вплоть до эпохи упадка династий. Муж мог уволить жену без компенсации, если уличил ее в прелюбодеянии; если он разводился с ней по другим причинам, то должен был передать ей значительную долю семейного имущества. Верность мужа — насколько мы можем понять такие арканы — была такой же тщательной, как в любой более поздней культуре, а положение женщины было более развитым, чем в большинстве современных стран. «Ни один народ, ни древний, ни современный, — говорит Макс Мюллер, — не наделял женщин столь высоким правовым статусом, как жители долины Нила».97 Памятники показывают, как они едят и пьют в общественных местах, ходят по своим делам по улицам без присмотра и охраны, свободно занимаются промышленностью и торговлей. Греческие путешественники, привыкшие к узким рамкам своего Ксантиппа, были поражены такой свободой; они подшучивали над «нерадивыми» мужьями Египта, а Диодор Сикул, возможно, с блеском в глазах, сообщал, что вдоль Нила повиновение мужа жене было обязательным условием брачных уз98- условие, в котором нет необходимости в Америке. Женщины владели собственностью и завещали ее на свое имя; одним из самых древних документов в истории является завещание Третьей династии, в котором владычица Неб-сент передает свои земли детям.99 Хатшепсут и Клеопатра стали царицами, а правили и разоряли как цари.

Иногда в литературе звучат циничные нотки. Один древний моралист предостерегает своих читателей:

Остерегайтесь женщины чужой, которая не известна в своем городе. Не смотрите на нее, когда она приходит, и не узнавайте ее. Она подобна водовороту глубоких вод, чье кружение непостижимо. Женщина, чей муж далеко, пишет тебе каждый день. Если с ней нет свидетеля, она встает и расставляет свои сети. О, смертельное преступление, если кто-то прислушается!100

Но более характерный египетский тон звучит в наставлениях Птах-Хотепа своему сыну:

Если ты преуспеваешь, обставил дом свой и любишь жену свою, то наполни ее желудок и одень ее спину. Радуй сердце ее, пока она у тебя, ибо она — поле, выгодное для хозяина. Если ты будешь противиться ей, это будет означать твою гибель.101

А Булакский папирус наставляет ребенка с трогательной мудростью:

Никогда не забывай свою мать. Ибо она долго носила тебя на груди своей, как тяжкое бремя; и по истечении месяцев твоих она понесла тебя. Три долгих года носила она тебя на плече своем и давала грудь твою к устам твоим. Она вскормила тебя и не обижалась на твою нечистоту. А когда ты поступил в школу и стал обучаться письму, она ежедневно приносила хозяину хлеб и пиво из дома.102

Вполне вероятно, что столь высокий статус женщины проистекал из мягко выраженного матриархального характера египетского общества. Женщина не только была полноправной хозяйкой в доме, но и все имущество передавалось по женской линии; «даже в поздние времена, — говорит Петри, — муж передавал все свое имущество и будущие доходы жене в брачном договоре».103 Мужчины женились на своих сестрах не потому, что знакомство порождало романтику, а потому, что хотели пользоваться семейным наследством, которое передавалось от матери к дочери, и не желали, чтобы это богатство давало помощь и комфорт чужим людям.104 С течением времени полномочия жены медленно уменьшались, возможно, из-за контакта с патриархальными обычаями гиксосов, а также из-за перехода Египта от сельскохозяйственной изоляции и мира к империализму и войне; при Птолемеях влияние греков было настолько велико, что свобода развода, на которую в прежние времена претендовала жена, стала исключительной привилегией мужа. Однако и тогда изменения были приняты только высшими классами; египетские простолюдины придерживались матриархальных устоев.105 Возможно, из-за того, что женщина сама распоряжалась своими делами, детоубийства были редкостью; Диодор считает особенностью египтян то, что каждый родившийся у них ребенок воспитывался, и рассказывает, что родители, виновные в детоубийстве, по закону должны были держать мертвого ребенка на руках три дня и ночи.106 Семьи были большими, и дети роились как в лачугах, так и во дворцах; зажиточным людям было трудно вести счет своему потомству.107

Даже в ухаживаниях инициативу обычно проявляла женщина. Дошедшие до нас любовные стихи и письма, как правило, адресованы дамой мужчине; она умоляет об уступках, прямо заявляет о своем намерении, делает официальное предложение руки и сердца.108 «О мой прекрасный друг, — говорится в одном из писем, — мое желание — стать, как твоя жена, хозяйкой всех твоих владений».109 Следовательно, скромность, в отличие от верности, не была главной среди египтян; они говорили о сексуальных отношениях с прямотой, чуждой нашей поздней морали, украшали свои храмы картинами и барельефами, поражающими анатомической откровенностью, и снабжали своих мертвых непристойной литературой, чтобы развлечь их в могиле.110 Кровь текла по Нилу: девушки становились юными в десять лет, добрачные нравы были свободными и легкими; одна куртизанка во времена Птолемеев, по слухам, построила пирамиду на свои сбережения; даже содомия имела свою клиентуру.111 Танцующие девушки, на манер японских, были приняты в лучшее мужское общество как поставщики развлечений и физического назидания; они одевались в пеленочки или довольствовались браслетами, браслетами и кольцами.112 Имеются свидетельства религиозной проституции в небольших масштабах; еще во времена римской оккупации самая красивая девушка из знатных семей Фив была выбрана для посвящения Амону. Когда она была слишком стара, чтобы удовлетворить бога, то получала почетную отставку, выходила замуж и двигалась в высших кругах.113 Это была цивилизация с предрассудками, отличными от наших собственных.

5. Манеры

Персонаж — Игры — Внешний вид — Косметика — Костюм — Изделия

Если мы попытаемся представить себе египетский характер, то обнаружим, что нам трудно провести различие между этикой литературы и реальной практикой жизни. Очень часто встречаются благородные чувства; поэт, например, советует своим соотечественникам:

Дай хлеб тому, у кого нет поля,

И создай себе доброе имя навеки;114

И некоторые старейшины дают весьма похвальные советы своим детям. Папирус из Британского музея, известный ученым как «Мудрость Аменемопы» (ок. 950 г. до н. э.), готовит ученика к государственной службе с наставлениями, которые, вероятно, повлияли на автора или авторов «Притчей Соломоновых».

Не жадничайте ни на один локоть земли,

И не нарушайте границ вдовы….

Пашите поля, чтобы найти нужное вам,

И получай хлеб твой от своей собственной молотилки.

Лучше бушель, который Бог дает тебе.

Чем пять тысяч, приобретенных в результате проступка.

Лучше бедность в руках Божьих

Чем богатство в хранилище;

И лучше хлеба, когда сердце радостно.

Чем богатство в несчастье. 115

Такая благочестивая литература не мешала нормальному действию человеческой жадности. Платон описывал афинян как любящих знания, а египтян — как любящих богатство; возможно, он был слишком патриотичен. В целом египтяне были американцами древности: очарованными размерами, склонными к гигантской инженерии и величественному строительству, трудолюбивыми и накопительными, практичными даже в условиях многочисленных сверхъестественных суеверий. Они были архиконсерваторами истории; чем больше они менялись, тем больше оставались прежними; на протяжении сорока веков их художники религиозно копировали старые традиции. Судя по их памятникам, они были людьми фактическими, не склонными к нетеологической чепухе. У них не было сентиментального отношения к человеческой жизни, и они убивали с чистой совестью природы; египетские солдаты отрезали правую руку или фаллос убитого врага и приносили его соответствующему писцу, чтобы это было занесено в протокол в их заслугу.116 При последующих династиях народ, давно привыкший к внутреннему миру и не ведущему никаких, кроме дальних войн, утратил все военные привычки и качества, пока, наконец, нескольких римских солдат не стало достаточно для управления всем Египтом.117

Случайность, что мы знаем их в основном по останкам в их гробницах или надписям на их храмах, ввела нас в заблуждение, заставив преувеличить их торжественность. Мы знаем об этом по некоторым их скульптурам и рельефам, а также по их бурлескным рассказам о богах,118 что у них был веселый юмор. Они играли во многие общественные и частные игры, такие как шашки и кости;119 Они дарили детям множество современных игрушек, таких как шарики, прыгающие мячи, кегли и топы; они наслаждались состязаниями по борьбе, боксерскими поединками и боями быков.120 На пирах и праздниках их помазывали слуги, осыпали цветами, угощали винами и дарили подарки.

По картинам и статуям мы представляем их как физически крепких людей, мускулистых, широкоплечих, тонкокостных, полногубых, с плоскостопием от хождения без обуви. Представители высших классов представлены как модно стройные, властно высокие, с овальным лицом, покатым лбом, правильными чертами, длинным, прямым носом и великолепными глазами. Их кожа была белой при рождении (что указывает на азиатское, а не африканское происхождение), но быстро темнела под египетским солнцем;121 Их художники идеализировали их, рисуя мужчин красными, а женщин — желтыми; возможно, эти цвета были просто косметическим стилем. Мужчина из народа, однако, изображен невысоким и приземистым, как «шейх-эль-Белед», сформировавшимся в результате тяжелого труда и несбалансированного питания; черты его лица грубы, нос тупой и широкий; он умен, но грубоват. Возможно, как и во многих других случаях, народ и его правители принадлежали к разным расам: правители — к азиатской, народ — к африканской. Волосы были темными, иногда вьющимися, но никогда не шерстяными. Женщины закалывали волосы в самый современный вид, мужчины брили губы и подбородок, но утешали себя пышными париками. Часто, чтобы удобнее носить их, брили голову; даже королева-консорт (например, мать Ихнатона Тий) отрезала все волосы, чтобы удобнее было носить царский парик и корону. По строгому этикету у царя должен был быть самый большой парик.122

В соответствии со своими возможностями они исправляли творения природы с помощью тонкого косметического искусства. Лица румянили, губы красили, ногти подкрашивали, волосы и конечности смазывали маслом; даже на скульптурах египетских женщин нарисованы глаза. Тем, кто мог себе это позволить, в гробницу после смерти клали семь кремов и два вида румян. Останки изобилуют туалетными наборами, зеркалами, бритвами, заколками для волос, гребнями, косметическими шкатулками, блюдами и ложками из дерева, слоновой кости, алебастра или бронзы, выполненными в восхитительных и уместных формах. В некоторых тюбиках до сих пор сохранилась краска для глаз. Кохль, которым сегодня женщины красят брови и лицо, — прямой потомок масла, которое использовали египтяне; оно дошло до нас через арабов, от слова «аль-кохль» которых мы узнали слово «алкоголь». На тело и одежду наносили всевозможные благовония, а дома благоухали ладаном и миррой.123

Их одежда проходила все градации от первобытной наготы до роскошных нарядов времен империи. Дети обоих полов до подросткового возраста ходили голыми, за исключением колец в ушах и ожерелий; девочки, однако, проявляли достойную скромность, надевая нитку бус вокруг середины.124 Слуги и крестьяне ограничивали свой повседневный гардероб набедренной повязкой. В эпоху Старого царства свободные мужчины и женщины обнажались до пупка, а от талии до колен прикрывались короткой, облегающей юбкой из белого льна.125 Поскольку стыд — дитя скорее обычая, чем природы, эти простые одежды удовлетворяли совесть так же полно, как викторианские подъюбники и корсеты или вечерний наряд современного американского мужчины; «наши достоинства заключаются в интерпретации времени». Даже жрецы первых династий не носили ничего, кроме набедренных повязок, как мы видим из статуи Ранофера.126 Когда богатство росло, увеличивалась и одежда; в Среднем царстве к первой юбке добавилась вторая, более просторная, а в Империи — накидка на грудь, а иногда и плащ. Кучера и конюхи облачались в грозные костюмы и бегали по улицам в полном облачении, чтобы расчистить дорогу колесницам своих хозяев. Женщины в процветающих династиях отказались от узкой юбки в пользу свободного халата, который перекидывался через плечо и соединялся застежкой под правой грудью. Появились воланы, вышивки и тысячи оборок, и мода ворвалась, как змея, чтобы нарушить рай первобытной наготы.127

Представители обоих полов любили украшения и покрывали драгоценностями шею, грудь, руки, запястья и лодыжки. По мере того как нация жирела за счет дани из Азии и торговли средиземноморского мира, украшения перестали быть уделом аристократии и стали страстью всех классов. У каждого писца и торговца была своя печатка из серебра или золота; у каждого мужчины было кольцо, у каждой женщины — декоративная цепочка. Эти цепи, как мы видим их сегодня в музеях, отличаются бесконечным разнообразием: некоторые из них длиной в два-три дюйма, другие — в пять футов; одни толстые и тяжелые, другие «легкие и гибкие, как тончайшее венецианское кружево».128 Примерно в эпоху Восемнадцатой династии кольца в ушах вошли в моду; все должны были прокалывать уши, не только девушки и женщины, но и мальчики и мужчины.129 Мужчины, как и женщины, украшали свои лица браслетами и кольцами, подвесками и бусами из дорогих камней. Женщины Древнего Египта могли бы мало чему научиться у нас в вопросах косметики и украшений, если бы они реинкарнировались среди нас сегодня.

6. Письма

Образование — Правительственные школы — Бумага и чернила — Этапы развития письменности — Формы египетского письма

Священники давали начальное образование детям зажиточных людей в школах при храмах, как в римско-католических приходах нашего времени.130 Один первосвященник, который был тем, кого мы бы назвали министром или министром образования, называет себя «начальником королевской конюшни обучения».131 В руинах школы, которая, по-видимому, была частью Рамессеума, было найдено большое количество раковин, на которых все еще были написаны уроки древнего педагога. Задача учителя заключалась в подготовке писцов для канцелярской работы в государстве. Чтобы стимулировать своих учеников, он писал красноречивые эссе о преимуществах образования. «Отдай свое сердце обучению и люби его, как мать», — говорится в одном назидательном папирусе, — «ибо нет ничего столь драгоценного, как обучение». «Вот, — говорит другой, — нет такой профессии, которой бы не управляли; только ученый человек управляет собой». Быть солдатом — несчастье, пишет ранний книжный червь; возделывать землю — утомление; единственное счастье — «обращать сердце к книгам днем и читать ночью».132

Со времен империи сохранились тетради с исправлениями мастеров, которые до сих пор украшают поля; обилие ошибок утешит современного школьника.133 Основным методом обучения была диктовка или копирование текстов, которые писались на горшках или известняковых чешуйках.134 Предметы обучения были в основном коммерческими, поскольку египтяне были первыми и величайшими утилитаристами; но главной темой педагогических рассуждений была добродетель, а главной проблемой, как всегда, — дисциплина. «Не проводи время твое в желаниях, иначе ты придешь к плохому концу», — читаем мы в одной из тетрадей. «Пусть уста твои читают книгу, которую ты держишь в руках; прислушивайся к советам тех, кто знает больше, чем ты сам» — эта последняя фраза, вероятно, одна из самых древних в любом языке. Дисциплина была строгой и основывалась на самых простых принципах. «У юноши есть спина, — говорится в одной из эвфемистических рукописей, — и он присутствует, когда его бьют… ибо уши молодых расположены на спине». Один ученик пишет своему бывшему учителю: «Ты бил меня по спине, и твои наставления входили в мое ухо». О том, что эта дрессировка животных не всегда была успешной, свидетельствует папирус, в котором учитель сетует на то, что его бывшие ученики любят книги гораздо меньше, чем пиво.135

Тем не менее, большое количество храмовых учеников выпускалось из рук жреца в высшие школы при отделениях государственного казначейства. Там, в первой известной школе управления, молодых писцов обучали государственному управлению. По окончании школы они становились подмастерьями чиновников, которые обучали их, много работая. Возможно, это был лучший способ получения и подготовки государственных служащих, чем наш современный отбор их по популярности, подхалимству и шуму на выборах. Таким образом, в Египте и Вавилонии более или менее одновременно были созданы самые ранние школьные системы в истории;136 И только в XIX веке нашей эры общественное обучение молодежи было вновь так хорошо организовано.

В старших классах ученикам разрешалось пользоваться бумагой — одним из главных предметов египетской торговли и одним из постоянных даров Египта миру. Стебель папируса разрезали на полоски, на них крест-накрест клали другие полоски, спрессовывали лист, и получалась бумага — сама суть (и бессмыслица) цивилизации.137 Насколько хорошо они ее делали, можно судить по тому, что рукописи, написанные ими пять тысяч лет назад, до сих пор целы и разборчивы. Листы объединяли в книги, приклеивая правый край одного листа к левому краю другого; таким образом получались рулоны, длина которых иногда достигала сорока ярдов; они редко были длиннее, поскольку в Египте не было многословных историков. Чернила, черные и неразрушимые, изготавливались путем смешивания воды с сажей и растительными камедями на деревянной палитре; перо представляло собой простую тростинку, превращенную на кончике в крошечную кисточку.138

С помощью этих современных инструментов египтяне написали древнейшую литературу. Их язык, вероятно, пришел из Азии; самые древние его образцы обнаруживают много семитского сходства.139 Самая ранняя письменность была, по-видимому, пиктографической — объект изображался с помощью рисунка: например, слово, обозначающее дом (египетское per), обозначалось маленьким прямоугольником с отверстием на одной из длинных сторон. Поскольку некоторые идеи были слишком абстрактны, чтобы их можно было изобразить буквально, пиктография перешла в идеографию: определенные изображения по обычаю и традиции использовались для обозначения не изображаемых объектов, а идей, связанных с ними; так, передняя часть льва означала верховенство (как у Сфинкса), оса — королевскую власть, а головастик — тысячи. В качестве дальнейшего развития этой линии абстрактные идеи, которые сначала не поддавались изображению, обозначались с помощью изображений предметов, названия которых были похожи на произносимые слова, соответствующие этим идеям; так изображение лютни стало означать не только лютню, но и добро, потому что египетское слово-звук для лютни — нефер — напоминало слово-звук для добра — нофер. Из этих омонимов — слов, похожих по звучанию, но разных по значению, — выросли причудливые ребусные комбинации. Поскольку глагол быть выражался в разговорном языке звуком хопиру, писец, озадаченный поиском изображения для столь неосязаемого понятия, разделил слово на части, хо-пи-ру, и выразил их, изобразив последовательно сито (в разговорном языке называемое хау), циновку (пи) и рот (ру); использование и обычай, освящающие так много нелепостей, вскоре заставили этот странный набор символов навести на мысль о бытии. Таким образом, египтянин пришел к слогу, слоговому знаку и слоговой таблице, то есть к набору слоговых знаков; и, разбивая сложные слова на слоги, находя для них омонимы и соединяя предметы, на которые указывают эти слоговые звуки, он со временем смог заставить иероглифические знаки передавать практически любую идею.

Оставался только один шаг — придумать буквы. Знак, обозначающий дом, сначала означал слово house-per; затем он обозначал звук per, или p-r с любой гласной между ними, как слог в любом слове. Затем изображение сократилось и стало обозначать звук po, pa, pu, pe или pi в любом слове; а поскольку гласные никогда не писались, это было равносильно наличию иероглифа P. Аналогичным образом знак руки (египетская точка) стал обозначать do, da и т. д., наконец D; знак рта (ro или ru) стал обозначать R; знак змеи (zt) стал Z; знак озера (shy) стал Sh…. В результате получился алфавит из двадцати четырех согласных, который вместе с египетской и финикийской торговлей перешел во все уголки Средиземноморья и дошел до нас через Грецию и Рим как одна из самых ценных частей нашего восточного наследия.140 Иероглифы столь же древние, как и самые ранние династии; алфавитные символы впервые появляются в надписях, оставленных египтянами в шахтах Синайского полуострова, которые датируются, по разным данным, 2500 и 1500 годами до н. э.141*

Разумно или нет, но египтяне так и не приняли полностью алфавитное письмо; подобно современным стенографисткам, они до самого конца своей цивилизации смешивали пиктограммы, идеограммы и слоговые знаки с буквами. Из-за этого ученым трудно читать по-египетски, но вполне можно предположить, что такое смешение длиннот и скороговорок облегчало дело письма тем египтянам, которые могли выделить время на его изучение. Поскольку английская речь не является достойным проводником английского правописания, современному мальчику, вероятно, так же трудно освоить хитроумные приемы английской орфографии, как египетскому писцу было трудно запомнить пятьсот иероглифов, их вторичные слоговые значения и их третичные буквенные употребления. Со временем для рукописей была разработана более быстрая и схематичная форма письма, отличающаяся от тщательной «священной резьбы» на памятниках. Поскольку это искажение иероглифики было сделано сначала жрецами и храмовыми писцами, греки назвали его иератическим; но вскоре оно перешло в общее употребление для государственных, коммерческих и частных документов. Еще более сокращенная и небрежная форма этого письма была разработана простым народом и поэтому стала называться демотической. Однако на памятниках египтяне настаивали на своем повелительном и прекрасном иероглифе — возможно, самой живописной форме письма из когда-либо созданных.

7. Литература

Тексты и библиотеки — Египетский Синдбад — История Синухе — Художественная литература — Амурный фрагмент — Любовные стихи — История — Литературная революция

Большая часть литературы, дошедшей до нас из Древнего Египта, написана иератическим письмом. Ее осталось немного, и мы вынуждены оценивать ее по тем фрагментам, которые отдают ей лишь слепую справедливость случая; возможно, время уничтожило Шекспиров Египта и сохранило только поэтов-лауреатов. Великий чиновник Четвертой династии назван на своей гробнице «Писец Дома книг»;142 Мы не можем сказать, была ли эта первобытная библиотека хранилищем литературы или только пыльным складом государственных записей и документов. Древнейшая сохранившаяся египетская литература состоит из «Текстов пирамид» — изречений, выгравированных на стенах в пяти пирамидах Пятой и Шестой династий.*143 Библиотеки дошли до нас еще в 2000 году до н. э. — папирусы, свернутые и упакованные в банки, маркированные и разложенные по полкам;145 В одной из таких банок была найдена древнейшая форма истории о Синдбаде-мореходе, или, как ее лучше назвать, о Робинзоне Крузо.

«История потерпевшего кораблекрушение моряка» — простой автобиографический фрагмент, полный жизни и чувств. «Как рад тот, — говорит этот древний мореплаватель в строке, напоминающей о Данте, — кто рассказывает о пережитом, когда беда миновала!»

Я расскажу тебе то, что испытал я сам, когда отправился на рудники государя и сошел в море на корабле длиной 180 футов и шириной 60 футов; в нем было 120 матросов из пикинеров Египта. Они обследовали небо, обследовали землю, и сердца их были более… чем у львов. Они предсказывали бурю, когда она еще не наступила, и шторм, когда его еще не было.

Пока мы были в море, разразилась буря. Мы летели перед ветром, и он создал… волну высотой в восемь локтей.

Тогда корабль погиб, и из всех, кто был в нем, не выжил ни один. А меня выбросило на остров морской волной, и я провел три дня в одиночестве, и сердце мое было моим спутником. Я спал под кровом дерева и обнимал тень. Затем я раздвинул ноги мои, чтобы найти, что можно положить в рот мой. Я нашел там смоквы и виноградные лозы, и всякий прекрасный лук-порей…. Там была рыба и птица, и не было ничего, чего бы не было в ней. Когда я сделал себе дрель, я разжег огонь и принес всесожжение богам.146

В другой сказке рассказывается о приключениях Синухе, чиновника, который бежит из Египта после смерти Аменемхета I, скитается из страны в страну Ближнего Востока и, несмотря на достаток и почести, невыносимо страдает от тоски по родине. В конце концов он отказывается от богатства и через множество трудностей возвращается в Египет.

О Боже, кто бы Ты ни был, предписавший это бегство, приведи меня снова в дом (т. е. к фараону). Может быть, ты позволишь мне увидеть место, где обитает мое сердце. Что может быть важнее того, чтобы мой труп был похоронен в земле, где я родился? Приди мне на помощь! Да будет благо, да явит мне Бог милость!

В продолжении мы видим его снова дома, усталого и запыленного от многих миль пути по пустыне, и боимся, как бы фараон не осудил его за долгое отсутствие в стране, которая, как и все остальные, считала себя единственной цивилизованной страной в мире. Но фараон прощает его и оказывает ему все косметические любезности:

Меня поместили в дом царского сына, в котором была знатная утварь, и в нем была баня. Годы ушли с моего тела; меня побрили (?) и расчесали (?) волосы. Груз (грязи?) был отдан в пустыню, а грязная одежда — песчаным путникам. И облекли меня в лучшие виссоны, и помазали лучшим елеем.147

В дошедших до нас фрагментах египетской литературы короткие истории разнообразны и обильны. Здесь есть чудесные истории о привидениях, чудесах и других увлекательных выдумках, столь же достоверные, как детективные истории, которые удовлетворяют современных государственных деятелей; есть благозвучные романы о принцах и принцессах, королях и королевах, включая самую древнюю из известных форм сказки о Золушке, ее изысканной ножке, блуждающей туфельке и ее королевско-гименевтической развязке;148 есть басни о животных, иллюстрирующие своим поведением слабости и страсти человечества, и мудрые указания на мораль149- своего рода предвосхищающий плагиат у Эзопа и Лафонтена. Типичным для египетского смешения естественного и сверхъестественного является рассказ об Анупу и Битиу, старшем и младшем братьях, которые счастливо живут на своей ферме, пока жена Анупу не влюбляется в Битиу, отталкивает его и мстит, обвиняя его, его брата, в том, что он предложил ей насилие. Боги и крокодилы приходят на помощь Битиу против Анупу; но Битиу, испытывая отвращение к человечеству, калечит себя, чтобы доказать свою невиновность, удаляется в лес, подобно Тимону, и кладет свое сердце недосягаемо высоко на самый верхний цветок дерева. Боги, сжалившись над его одиночеством, создают ему жену такой красоты, что Нил влюбляется в нее и крадет локон ее волос. Уплывая по течению, локон находит фараон, который, опьяненный его ароматом, приказывает своим приспешникам найти его владелицу. Ее находят, приводят к нему, и он женится на ней. Завидуя Битиу, он посылает людей срубить дерево, на котором Битиу разместил свое сердце. Дерево срубают, и в тот момент, когда цветок касается земли, Битиу умирает.150 Как мало отличались вкусы наших предков от наших собственных!

Ранняя литература египтян в значительной степени религиозная, а самые древние египетские стихи — это гимны Текстов Пирамид. Их форма также является древнейшей поэтической формой, известной нам, — «параллелизм членов» или повторение мысли в разных фразах, которую еврейские поэты переняли у египтян и вавилонян и увековечили в Псалмах.151 По мере того как Старое переходит в Среднее царство, литература становится светской и «профанной». Некоторый проблеск утраченной любовной литературы мы уловили во фрагменте, дошедшем до нас благодаря лени писца Среднего царства, который не выполнил свою задачу по очистке старого папируса, но оставил разборчивыми двадцать пять строк, повествующих о встрече простого пастуха с богиней. «Эта богиня, — говорится в рассказе, — встретилась ему, когда он шел к водоему, и она сняла с себя одежду и распустила волосы». Пастух рассказывает об этом с осторожностью:

«Вот вам, когда я спустился на болото…. Я увидел там женщину, и она не была похожа на смертную. Волосы мои встали дыбом, когда я увидел ее локоны, потому что цвет ее был так ярок. Никогда я не сделаю того, что она сказала; благоговение перед ней в моем теле».152

Песни о любви изобилуют количеством и красотой, но поскольку они посвящены главным образом любовным отношениям братьев и сестер, они шокируют или забавляют современный слух. Один сборник называется «Прекрасные радостные песни твоей сестры, которую любит твое сердце, которая ходит по полям». Остракон или раковина, относящаяся к XIX или XX династии, играет современную тему на древних аккордах желания:

Любовь моей возлюбленной прыгает по берегу ручья.

В тени лежит крокодил;

И все же я спускаюсь в воду и бьюсь грудью о волны.

Мое мужество в потоке,

И вода — как земля для моих ног.

Именно ее любовь делает меня сильным.

Для меня она — книга заклинаний.

Когда я вижу, как приходит мой возлюбленный, мое сердце радуется,

Мои руки раскинуты в стороны, чтобы обнять ее;

Мое сердце ликует вечно… с тех пор, как пришел мой возлюбленный.

Когда я обнимаю ее, то становлюсь как тот, кто находится в Стране Благовоний,

Как тот, кто носит духи.

Когда я целую ее, ее губы приоткрыты,

И я веселюсь без пива.

Если бы я был ее рабыней-негритянкой, которая присматривает за ней;

Так же я должен видеть оттенок всех ее конечностей.153

Строки здесь разделены произвольно; по внешней форме оригинала нельзя сказать, что это стих. Египтяне знали, что музыка и чувство — две сущности поэзии; если они присутствовали, внешняя форма не имела значения. Часто, однако, ритм подчеркивался, как мы уже видели, «параллелизмом членов». Иногда поэт использовал прием начала каждого предложения или строфы с одного и того же слова; иногда он играл, как каламбурист, с похожими звуками, означающими непохожие или несочетаемые вещи; и из текстов ясно, что трюк аллитерации так же стар, как и пирамиды.154 Этих простых форм было достаточно; с их помощью египетский поэт мог выразить почти все оттенки той «романтической» любви, которую Ницше считал изобретением трубадуров. Папирус Харриса показывает, что подобные чувства могли быть выражены как женщиной, так и мужчиной:

Я первая сестра твоя,

И ты для меня как сад.

Который я засадил цветами.

И все сладко пахнущие травы.

Я направил в него канал,

Чтобы ты мог окунуть в него свою руку.

Когда дует северный ветер, становится прохладно.

Красивое место, где мы прогуливаемся,

Когда твоя рука лежит в моей,

С задумчивым умом и радостным сердцем

Потому что мы идем вместе.

Для меня упоительно слышать твой голос,

И моя жизнь зависит от того, услышу ли я тебя.

Когда бы я ни увидел тебя

Для меня это лучше, чем еда или питье.155

В целом поражает разнообразие фрагментов. Официальные письма, юридические документы, исторические повествования, магические формулы, трудоемкие гимны, книги о преданности, песни о любви и войне, романтические новеллы, моральные увещевания, философские трактаты — здесь представлено все, кроме эпоса и драмы, и даже среди них можно, напрягаясь, найти примеры. История лихих побед Рамсеса II, терпеливо выгравированная в стихах на кирпиче за кирпичом великого пилона в Луксоре, является эпической, по крайней мере, по длине и скучности. В другой надписи Рамсес IV хвастается, что в одной из пьес он защитил Осириса от Сета и вернул Осириса к жизни.156 Наши знания не позволяют нам усилить этот намек.

Историография в Египте так же стара, как и история; даже цари додинастического периода с гордостью вели исторические записи.157 Официальные историки сопровождали фараонов в их походах, не видели их поражений, записывали или выдумывали подробности их побед; уже тогда написание истории стало косметическим искусством. Еще в 2500 году до н. э. египетские ученые составляли списки своих царей, называли годы их правления и вели хронику выдающихся событий каждого года и правления; ко времени Тутмоса III эти документы стали полноценными историями, красноречивыми в патриотическом отношении.158 Египетские философы Среднего царства считали и человека, и историю старыми и изнеженными и оплакивали пылкую молодость своей расы; Хехеперре-Сонбу, ученый времен правления Сенусрета II, около 2150 года до н. э., жаловался, что все уже давно сказано, и литературе не остается ничего, кроме повторения. «Если бы, — восклицал он, — у меня были слова, которые неизвестны, изречения и поговорки на новом языке, который еще не ушел в прошлое, и без того, что было сказано много раз — ни одного изречения, которое бы устарело, что уже было сказано предками».159

Расстояние размывает для нас разнообразие и изменчивость египетской литературы, как размывает индивидуальные различия незнакомых народов. Тем не менее, в ходе своего долгого развития египетское письмо пережило движения и настроения, столь же разнообразные, как и те, что потревожили историю европейской литературы. Как и в Европе, так и в Египте язык повседневной речи постепенно, в конце концов почти полностью, отличался от того, на котором были написаны книги Старого царства. Долгое время авторы продолжали сочинять на древнем языке, ученые осваивали его в школе, а студенты были вынуждены переводить «классиков» с помощью грамматик и словарей, а иногда и с помощью «интерлинеаров». В XIV веке до н. э. египетские авторы восстали против этого рабства традиции и, подобно Данте и Чосеру, осмелились писать на языке народа; знаменитый «Гимн Солнцу» Ихнатона сам написан на народной речи. Новая литература была реалистичной, молодой, жизнерадостной; она с удовольствием попирала старые формы и описывала новую жизнь. Со временем этот язык также стал литературным и формальным, утонченным и точным, строгим и безупречным в отношении слов и фраз; снова язык букв отделился от языка речи, и схоластика расцвела; школы Саитского Египта проводили половину своего времени, изучая и переводя «классиков» времен Ихинатона.160 Подобные преобразования родного языка происходили при греках, при римлянах, при арабах; то же самое происходит и сегодня. Panta rei — все течет; только ученые никогда не меняются.

8. Наука

Истоки египетской науки — Математика — Астрономия и календарь — Анатомия и физиология — Медицина, хирургия и гигиена

Ученые Египта были в основном жрецами, наслаждавшимися, вдали от суматохи жизни, комфортом и безопасностью храмов; именно эти жрецы, несмотря на все свои суеверия, заложили основы египетской науки. Согласно их собственным легендам, науки были изобретены около 18 000 лет до н. э. Тотом, египетским богом мудрости, во время его трехтысячелетнего царствования на земле; и самые древние книги по каждой науке были среди двадцати тысяч томов, составленных этим ученым божеством.*161 Наши знания не позволяют нам существенно улучшить эту теорию зарождения науки в Египте.

В самом начале истории Египта математика была очень развита; проектирование и строительство пирамид предполагало точность измерений, невозможную без значительных математических знаний. Зависимость жизни египтян от колебаний Нила привела к тщательному учету и вычислению подъема и спада реки; землемеры и писцы постоянно измеряли землю, границы которой были стерты в результате наводнения, и это измерение земли, очевидно, послужило началом геометрии.163 Почти все древние сходятся в том, что приписывают изобретение этой науки египтянам.164 Иосиф, однако, считал, что Авраам принес арифметику из Халдеи (т. е. Месопотамии) в Египет;165 И не исключено, что это и другие искусства пришли в Египет из «Ура Халдейского» или какого-то другого центра Западной Азии.

Используемые цифры были громоздкими: один штрих для 1, два штриха для 2… девять штрихов для 9, с новым знаком для 10. Два знака 10 означали 20, три знака 10–30… девять — 90, с новым знаком 100. Два знака 100 означали 200, три знака 100–300… девять — 900, с новым знаком 1000. Знак для 1 000 000 представлял собой изображение человека, ударяющего руками над головой, как бы выражая изумление от того, что такое число может существовать.166 Египтяне не дошли до десятичной системы; у них не было нуля, и они так и не пришли к идее выражать все числа десятью цифрами: например, для записи 999 они использовали двадцать семь знаков.167 У них были дроби, но всегда с числителем 1; чтобы выразить ¾, они писали ½ + ¼. Таблицы умножения и деления так же стары, как и пирамиды. Самый древний из известных математических трактатов — папирус Ахмеса, датируемый 2000–1700 гг. до н. э.; но он, в свою очередь, ссылается на математические труды, на пятьсот лет более древние, чем он сам. Он иллюстрирует примерами вычисление вместимости амбара или площади поля и переходит к алгебраическим уравнениям первой степени.168 Египетская геометрия измеряла не только площадь квадратов, кругов и кубов, но и кубическое содержание цилиндров и сфер; и она пришла к значению π, равному 3,16.169 Мы имеем честь пройти путь от 3,16 до 3,1416 за четыре тысячи лет.

О египетской физике и химии нам ничего не известно, и почти так же мало мы знаем о египетской астрономии. Звездочеты в храмах, похоже, представляли себе землю в виде прямоугольной коробки, по углам которой возвышались горы, поддерживающие небо.170 Они не отмечали затмений и в целом были менее развиты, чем их месопотамские современники. Тем не менее они знали достаточно, чтобы предсказать день восхода Нила и ориентировать свои храмы на ту точку на горизонте, где солнце появлялось утром в день летнего солнцестояния.171 Возможно, они знали больше, чем хотели опубликовать среди людей, чьи суеверия были так дороги их правителям; жрецы считали свои астрономические исследования эзотерической и таинственной наукой, которую они не хотели раскрывать обычному миру.172 Столетие за столетием они следили за положением и движением планет, пока их записи не растянулись на тысячи лет. Они различали планеты и неподвижные звезды, отмечали в своих каталогах звезды пятой величины (практически невидимые для постороннего глаза) и составляли карты астральных влияний небес на судьбы людей. На основе этих наблюдений они составили календарь, который стал еще одним из величайших даров Египта человечеству.

Они начали с того, что разделили год на три сезона по четыре месяца в каждом: первый — подъем, разлив и спад Нила; второй — период земледелия; третий — период сбора урожая. Каждому из этих месяцев они приписывали тридцать дней, как наиболее удобное приближение к лунному месяцу, состоящему из двадцати девяти с половиной дней; их слово «месяц», как и наше, произошло от их символа луны.* В конце двенадцатого месяца они добавили пять дней, чтобы привести год в гармонию с рекой и солнцем.174 В качестве начала года они выбрали день, в который Нил обычно достигал своего расцвета и в который, как правило, одновременно с солнцем восходила великая звезда Сириус (которую они называли Сотис). Поскольку в их календаре было всего 365, а не 365¼ дней в году, этот «гелиакальный восход» Сириуса (то есть его появление перед самым восходом солнца, после того как он был невидим в течение нескольких дней) происходил на день позже каждые четыре года; таким образом, египетский календарь ежегодно на шесть часов расходился с реальным календарем неба. Египтяне так и не исправили эту ошибку. Много лет спустя (46 г. до н. э.) греческие астрономы из Александрии по указанию Юлия Цезаря усовершенствовали этот календарь, добавляя дополнительный день каждый четвертый год; так появился «Юлианский календарь». При папе Григории XIII (1582 г.) была сделана более точная поправка, опустив этот дополнительный день (29 февраля) в столетние годы, не кратные 400; это и есть «григорианский календарь», которым мы пользуемся сегодня. Наш календарь, по сути, является творением древнего Ближнего Востока.†175

Несмотря на возможности, которые открывало бальзамирование, египтяне сравнительно слабо продвинулись в изучении человеческого тела. Они считали, что кровеносные сосуды переносят воздух, воду и выделительные жидкости, а сердце и кишечник считали местом обитания разума; возможно, если бы мы знали, что они подразумевали под этими терминами, мы бы нашли их не такими уж расходящимися с нашими собственными эфемерными представлениями. Они с общей точностью описывали крупные кости и внутренности и признавали функцию сердца как движущей силы организма и центра системы кровообращения: «его сосуды», — говорится в папирусе Эберса,176 «ведут ко всем членам; кладет ли врач палец на лоб, на затылок, на руки… или на ноги, везде он встречается с сердцем». От этого до Леонардо и Гарвея был всего лишь один шаг, который занял три тысячи лет.

Славой египетской науки была медицина. Как и почти все остальное в культурной жизни Египта, она началась с жрецов и изобиловала свидетельствами своего магического происхождения. Среди людей амулеты были более популярны, чем таблетки, как профилактика или лечение болезней; болезнь была для них одержимостью дьяволами, и лечить ее следовало заклинаниями. Например, простуду можно было изгнать с помощью таких магических слов, как: «Уйди, холод, сын холода, ты, кто ломает кости, разрушает череп, делает больными семь отверстий головы!. Выйди на пол, вонь, вонь, вонь!»177-лекарство, вероятно, столь же эффективное, как и современные средства от этой древней болезни. Из таких глубин мы поднимаемся в Египте к великим врачам, хирургам и специалистам, которые признавали этический кодекс, перешедший в знаменитую клятву Гиппократа.178 Некоторые из них специализировались на акушерстве или гинекологии, некоторые лечили только желудочные расстройства, некоторые были окулистами, настолько известными во всем мире, что Кир послал за одним из них в Персию.179 Врачу общей практики оставалось собирать крохи и лечить бедных; кроме того, от него ожидали косметики, краски для волос, кожной культуры, косметики для конечностей и уничтожения блох.180

До нас дошло несколько папирусов, посвященных медицине. Самый ценный из них, названный так по имени открывшего его Эдвина Смита, представляет собой рулон длиной пятнадцать футов, датируемый 1600 годом до н. э. и восходящий своими источниками к гораздо более ранним работам; даже в сохранившемся виде он является самым древним научным документом, известным истории. В нем описаны сорок восемь случаев клинической хирургии, от переломов черепа до травм позвоночника. Каждый случай рассматривается в логической последовательности, под заголовками «предварительный диагноз», «обследование», «семиология», «диагноз», «прогноз», «лечение» и глоссами к используемым терминам. Автор с ясностью, не имеющей себе равных до XVIII века нашей эры, отмечает, что управление нижними конечностями локализуется в «мозге» — слово, которое здесь впервые появляется в литературе.181

Египтяне страдали от множества болезней, хотя умирали от них, не зная их греческих названий. Мумии и папирусы рассказывают о туберкулезе позвоночника, артериосклерозе, желчных камнях, оспе, детском параличе, анемии, ревматическом артрите, эпилепсии, подагре, мастоидите, аппендиците и таких удивительных заболеваниях, как деформирующий спондилит и ахондроплазия. Нет признаков сифилиса или рака, но пиорея и кариес зубов, отсутствующие у самых древних мумий, становятся частыми у более поздних, что свидетельствует о прогрессе цивилизации. Атрофия и срастание костей маленького пальца ноги, часто приписываемые современной обуви, были обычным явлением в Древнем Египте, где почти все возрасты и сословия ходили босиком.182

Против этих болезней египетские врачи были вооружены богатой фармакопеей. В папирусе Эберса перечислены семьсот лекарств от всех болезней — от укуса змеи до послеродовой лихорадки. В папирусе Кахун (ок. 1850 г. до н. э.) прописаны суппозитории, которые, по-видимому, использовались для контрацепции.182a В гробнице царицы Одиннадцатой династии был обнаружен лекарственный сундук, содержащий вазы, ложки, высушенные лекарства и коренья. Рецепты колебались между медициной и магией, а их эффективность во многом зависела от отталкивающего действия снадобья. Кровь ящерицы, свиные уши и зубы, гнилое мясо и жир, мозги черепахи, старая книга, вываренная в масле, молоко лежачей женщины, вода целомудренной женщины, выделения мужчин, ослов, собак, львов, кошек и вшей — все это можно найти в рецептах. Облысение лечили, натирая голову животным жиром. Некоторые из этих лекарств перешли от египтян к грекам, от греков к римлянам, а от римлян к нам; мы до сих пор доверчиво глотаем странные смеси, которые варились четыре тысячи лет назад на берегах Нила.183

Египтяне пытались укрепить здоровье с помощью общественной санитарии,* обрезанием мужчин,†185 и приучая народ к частому использованию клизм. Диодор Сикул187 рассказывает:

Для предотвращения болезней они заботятся о здоровье своего тела с помощью обливаний, голодания и приема лекарств, иногда каждый день, а иногда с интервалом в три-четыре дня. Ведь они говорят, что большая часть пищи, поступающей в организм, является лишней и что именно от этой лишней части и возникают болезни.‡

Плиний считал, что привычка принимать клизмы была усвоена египтянами благодаря наблюдению за ибисом — птицей, которая борется с запорами корма, используя свой длинный клюв в качестве ректального шприца.188 Геродот сообщает, что египтяне «очищают себя каждый месяц, три дня подряд, стараясь сохранить здоровье с помощью эметики и клизм; ибо они полагают, что все болезни, которым подвержены люди, происходят от пищи, которую они употребляют». И этот первый историк цивилизации называет египтян, «наряду с ливийцами, самым здоровым народом в мире».189

9. Искусство

Архитектура — Старое царство, Среднее царство, Империя и Саит — Скульптура — Барельеф — Живопись — Малые искусства — Музыка — Художники

Величайшим элементом этой цивилизации было ее искусство. Здесь, почти на пороге истории, мы находим мощное и зрелое искусство, превосходящее искусство любой современной нации и равное только искусству Греции. Сначала роскошь изоляции и мира, а затем, при Тутмосе III и Рамсесе II, трофеи угнетения и войны, дали Египту возможность и средства для массивной архитектуры, мужественной скульптуры и сотни мелких искусств, которые так рано достигли совершенства. Вся теория прогресса колеблется перед египетским искусством.

Архитектура* Архитектура была самым благородным из древних искусств, потому что сочетала в себе внушительные формы массы и продолжительности, красоты и пользы. Она начиналась скромно — с украшения гробниц и внешней отделки домов. Жилища были в основном глинобитными, местами с красивой деревянной отделкой (японская решетка, хорошо вырезанный портал) и крышей, укрепленной жесткими и податливыми стволами пальмы. Вокруг дома, как правило, была стена, огораживающая двор; со двора вели ступени на крышу, с которой жильцы спускались в комнаты. У зажиточных людей были частные сады, тщательно благоустроенные; в городах устраивались общественные сады для бедняков, и едва ли какой дом не был украшен цветами. Внутри дома стены завешивали цветными матрасами, а полы, если хозяин мог себе это позволить, устилали коврами. Люди сидели на этих коврах, а не на стульях; египтяне Старого царства сидели на корточках за столами высотой в шесть дюймов, по примеру японцев, и ели пальцами, как Шекспир. Во времена Империи, когда рабы были дешевы, высшие классы сидели на высоких мягких стульях, и слуги подавали им блюдо за блюдом.190

Камень для строительства домов стоил слишком дорого; это была роскошь, предназначенная для жрецов и царей. Даже честолюбивые вельможи оставляли храмам самые большие богатства и лучшие строительные материалы; в результате дворцы, из которых во времена Аменхотепа III открывался вид почти на каждую милю реки, рухнули в небытие, а обители богов и гробницы мертвых остались. К двенадцатой династии пирамида перестала быть модной формой усыпальницы. Хнумхотеп (ок. 2180 г. до н. э.) выбрал в Бени-Хасане более спокойную форму колоннады, встроенной в склон горы; и эта тема, однажды утвердившись, сыграла тысячу вариаций среди холмов на западном склоне Нила. Со времен пирамид и до храма Хатхор в Дендерах — то есть на протяжении примерно трех тысяч лет — из песков Египта поднималась такая череда архитектурных достижений, которую не превзошла ни одна цивилизация.

В Карнаке и Луксоре — буйство колонн, воздвигнутых Тутмосом I и III, Аменхотепом III, Сети I, Рамсесом II и другими монархами от Двенадцатой до Двадцать второй династии; в Мединет-Хабу (ок. 1300 г. до н. э.) — огромное, но менее выдающееся сооружение, на колоннах которого веками покоилась арабская деревня; в Абидосе — храм Сети I, мрачный и угрюмый в своих массивных руинах; в Элефантине — маленький храм Хнума (ок. 1400 г. до н. э.), «положительно греческий в своей точности и элегантности»;191 в Дер-эль-Бахри — величественные колоннады царицы Хатшепсут; рядом с ним — Рамессеум, еще один лес колоссальных колонн и статуй, возведенных архитекторами и рабами Рамсеса II; в Филе — прекрасный храм Исиды (ок. 240 г. до н. э.), заброшенный и покинутый теперь, когда плотина на Ниле в Ассуане затопила основания его совершенных колонн — вот примерные фрагменты многих памятников, которые все еще украшают долину Нила и даже в своих руинах свидетельствуют о силе и мужестве расы, которая их воздвигла. Здесь, возможно, наблюдается избыток колонн, их теснота против тирании солнца, дальневосточное отвращение к симметрии, отсутствие единства, варварско-современное преклонение перед размерами. Но и здесь есть грандиозность, возвышенность, величие и мощь; здесь есть арка и свод,192 использовались редко, потому что не были нужны, но были готовы передать свои принципы Греции, Риму и современной Европе; здесь есть декоративные узоры, которые никогда не были превзойдены;193 здесь папириформные колонны, лотиформные колонны, «протодорические» колонны,194 колонны кариатид,195 капители Хатхор, пальмовые капители, клиросы и великолепные архитравы, полные силы и стабильности, которые являются самой душой мощной привлекательности архитектуры.* Египтяне были величайшими строителями в истории.

Некоторые добавляют, что они также были величайшими скульпторами. В самом начале стоит Сфинкс, передающий своим символизмом леонические качества какого-то великого фараона, возможно, Хафре-Шефрена; он обладает не только размером, как считают некоторые, но и характером. Пушечные выстрелы мамлюков сломали нос и обкорнали бороду, но, тем не менее, эти гигантские черты с впечатляющим мастерством изображают силу и достоинство, спокойствие и скептическую зрелость прирожденного царя. На этих неподвижных чертах уже пять тысяч лет витает едва заметная улыбка, как будто неизвестный художник или монарх уже понял все, что люди когда-либо поймут о людях. Это Мона Лиза в камне.

В истории скульптуры нет ничего прекраснее диоритовой статуи Хафре в Каирском музее; такая же древняя для Праксителя, как Пракситель для нас, она, тем не менее, дошла до нас через пятьдесят веков, почти не пострадав от грубого воздействия времени; вырезанная из самого неподатливого камня, она полностью передает нам силу и власть, своенравие и мужество, чувствительность и ум (художника или царя). Рядом с ним, еще более древний, фараон Зосер сидит, надувшись, в известняке; еще дальше гид с зажженной спичкой показывает прозрачность алебастрового Менкаура.

Не менее совершенны в художественном отношении, чем эти портреты королевских особ, фигуры шейха эль-Беледа и писца. Писец дошел до нас во многих формах, все они имеют неопределенную древность; самая известная из них — сидящий на корточках Писец из Лувра.* Шейх — не шейх, а всего лишь надсмотрщик за трудом, вооруженный властным посохом и выступающий вперед, как бы присматривая или командуя. Его звали, по-видимому, Каапиру; но арабские рабочие, спасшие его из гробницы в Саккаре, были поражены его сходством с шейхом-эль-Беледом (т. е. мэром деревни), при котором они жили; этот титул, который они дали ему по доброте душевной, теперь неотделим от его славы. Он вырезан из смертного дерева, но время не сильно уменьшило его грузную фигуру и пухлые ноги; его талия имеет всю амплитуду удобного буржуа в любой цивилизации; его тучное лицо сияет довольством человека, который знает свое место и превозносит его. Лысая голова и небрежно распахнутый халат демонстрируют реализм искусства, уже достаточно старого, чтобы восстать против идеализации; но здесь также есть прекрасная простота, полная человечность, выраженная без горечи, с легкостью и изяществом опытной и уверенной руки. «Если бы, — говорит Масперо, — открылась выставка мировых шедевров, я бы выбрал эту работу, чтобы поддержать честь египетского искусства».196-Или эта честь надежнее покоилась бы на голове Хафре?

Это шедевры скульптуры Старого царства. Но есть и менее значительные шедевры: сидячие портреты Рахотепа и его жены Нофрит, мощная фигура жреца Ранофера, медные статуи царя Фиопса и его сына, соколиная голова из золота, юмористические фигуры Пивовара и карлика Кнемхотепа — все, кроме одной, в Каирском музее, все без исключения обладают инстинктом характера. Правда, ранние работы грубы и неотёсаны; по странной традиции, характерной для всего египетского искусства, фигуры изображаются с телом и глазами, обращенными вперед, а руки и ноги — в профиль;* Что не так много внимания уделялось телу, которое в большинстве случаев оставалось стереотипным и нереальным — все женские тела молоды, все царские тела сильны; и что индивидуализация, хотя и мастерская, обычно была зарезервирована для головы. Но при всей скованности и одинаковости, которую навязывали статуи, картины и рельефы священнические условности и контроль, эти работы были полностью искуплены силой и глубиной замысла, энергичностью и точностью исполнения, характером, линиями и законченностью произведения. Никогда еще скульптура не была такой живой: шейх излучает власть, женщина, перемалывающая зерно, отдает все силы своей работе, Писец находится на грани письма. Тысяча маленьких кукол, помещенных в гробницы для выполнения необходимых работ для умерших, были вылеплены с такой же живостью, что мы можем почти поверить вместе с благочестивым египтянином, что умерший не мог быть несчастным, пока эти служители были рядом.

В течение многих веков египетская скульптура не повторила достижений первых династий. Поскольку большая часть скульптуры создавалась для храмов и гробниц, жрецы в значительной степени определяли, каких форм должен придерживаться художник; и естественный консерватизм религии проник в искусство, постепенно загнав скульптуру в условное, стилистическое вырождение. При могущественных монархах Двенадцатой династии светский дух вновь утвердился, и искусство вновь обрело былую силу и более чем прежнее мастерство. Голова Аменемхета III из черного диорита197 говорит одновременно и о восстановлении характера, и о восстановлении искусства; здесь спокойная твердость умелого царя, вырезанная с компетентностью мастера. Колоссальная статуя Сенусрета III увенчана головой и лицом, равными по замыслу и исполнению любому портрету в истории скульптуры; а разрушенный торс Сенусрета I, хранящийся в Каирском музее, стоит в одном ряду с торсом Геркулеса в Лувре. Фигуры животных изобилуют в египетской скульптуре всех эпох и всегда полны юмора и жизни: вот мышь, грызущая орех, обезьяна, преданно натягивающая арфу, дикобраз, у которого каждый хребет на взводе. Затем пришли цари-пастухи, и на триста лет египетское искусство почти перестало существовать.

В эпоху Хатшепсут, Тутмоса, Аменхотепа и Рамсеса искусство пережило второе воскресение на берегах Нила. Богатство хлынуло из подвластной Сирии, проникло в храмы и дворы и просочилось сквозь них, питая все виды искусства. Колоссы Тутмоса III и Рамсеса II начали бросать вызов небу; статуи заполонили все уголки храмов; шедевры в небывалом изобилии выставлялись расой, воодушевленной тем, что она считала мировым господством. Прекрасный гранитный бюст великой царицы в Метрополитен-музее в Нью-Йорке; базальтовая статуя Тутмоса III в Каирском музее; львиный сфинкс Аменхотепа III в Британском музее; известняковый сидящий Ихнатон в Лувре; гранитная статуя Рамсеса II в Турине;* идеальная скрюченная фигура того же невероятного монарха, делающего подношение богам;199 медитирующая корова Дер-эль-Бахри, которую Масперо считал «равной, если не превосходящей, лучшие достижения Греции и Рима в этом жанре»;200 два льва Аменхотепа III, которых Рёскин назвал лучшей скульптурой животных, дошедшей до нас из античности;201 колоссы, высеченные в скалах Абу-Симбела скульпторами Рамсеса II; удивительные останки, найденные среди руин мастерской художника Тутмоса в Телль-эль-Амарне — гипсовая модель головы Ихинатона, полная мистики и поэзии этого трагического царя, прекрасный известняковый бюст царицы Ихинатона, Нофретет, и еще более прекрасная голова той же прекрасной дамы из песчаника:202 Эти разрозненные примеры могут служить иллюстрацией скульптурных достижений этой богатой эпохи империи. Среди всех этих возвышенных шедевров юмор продолжает находить место; египетские скульпторы резвятся с веселыми карикатурами на людей и животных, и даже цари и царицы, в иконоборческую эпоху Ихнатона, улыбаются и играют.

После Рамсеса II это великолепие быстро сошло на нет. В течение многих веков после него искусство довольствовалось повторением традиционных произведений и форм. При саитских царях оно стремилось возродиться, вернувшись к простоте и искренности мастеров Старого царства. Скульпторы смело брались за самые твердые камни — базальт, брекчию, серпентин, диорит — и высекали из них такие реалистичные портреты, как портрет Монтумихайта,203 и зеленая базальтовая голова лысого неизвестного, которая теперь черным взглядом смотрит на стены Государственного музея в Берлине. Из бронзы они отлили прекрасную фигуру дамы Текоше.204 И снова они с удовольствием улавливали реальные черты и движения людей и зверей; они лепили смешные фигуры причудливых животных, рабов и богов; они отлили из бронзы голову кошки и козла, которые являются одними из трофеев Берлина.205 Затем персы набросились на Египет, как волк на свору, завоевали его, осквернили его храмы, сломили его дух и положили конец его искусству.

Архитектура и скульптура*- главные виды египетского искусства; но если считать изобилие, к ним пришлось бы добавить барельеф. Ни один другой народ не высекал так неустанно на своих стенах историю и легенды. Сначала нас шокирует унылое сходство этих глиптических повествований, многолюдная путаница, отсутствие пропорций и перспективы — или неуклюжие попытки добиться этого, изображая далекое выше близкого; мы удивляемся тому, насколько высок фараон и насколько малы его враги; и, как и в скульптуре, нам трудно приспособить наши живописные привычки к глазам и грудям, которые смело смотрят на нас, в то время как носы, подбородки и ступни холодно отворачиваются. Но затем мы оказываемся захваченными совершенством линий и изяществом сокола и змеи, высеченных на гробнице царя Венифеса,206 известняковые рельефы царя Зосера на ступенчатой пирамиде в Саккаре, деревянный рельеф принца Хесире из его могилы в той же местности,207 и раненый ливиец на гробнице Пятой династии в Абусире.208- терпеливое изучение мышц, напряженных от боли. Наконец, мы спокойно переносим длинные рельефы, рассказывающие о том, как Тутмос III и Рамсес II несли все перед собой; мы признаем совершенство плавных линий в рельефах, высеченных для Сети I в Абидосе и Карнаке; мы с интересом следим за живописными гравюрами, на которых скульпторы Хатшепсут рассказывают на стенах Дер-эль-Бахри историю экспедиции, отправленной ею в таинственную страну Пунт (Сомалиленд?). Мы видим длинные корабли с расправленными парусами и сцепленными веслами, направляющиеся на юг среди вод, оживленных осьминогами, ракообразными и другими обитателями моря; мы наблюдаем, как флот прибывает к берегам Пунта, приветствуемый изумленным, но очарованным народом и царем; мы видим моряков, несущих борту тысячи грузов местных деликатесов; мы читаем шутку пунтского рабочего — «Осторожнее с ногами, вы там; берегитесь!». Затем мы сопровождаем тяжело нагруженные суда, когда они возвращаются на север, наполненные (как гласит надпись) «чудесами земли Пунт, всеми пахучими деревьями земли богов, ладаном, черным деревом, слоновой костью, золотом, лесом разных пород, косметикой для глаз, обезьянами, собаками, шкурами пантер… никогда еще ни одному царю от начала мира не привозили подобных вещей». Корабли проходят через великий канал между Красным морем и Нилом; мы видим, как экспедиция причаливает к фиванским причалам, складывая свой разнообразный груз у ног царицы. И, наконец, нам показывают, словно по прошествии времени, все эти импортные товары, украшающие Египет: со всех сторон украшения из золота и черного дерева, шкатулки с духами и благовониями, бивни слонов и шкуры животных; а деревья, привезенные из Пунта, так хорошо растут на фиванской земле, что под их ветвями наслаждаются тенью волы. Это один из величайших рельефов в истории искусства.209*

Барельеф — это связующее звено между скульптурой и живописью. В Египте, за исключением периода правления Птолемеев и под влиянием Греции, живопись никогда не поднималась до статуса самостоятельного искусства; она оставалась дополнением к архитектуре, скульптуре и рельефу — художник заполнял контуры, вырезанные режущим инструментом. Но, хотя и подчиненная, она была повсеместной; большинство статуй были раскрашены, все поверхности были цветными. Это искусство опасно подвержено влиянию времени и лишено той стойкости, которая присуща скульптуре и строительству. От живописи Старого царства осталось очень мало, кроме замечательного изображения шести гусей из гробницы в Медуме;210 но уже одно это дает нам основание полагать, что уже при первых династиях это искусство приблизилось к совершенству. В эпоху Среднего царства мы находим росписи, выполненные с использованием дистемпера† восхитительного декоративного эффекта в гробницах Амени и Хнумхотепа в Бени-Хасане, а также такие прекрасные образцы этого искусства, как «Газели и крестьяне», 211.211 и «Кошка, наблюдающая за добычей»;212 Здесь художник снова уловил главное — его творения должны двигаться и жить. При империи гробницы превратились в буйство живописи. Египетский художник теперь освоил все цвета радуги и жаждал продемонстрировать свое мастерство. На стенах и потолках домов, храмов, дворцов и гробниц он пытался изобразить освежающую жизнь солнечных полей — птиц в воздухе, рыб, плавающих в море, зверей джунглей в их родных местах. Полы расписывали так, чтобы они напоминали прозрачные бассейны, а потолки стремились соперничать с драгоценностями неба. Вокруг этих картин располагались бордюры с геометрическим или цветочным орнаментом, варьирующимся от спокойной простоты до самой завораживающей сложности.213 Танцующая девушка».214 столь полная оригинальности и эпатажа, «Охота на птиц в лодке»215 стройная, обнаженная красавица в охре, смешивающаяся с другими музыкантами в гробнице Нахта в Фивах216- это лишь отдельные образцы расписного населения могил. Здесь, как и на барельефах, линия хороша, а композиция плоха; участники действия, которых мы должны были бы изобразить как единое целое, представлены отдельно, последовательно;217 Наложение снова предпочитается перспективе; жесткий формализм и условности египетской скульптуры являются порядком дня и не обнаруживают того оживляющего юмора и реализма, которые отличают позднюю скульптуру. Но через все эти картины проходит свежесть замысла, плавность линий и исполнения, верность жизни и движению природных вещей, радостное изобилие цвета и орнамента, которые делают их восхитительными для глаза и духа. При всех своих недостатках египетская живопись никогда не будет превзойдена ни одной восточной цивилизацией вплоть до эпохи средних династий Китая.

Малые искусства стали главным искусством Египта. То же мастерство и энергия, с которыми были построены Карнак и пирамиды, а храмы заполнены каменной толпой, были направлены и на внутреннее благоустройство дома, украшение тела и развитие всех жизненных благ. Ткачи изготавливали ковры, гобелены и подушки, богатые по цвету и невероятно тонкие по фактуре; созданные ими узоры перешли в Сирию и используются там по сей день.218 Реликвии из гробницы Тутенхамона открыли поразительную роскошь египетской мебели, изысканную отделку каждого предмета и детали, стулья, обитые серебром и золотом, кровати роскошной работы и дизайна, шкатулки для драгоценностей и парфюмерные корзины тончайшей работы, вазы, которые мог превзойти только Китай. На столах стояли дорогие сосуды из серебра, золота и бронзы, хрустальные кубки и сверкающие чаши из диорита такой тонкой шлифовки, что сквозь их каменные стенки пробивался свет. Алебастровые сосуды из Тутенхамона, совершенные кубки и чаши для питья в виде лотоса, найденные среди руин виллы Аменхотепа Илла в Фивах, свидетельствуют о том, на какой высокий уровень поднялось керамическое искусство. Наконец, ювелиры Среднего царства и империи создали множество драгоценных украшений, редко превзойденных по дизайну и мастерству исполнения. Ожерелья, короны, кольца, браслеты, зеркала, пекторали, цепи, медальоны; золото и серебро, сердолик и шпат, лазурит и аметист — здесь есть все. Богатые египтяне, как и японцы, наслаждались красотой мелочей, которые их окружали; каждый квадратик слоновой кости на их шкатулках для драгоценностей должен был быть вырезан рельефно и обработан в точных деталях. Они одевались просто, но жили роскошно. А когда рабочий день заканчивался, они освежались музыкой, нежно исполняемой на лютнях, арфах, систрах, флейтах и лирах.* В храмах и дворцах были оркестры и хоры, а в штате фараона был «начальник пения», который организовывал игроков и музыкантов для развлечения царя. В Египте нет никаких следов музыкальной нотации, но это может быть просто пробелом в остатках. Снефрунофр и Ре'мери-Птах были Карузо и Де Решке своего времени, и через века мы слышим их хвастовство, что они «исполняют все желания царя своим прекрасным пением».219

Исключительно важно, что их имена сохранились, ведь в большинстве случаев художники, чьи труды сохранили черты или память о принцах, жрецах и царях, не имели возможности передать потомкам свои собственные имена. Мы слышим об Имхотепе, почти мифическом архитекторе царствования Зосера; об Инени, который спроектировал великие здания, такие как Дер-эль-Бахри для Тутмоса I; о Пуимре, Хапусенебе и Сенмуте, которые продолжили архитектурные предприятия царицы Хатшепсут,† о художнике Тутмосе, в мастерской которого было найдено столько шедевров; и о Беке, гордом скульпторе, который в напряжении Готье говорит нам, что спас Ихнатона от забвения.221 Главным архитектором Аменхотепа III был другой Аменхотеп, сын Хапу; фараон предоставил в распоряжение его талантов почти безграничные богатства, и этот благосклонный художник стал настолько знаменит, что в позднем Египте ему поклонялись как богу. Однако по большей части художник работал в безвестности и бедности, и жрецы и властители, которые его нанимали, ставили его не выше других ремесленников или ремесленников.

Египетская религия сотрудничала с египетским богатством, чтобы вдохновлять и развивать искусство, и сотрудничала с потерей Египтом империи и богатства, чтобы разрушить его. Религия давала мотивы, идеи и вдохновение; но она же навязывала условности и ограничения, которые настолько полностью привязывали искусство к церкви, что когда искренняя религия умерла среди художников, умерло и искусство, которое на ней жило. Это трагедия почти каждой цивилизации — ее душа находится в вере, и редко выживает философия.

10. Философия

«Наставления Птах-хотепа» — «Наставления Ипувера» — «Диалог мизантропа» — Египетский Экклезиаст

Историки философии привыкли начинать свою историю с греков. Индусы, считающие, что они изобрели философию, и китайцы, полагающие, что они ее усовершенствовали, улыбаются нашему провинциализму. Возможно, мы все заблуждаемся, ведь среди древнейших фрагментов, оставленных нам египтянами, есть труды, которые, пусть и нечетко и нетехнично, можно отнести к моральной философии. Мудрость египтян была пословицей у греков, которые чувствовали себя детьми рядом с этой древней расой.222

Самым древним известным нам философским трудом являются «Наставления Птах-Хотепа», которые, по-видимому, датируются 2880 годом до н. э. — за 2300 лет до Конфуция, Сократа и Будды.223 Птах-Хотеп был губернатором Мемфиса и премьер-министром царя при Пятой династии. Уходя с поста, он решил оставить своему сыну руководство по вечной мудрости. Некоторые ученые до Восемнадцатой династии переписали его как античную классику. Визирь начинает:

Князь мой, близится конец жизни; старость настигает меня; приходит немощь и обновляется ребячество; тот, кто стар, каждый день ложится в страданиях. Глаза стали маленькими, уши — глухими. Энергия уменьшилась, сердце не имеет покоя. Итак, прикажи рабу твоему передать княжескую власть сыну моему. Позволь мне говорить ему слова тех, кто прислушивается к советам людей древности, тех, кто когда-то слышал богов. Молю тебя, пусть это будет сделано.

Его милостивое величество дает разрешение, советуя, однако, «говорить, не вызывая усталости» — совет, который еще не был лишним для философов. После этого Птах-Хотеп наставляет своего сына:

Не гордись тем, что ты учен, но рассуждай с невеждой, как с мудрецом. Ибо нет предела мастерству, и нет ни одного ремесленника, который обладал бы всеми достоинствами. Ибо нет предела мастерству, и нет ремесленника, который бы владел всеми достоинствами, а справедливая речь более редка, чем изумруд, который рабыни находят среди гальки. Итак, живите в доме доброты, и люди будут приходить и дарить подарки от себя. Остерегайся вражды словами твоими. Не преступай истины и не повторяй того, что кто-либо, будь то князь или крестьянин, говорит, открывая сердце; это отвратительно для души.

Если хочешь быть мудрым человеком, роди сына, чтобы угодить богу. Если он выпрямит свой путь по твоему примеру, если он устроит дела твои в должном порядке, делай все, что ему угодно. Если же он будет невнимателен и преступит правила поведения твоего и будет буйным; если всякое слово, исходящее из уст его, будет гнусным, то побей его, чтобы разговор его был благообразен. Драгоценна для человека добродетель его сына, а хороший характер — вещь памятная.

Куда бы ты ни пошел, берегись совокупляться с женщинами…. Если хочешь быть мудрым, позаботься о доме своем и люби жену, которая в объятиях твоих. Молчание выгоднее для тебя, чем многословие. Подумай, как тебе может противостоять знаток, говорящий в совете. Глупо говорить о каждом деле.

Если ты силен, то почитай себя за знание и за кротость. Остерегайся перебивать и отвечать на слова с жаром; отбрось это от себя; контролируй себя.

И Птах-Хотеп завершает свое выступление с горацианской гордостью:

Ни одно слово, которое здесь было записано, не исчезнет из этой земли навсегда, но станет образцом, чтобы князья говорили хорошо. Слова мои научат человека, как ему говорить;…да, он станет искусным в повиновении и превосходным в речи. Удача постигнет его;…он будет благодушен до конца жизни своей; он будет доволен всегда».224

Эта нота хорошего настроения не сохраняется в египетской мысли; возраст быстро настигает ее и омрачает. Другой мудрец, Ипувер, сетует на беспорядок, насилие, голод и упадок, которые сопутствовали уходу Старого царства; он рассказывает о скептиках, которые «принесли бы жертвы, если бы» они «знали, где находится бог»; он комментирует рост самоубийств и добавляет, подобно другому Шопенгауэру: «Если бы можно было положить конец людям, чтобы не было ни зачатия, ни рождения. Если бы только земля перестала шуметь, и не было бы больше раздоров» — ясно, что Ипувер устал и постарел. В конце концов он мечтает о короле-философе, который избавит людей от хаоса и несправедливости:

Он охлаждает пламя (социального пожара?). Говорят, что он — пастырь всех людей. В его сердце нет зла. Когда его стада немногочисленны, он не успевает собрать их, как их сердца разгораются. Если бы он мог разглядеть их характер в первом поколении. Тогда бы он поразил зло. Он простер бы против него руку свою. Он поразил бы их семя и их наследие. Где он сегодня? Спит ли он? Вот, сила его не видна.225

Это уже голос пророков; строки выстроены в строфическую форму, как в пророческих писаниях евреев; и Брестед справедливо называет эти «Наставления» «самым ранним проявлением социального идеализма, который у евреев мы называем «мессианизмом»».226 Еще один свиток из Среднего царства обличает развращенность эпохи в словах, которые слышат почти все поколения:

К кому я обращаюсь сегодня?

Братья — зло,

Сегодняшние друзья — это не любовь.

К кому я обращаюсь сегодня?

Сердца вороваты,

Каждый человек захватывает имущество своего соседа.

К кому я обращаюсь сегодня?

Нежный человек погибает,

Жирным шрифтом выделено все.

К кому я обращаюсь сегодня?

Когда человек вызывает гнев своим дурным поведением

Он веселит всех людей, хотя беззакония его злы.

А потом этот египтянин Суинберн издает прекрасный панегирик смерти:

Смерть сегодня передо мной

Как выздоровление больного человека,

Как выход в сад после болезни.

Смерть сегодня передо мной

Как запах мирры,

Как будто сидишь под парусом в ветреный день.

Смерть сегодня передо мной

Как запах цветов лотоса,

Как будто сидишь на берегу в пьяном виде.

Смерть сегодня передо мной

Как во время фреша,

Как возвращение человека из военной галереи в свой дом….

Смерть сегодня передо мной

Как человек жаждет увидеть свой дом.

Когда он провел годы в плену.227

Самым печальным из всех является стихотворение, выгравированное на плите, хранящейся сейчас в Лейденском музее и датируемой 2200 годом до н. э. Carpe diem, поется в нем, — ловите день!

Я слышал слова Имхотепа и Хардедефа,

Слова, которые прославились своими высказываниями.

Вот места их!

Их стены разобраны,

Их места больше нет,

Как будто их и не было.

Никто не приходит оттуда

Чтобы он мог рассказать нам, как они живут;…

Чтобы он мог удовлетворить наши сердца

Пока мы тоже не уедем.

Туда, куда они ушли.

Побуди сердце твое забыть об этом,

Чтобы тебе было приятно следовать своим желаниям

Пока ты жива.

Положи мирру на голову твою,

И одежды на тебе из виссона,

Насыщен чудесной роскошью,

Подлинные вещи богов.

Приумножь еще больше своих наслаждений,

И пусть сердце твое не томится.

Следуйте своему желанию и своему благу,

Занимайся своими делами на земле

По велению сердца твоего,

Пока не наступит для тебя день плача.

Когда молчащий сердцем (мертвый) не слышит их причитаний,

Не посещает траур и тот, кто находится в гробнице.

Отпразднуйте этот радостный день;

Не уставайте в нем.

Вот, никто не берет с собою имущества своего;

Да, никто из ушедших не возвращается обратно.228

Пессимизм и скептицизм были результатом, возможно, сломленного духа народа, униженного и покоренного гиксосскими захватчиками; они имеют такое же отношение к Египту, какое стоицизм и эпикурейство имеют к побежденной и порабощенной Греции.* Отчасти такая литература представляет собой одну из тех интерлюдий, подобных нашему моральному междуцарствию, когда мысль на время побеждает веру, и люди уже не знают, как и зачем им жить. Такие периоды недолговечны; надежда вскоре одерживает победу над мыслью, интеллект отходит на второй план, а религия рождается вновь, давая людям стимул для воображения, очевидно, необходимый для жизни и работы. Не стоит полагать, что подобные поэмы выражали взгляды большого числа египтян; за небольшим, но жизненно важным меньшинством, размышлявшим о проблемах жизни и смерти в светских и натуралистических терминах, стояли миллионы простых мужчин и женщин, сохранявших веру в богов и никогда не сомневавшихся в том, что правота восторжествует, что каждая земная боль и горе будут щедро искуплены в раю счастья и покоя.

11. Религия

Боги неба — бог солнца — боги растений — боги животных — боги секса — боги-люди — Осирис — Исида и Горус — второстепенные божества — жрецы — бессмертие — «Книга мертвых» — «Негативная исповедь» — магия — коррупция

Ибо ниже и выше всего в Египте была религия. Мы находим ее там на всех стадиях и в любой форме — от тотемизма до теологии; мы видим ее влияние в литературе, в управлении, в искусстве, во всем, кроме морали. И она не просто разнообразна, она тропически обильна; только в Риме и Индии мы найдем столь обильный пантеон. Мы не сможем понять египтянина — или человека — пока не изучим его богов.

В начале, говорил египтянин, было небо; и до конца оно и Нил оставались его главными божествами. Все эти чудесные небесные тела не были просто телами, они были внешними формами могущественных духов, богов, чья воля — не всегда совпадающая — определяла их сложные и разнообразные движения.229 Само небо было сводом, на просторах которого стояла огромная корова — богиня Хатхор; земля лежала под ее ногами, а ее живот был усыпан красотой десяти тысяч звезд. Или (ибо боги и мифы в разных странах различались) небо было богом Сибу, нежно лежащим на земле, которая была богиней Нюит; от их гигантского соития родилось все сущее.23 °Cозвездия и звезды могли быть богами: например, Саху и Сопдит (Орион и Сириус) были огромными божествами; Саху регулярно ел богов три раза в день. Иногда какое-нибудь чудовище съедало луну, но лишь на мгновение; вскоре молитвы людей и гнев других богов заставляли жадную свиноматку снова извергнуть ее.231 Таким образом египетское население объясняло затмение луны.

Луна была богом, возможно, самым древним из всех, которым поклонялись в Египте; но в официальной теологии величайшим из богов было солнце. Иногда ему поклонялись как верховному божеству Ра или Ре, светлому отцу, оплодотворившему мать-землю лучами пронизывающего тепла и света; иногда — как божественному теленку, рождающемуся заново на каждом рассвете, медленно плывущему по небу в небесной лодке и спускающемуся вечером на запад, как старик, шатающийся к могиле. Или солнцем был бог Хорус, принимавший изящный облик сокола, величественно летавший по небу день за днем, словно надзирая за своим царством, и ставший одним из постоянных символов египетской религии и царской власти. Всегда Ра, или солнце, был Творцом: при первом восходе, увидев землю пустынной и голой, он залил ее своими энергетическими лучами, и все живые существа — растительные, животные и люди — вырвались из его глаз и разлетелись по всему миру. Первые мужчины и женщины, будучи прямыми детьми Ра, были совершенны и счастливы; постепенно их потомки пошли по дурному пути и утратили это совершенство и счастье, после чего Ра, недовольный своими созданиями, уничтожил большую часть человеческой расы. Ученые египтяне подвергали сомнению эту популярную веру и утверждали (как и некоторые шумерские ученые), что первые люди были подобны животным, лишенным членораздельной речи и каких-либо жизненных искусств.232 В целом это была разумная мифология, выражающая благочестивую благодарность человека земле и солнцу.

Это благочестие было столь велико, что египтяне поклонялись не только источнику, но и почти всем формам жизни. Многие растения были для них священны: пальма, укрывавшая их в пустыне, источник, дававший им питье в оазисе, роща, где они могли встретиться и отдохнуть, платан, чудесно расцветавший в песках; все это с полным основанием считалось святынями, и до конца своей цивилизации простой египтянин приносил им в жертву огурцы, виноград и фиги.233 Даже скромный овощ нашел своих почитателей; Тэн развлекался тем, что показывал, как лук, который так не понравился Боссюэ, был божеством на берегах Нила.234

Еще более популярными были боги-животные; их было так много, что они заполняли египетский пантеон, как болтливый зверинец. В том или ином номе, в тот или иной период египтяне поклонялись быку, крокодилу, ястребу, корове, гусю, козе, барану, кошке, собаке, курице, ласточке, шакалу, змее и позволяли некоторым из этих существ бродить в храмах с той же свободой, которая сегодня предоставляется священной корове в Индии.235 Когда боги стали людьми, они все еще сохраняли двойников и символы животных: Амон изображался в виде гуся или барана, Ра — в виде кузнечика или быка, Осирис — в виде быка или барана, Себек — в виде крокодила, Хор — в виде ястреба или сокола, Хатхор — в виде коровы, а Тот, бог мудрости, — в виде павиана.236 Иногда женщины предлагались некоторым из этих животных в качестве сексуальных партнеров; в частности, бык, как воплощение Осириса, удостоился такой чести; а в Мендесе, говорит Плутарх, самые красивые женщины предлагались в соитии божественному козлу.237 От начала и до конца этот тотемизм оставался существенным и исконным элементом египетской религии; человеческие боги пришли в Египет гораздо позже и, вероятно, в качестве даров из Западной Азии.238

Козел и бык были особенно священны для египтян как олицетворение сексуальной творческой силы; они были не просто символами Осириса, а его воплощениями.239 Часто Осириса изображали с большими и выдающимися органами, как знак его верховной власти; его модели в таком виде или с тройным фаллосом египтяне несли в религиозных процессиях; в некоторых случаях женщины несли такие фаллические изображения и механически управляли ими с помощью струн.240* Признаки поклонения сексу проявляются не только в многочисленных случаях, когда на храмовых рельефах изображаются фигуры с эрегированными органами, но и в частом появлении в египетской символике crux ansata — креста с рукояткой, как знака сексуального союза и энергичной жизни.241

Наконец-то боги стали людьми — точнее, люди стали богами. Подобно божествам Греции, личные боги Египта были просто высшими мужчинами и женщинами, выполненными в героической форме, но состоящими из костей и мышц, плоти и крови; они голодали и ели, жаждали и пили, любили и спаривались, ненавидели и убивали, старели и умирали.242 Например, был Осирис, бог благодатного Нила, чья смерть и воскрешение праздновались ежегодно, символизируя падение и подъем реки, а возможно, и упадок и рост земли. Каждый египтянин поздних династий мог рассказать историю о том, как Сет (или Сит), злой бог высыхания, который своим жгучим дыханием уничтожал урожаи, разгневался на Осириса (Нил) за то, что тот расширил (своим разливом) плодородие земли, убил его и воцарился в сухом величии над царством Осириса (т. е, пока Горус, храбрый сын Исиды, не одолел Сета и не изгнал его; после этого Осирис, возвращенный к жизни теплом любви Исиды, благосклонно правил Египтом, подавил каннибализм, основал цивилизацию, а затем вознесся на небо, чтобы царствовать там бесконечно как бог.243 Это был глубокий миф; ведь история, как и восточная религия, дуалистична — это запись конфликта между созиданием и разрушением, плодородием и иссушением, омоложением и истощением, добром и злом, жизнью и смертью.

Глубоким был и миф об Исиде, Великой Матери. Она была не только верной сестрой и женой Осириса; в каком-то смысле она была больше него, ибо, как и женщина в целом, она победила смерть через любовь. Она также не была просто черной почвой Дельты, оплодотворенной прикосновением Осириса-Нила и сделавшей весь Египет богатым своим плодородием. Она была, прежде всего, символом той таинственной творческой силы, которая породила землю и все живое, и той материнской нежности, благодаря которой, чего бы это ни стоило матери, молодая новая жизнь взращивается до зрелости. Она олицетворяла в Египте, как Кали, Иштар и Кибела в Азии, Деметра в Греции и Церера в Риме, изначальный приоритет и независимость женского принципа в творении и наследовании, а также изначальное лидерство женщины в обработке земли; ведь именно Исида (говорится в мифе) обнаружила пшеницу и ячмень, растущие в диком виде в Египте, и открыла их Осирису (мужчине).244 Египтяне поклонялись ей с особой любовью и благочестием и воздвигали перед ней драгоценные изображения Богоматери; постриженные жрецы восхваляли ее на благозвучных утренях и вечернях; а в середине зимы каждого года, совпадающей с ежегодным возрождением солнца в конце декабря, в храмах ее божественного ребенка, Гора (бога солнца), изображали ее в священном образе, кормящей в хлеву младенца, которого она чудесным образом зачала. Эти поэтико-философские легенды и символы оказали глубокое влияние на христианский ритуал и теологию. Ранние христиане иногда поклонялись статуям Исиды, сосущей младенца Гора, видя в них еще одну форму древнего и благородного мифа, в котором женщина (т. е. женский принцип), создав все вещи, становится, наконец, Богоматерью.245

Эти боги — Ра (или, как его называли на юге, Амон), Осирис, Исида и Горус — были главными богами Египта. В более поздние времена Ра, Амон и другой бог, Птах, были объединены как три воплощения или аспекта одного верховного и триединого божества.246 Существовало бесчисленное множество низших божеств: Анубис, шакал, Шу, Тефнут, Нефтис, Кет, Нут… но мы не должны превращать эти страницы в музей мертвых богов. Даже фараон был богом, всегда сыном Амона-Ра, правящим не просто по божественному праву, а по божественному рождению, как божество, временно терпящее землю в качестве своего дома. На голове у него был сокол, символ Гора и тотем племени; изо лба поднимался урей или змея, символ мудрости и жизни, сообщающий короне магические свойства.247 Царь был главным жрецом веры и возглавлял великие процессии и церемонии, которыми отмечались праздники богов. Именно благодаря принятию на себя божественного происхождения и власти он мог править так долго с минимальной силой.

Поэтому жрецы Египта были необходимой опорой трона и тайной полицией социального порядка. При такой сложной вере должен был появиться класс, искушенный в магии и ритуалах, чье мастерство сделало бы его незаменимым при обращении к богам. По сути, хотя и не по закону, должность жреца передавалась от отца к сыну, и вырос класс, который благодаря благочестию народа и политической щедрости королей со временем стал богаче и сильнее феодальной аристократии или самой королевской семьи. Жертвы, приносимые богам, обеспечивали жрецов едой и питьем, храмовые здания давали им просторные дома, доходы от храмовых земель и служб приносили им немалые доходы, а освобождение от принудительного труда, военной службы и обычных налогов оставляло их в завидном положении престижа и власти. Они заслужили не мало этой власти, поскольку накопили и сохранили знания Египта, дали образование молодежи и дисциплинировали себя со строгостью и усердием. Геродот описывает их почти с благоговением:

Из всех людей они наиболее внимательны к поклонению богам и соблюдают следующие церемонии. Они носят льняные одежды, постоянно свежевыстиранные. Они обрезаются ради чистоты, считая, что лучше быть чистым, чем красивым. Каждый третий день они бреют все тело, чтобы на нем не было ни вшей, ни какой-либо другой нечистоты. Они моются холодной водой дважды в день и дважды в ночь.248

Отличительной чертой этой религии был акцент на бессмертии. Если Осирис, Нил и вся растительность могут воскреснуть, то и человек может воскреснуть. Удивительное сохранение мертвого тела в сухой почве Египта способствовало укреплению этой веры, которая должна была доминировать в египетской вере на протяжении тысячелетий и перейти из нее, путем собственного воскрешения, в христианство.249 Тело, считали египтяне, населено маленькой копией самого себя, называемой ка, а также душой, которая обитает в теле, подобно птице, порхающей среди деревьев. Все они — тело, ка и душа — пережили явление смерти; они могли на время избежать смертности в той мере, в какой плоть сохранялась от разложения; но если они приходили к Осирису чистыми от всех грехов, им разрешалось жить вечно в «Счастливом поле пищи» — тех небесных садах, где всегда будет изобилие и безопасность: осудите измученную нищету, которая говорила в этом утешительном сне. Однако добраться до этих Елисейских полей можно было только с помощью паромщика, египетского прототипа Харона; этот старый джентльмен принимал в свою лодку только тех мужчин и женщин, которые не совершили в своей жизни никакого зла. Или Осирис допрашивал мертвых, взвешивая сердце каждого кандидата на весах с перышком, чтобы проверить его правдивость. Те, кто не прошел этот последний экзамен, были обречены вечно лежать в своих гробницах, голодать и жаждать, питаясь отвратительными крокодилами, и никогда не выходить на свет солнца.

По словам жрецов, существовали хитроумные способы пройти эти испытания, и они предложили открыть их за вознаграждение. Один из них заключался в том, чтобы оборудовать гробницу едой, питьем и слугами, чтобы питать и помогать мертвому. Другой — наполнить гробницу талисманами, угодными богам: рыбами, стервятниками, змеями, а главное, скарабеем — жуком, который, поскольку воспроизводил себя, очевидно, с помощью оплодотворения, олицетворял воскресшую душу; если их должным образом благословить у жреца, они отпугнут любого нападающего и уничтожат любое зло. Еще лучший способ — купить «Книгу мертвых»,* свитки, на которых жрецы написали молитвы, формулы и чары, призванные умиротворить и даже обмануть Осириса. Когда после сотни превратностей и опасностей душа умершего наконец достигала Осириса, она должна была обратиться к великому судье примерно так:

О ты, ускоряющий ход времени!

Ты обитатель всех тайн жизни,

Ты хранитель каждого моего слова.

Вот, Ты стыдишься меня, сына Твоего;

Сердце твое полно печали и стыда,

За то, что грехи мои были тяжкими в мире,

И возгордись злодеянием моим и проступком моим.

О, будьте в мире со мной, о, будьте в мире,

И разрушьте барьеры, которые стоят между нами!

Пусть все мои грехи будут смыты и падут.

Забытые справа и слева от тебя!

Да, избавь меня от всех моих зол,

И избавься от позора, наполняющего твое сердце,

Чтобы Ты и я отныне пребывали в мире.251

Или же душа должна была заявить о своей невиновности во всех основных грехах, в «Негативной исповеди», которая является для нас одним из самых ранних и благородных проявлений нравственного чувства в человеке:

Слава Тебе, Великий Бог, Господь правды и справедливости! Я предстал перед Тобой, мой Господин; я был приведен, чтобы увидеть Твои красоты. Я приношу тебе Истину. Я не совершал беззакония против людей. Я не притеснял бедных…. Я не возлагал ни на одного свободного человека труда сверх того, что он сам для себя сделал. Я не нарушал законов, не совершал того, что мерзость для богов. Я не допускал, чтобы раб подвергался жестокому обращению со стороны своего господина. Я не морил голодом ни одного человека, не заставлял плакать ни одного, не убивал ни одного человека… Я не совершил ни одной измены. Я ни в коей мере не уменьшил запасов храма; я не испортил хлеба богов…. Я не совершал плотских действий в священной ограде храма. Я не богохульствовал. Я не подделывал весы. Я не отнимал молока у грудных детей. Я не ловил сетями птиц богов… Я чист. Я чист. Я чист.252

Однако по большей части египетская религия мало что говорила о морали; жрецы были заняты продажей амулетов, бормотанием заклинаний и исполнением магических обрядов, а не прививанием этических заповедей. Даже «Книга мертвых» учит верующих, что благословленные священнослужителями чары преодолеют все препятствия, которые душа умершего может встретить на пути к спасению; и акцент делается скорее на чтении молитв, чем на правильной жизни. В одном из роликов говорится следующее: «Если это может быть известно умершему, то он воскреснет днем» — то есть обретет вечную жизнь. Амулеты и заклинания были разработаны и продавались для того, чтобы покрыть множество грехов и обеспечить вход в рай самому дьяволу. На каждом шагу благочестивый египтянин должен был бормотать странные формулы, чтобы отвратить зло и привлечь добро. Послушайте, например, как встревоженная мать пытается изгнать «демонов» из своего ребенка:

Беги, ты, пришедший во тьме, кто стремится скрытно. Ты пришел поцеловать этого ребенка? Я не позволю тебе поцеловать его…. Ты хочешь забрать его? Я не позволю тебе забрать его у меня. Я сделал ему защиту от тебя из травы Эфет, которая делает боль; из лука, который вредит тебе; из меда, который сладок для живых и горек для мертвых; из злых частей рыбы Эбду; из хребта окуня.253

Сами боги использовали магию и чары друг против друга. Литература Египта полна магов, волшебников, которые одним словом осушали озера, заставляли отрубленные конечности вскакивать на место или воскрешали мертвых.254 У царя были маги, которые помогали ему или направляли его; считалось, что он сам обладает магической силой, способной заставить дождь пойти или реку подняться.255 Жизнь была полна талисманов, заклинаний, гаданий; у каждой двери должен был быть бог, чтобы отпугивать злых духов или удары судьбы. Дети, родившиеся двадцать третьего числа месяца Тота, непременно скоро умрут; родившиеся двадцатого числа месяца Чойах ослепнут.256 «Каждый день и месяц, — говорит Геродот, — приписан к определенному богу; и в зависимости от дня, в который рождается каждый человек, они определяют, что с ним случится, как он умрет и каким человеком он будет».257 В конце концов связь между моралью и религией была забыта; путь к вечному блаженству лежал не через хорошую жизнь, а через магию, ритуал и щедрость по отношению к жрецам. Пусть великий египтолог выскажется по этому поводу:

Опасности, подстерегающие в будущем, теперь значительно умножились, и для каждой критической ситуации священник мог снабдить умершего действенным талисманом, который безошибочно исцелял его. Помимо многих чар, позволявших умершему попасть в мир иной, были и такие, которые не давали ему потерять рот, голову, сердце; другие позволяли ему помнить свое имя, дышать, есть, пить, не питаться собственными испражнениями, не превращать питьевую воду в пламя, превращать тьму в свет, отгонять всех змей и других враждебных чудовищ и многое другое. Таким образом, самое раннее нравственное развитие, которое мы можем проследить на древнем Востоке, было внезапно остановлено или, по крайней мере, сдержано отвратительными приемами развращенного жречества, жаждущего наживы.258

Таково было состояние религии в Египте, когда на трон взошел Ихнатон, поэт и еретик, и положил начало религиозной революции, разрушившей Египетскую империю.

IV. КОРОЛЬ-ЕРЕТИК

Характер Ихинатона — Новая религия — Гимн солнцу — Монотеизм — Новая догма — Новое искусство — Реакция — Нофрет — Распад империи — Смерть Ихинатона

В 1380 году до н. э. Аменхотеп III, сменивший Тутмоса III, умер после жизни, полной словесной роскоши и показухи, и за ним последовал его сын Аменхотеп IV, которому суждено было стать известным под именем Ихинатон. На его портрете-бюсте, обнаруженном в Телль-эль-Амарне, изображен профиль невероятной тонкости, лицо женственное по мягкости и поэтическое по чувствительности. Большие веки, как у мечтателя, длинный, неправильной формы череп, стройный и слабый каркас: это был Шелли, призванный стать царем.

Едва придя к власти, он начал бунтовать против религии Амона и практики амоновских жрецов. В большом храме в Карнаке теперь был большой гарем, якобы наложниц Амона, но на самом деле служивших для развлечения духовенства.258a Молодой император, чья личная жизнь была образцом верности, не одобрял это священное блудодеяние; кровь барана, зарезанного в жертву Амону, воняла в его ноздрях; а торговля жрецами магией и чарами, использование ими оракула Амона для поддержки религиозного мракобесия и политической коррупции259 вызывали у него отвращение, вплоть до бурного протеста. «Слова жрецов, — говорил он, — более злые, чем те, которые я слышал до IV года» (своего правления); «они более злые, чем те, которые слышал царь Аменхотеп III».260 Его юный дух восставал против убогости, в которую впала религия его народа; он презирал непристойное богатство и пышные ритуалы храмов, а также растущую власть наемной иерархии над жизнью нации. С дерзостью поэта он бросил компромисс на ветер и смело заявил, что все эти боги и церемонии — вульгарное идолопоклонство, что есть только один бог — Антон.

Как и Акбар в Индии тридцать веков спустя, Ихинатон видел божественность прежде всего в солнце, в источнике всей земной жизни и света. Мы не можем сказать, перенял ли он свою теорию из Сирии, и был ли Атон просто формой Адониса. Какого бы происхождения ни был новый бог, он наполнил душу царя восторгом; он сменил свое имя с Аменхотепа, содержавшего имя Амона, на Ихнатона, что означает «Атон удовлетворен», и, помогая себе старыми гимнами и некоторыми монотеистическими поэмами, опубликованными в предыдущее царствование,* Он сочинил страстные песни Атону, из которых эта, самая длинная и лучшая, является самым прекрасным из сохранившихся остатков египетской литературы:

Твой рассвет прекрасен на горизонте неба,

О живой Атон, начало жизни.

Когда ты восходишь на восточном горизонте,

Ты наполняешь все земли своей красотой.

Ты прекрасен, велик, блистателен, возвышаешься над всеми землями,

Лучи Твои, они охватывают землю, все, что Ты создал.

Ты — Ре, и ты уводишь их всех в плен;

Ты связываешь их Своей любовью.

Хотя ты далеко, твои лучи падают на землю;

Хотя Ты и на высоте, следы Твои — день.

Когда ты заходишь на западный горизонт неба,

Земля погружена во тьму, как мертвые;

Они спят в своих покоях,

Их головы завернуты,

Их ноздри остановлены,

И никто не видит другого,

Все их вещи украдены.

Которые находятся под их головами,

И они не знают об этом.

Каждый лев выходит из своего логова,

Все змеи жалят.

Мир погрузился в тишину,

Тот, кто создал их, покоится в своем горизонте.

Земля становится яркой, когда ты восходишь на горизонте.

Когда ты, как Атон, сияешь днем.

Ты прогоняешь тьму.

Когда ты посылаешь свои лучи,

В Двух Землях ежедневно царит праздник,

Проснулись и встали на ноги

Когда Ты воскресишь их.

Их конечности омываются, они берут свою одежду,

Их руки воздеты в знак преклонения перед твоим рассветом.

Во всем мире они выполняют свою работу.

Весь скот держится на пастбищах,

Деревья и растения процветают,

Птицы порхают в своих болотах,

Их крылья подняты в знак поклонения тебе.

Все овцы танцуют на своих ногах,

Все крылатые существа летают,

Они живут, когда Ты светишь им.

Колючки плывут вверх и вниз по течению.

Все дороги открыты, потому что ты рассвело.

Рыба в реке вскидывается перед тобой.

Лучи Твои посреди великого зеленого моря.

Создатель зародыша в женщине,

Создатель семени в человеке,

Дарует жизнь сыну в теле его матери,

Успокаивайте его, чтобы он не плакал,

Ухаживайте за ним даже в утробе матери,

Даруй дыхание, чтобы одушевить каждого, кого он создаст!

Когда он выйдет из тела… в день своего рождения,

Ты открываешь уста его для речи,

Ты удовлетворяешь его нужды.

Когда птенец в яйце чирикает в яйце,

Ты даешь ему дыхание, чтобы сохранить его жизнь.

Когда ты соберешь его

До такой степени, что яйцо лопнет,

Он появляется из яйца,

Щебетать изо всех сил.

Он ходит на своих двух ногах.

Когда он выйдет оттуда.

Как многообразны дела Твои!

Они скрыты от нас,

О единственный бог, чьей силой не обладает никто другой.

Ты сотворил землю по сердцу Твоему.

Пока ты был один:

Мужчины, весь крупный и мелкий скот,

Все, что есть на земле,

Которые ходят на своих ногах;

Все, что на высоте,

Они летают на своих крыльях.

Зарубежные страны, Сирия и Куш,

Земля Египта;

Ты ставишь каждого на его место,

Ты подаешь им пропитание.

Ты создаешь Нил в нижнем мире,

Ты приносишь его по своему желанию,

Чтобы сохранить жизнь людей….

Как прекрасны замыслы Твои!

Господь вечности!

В небе есть Нил для чужестранцев.

И для скота всякой страны, который ходит на ногах своих.

Твои лучи питают каждый сад;

Когда ты встаешь, они живут,

Они растут сами по себе.

Ты создаешь времена года

Для того чтобы создать все твои работы:

Зима принесет им прохладу,

И тепло, чтобы они могли вкусить тебя.

Ты создал далекое небо, чтобы оно поднялось,

Чтобы созерцать все, что Ты создал,

Ты один, сияющий в облике живого Атона,

Рассвет, блеск, уход вдаль и возвращение.

Ты создаешь миллионы форм

Только через себя;

Города, поселки и племена,

Шоссе и реки.

Все глаза видят тебя перед собой,

Ибо ты Атон дня над землей.

Ты в моем сердце,

Нет другого, кто знал бы тебя.

Спаси сына твоего Ихнатона.

Ты сделал его мудрым

В замыслах Твоих и в могуществе Твоем.

Весь мир в твоей руке,

Как Ты создал их.

Когда Ты воскрес, они живут,

Когда ты усаживаешься, они умирают;

Ибо ты сам длишь свою жизнь,

Люди живут благодаря тебе,

Пока они смотрят на твою красоту.

До тех пор, пока ты не успокоишься.

Все труды напрасны

Когда ты поселишься на западе….

Ты создал мир,

И возвысил их для сына твоего….

Ихнатон, чья жизнь очень длинна;

И для главной королевской жены, его возлюбленной,

Хозяйка двух земель,

Нефер-Нефру-Атон, Нофретет,

Живёт и процветает во веки веков.263

Это не только одна из величайших поэм истории, но и первое выдающееся выражение монотеизма — за семьсот лет до Исайи.* Возможно, как считает Брестед265 Возможно, как предполагает Брестед 265, эта концепция единого бога была рефлексом объединения средиземноморского мира под властью Египта Тутмосом III. Ихнатон считает, что его бог принадлежит всем народам в равной степени, и даже называет другие страны перед своей собственной, как под опекой Атона; это было поразительным прогрессом по сравнению со старыми племенными божествами. Обратите внимание на виталистическую концепцию: Атона можно найти не в битвах и победах, а в цветах и деревьях, во всех формах жизни и роста; Атон — это радость, которая заставляет молодых овец «танцевать на своих ногах», а птиц — «порхать в своих болотах». Бог также не является личностью, ограниченной человеческой формой; настоящая божественность — это творческий и питательный жар солнца; пламенная слава восходящего или заходящего шара — лишь эмблема этой высшей силы. Тем не менее, благодаря своей вездесущей, оплодотворяющей благотворности, солнце становится для Ихинатона также «владыкой любви», нежной кормилицей, которая «создает мужчину-ребенка в женщине» и «наполняет любовью две земли Египта». Так, наконец, Атон символически превращается в заботливого отца, сострадательного и нежного; не как Яхве, владыка воинств, но бог мягкости и мира.266

Одна из трагедий истории заключается в том, что Ихнатон, достигнув своего возвышенного видения всеобщего единства, не удовлетворился тем, что позволил благородным качествам своей новой религии медленно завоевывать сердца людей. Он не мог думать о своей истине в относительных терминах; ему пришла в голову мысль, что другие формы веры и поклонения неприличны и нетерпимы. Внезапно он отдал приказ стереть и высечь имена всех богов, кроме Атона, из всех публичных надписей в Египте; он изуродовал имя своего отца на сотне памятников, вырезав из него слово Амон; он объявил все верования, кроме своего собственного, незаконными и приказал закрыть все старые храмы. Он оставил Фивы как нечистый город и построил для себя новую прекрасную столицу в Ахетатоне — «Городе горизонта Атона».

Фивы быстро пришли в упадок, так как у них отобрали должности и вознаграждение за управление, а Ахетатон стал богатой метрополией, занятой новым строительством и ренессансом искусства, освобожденного от священнических уз традиции. Радостный дух, выраженный в новой религии, перешел и в искусство. В Телль-эль-Амарне, современной деревне на месте Ахетатона, сэр Уильям Флиндерс Петри раскопал прекрасную мостовую, украшенную птицами, рыбами и другими животными, нарисованными с тончайшим изяществом.267 Ихнатон запретил художникам делать изображения Атона, мотивируя это тем, что истинный бог не имеет формы;268 В остальном же он оставил искусство свободным, попросив лишь своих любимых художников Бека, Аута и Нутмоса описывать вещи так, как они их видят, и забыть об условностях жрецов. Они поверили ему на слово и изобразили его юношей с нежным, почти робким лицом и странной долихоцефальной головой. Взяв за основу его виталистическую концепцию божества, они с любовью изобразили все формы растительной и животной жизни, причем с таким совершенством, которое вряд ли можно превзойти в каком-либо другом месте или времени.269 На какое-то время искусство, которое в каждом поколении испытывает муки голода и безвестности, расцвело в изобилии и счастье.

Если бы Ихнатон был зрелым умом, он бы понял, что предложенная им перемена от суеверного политеизма, глубоко укоренившегося в потребностях и привычках народа, к натуралистическому монотеизму, подчиняющему воображение разуму, слишком глубока, чтобы быть осуществленной за короткое время; он бы спешил медленно, смягчая переход промежуточными шагами. Но он был скорее поэтом, чем философом; подобно Шелли, объявившему о гибели Яхве оксфордским епископам, он ухватился за Абсолют и обрушил на свою голову всю структуру Египта.

Одним ударом он лишил власти богатое и могущественное жречество и запретил поклоняться божествам, ставшим дорогими благодаря давним традициям и верованиям. Когда он вычеркнул имя Амона из имени его отца, это показалось его народу кощунственным нечестием; для них не было ничего более важного, чем почитание мертвых предков. Он недооценил силу и упорство жрецов и преувеличил способность народа понять естественную религию. За кулисами жрецы строили заговоры и готовились, а жители в уединении своих домов продолжали поклоняться своим древним и бесчисленным богам. Сотня ремесел, зависевших от храмов, втайне ополчилась против еретика. Даже во дворце его министры и генералы ненавидели его и молились о его смерти, ибо не в его ли руках империя разваливается на куски?

Тем временем молодой поэт жил в простоте и доверии. У него было семь дочерей, но не было сына; и хотя по закону он мог бы искать наследника среди своих вторых жен, он не стал этого делать, а предпочел хранить верность Нофрите. До нас дошел небольшой орнамент, на котором он изображен обнимающим королеву; он позволял художникам изображать его едущим на колеснице по улицам, занятым любезностями с женой и детьми; в торжественных случаях королева сидела рядом с ним и держала его за руку, а их дочери резвились у подножия трона. Он говорил о своей жене как о «госпоже его счастья, услышав голос которой, король радуется»; а для клятвы он использовал фразу: «Как мое сердце счастливо в королеве и ее детях».270 Это была нежная интерлюдия в эпопее могущества Египта.

В это простое счастье вклинились тревожные сообщения из Сирии.* В зависимые от Египта страны Ближнего Востока вторгались хетты и другие соседние племена; назначенные Египтом губернаторы просили немедленного подкрепления. Ихнатон колебался; он не был уверен, что право на завоевание позволяет ему держать эти государства в подчинении Египту; и он не хотел посылать египтян умирать на далеких полях за столь неопределенное дело. Когда зависимые государства увидели, что имеют дело со святым, они сместили своих египетских правителей, спокойно прекратили выплату дани и стали свободными во всех отношениях. Почти в одно мгновение Египет перестал быть огромной империей и превратился в маленькое государство. Вскоре египетская казна, которая на протяжении столетия зависела от иностранной дани, опустела; внутреннее налогообложение упало до минимума, а разработка золотых рудников прекратилась. Внутреннее управление находилось в хаосе. Ихнатон оказался без гроша в кармане и без друзей в мире, который казался ему родным. Все колонии восстали, и все власти Египта были настроены против него, ожидая его падения.

Ему едва исполнилось тридцать лет, когда в 1362 году до н. э. он умер, сломленный осознанием своей несостоятельности как правителя и недостойности своего рода.

V. УПАДОК И ПАДЕНИЕ

Тутенхамон — Труды Рамсеса II — Богатство духовенства — Бедность народа — Завоевание Египта — Суммарный вклад египтян в развитие цивилизации

Через два года после его смерти на престол взошел его зять, Тутенхамон, любимец жрецов. Он сменил имя Тутенхатон, которое дал ему тесть, вернул столицу в Фивы, заключил мир с церковными властями и объявил ликующему народу о восстановлении древних богов. Слова «Атон» и «Ихнатон» были стерты со всех памятников, жрецы запретили упоминать имя царя-еретика, а народ называл его «Великим преступником». Имена, удаленные Ихнатоном, были вновь высечены на памятниках, а отмененные им праздники восстановлены. Все было как прежде.

В остальное время Тутенхамон царствовал безраздельно; мир вряд ли услышал бы о нем, если бы в его могиле не были найдены невиданные сокровища. После него отважный полководец Хармхаб провел свои армии вдоль и поперек побережья, восстановив внешнее могущество и внутренний мир Египта. Сети I мудро пожинал плоды возрожденного порядка и богатства, построив Гипостильный зал в Карнаке,272 начал высекать могучий храм в скалах Абу-Симбела, запечатлел свое величие в великолепных рельефах и имел удовольствие тысячелетиями покоиться в одной из самых богато украшенных гробниц Египта.

В этот момент на трон взошел романтичный Рамсес II, последний из великих фараонов. Редко история знала столь колоритного монарха. Красивый и храбрый, он дополнял свое очарование мальчишеским сознанием этого, а его военные подвиги, о которых он не уставал рассказывать, были равны только его достижениям в любви. Отбросив брата, несвоевременно предъявившего права на трон, он отправил экспедицию в Нубию, чтобы вскрыть там золотые рудники и пополнить казну Египта, а на вырученные средства предпринял повторное завоевание азиатских провинций, которые снова восстали. Три года он потратил на восстановление Палестины, затем двинулся дальше, встретил большую армию азиатских союзников при Кадеше (1288 г. до н. э.) и превратил поражение в победу благодаря своей храбрости и лидерству. Возможно, именно в результате этих кампаний значительное число евреев было привезено в Египет в качестве рабов или переселенцев; некоторые считают, что Рамсес II был фараоном Исхода.273 Он приказал увековечить свои победы, без излишней беспристрастности, на полусотне стен, поручил поэту воспеть его в эпических стихах и наградил себя несколькими сотнями жен. Когда он умер, то оставил сто сыновей и пятьдесят дочерей, которые своим количеством и пропорциями свидетельствовали о его качестве. Он женился на нескольких своих дочерях, чтобы и у них были великолепные дети. Его потомство было столь многочисленным, что в течение четырехсот лет оно составляло особый класс в Египте, из которого на протяжении столетия выбирали правителей.

Он заслужил эти утешения, поскольку, судя по всему, управлял Египтом хорошо. Он строил так щедро, что половина сохранившихся сооружений Египта приписывается его правлению. Он достроил главный зал в Карнаке, пристроил храм в Луксоре, возвел свою собственную огромную святыню, Рамессеум, к западу от реки, закончил великую гору-святилище в Абу-Симбеле и разбросал по всей стране колоссов, изображающих себя. При нем процветала торговля, как через Суэцкий перешеек, так и на Средиземном море. Он построил еще один канал от Нила к Красному морю, но смещающиеся пески засыпали его вскоре после его смерти. Он расстался с жизнью в 1225 году до нашей эры, в возрасте девяноста лет, после одного из самых замечательных царствований в истории.

Только одна человеческая сила в Египте превосходила его, и это было духовенство: здесь, как и везде в истории, шла бесконечная борьба между церковью и государством. На протяжении всего его правления и правления его ближайших преемников трофеи каждой войны и львиная доля налогов с завоеванных провинций поступали в храмы и к жрецам. Зенита своего богатства они достигли при Рамсесе III. В то время они владели 107 000 рабами — одной тридцатой населения Египта; им принадлежало 750 000 акров — одна седьмая всей пахотной земли; они владели 500 000 голов скота; они получали доходы от 169 городов в Египте и Сирии; и все это имущество не облагалось налогом.274 Щедрый или робкий Рамсес III осыпал жрецов Амона беспрецедентными дарами, включая 32 000 килограммов золота и миллион килограммов серебра;275 Каждый год он дарил им 185 000 мешков кукурузы. Когда пришло время платить нанятым государством рабочим, он обнаружил, что его казна пуста.276 Все больше и больше людей голодали, чтобы боги могли есть.

При такой политике было лишь вопросом времени, когда цари станут слугами жрецов. В правление последнего царя Рамессидов верховный жрец Амона узурпировал трон и правил как открытый верховный правитель; империя превратилась в застойную теократию, в которой процветали архитектура и суеверия, а все остальные элементы национальной жизни приходили в упадок. Знамениями манипулировали, чтобы придать божественную санкцию каждому решению духовенства. Самые жизненные силы Египта были высосаны жаждой богов в то самое время, когда иностранные захватчики готовились обрушиться на все это сосредоточенное богатство.

Тем временем на каждой границе назревала беда. Процветание страны отчасти объяснялось ее стратегическим положением на главной линии средиземноморской торговли; ее металлы и богатства давали ей власть над Ливией на западе, а также над Финикией, Сирией и Палестиной на севере и востоке. Но теперь на другом конце этого торгового пути — в Ассирии, Вавилоне и Персии — росли новые народы, набирали зрелость и силу, укреплялись изобретательством и предприимчивостью и осмеливались соперничать в торговле и промышленности с самодовольными и благочестивыми египтянами. Финикийцы совершенствовали галеру-трирему и с ее помощью постепенно отвоевывали у Египта контроль над морем. Дорийцы и ахейцы завоевали Крит и Эгейское море (ок. 1400 г. до н. э.) и создавали свою собственную торговую империю; торговля все меньше и меньше двигалась на медленных караванах через трудные и кишащие разбойниками горы и пустыни Ближнего Востока; она все больше и больше, с меньшими затратами и потерями, двигалась на кораблях, которые проходили через Черное море и Эгейское море в Трою, Крит и Грецию, наконец, в Карфаген, Италию и Испанию. Народы на северных берегах Средиземного моря созревали и расцветали, народы на южных берегах увядали и гнили. Египет потерял свою торговлю, свое золото, свою силу, свое искусство, наконец, даже свою гордость; один за другим его соперники сползали на его землю, притесняли и завоевывали его, опустошали его.

В 954 году до н. э. ливийцы пришли с западных холмов и с яростью набросились на них; в 722 году эфиопы вошли с юга и отомстили за древнее рабство; в 674 году ассирийцы обрушились с севера и обложили Египет данью. На некоторое время Псамтик, принц Саиса, дал отпор захватчикам и вновь объединил Египет под своим руководством. Во время его долгого правления и правления его преемников наступило «саисское возрождение» египетского искусства: архитекторы и скульпторы, поэты и ученые Египта собрали технические и эстетические традиции своих школ и приготовились положить их к ногам греков. Но в 525 году до н. э. персы под командованием Камбиза пересекли Суэц и вновь положили конец независимости Египта. В 332 году до н. э. Александр выступил из Азии и сделал Египет провинцией Македонии.* В 48 году до н. э. Цезарь прибыл, чтобы захватить новую столицу Египта, Александрию, и отдать Клеопатре сына и наследника, которого они тщетно надеялись короновать как объединяющего монарха величайших империй древности.277 В 30 году до н. э. Египет стал провинцией Рима и исчез из истории.

На какое-то время он снова расцвел, когда святые населили пустыню, а Кирилл увлек Ипатию на смерть по улицам (415 г. н. э.); и снова, когда мусульмане завоевали его (ок. 650 г. н. э.), построили Каир на руинах Мемфиса и наполнили его ярко-купольными мечетями и цитаделями. Но это были чужие культуры, не принадлежавшие Египту, и они тоже канули в Лету. Сегодня есть место, называемое Египтом, но египетский народ там не хозяин; он давно сломлен завоеваниями и слился по языку и браку со своими арабскими завоевателями; его города знают только власть мусульман и англичан и ноги усталых паломников, преодолевающих тысячи миль, чтобы узнать, что пирамиды — всего лишь груда камней. Возможно, величие вновь возрастет, если Азия снова станет богатой и превратит Египет в перевалочный пункт торговли планеты. Но в завтрашнем дне, как пел Лоренцо, нет уверенности, и сегодня единственная уверенность — это упадок. Со всех сторон гигантские руины, памятники и гробницы, памятники дикой и титанической энергии; со всех сторон нищета и запустение, и истощение древней крови. И со всех сторон — враждебные, всепоглощающие пески, вечно обдуваемые горячими ветрами и мрачно решившие в конце концов покрыть все.

Тем не менее пески уничтожили лишь тело Древнего Египта; его дух сохранился в преданиях и памяти нашей расы. Совершенствование сельского хозяйства, металлургии, промышленности и техники; очевидное изобретение стекла и льна, бумаги и чернил, календаря и часов, геометрии и алфавита; изысканность одежды и орнамента, мебели и жилищ, общества и жизни; замечательное развитие упорядоченного и мирного управления, переписи и почты, начального и среднего образования, даже технической подготовки для работы в офисе и администрации; развитие письменности и литературы, науки и медицины; первая известная нам ясная формулировка индивидуальной и общественной совести, первый крик о социальной справедливости, первая широко распространенная моногамия, первый монотеизм, первые эссе по моральной философии; возведение архитектуры, скульптуры и мелких искусств в степень совершенства и могущества, никогда (насколько нам известно) не достигавшуюся ранее и редко равную с тех пор: эти достижения не были утрачены, даже когда их лучшие образцы были погребены под пустыней или низвергнуты в результате земной конвульсии.* Через финикийцев, сирийцев и евреев, через критян, греков и римлян цивилизация Египта перешла к нам и стала частью культурного наследия человечества. Влияние или память о том, чего добился Египет на заре истории, оказывает влияние на все народы и эпохи. «Возможно даже, — как сказал Фор, — что Египет, благодаря солидарности, единству и дисциплинированному разнообразию своей художественной продукции, благодаря огромной продолжительности и устойчивой силе своих усилий, предлагает зрелище величайшей цивилизации, которая когда-либо появлялась на земле».278 Нам стоит равняться на него.

ГЛАВА IX. Вавилония

I. ОТ ХАММУРАПИ ДО НАВУХОДОНОСОРА

Вавилонский вклад в современную цивилизацию — Земля между реками — Хаммураби — его столица — Касситское владычество — Амарнские письмена — Ассирийское завоевание — Навуходоносор — Вавилон в дни своей славы

ЦИВИЛИЗАЦИЯ, как и жизнь, — это вечная борьба со смертью. И как жизнь сохраняет себя, лишь отказываясь от старого и переделывая себя в более молодые и свежие формы, так и цивилизация добивается шаткого выживания, меняя место обитания или кровь. Она переместилась из Ура в Вавилон и Иудею, из Вавилона в Ниневию, из них в Персеполис, Сарды и Милет, а из Египта и Крита в Грецию и Рим.

Сегодня никто, глядя на древний Вавилон, не подозревает, что эти жаркие и унылые пустоши вдоль Евфрата когда-то были богатой и могущественной столицей цивилизации, которая почти создала астрономию, внесла богатый вклад в прогресс медицины, основала науку о языке, подготовила первые великие своды законов, научила греков зародышам математики, физики и философии,1 дали евреям мифологию, которую они подарили миру, и передали арабам часть тех научных и архитектурных знаний, с помощью которых они пробудили дремлющую душу средневековой Европы. Стоя перед безмолвными Тигром и Евфратом, трудно поверить, что это те самые реки, которые орошали Шумерию и Аккад и питали висячие сады Вавилона.

В некотором смысле это уже не те реки: не только потому, что «в один и тот же поток дважды не войти», но и потому, что эти старые реки уже давно переделали свои русла на новые лады,2 и «косят своими косами белизну»3 другие берега. Как в Египте Нил, так и здесь Тигр и Евфрат на протяжении тысяч миль обеспечивали торговлю, а в южных районах — весенние наводнения, которые помогали крестьянам удобрять почву. Ведь дожди в Вавилонии идут только зимой месяцев; с мая по ноябрь их не бывает вовсе, и земля, если бы не разливы рек, была бы такой же засушливой, какой была тогда и остается сегодня северная Месопотамия. Благодаря обилию рек и труду многих поколений людей Вавилония стала Эдемом семитской легенды, садом и житницей западной Азии.*

Исторически и этнически Вавилония была продуктом союза аккадцев и шумеров. Их спаривание породило вавилонский тип, в котором аккадский семитский штамм оказался доминирующим; их войны закончились триумфом Аккада и утверждением Вавилона в качестве столицы всей нижней Месопотамии. В начале этой истории стоит могущественная фигура Хаммурапи (2123–2081 гг. до н. э.), завоевателя и законодателя, царствовавшего сорок три года. Первобытные печати и надписи передают его нам частично — юноша, полный огня и гения, вихрь в бою, который сокрушает всех мятежников, рубит своих врагов на куски, идет через неприступные горы и никогда не проигрывает сражений. При нем мелкие враждующие государства нижней долины были принуждены к единству и миру, а также дисциплинированы к порядку и безопасности историческим сводом законов.

Кодекс Хаммурапи был найден в Сузах в 1902 году, он был красиво выгравирован на диоритовом цилиндре, который был перевезен из Вавилона в Элам (ок. 1100 г. до н. э.) в качестве военного трофея.† Как и законы Моисея, это законодательство было даром небес, поскольку на одной стороне цилиндра изображен царь, получающий законы от Шамаша, самого бога Солнца. Пролог находится почти на небесах:

Когда возвышенный Ану, царь анунаков, и Бел, владыка неба и земли, тот, кто определяет судьбу земли, передали управление всем человечеством Мардуку;… когда они произнесли возвышенное имя Вавилона, когда они прославили его среди кварталов мира и в его середине основали вечное царство, чьи основания были тверды, как небо и земля, — тогда Ану и Бел призвали меня, Хаммурапи, возвышенного князя, поклоняющегося богам, чтобы в стране восторжествовала справедливость, чтобы уничтожить злых и нечестивых, чтобы сильные не угнетали слабых… чтобы просветить землю и способствовать благосостоянию народа. Хаммурапи, правитель, названный Бэлом, — это я, который создал изобилие и изобилие; который сделал все для Ниппура и Дурилу полным;…который дал жизнь городу Уруку; который снабдил водой в изобилии его жителей;…..который сделал город Борсиппа прекрасным;…который накопил зерно для могущественного Ураша;…который помог своему народу в трудную минуту; который установил в безопасности его имущество в Вавилоне; правитель народа, слуга, чьи дела угодны Ануниту.4

Слова, произвольно подчеркнутые здесь, имеют современный оттенок; никто не станет с готовностью приписывать их восточному «деспоту» 2100 года до н. э. или подозревать, что законы, которые они вводят, основаны на шумерских прототипах, которым уже шесть тысяч лет. Это древнее происхождение в сочетании с вавилонскими обстоятельствами придало Кодексу составной и неоднородный характер. Он начинается со славословий в адрес богов, но в своем поразительно светском законодательстве больше не обращает на них внимания. В нем самые просвещенные законы смешиваются с самыми варварскими наказаниями, а примитивные lex talionis и суд по суду соседствуют с продуманными судебными процедурами и дискриминационной попыткой ограничить брачную тиранию.5 В целом эти 285 законов, расположенные почти научно под рубриками «Личная собственность», «Недвижимость», «Торговля и бизнес», «Семья», «Травмы» и «Труд», образуют кодекс, более продвинутый и цивилизованный, чем ассирийский тысячу и более лет спустя, и во многих отношениях «не уступающий кодексу современного европейского государства».6* В истории права найдется немного слов прекраснее тех, которыми великий вавилонянин завершает свое законодательство:

Праведные законы, которые установил мудрый царь Хаммурапи и (с помощью которых) он обеспечил земле стабильную поддержку и чистое правление. Я — правитель-хранитель. На груди своей я носил народ земли Шумер и Аккад;…мудростью своей я обуздал их, чтобы сильный не угнетал слабого и чтобы они воздавали по справедливости сироте и вдове…. Пусть всякий угнетенный, у которого есть причина, предстанет перед моим изображением как царь праведности! Пусть он прочтет надпись на моем памятнике! Пусть вникнет в мои весомые слова! И пусть мой памятник просветит его в его деле, и пусть он поймет свое дело! Пусть успокоится его сердце, воскликнув: «Хаммурапи действительно правитель, который как настоящий отец для своего народа;…он установил процветание для своего народа на все времена и дал чистое правление земле».

В дни грядущие, на все будущее время, пусть царь, который в земле, соблюдает слова правды, которые я начертал на памятнике моем!8

Это объединяющее законодательство было лишь одним из достижений Хаммурапи. По его приказу между Кишем и Персидским заливом был прорыт большой канал, оросивший огромную территорию и защитивший города юга от разрушительных наводнений, которые обычно обрушивал на них Тигр. В другой надписи, которая нашла свой коварный путь из его времени в наше, он с гордостью рассказывает нам о том, как он дал воду (эту благородную и неоцененную обыденность, которая когда-то была роскошью), безопасность и управление многим племенам. Даже сквозь хвастовство (честная манера Востока) мы слышим голос государственного деятеля.

Когда Ану и Энлиль (боги Урука и Ниппура) отдали мне в управление земли Шумера и Аккада и вверили мне этот скипетр, я прорыл канал Хаммураби-нухуш-ниши (Хаммураби — изобилие народа), который приносит обильную воду в земли Шумера и Аккада. Его берега с обеих сторон я превратил в возделанную землю; я насыпал кучи зерна, я обеспечил земли водой без перерыва. Рассеянный народ Я собрал; пастбищами и водою Я снабдил его; пас его в изобилии и поселил его в мирных жилищах.9

Несмотря на светский характер своих законов, Хаммурапи был достаточно умен, чтобы позолотить свою власть одобрением богов. Он строил храмы и крепости, покровительствовал духовенству, возведя в Вавилоне гигантское святилище для Мардука и его жены (национальных божеств), а также огромное зернохранилище для хранения пшеницы для богов и жрецов. Эти и другие подобные дары были выгодным капиталовложением, от которого он ожидал стабильной отдачи в виде благоговейного повиновения народа. Из их налогов он финансировал силы правопорядка, и у него оставалось достаточно средств, чтобы украсить свою столицу. Со всех сторон возвышались дворцы и храмы; мост перекинулся через Евфрат, чтобы город раскинулся по обоим берегам; корабли, укомплектованные девяноста людьми, курсировали вверх и вниз по реке. За две тысячи лет до Рождества Христова Вавилон уже был одним из самых богатых городов, какие только знала история.*

Люди имели семитскую внешность, темные волосы и черты лица, в большинстве своем бородатые, а иногда и с бородой. Представители обоих полов носили длинные волосы, иногда даже мужчины свисали локонами; часто мужчины, так же как и женщины, маскировались с помощью духов. Общей одеждой для обоих полов была белая льняная туника, доходившая до ног; у женщин она оставляла обнаженным одно плечо, у мужчин дополнялась мантией и халатом. С ростом благосостояния у людей появился вкус к цвету, и они стали окрашивать для себя одежду в синий цвет с красным или красный с синим, в полоску, круг, клетку или точку. Босые ноги шумерского периода уступили место изящным сандалиям, а мужская голова во времена Хаммурапи была покрыта тюрбаном. Женщины носили ожерелья, браслеты и амулеты, а в тщательно уложенных волосах — нитки бус; мужчины — трости с резными головками, а на поясах носили красиво оформленные печати, которыми заверяли письма и документы. Жрецы носили высокие конические шапки, чтобы скрыть свою человечность.10

Это почти закон истории, что то же богатство, которое порождает цивилизацию, предвещает ее упадок. Ведь богатство порождает легкость, как и искусство; оно склоняет народ к роскоши и миру и приглашает к вторжению более сильные руки и более голодные рты. На восточной границе нового государства выносливое племя горцев, касситов, с завистью смотрело на богатства Вавилона. Через восемь лет после смерти Хаммурапи они наводнили землю, разграбили ее, отступили, снова и снова совершали набеги и, наконец, обосновались в ней как завоеватели и правители; таково обычное происхождение аристократий. Они были несемитского происхождения, возможно, потомки европейских иммигрантов времен неолита; их победа над семитским Вавилоном означала еще одно колебание расового маятника в западной Азии. В течение нескольких столетий Вавилония жила в этническом и политическом хаосе, который приостановил развитие науки и искусства.11 Калейдоскоп этого удушающего беспорядка мы имеем в «Амарнских» письмах, в которых вавилонские и сирийские царевичи, отправившие скромную дань в царский Египет после побед Тутмоса III, просят помощи против мятежников и захватчиков и ссорятся из-за стоимости подарков, которыми они обмениваются с презрительным Аменхотепом III и поглощенным и небрежным Ихнатоном.*

Касситы были изгнаны после почти шести веков правления, столь же разрушительного, как и аналогичное правление гиксосов в Египте. Беспорядки продолжались еще четыреста лет при малоизвестных вавилонских правителях, чей многосложный реестр мог бы послужить аблигато к «Элегии» Грея,† пока поднимающаяся на севере Ассирия не протянула руку и не подчинила Вавилонию царям Ниневии. Когда Вавилон восстал, Сеннахериб почти полностью разрушил его, но гениальный деспотизм Эсархаддона вернул ему процветание и культуру. Возвышение мидийцев ослабило Ассирию, и с их помощью Набополассар освободил Вавилонию, основал независимую династию и, умирая, завещал это второе Вавилонское царство своему сыну Навуходоносору II, злодею из мстительной и легендарной Книги Даниила.13 Инаугурационное обращение Навуходоносора к Мардуку, главному богу Вавилона, дает представление о целях и характере восточного монарха:

Как свою драгоценную жизнь люблю я твой возвышенный облик! За пределами моего города Вавилона я не выбрал среди всех поселений ни одного жилища. По твоему повелению, о милосердный Мардук, да пребудет вечно дом, который я построил, да буду я пресыщен его великолепием, достигну в нем старости, с обильным потомством, и получу в нем дань от царей всех областей, от всего человечества.14

Он почти оправдал возложенные на него надежды, поскольку, несмотря на свою неграмотность и несомненную разумность, стал самым могущественным правителем своего времени на Ближнем Востоке, а также величайшим воином, государственным деятелем и строителем во всей череде вавилонских царей после самого Хаммурапи. Когда Египет вступил в сговор с Ассирией, чтобы вновь обратить Вавилонию в вассальную зависимость, Навуходоносор встретил египетские войска в Кархемише (в верхнем течении Евфрата) и почти уничтожил их. После этого Палестина и Сирия легко перешли под его власть, а вавилонские купцы контролировали всю торговлю, протекавшую через западную Азию от Персидского залива до Средиземного моря.

Навуходоносор тратил пошлины от этой торговли, дань от подданных и налоги своего народа на украшение своей столицы и утоление голода жрецов. «Разве это не великий Вавилон, который я построил?»15 Он не поддался искушению быть просто завоевателем; время от времени он выходил вперед, чтобы научить своих подданных добродетели покорности, но по большей части он оставался дома, превратив Вавилон в непревзойденную столицу Ближнего Востока, самый большой и великолепный мегаполис древнего мира.16 Набополассар наметил планы реконструкции города; Навуходоносор использовал свое долгое сорокатрехлетнее правление, чтобы довести их до конца. Геродот, увидевший Вавилон полтора века спустя, описал его как «стоящий на просторной равнине» и окруженный стеной длиной в пятьдесят шесть миль,17 настолько широкой, что по ее верху можно было проехать на колеснице с четырьмя лошадьми, и занимающей площадь около двухсот квадратных миль.18* Через центр города протекал окаймленный пальмами Евфрат, оживленный торговлей и перекинутый красивым мостом.19† Практически все лучшие здания были из кирпича, так как камень в Месопотамии был редкостью; но кирпичи часто облицовывались эмалированными плитками блестящего синего, желтого или белого цвета, украшенными рельефными фигурами животных и других животных, которые и по сей день остаются превосходными в своем роде. Почти все кирпичи, найденные до сих пор на месте Вавилона, несут на себе гордую надпись: «Я Навуходоносор, царь Вавилона».21

Подъезжая к городу, путешественник увидел сначала на вершине каменной горы огромный и возвышенный зиккурат, поднимающийся по семи ступеням из сверкающей эмали на высоту 650 футов, увенчанный святилищем с массивным столом из чистого золота и богато украшенным ложем, на котором каждую ночь спала какая-нибудь женщина в ожидании благоволения бога.22 Это сооружение, более высокое, чем пирамиды Египта, и превосходящее по высоте все современные здания, вероятно, было «Вавилонской башней» из гебраистского мифа, многократно превозносимой дерзостью народа, который не знал Яхве, и которого Бог Воинств, как предполагалось, сбил с толку множеством языков.* К югу от зиккурата возвышался гигантский храм Мардука, повелителя вавилонского божества. Вокруг и под этим храмом город раскинулся на нескольких широких и блестящих проспектах, пересеченных переполненными каналами и узкими извилистыми улочками, оживленными, без сомнения, движением и базарами, и по-восточному пахнущими мусором и людьми. Храмы соединял просторный «Священный путь», вымощенный асфальтовым кирпичом, покрытым флажками из известняка и красной брекчии; по нему боги могли проходить, не пачкая ног. Широкий проспект был обрамлен стенами из цветной плитки, на которых рельефно выделялись сто двадцать ярких эмалированных львов, рыкающих, чтобы отпугнуть нечестивцев. В одном конце Священного пути возвышались великолепные ворота Иштар, массивный двойной портал из великолепной плитки, украшенный эмалевыми цветами и животными восхитительного цвета, живости и линий.†

В шестистах ярдах к северу от «Вавилонской башни» возвышался курган Каср, на котором Навуходоносор построил самый внушительный из своих дворцов. В центре кургана стояло его главное жилище, стены которого были выложены из тонко обработанного желтого кирпича, а полы — из белого и пестрого песчаника; поверхности украшали рельефы из яркой голубой глазури, а вход охраняли гигантские базальтовые львы. Рядом, опираясь на череду наложенных друг на друга круговых колоннад, располагались знаменитые Висячие сады, которые греки включили в число семи чудес света. Галантный Навуходоносор построил их для одной из своих жен, дочери Киаксара, царя медов; эта принцесса, не привыкшая к жаркому солнцу и пыли Вавилона, тосковала по зелени родных холмов. Самая верхняя терраса была покрыта богатой почвой на много футов в глубину, обеспечивая место и питание не только для разнообразных цветов и растений, но и для самых больших и глубоко укоренившихся деревьев. Гидравлические двигатели, спрятанные в колоннах и обслуживаемые сменами рабов, подавали воду из Евфрата на самый верхний ярус садов.24 Здесь, на высоте семидесяти пяти футов над землей, в прохладной тени высоких деревьев, в окружении экзотических кустарников и благоухающих цветов, дамы царского гарема прогуливались, защищенные от посторонних глаз; а на равнинах и улицах внизу простые мужчины и женщины пахали, ткали, строили, носили тяжести и воспроизводили свой род.

II. ПРОВОДНИКИ

Охота — Посевы — Продукты питания — Промышленность — Транспорт — Опасности торговли — Ростовщики — Рабы

Часть страны все еще оставалась дикой и опасной; в густой траве бродили змеи, а цари Вавилонии и Ассирии сделали своим королевским развлечением охоту в рукопашную на львов, которые бродили по лесу, спокойно позировали художникам, но пугливо убегали при приближении людей. Цивилизация — это случайный и временный перерыв в жизни джунглей.

Большая часть земли обрабатывалась арендаторами или рабами, часть — крестьянами-собственниками.25 В более ранние века землю разбивали каменными мотыгами, как при неолитической обработке; печать, датируемая примерно 1400 г. до н. э., является самым ранним изображением плуга в Вавилонии. Вероятно, это древнее и почетное орудие уже имело долгую историю в Стране между реками; и все же оно было достаточно современным, ибо, хотя его запрягали волы, как у наших отцов, к плугу, как в Шумерии, была прикреплена трубка, через которую сеяли семена, как у наших детей.26 Водам поднимающихся рек не позволяли затоплять землю, как в Египте; напротив, каждая ферма была защищена от затопления земляными грядами, некоторые из которых можно увидеть и сегодня. Стоки направлялись в сложную сеть каналов, либо накапливались в резервуарах, из которых по мере необходимости выливались на поля, либо поднимались над грядами с помощью шадуфов — ведер, поднимаемых и опускаемых на вращающемся шесте. Навуходоносор отличился тем, что построил множество каналов и собрал излишки воды в водохранилище, сто сорок миль в окружности, которое питало своими стоками огромные пространства земли.27 Руины этих каналов можно увидеть в Месопотамии и сегодня, а в долинах Евфрата и Луары до сих пор используется примитивный шадуф, как бы еще больше связывающий живых и мертвых.28

Политая таким образом, земля дала урожай зерновых и бобовых, огромные сады фруктов и орехов, и прежде всего финика; из этого благотворного соединения солнца и почвы вавилоняне делали хлеб, мед, пироги и другие лакомства; они смешивали его с мукой, чтобы получить одну из самых необходимых продуктов питания; а чтобы стимулировать его размножение, они встряхивали цветы мужской пальмы над цветами женской.29 Из Месопотамии виноград и олива попали в Грецию и Рим, а затем в Западную Европу; из соседней Персии появился персик, а с берегов Черного моря Лукулл привез в Рим вишневое дерево. Молоко, столь редкое на далеком Востоке, теперь стало одним из основных продуктов питания на Ближнем Востоке. Мясо было редким и дорогим, но рыба из больших рек попадала в самые бедные рты. А вечером, когда крестьянина могли потревожить мысли о жизни и смерти, он успокаивал память и предвкушение вином, выжатым из фиников, или пивом, сваренным из кукурузы.

Тем временем другие исследовали землю, добывали нефть, медь, свинец, железо, серебро и золото. Страбон рассказывает, как из почвы Месопотамии тогда, как и сейчас, извлекали то, что он называет «нафта или жидкий асфальт», и как Александр, услышав, что это некая вода, которая горит, недоверчиво проверил это сообщение, обмазав мальчика странной жидкостью и поджег его факелом.30 Орудия труда, которые во времена Хаммурапи были еще каменными, на рубеже последнего тысячелетия до нашей эры стали делать из бронзы, затем из железа; появилось искусство литья металла. Из хлопка и шерсти стали ткать ткани; ткани красили и вышивали с таким мастерством, что эти ткани стали одним из самых ценных товаров Вавилонии, воспетых до небес писателями Греции и Рима.31 Как бы далеко мы ни заходили в месопотамскую историю, мы находим ткацкий станок и гончарный круг; это были почти единственные машины. Здания в основном строились из саманной глины, смешанной с соломой; или же кирпичи, еще мягкие и влажные, клали один на другой и давали им высохнуть, превращая в прочную стену, сцементированную солнцем. Было замечено, что кирпичи в камине становились тверже и прочнее, чем те, которые обжигало солнце; процесс их закалки в печах стал естественным развитием, и с тех пор изготовление кирпичей в Вавилоне не прекращалось. Профессии множились, становились разнообразными и квалифицированными, и уже при Хаммурапи промышленность была организована в гильдии (называемые «племенами»), состоящие из мастеров и подмастерьев.32

При местной транспортировке использовались колесные тележки, запряженные пациентами.33 Лошадь впервые упоминается в вавилонских записях около 2100 года до н. э. как «осел с Востока»; по-видимому, она пришла из столовых земель Центральной Азии, завоевала Вавилонию вместе с касситами и достигла Египта вместе с гиксосами.34 С появлением нового средства передвижения и перевозки торговля расширилась от местной до внешней; Вавилон разбогател как торговый центр Ближнего Востока, а народы древнего средиземноморского мира были вовлечены в более тесный контакт как во благо, так и во вред. Навуходоносор облегчил торговлю, улучшив дороги; «Я превратил недоступные пути, — напоминает он историку, — в пригодные к эксплуатации дороги».35 Бесчисленные караваны привозили на базары и в магазины Вавилона товары со всего мира. Из Индии они шли через Кабул, Герат и Экбатану; из Египта — через Пелузий и Палестину; из Малой Азии — через Тир, Сидон и Сарды в Кархемиш, а затем вниз по Евфрату. В результате всей этой торговли Вавилон при Навуходоносоре превратился в процветающий и шумный рынок, от которого богатые люди пытались укрыться в жилых пригородах. Обратите внимание на современное письмо богатого жителя пригорода персидскому царю Киру (ок. 539 г. до н. э.): «Наше поместье показалось мне самым лучшим в мире, потому что оно было так близко к Вавилону, что мы пользовались всеми преимуществами большого города, но при этом могли возвращаться домой и избавляться от всей его суеты и забот».36

Правительству Месопотамии так и не удалось установить такой экономический порядок, какого фараоны добились в Египте. Торговля была сопряжена с множеством опасностей и пошлин; купец не знал, чего бояться больше — разбойников, которые могли подстерегать его в пути, или городов и баронств, взимавших с него большую плату за право пользоваться их дорогами. По возможности безопаснее было ехать по великой государственной магистрали, Евфрату, который Навуходоносор сделал судоходным от Персидского залива до Фапсака.37 Его походы в Аравию и покорение Тира открыли для вавилонской торговли Индийское и Средиземное моря, но эти возможности были использованы лишь частично. Ведь в открытом море, как и в горных перевалах и пустынных пустошах, купца ежечасно подстерегали опасности. Суда были большими, но рифы были многочисленными и коварными; навигация еще не была наукой, и в любой момент пираты или честолюбивые обитатели берега могли взять корабли на абордаж, присвоить товар, поработить или убить команду.38 Купцы возмещали себе такие потери, ограничивая свою честность необходимостью в каждой конкретной ситуации.

Эти сложные операции облегчались благодаря хорошо развитой системе финансов. У вавилонян не было монет, но еще до Хаммурапи они использовали, помимо ячменя и кукурузы, горшки золота и серебра в качестве эталонов стоимости и средств обмена. Металл не имел клейма и взвешивался при каждой сделке. Самой мелкой денежной единицей был сикль — пол-унции серебра стоимостью от 2,50 до 5,00 долларов нашей современной валюты; шестьдесят таких сиклей составляли мину, а шестьдесят мин — талант — от 10 000 до 20 000 долларов.38a Ссуды выдавались товарами или валютой, но под высокий процент, установленный государством в размере 20 % годовых для денежных ссуд и 33 % для ссуд натурой; даже эти ставки превышались заимодавцами, которые могли нанять ловких писцов, чтобы обойти закон.39 Банков не было, но некоторые влиятельные семьи из поколения в поколение занимались ссудным бизнесом; они также торговали недвижимостью и финансировали промышленные предприятия;40 И люди, имевшие средства на депозите у таких людей, могли оплачивать свои обязательства письменными траттами.41 Жрецы также давали ссуды, особенно для финансирования посева и жатвы. Закон иногда вставал на сторону должника: например, если крестьянин закладывал свою ферму и из-за бури, засухи или других «божьих происков» не получал урожая от своих трудов, с него нельзя было взыскать проценты за этот год.42 Но по большей части закон был написан с целью защиты собственности и предотвращения потерь; вавилонское законодательство гласило, что ни один человек не имеет права занимать деньги, если он не хочет нести полную ответственность за их возврат; поэтому кредитор мог захватить раба или сына должника в качестве заложника за невыплаченный долг и удерживать его не более трех лет. Чума ростовщичества была ценой, которую вавилонская промышленность, как и наша собственная, заплатила за оплодотворяющую деятельность сложной кредитной системы.43

По сути, это была коммерческая цивилизация. Большинство дошедших до нас документов имеют деловой характер — продажи, займы, контракты, партнерства, комиссионные, обмены, завещания, соглашения, векселя и тому подобное. В этих табличках мы находим множество свидетельств богатства и определенного материалистического духа, которому, как и некоторым другим более поздним цивилизациям, удалось примирить благочестие с жадностью. Мы видим в литературе множество признаков насыщенной и процветающей жизни, но также на каждом шагу находим напоминания о рабстве, которое лежит в основе всех культур. Наиболее интересными договорами купли-продажи эпохи Навуходоносора являются те, которые имеют отношение к рабам.44 Их набирали из пленных, захваченных в бою, из набегов рабов на чужие государства бедуинов-мародеров, а также из репродуктивного энтузиазма самих рабов. Их стоимость варьировалась от 20 до 65 долларов за женщину и от 50 до 100 долларов за мужчину.45 Они выполняли большую часть физической работы в городах, включая почти все виды личного обслуживания. Женщины-рабыни находились в полной зависимости от своего покупателя и должны были предоставлять ему как постель, так и питание; подразумевалось, что через них он будет плодить обильное количество детей, и те рабыни, с которыми так не обращались, считали себя обделенными вниманием и бесчестными.46 Раб и все его имущество были собственностью его хозяина: его можно было продать или заложить за долги; его можно было предать смерти, если хозяин считал его менее выгодным живым, чем мертвым; если он убегал, никто не мог законно укрывать его, и за его поимку назначалась награда. Как и свободный крестьянин, он подлежал призыву как в армию, так и в корвеи, т. е. на принудительные работы на таких общественных работах, как прокладка дорог и рытье каналов. С другой стороны, хозяин раба оплачивал ему услуги врачей и поддерживал его жизнь в умеренном состоянии во время болезней, безделья и старости. Он мог жениться на свободной женщине, и его дети от нее были свободными; половина его имущества в таком случае переходила после его смерти к его семье. Хозяин мог открыть свое дело и оставить себе часть прибыли, на которую он мог потом купить свою свободу; или же хозяин мог освободить его за исключительные заслуги или долгую и верную службу. Но лишь немногие рабы добивались такой свободы. Остальные утешали себя высокой рождаемостью, пока их не стало больше, чем свободных. Великий класс рабов двигался под Вавилонским государством, как полноводная подземная река.

III. ЗАКОН

Кодекс Хаммурапи — полномочия царя — суд через суд — «Lex Talionis» — формы наказания — кодексы заработной платы и цен — возврат украденного государством

Такое общество, разумеется, и не мечтало о демократии; его экономический характер обусловливал необходимость монархии, поддерживаемой торговыми или феодальными привилегиями и защищенной разумным распределением законного насилия. Земельная аристократия, постепенно вытесняемая торговой плутократией, помогала поддерживать социальный контроль и служила посредником между народом и королем. Последний передавал свой трон любому сыну по своему выбору, в результате чего каждый сын считал себя законным наследником, формировал клику сторонников и, если его надежды не оправдывались, поднимал войну за престолонаследие.47 В пределах этого произвола управление осуществлялось центральными и местными лордами или администраторами, назначаемыми королем. Они получали советы и контролировались провинциальными или муниципальными собраниями старейшин или знати, которым удавалось даже в условиях ассирийского господства сохранять гордую меру местного самоуправления.48

Каждый администратор, а обычно и сам царь, признавал руководство и авторитет того великого свода законов, который получил форму при Хаммурапи и сохранял свою суть, несмотря на все изменения обстоятельств и деталей, на протяжении пятнадцати веков. Закон развивался от сверхъестественных к светским санкциям, от строгости к снисходительности, от физических наказаний к финансовым. В прежние времена обращение к богам происходило через суд. Мужчине, обвиненному в колдовстве, или женщине, обвиненной в прелюбодеянии, предлагалось прыгнуть в Евфрат, и боги были на стороне лучших пловцов. Если женщина выплывала живой, она была невиновна; если «колдун» тонул, его обвинитель получал его имущество; если нет, он получал имущество своего обвинителя.49 Первыми судьями были жрецы, и до конца вавилонской истории суды по большей части располагались в храмах;50 Но уже во времена Хаммурапи светские суды, ответственные только перед правительством, заменили судебные места под председательством духовенства.

Пенология началась с lex talionis, или закона эквивалентного возмездия. Если человек выбивал глаз или зуб, или ломал конечность патрицию, с ним поступали точно так же.51 Если дом рушился и убивал покупателя, архитектор или строитель должен был умереть; если в результате несчастного случая погибал сын покупателя, должен был умереть сын архитектора или строителя; если мужчина ударил девушку и убил ее, не он, а его дочь должна была понести наказание в виде смерти.52 Постепенно эти наказания в натуральной форме были заменены присуждением возмещения ущерба; выплата денег допускалась как альтернатива физической расправе,53 а позже штраф стал единственным наказанием. Так, глаз простолюдина мог быть выбит за шестьдесят сиклей серебра, а глаз раба — за тридцать.54 Наказание зависело не только от тяжести проступка, но и от ранга преступника и жертвы. За одно и то же преступление представитель аристократии подвергался более суровому наказанию, чем человек из народа, но оскорбление такого аристократа было дорогим удовольствием. Плебей, ударивший плебея, наказывался штрафом в десять сиклей, или пятьдесят долларов; ударить человека, обладающего титулом или собственностью, стоило в шесть раз дороже.55 От таких запретов закон перешел к варварским наказаниям в виде отсечения конечностей или смерти. Человеку, ударившему своего отца, отрубали руки;56 Врачу, чей пациент умер или потерял глаз в результате операции, отрубали пальцы;57 кормилица, сознательно подменившая одного ребенка другим, должна была принести в жертву свою грудь.58 Смерть назначалась за различные преступления: изнасилование, похищение, разбой, кражу со взломом, кровосмешение, подстрекательство жены к смерти мужа, чтобы выйти замуж за другого мужчину, открытие или вход в винный магазин жрицей, укрывательство беглого раба, трусость перед лицом врага, злоупотребление служебным положением, небрежное или неэкономное ведение домашнего хозяйства,59 или недобросовестность при продаже пива.60 Такими грубыми способами на протяжении тысячелетий создавались те традиции и привычки к порядку и самоограничению, которые стали частью бессознательной основы цивилизации.

В определенных пределах государство регулировало цены, заработную плату и сборы. Законы устанавливали размер платы, которую мог брать хирург; Кодекс Хаммурапи устанавливал заработную плату строителям, каменщикам, портным, каменщикам, плотникам, лодочникам, пастухам и рабочим.61 По закону наследования дети мужчины, а не его жена, были его естественными и прямыми наследниками; вдова получала свое приданое и свадебный подарок и оставалась главой семьи, пока была жива. Права первородства не существовало; сыновья наследовали поровну, и таким образом самые крупные поместья вскоре перераспределялись, а концентрация богатства в какой-то мере сдерживалась.62 Частная собственность на землю и товары воспринималась Кодексом как нечто само собой разумеющееся.

Мы не находим свидетельств существования юристов в Вавилонии, за исключением жрецов, которые могли выступать в качестве нотариусов, и писцов, которые за плату могли написать что угодно — от завещания до мадригала. Истец сам приводил свои доводы, не прибегая к терминологии. Судебные тяжбы не поощрялись; самый первый закон Кодекса гласит с почти незаконной простотой: «Если кто предъявит обвинение против человека и обвинит его в (смертном) преступлении, но не сможет доказать его, то обвинитель должен быть предан смерти».63 Налицо признаки подкупа и подтасовки свидетелей.64 В Вавилоне заседал апелляционный суд, укомплектованный «царскими судьями», и окончательная апелляция могла быть подана самому царю. В Кодексе ничего не говорилось о правах личности против государства; это было европейским новшеством. Но статьи 22–24 обеспечивали если не политическую, то хотя бы экономическую защиту. «Если человек занимается разбойничьей деятельностью и будет схвачен, то он должен быть предан смерти. Если разбойник не будет схвачен, то ограбленный человек должен в присутствии бога составить подробный отчет о своих потерях, и город и губернатор, в чьей провинции и юрисдикции было совершено ограбление, должны возместить ему все потерянное. Если речь идет о жизни, то город и губернатор должны выплатить наследникам одну мину (300 долларов)». Какой современный город настолько хорошо управляется, чтобы осмелиться предложить такие компенсации жертвам своей халатности? Прогрессировало ли законодательство со времен Хаммурапи или только усилилось и умножилось?

IV. ВАВИЛОНСКИЕ БОГИ

Религия и государство — Сословия и власть духовенства — Меньшие боги — Мардук-Иштар — Вавилонские истории о сотворении мира и потопе — Любовь Иштар и Таммуза — Сошествие Иштар в ад — Смерть и воскресение Таммуза — Ритуал и молитва — Покаянные псалмы — Грех — Магия — Суеверие

Власть короля была ограничена не только законом и аристократией, но и духовенством. Формально король был всего лишь представителем городского бога. Налоги взимались от имени бога и напрямую или хитростью попадали в храмовые сокровищницы. В глазах народа царь не был настоящим царем до тех пор, пока жрецы не наделяли его царской властью, не «брали в руки Бэла» и не проводили изображение Мардука в торжественной процессии по улицам. На этих церемониях монарх был одет как священник, что символизировало союз церкви и государства и, возможно, священническое происхождение царской власти. Трон был окутан всем блеском сверхъестественного, а восстание превращалось в колоссальную нечисть, рискующую не только шеей, но и душой. Даже могущественный Хаммурапи получал свои законы от бога. От патесиса или жреца-правителя Шумерии до религиозной коронации Навуходоносора Вавилония оставалась фактически теократическим государством, всегда находившимся «под властью жрецов».65

Богатство храмов росло из поколения в поколение, по мере того как непростые богачи делились с богами своими дивидендами. Цари, чувствуя особую потребность в божественном прощении, строили храмы, снабжали их мебелью, едой и рабами, отводили им большие участки земли и назначали ежегодный доход от государства. Когда армия одерживала победу в сражении, первая доля пленных и трофеев шла в храмы; когда царю выпадала особая удача, богам посвящались необычные дары. Некоторые земли должны были платить храмам ежегодную дань финиками, кукурузой или фруктами; если они не справлялись, храмы могли обратить на них взыскание, и таким образом земли обычно переходили во владение жрецов. Как бедные, так и богатые отдавали в храмы столько, сколько считали нужным из своих земных богатств. В священной сокровищнице накапливались золото, серебро, медь, лазурит, драгоценные камни и ценные породы дерева.

Поскольку жрецы не могли напрямую использовать или потреблять это богатство, они превратили его в производственный или инвестиционный капитал и стали величайшими агрономами, промышленниками и финансистами нации. Они не только владели огромными участками земли; они владели огромным количеством рабов или контролировали сотни рабочих, которые нанимались к другим работодателям или работали на храмы, занимаясь различными ремеслами — от игры на музыкальных инструментах до варки пива.66 Жрецы были также крупнейшими торговцами и финансистами Вавилонии; они продавали разнообразные товары из храмовых лавок и вели значительную часть торговли страны; у них была репутация мудрых инвесторов, и многие доверяли им свои сбережения, будучи уверенными в скромной, но надежной прибыли. Они выдавали ссуды на более мягких условиях, чем частные ростовщики; иногда они давали ссуды больным или бедным без процентов, требуя лишь вернуть основную сумму, когда Мардук снова улыбнется заемщику.67 Наконец, выполняли множество юридических функций: служили нотариусами, заверяли и подписывали договоры, составляли завещания; рассматривали и решали иски и судебные дела, вели официальные записи и фиксировали коммерческие сделки.

Иногда король брал часть храмовых накоплений для решения дорогостоящих проблем. Но это случалось редко и было опасно, поскольку жрецы накладывали страшные проклятия на всех, кто несанкционированно прикасался к малейшей части церковной собственности. Кроме того, их влияние на народ в конечном счете было больше, чем у короля, и в большинстве случаев они могли бы сместить его, если бы приложили к этому все свои силы и ум. У них также было преимущество постоянства: царь умирал, а бог продолжал жить; совет жрецов, свободный от судьбы выборов, болезней, убийств и войн, обладал корпоративным постоянством, что позволяло проводить долгосрочную и терпеливую политику, характерную для великих религиозных организаций и по сей день. Господство жрецов в таких условиях было неизбежно. Купцам было суждено создать Вавилон, а жрецам — наслаждаться им.

Кто же были эти боги, составлявшие невидимую охрану государства? Они были многочисленны, ведь фантазия людей была безгранична, и вряд ли можно было найти конец потребностям, которым могли служить божества. Официальная перепись богов, проведенная в девятом веке до нашей эры, насчитала их около 65 000.68 В каждом городе было свое божество-покровитель; и как в наше время и в нашей вере местные жители и деревни после официального признания верховного существа с особой преданностью поклоняются конкретным второстепенным богам, так и Ларса воздвигла свои храмы Шамашу, Урук — Иштар, Ур — Наннару, ибо шумерский пантеон пережил шумерское государство. Боги не были отделены от людей: большинство из них жили на земле в храмах, ели с отменным аппетитом и во время ночных визитов к благочестивым женщинам дарили неожиданных детей занятым жителям Вавилона.69

Самыми древними из всех были астрономические боги: Ану — неподвижная твердь, Шамаш — солнце, Наннар — луна и Бел или Баал — земля, в лоно которой все вавилоняне возвращались после смерти.70 В каждой семье были домашние боги, которым утром и вечером возносились молитвы и возлияния; у каждого человека было божество-покровитель (или, как мы бы сказали, ангел-хранитель), оберегающее его от бед и радостей; а над полями благотворно витали джинны плодородия. Вероятно, именно из этого множества духов евреи вылепили своих херувимов.

Мы не находим у вавилонян таких признаков монотеизма, как у Ихнатона и Второго Исайи. Однако две силы приблизили их к нему: расширение государства путем завоеваний и роста привело к тому, что местные божества оказались под властью единого бога; а некоторые города патриотично наделили всемогуществом своих любимых божеств. «Верьте в Небо, — говорит Небо, — не верьте ни в какого другого бога»;71 Это не отличается от первой из заповедей, данных евреям. Постепенно число богов сокращалось за счет толкования второстепенных богов как форм или атрибутов главных божеств. Таким образом, вавилонский бог Мардук, первоначально бог солнца, стал сувереном всех вавилонских божеств.72 Отсюда его титул — Бел-Мардук, то есть Мардук-бог. К нему и к Иштар вавилоняне возносили самые красноречивые из своих молитв.

Иштар (Астарта у греков, Ашторет у евреев) интересна нам не только как аналог египетской Исиды и прототип греческой Афродиты и римской Венеры, но и как формальный бенефициарий одного из самых странных вавилонских обычаев. Она была и Деметрой, и Афродитой — не просто богиней физической красоты и любви, а благодатным божеством щедрого материнства, тайным вдохновителем растущей земли и творческим принципом повсюду. С современной точки зрения невозможно найти большую гармонию в атрибутах и функциях Иштар: она была богиней войны и любви, проституток и матерей; она называла себя «сострадательной куртизанкой»;73 Иногда ее представляли как бородатое бисексуальное божество, иногда как обнаженную женщину, предлагающую свою грудь для сосания;74 И хотя ее поклонники неоднократно обращались к ней как к «Деве», «Святой Деве» и «Деве-Матери», это означало лишь то, что ее любовные отношения были свободны от всякого брака. Гильгамеш отверг ее ухаживания, сославшись на то, что ей нельзя доверять: разве не она однажды полюбила, соблазнила, а затем убила льва?75 Очевидно, что для того, чтобы понять ее, мы должны отложить в сторону наши собственные моральные нормы. Обратите внимание, с каким пылом вавилоняне возносили к ее трону хвалебные литании, лишь менее великолепные, чем те, которые нежное благочестие некогда возносило к Богоматери:

Я умоляю тебя, госпожа женщин, богиня богинь, Иштар, царица всех городов, предводительница всех мужчин.

Ты — свет мира, ты — свет небес, могучая дочь Сина (лунного бога).

Высшее могущество Твое, Владычица, превознесена Ты над всеми богами.

Ты вершишь суд, и решение Твое праведно.

Тебе подчинены законы земли и законы неба, законы храмов и святынь, законы личной квартиры и тайной комнаты.

Где место, где нет имени Твоего, и где место, где не знают заповедей Твоих?

При имени твоем содрогается земля и небо, и боги трепещут.

Ты взираешь на угнетенных и каждый день вершишь правосудие.

Как долго, Царица Неба и Земли, как долго,

Как долго, пастушка бледнолицых, ты пробудешь здесь?

Долго ли еще, о царица, чьи ноги не устают, а колени спешат?

Как долго, Владычица воинств, Владычица битв?

Славный, которого боятся все небесные духи, который покоряет всех разгневанных богов; могущественный над всеми правителями, который держит бразды правления царями.

Открывающая чрево всех женщин, велик свет Твой.

Свет небесный, свет мира, просветитель всех мест, где обитают люди, собирающий воедино сонмы народов.

Богиня мужчин, божество женщин, твои советы превосходят разумение.

Там, где ты взираешь, мертвые оживают, больные встают и ходят; разум больных исцеляется, когда они смотрят на твое лицо.

Как долго, о Госпожа, мой враг будет торжествовать надо мной?

Прикажи, и по твоему приказу разгневанный бог повернет назад.

Иштар великая! Иштар — королева! Моя госпожа возвышена, моя госпожа — королева, Иннини, могущественная дочь Сина.

Нет никого, подобного ей.76

С этими богами в качестве драматических персон вавилоняне создали мифы, которые в значительной степени дошли до нас через евреев как часть наших собственных религиозных преданий. Прежде всего, это миф о сотворении мира. В начале был Хаос. «В то время, когда вверху еще не было ничего, называемого небом, а внизу еще не было ничего, называемого землей, Апсу, Океан, который сначала был их отцом, и Тиамат, Хаос, который породил их всех, смешали свои воды в одну». Все постепенно начало расти и приобретать форму, но внезапно богиня-чудовище Тиамат вознамерилась уничтожить всех остальных богов и сделать себя — Хаос — верховной. Произошла могучая революция, в ходе которой был разрушен весь порядок. Тогда другой бог, Мардук, убил Тиамат ее же лекарством, запустив ураган ветра в ее рот, который она открыла, чтобы проглотить его; затем он вонзил свое копье в раздувшийся от ветра пупок Тиамат, и богиня Хаоса взорвалась. Мардук, «вернув себе спокойствие», говорит легенда, разделил мертвую Тиамат на две продольные половины, как рыбу для сушки; «одну из половин он подвесил на высоте, и она стала небом; другую половину он расстелил у себя под ногами, чтобы образовать землю».77 Это все, что мы пока знаем о сотворении мира. Возможно, древний поэт хотел сказать, что единственное творение, о котором мы можем что-то знать, — это замена хаоса порядком, ведь в конечном итоге именно в этом заключается суть искусства и цивилизации. Однако следует помнить, что победа над Хаосом — это всего лишь миф.*

Переместив небо и землю на место, Мардук взялся замесить землю своей кровью и таким образом создать людей для служения богам. Месопотамские легенды различались по поводу того, как именно это было сделано; в целом они сходились на том, что человек был создан божеством из куска глины. Обычно они представляли его живущим сначала не в раю, а в звериной простоте и невежестве, пока странное чудовище по имени Оаннес, наполовину рыба, наполовину философ, не научило его искусствам и наукам, правилам основания городов и принципам права; после этого Оаннес погрузился в море и написал книгу об истории цивилизации.79 Однако вскоре боги стали недовольны созданными ими людьми и послали великий потоп, чтобы уничтожить их и все их творения. Бог мудрости Эа сжалился над человечеством и решил спасти хотя бы одного человека — Шамаш-Напиштима и его жену. Разразился потоп, люди «заполонили море, как икра рыб». Тогда боги вдруг заплакали и заскрипели зубами от собственной глупости, спрашивая себя: «Кто же теперь принесет привычные жертвы?» Но Шамаш-Напиштим построил ковчег, пережил потоп, расположился на горе Нисир и выпустил голубя-разведчика; теперь он решил принести жертву богам, которые приняли его дары с удивлением и благодарностью. «Боги вдыхали запах, боги вдыхали превосходный запах, боги собирались, как мухи, над жертвоприношением».80

Милее этого смутного воспоминания о каком-то катастрофическом наводнении — растительный миф об Иштар и Таммузе. В шумерской форме сказки Таммуз — молодой брат Иштар; в вавилонской форме он то ее любовник, то сын; обе формы, похоже, вошли в мифы о Венере и Адонисе, Деметре и Персефоне и сотню разрозненных легенд о смерти и воскрешении. Таммуз, сын великого бога Эа, — пастух, пасущий свое стадо под огромным деревом Эрида (которое покрывает своей тенью всю землю), когда Иштар, всегда ненасытная, влюбляется в него и выбирает его в супруги своей юности. Но Таммуз, подобно Адонису, насмерть растерзан диким вепрем и, как и все мертвые, спускается в темный подземный Аид, который вавилоняне называли Аралу и правителем которого поставили ревнивую сестру Иштар — Эрешкигаль. Иштар, безутешно скорбя, решает спуститься в Аралу и вернуть Таммуза к жизни, омыв его раны в водах целебного источника. Вскоре она появляется у ворот Аида во всей своей властной красе и требует войти. Скрижали энергично рассказывают эту историю:

Когда Эрешкигаль услышала это,

Как при срубании тамариска (она задрожала?).

Как при срезании тростника (она дрожала?).

«Что тронуло ее сердце, что взволновало ее печень?

Хо, вот, этот (желает ли) жить со мной?

Есть глину как еду, пить (пыль?) как вино?

Я оплакиваю мужчин, которые оставили своих жен;

Я плачу о женах, вырванных из объятий своих мужей;

Ибо малые (отсечены) прежде времени.

Иди, привратник, открой ей ворота,

Поступи с ней согласно древнему указу».

Согласно древнему указу, никто, кроме обнаженных, не должен входить в Аралу. Поэтому у каждых из ворот, через которые должна пройти Иштар, хранитель лишает ее какой-нибудь одежды или украшения: сначала короны, потом колец в ушах, потом ожерелья, потом украшений с груди, потом многосоставного пояса, потом блесток с рук и ног и, наконец, набедренной повязки; и Иштар, изящно протестуя, уступает.

Когда Иштар спустилась в землю невозврата,

Эрешкигаль увидела ее и была разгневана ее присутствием.

Иштар без раздумий бросилась к ней.

Эрешкигаль открыла рот и произнесла

Намтару, ее посланнику.

«Иди, Намтар, (заточи ее?) в моем дворце.

Пошлите против нее шестьдесят болезней,

Заболевание глаз,

Болезнь бока к боку,

Болезнь стопы на ее ноге,

Болезнь сердца против ее сердца,

Болезнь головы против ее головы,

Против всего ее существа».

Пока Иштар задержана в Аиде этими сестринскими заботами, земля, лишенная вдохновения ее присутствия, невероятным образом забывает все искусства и способы любви: растение больше не оплодотворяет растение, растительность чахнет, животные не испытывают тепла, мужчины перестают тосковать.

После того как владычица Иштар спустилась в страну невозврата,

Бык не запрягал корову, осел не подходил к ней;

К служанке на улице не подходил ни один мужчина;

Мужчина спал в своей квартире,

Горничная спала одна.

Население начинает уменьшаться, и боги с тревогой отмечают резкое сокращение числа приношений с земли. В панике они приказывают Эрешкигаль освободить Иштар. Это было сделано, но Иштар отказывается вернуться на поверхность земли, если ей не будет позволено забрать с собой Таммуза. Она одерживает победу, с триумфом проходит через семь ворот, получает набедренную повязку, бляхи, пояс, нагрудные украшения, ожерелье, кольца для ушей и корону. С ее появлением растения вырастают и расцветают, земля наполняется пищей, а все животные возобновляют дело воспроизводства себе подобных.81 Любовь, которая сильнее смерти, возвращается на свое законное место повелителя богов и людей. Для современного ученого это всего лишь восхитительная легенда, с восторгом символизирующая ежегодную смерть и возрождение земли и всемогущество Венеры, которое Лукреций должен был воспеть в своем сильном стихе; для вавилонян это была священная история, в которую свято верили и ежегодно отмечали день траура и плача по умершему Таммузу, а затем буйное ликование по поводу его воскресения.82

Тем не менее вавилонянин не получал никакого удовлетворения от идеи личного бессмертия. Его религия была земной, практической; когда он молился, то просил не о небесных наградах, а о земных благах;83 Он не мог доверять своим богам за пределами могилы. Правда, в одном из текстов говорится о Мардуке как о том, кто «возвращает жизнь мертвым».84 а в истории о потопе два выживших божества живут вечно. Но по большей части вавилонское представление о другой жизни было похоже на греческое: умершие люди — святые и злодеи, гении и идиоты — отправлялись в темное и тенистое царство в недрах земли, и никто из них больше не видел света. Небеса существовали, но только для богов; Аралу, куда спускались все люди, был местом частого наказания и никогда — радости; там мертвые вечно лежали связанными по рукам и ногам, дрожали от холода и страдали от голода и жажды, если их дети не клали периодически еду в могилы.85 Тех, кто особенно злодействовал на земле, подвергали ужасным пыткам; их убивала проказа или какая-нибудь другая болезнь, которую Нергал и Аллат, мужской и женский владыки Аралу, устраивали для их исправления.

Большинство тел было захоронено в склепах; некоторые были кремированы, а их останки сохранялись в урнах.86 Тело умершего не бальзамировали, но профессиональные скорбящие омывали и надушивали его, прихорашивали, красили щеки, подкрашивали веки, надевали на пальцы кольца и давали смену белья. Если труп принадлежал женщине, его снабжали ароматическими флаконами, расческами, косметическими карандашами и краской для глаз, чтобы сохранить его аромат и цвет лица в неземном мире.87 Если труп не похоронить должным образом, он будет мучить живых; если не похоронить вообще, душа будет рыскать по канализации и сточным канавам в поисках пищи и может поразить весь город мором.88 Это был набор идей, не столь последовательных, как у Евклида, но достаточных для того, чтобы заставить простого вавилонянина держать своих богов и жрецов в достатке.

Обычно в жертву приносили еду и питье, поскольку их преимущество заключалось в том, что если они не были полностью поглощены богами, то излишки не должны были пропасть. Частой жертвой на вавилонских алтарях был ягненок, а древнее вавилонское заклинание странным образом предвосхищает символизм иудаизма и христианства: «Ягненок как замена человеку, ягненка он отдает за свою жизнь».89 Жертвоприношение было сложным ритуалом, требовавшим услуг жреца; каждое действие и слово церемонии было закреплено священной традицией, и любое самодеятельное отклонение от этих форм могло означать, что боги будут есть, не слушая. В общем, для вавилонянина религия означала скорее правильный ритуал, чем хорошую жизнь. Чтобы исполнить свой долг перед богами, нужно было принести в храмы соответствующие жертвы и прочитать соответствующие молитвы;90 В остальных случаях он мог вырезать глаза поверженному врагу, отрубить руки и ноги пленникам и заживо зажарить их остатки в печи,91 без особого ущерба для небес. Участвовать — или с благоговением присутствовать — в долгих и торжественных процессиях, подобных тем, в которых жрецы переносили из святилища в святилище образ Мардука и разыгрывали священную драму его смерти и воскресения; помазывать идолов благовонными маслами,* возжигать перед ними благовония, облачать их в богатые одеяния или украшать драгоценностями; приносить в жертву девственность своих дочерей на великом празднике Иштар; ставить еду и питье перед богами и быть щедрым к жрецам — таковы были основные дела набожной вавилонской души.93

Возможно, мы ошибаемся в его оценке, как, несомненно, будущее будет ошибаться в оценке нас по тем фрагментам, которые случай спасет от нашего распада. Одними из лучших литературных реликвий вавилонян являются молитвы, которые дышат глубоким и искренним благочестием. Послушайте, как гордый Навуходоносор смиренно обращается к Мардуку:

Без Тебя, Господи, что может быть

За царя, которого ты любишь и зовешь его по имени?

Благословите его титул по своему усмотрению,

И поручи ему прямой путь.

Я, принц, повинуюсь тебе,

Я то, что сотворили руки твои.

Ты — мой создатель,

Поручив мне управление целым сонмом людей.

По милости Твоей, Господи…

Преврати в любовь-доброту грозную силу Твою,

И пусть в моем сердце зародится

Благоговение перед твоей божественностью.

Отдавайте, как считаете нужным.94

Сохранившаяся литература изобилует гимнами, полными того страстного самоуничижения, с помощью которого семит пытается сдержать и скрыть свою гордыню. Многие из них носят характер «покаянных псалмов» и готовят нас к великолепным чувствам и образам «Давида»; кто знает, не послужили ли они образцами для этой многоголовой Музы?

Я, раб Твой, полный воздыханий, взываю к Тебе.

Ты принимаешь горячую молитву того, кто обременен грехом.

Ты смотришь на человека, и он живет.

Призри на меня с истинной благосклонностью и прими прошение мое.

А затем, словно сомневаясь в половой принадлежности бога.

Как долго, боже мой,

Как скоро, моя богиня, ты повернешься ко мне лицом?

Как долго, известный и неизвестный бог, будет утихать гнев твоего сердца?

Как долго, известная и неизвестная богиня, будет умиротворяться твое недружелюбное сердце?

Человечество извращено и не имеет рассудка;

Кто из всех ныне живущих людей знает хоть что-нибудь?

Они не знают, творят ли они добро или зло.

Господи, не оставляй раба Твоего;

Он брошен в трясину; возьмите его за руку!

Грех, которым я согрешил, обрати к милосердию!

Беззаконие, которое я совершил, пусть унесет ветер!

Мои многочисленные проступки разорваны, как одежда!

Боже мой, грехов моих семь раз по семь; прости мне грехи мои!

Богиня моя, грехов моих семь раз по семь; прости мне грехи мои!.

Прости мои грехи, и я смиренно предстану перед Тобой.

Пусть сердце твое, как сердце матери, родившей детей, радуется;

Как мать, родившая детей, как отец, родивший детей, да будет он радостен!95

Такие псалмы и гимны исполнялись иногда жрецами, иногда прихожанами, иногда и теми и другими в строфе и антистрофе. Пожалуй, самое странное обстоятельство в них то, что, как и вся религиозная литература Вавилона, они были написаны на древнем шумерском языке, который служил вавилонской и ассирийской церквям точно так же, как сегодня латынь служит римской католической церкви. И точно так же, как в католическом сборнике гимнов латинский текст может соседствовать с простонародным переводом, так и в некоторых гимнах, дошедших до нас из Месопотамии, между строк «классического» шумерского оригинала вписан вавилонский или ассирийский перевод, подобно «интерлинеару» современного школьника. И как форма этих гимнов и ритуалов привела к псалмам евреев и литургии римской церкви, так и их содержание предвосхитило пессимистические и пораженные грехом проклятия евреев, ранних христиан и современных пуритан. Чувство греха, хотя оно и не вмешивалось победоносно в вавилонскую жизнь, наполняло вавилонские песнопения и звучало нотой, которая сохранилась во всех семитских литургиях и их антисемитских производных. «Господи, — гласит один из гимнов, — много грехов моих, велики мои проступки!. Я тону в несчастье, я не могу больше поднять голову; я обращаюсь к моему милосердному Богу, чтобы воззвать к нему, и я стону!. Господи, не отвергни раба Твоего!»96

Эти стенания становились более искренними благодаря вавилонскому представлению о грехе. Грех не был простым теоретическим состоянием души; подобно болезни, он был владением тела демоном, который мог его уничтожить. Молитва носила характер заклинания против демона, спустившегося на человека из океана магических сил, в котором жил и двигался древний Восток. Повсюду, по мнению вавилонян, таились эти враждебные демоны: они прятались в странных щелях, проскальзывали через двери или даже через засовы и розетки и набрасывались на своих жертв в виде болезни или безумия всякий раз, когда какой-нибудь грех на мгновение лишал их благодетельной опеки богов. Великаны, карлики, калеки и, прежде всего, женщины иногда обладали способностью даже взглядом «дурного глаза» вселять разрушительный дух в тела тех, к кому они были плохо настроены. Частичную защиту от этих демонов обеспечивало использование магических амулетов, талисманов и родственных чар; изображения богов, носимые на теле, обычно были достаточны для отпугивания дьяволов. Особенно эффективны были маленькие камешки, нанизанные на нитку или цепочку и повешенные на шею, но нужно было следить за тем, чтобы камни были такими, которые по традиции ассоциировались с удачей, а нитка должна была быть черной, белой или красной в зависимости от цели. Особенно сильной была нить, спряденная из девственных детей.97 Но в дополнение к таким средствам было разумно изгнать демона с помощью пылких заклинаний и магического ритуала — например, окропив тело водой из священных ручьев — Тигра или Евфрата. Или можно было сделать изображение демона, поместить его в лодку и отправить по воде с соответствующей формулой; если лодку можно было заставить перевернуться, тем лучше. С помощью соответствующих заклинаний демона можно было убедить покинуть свою человеческую жертву и вселиться в животное — птицу, свинью, чаще всего ягненка.98

Магические формулы для уничтожения демонов, предотвращения зла и предвидения будущего составляют самую большую категорию вавилонских сочинений, найденных в библиотеке Ашшурбанипала. Некоторые из табличек представляют собой руководства по астрологии; другие — списки небесных и земных предзнаменований с советами экспертов по их прочтению; третьи — трактаты по толкованию снов, соперничающие по своей изобретательной невероятности с самыми передовыми продуктами современной психологии; четвертые предлагают обучение предсказанию будущего путем исследования внутренностей животных или наблюдения за формой и положением капли масла, упавшей в кувшин с водой.99 Гепатоскопия — наблюдение за печенью животных — была излюбленным методом гадания среди вавилонских жрецов и перешла от них в классический мир; ведь считалось, что печень — это место обитания разума как у животных, так и у людей. Ни один царь не отправлялся в поход или на битву, ни один вавилонянин не рисковал принять судьбоносное решение или начать важное дело, не наняв жреца или прорицателя, чтобы тот прочитал для него предзнаменования тем или иным из этих редких способов.

Никогда еще цивилизация не была так богата суевериями. Каждый случайный поворот — от аномалий рождения до разновидностей смерти — получал народное, а иногда и официальное и сакральное толкование в магических или сверхъестественных терминах. Каждое движение рек, каждый аспект звезд, каждый сон, каждое необычное действие человека или зверя открывали будущее правильно проинструктированному вавилонянину. Судьбу царя можно было предсказать, наблюдая за движениями собаки,100 Так же как мы предсказываем продолжительность зимы, наблюдая за сурком. Суеверия Вавилонии кажутся нам смешными, потому что они поверхностно отличаются от наших собственных. Вряд ли найдется абсурд прошлого, который бы не процветал где-нибудь в настоящем. Под всеми цивилизациями, древними или современными, двигалось и продолжает двигаться море магии, суеверий и колдовства. Возможно, они останутся и тогда, когда уйдут в прошлое произведения нашего разума.

V. НРАВЫ ВАВИЛОНА

Религия в отрыве от морали — Святая проституция — Свободная любовь — Брак — Прелюбодеяние — Развод — Положение женщины — Ослабление нравов

Эта религия, при всех ее недостатках, вероятно, способствовала формированию у простых вавилонян некоторой доли благопристойности и гражданской покорности, иначе нам трудно было бы объяснить щедрость царей по отношению к жрецам. Однако, судя по всему, она не оказала никакого влияния на нравы высших классов в последующие века, поскольку (в глазах и словах ее предвзятых врагов) «вавилонская блудница» была «вместилищем беззакония» и скандальным примером роскошной распущенности для всего древнего мира. Даже Александр, который не прочь был умереть от пьянства, был потрясен нравами Вавилона.101

Самой яркой чертой вавилонской жизни для чужеземного наблюдателя был обычай, известный нам главным образом по знаменитой странице из Геродота:

Каждая местная женщина обязана раз в жизни посидеть в храме Венеры и вступить в половую связь с каким-нибудь незнакомцем. И многие, не желая смешиваться с остальными, гордясь своим богатством, приезжают в крытых повозках и занимают свое место в храме с многочисленной свитой слуг. Но гораздо большая часть поступает так: многие садятся в храме Венеры, надев на голову корону из шнура; одни постоянно входят, другие выходят. Через женщин во все стороны ведут проходы, обозначенные овсом, по которым проходят незнакомцы и делают свой выбор. Когда женщина усаживается, она не должна возвращаться домой, пока какой-нибудь незнакомец не бросит ей на колени кусок серебра и не ляжет с ней возле храма. Тот, кто бросает серебро, должен сказать следующее: «Прошу богиню Милитту оказать тебе благосклонность», ибо ассирийцы называют Венеру Милиттой.* Серебро может быть сколь угодно малым, ибо она не отвергнет его, так как не имеет права этого делать, ибо такое серебро считается священным. Женщина следует за первым мужчиной, который бросает, и никому не отказывает. Но когда она совершит половой акт и освободится от обязательств перед богиней, она возвращается домой; и после этого времени, какую бы большую сумму вы ей ни дали, вы не овладеете ею. Те, кто наделен красотой и симметрией фигуры, вскоре освобождаются; но обезображенные задерживаются надолго, из-за невозможности удовлетворить закон, некоторые ждут по три или четыре года.102

Каково происхождение этого странного обряда? Был ли он пережитком древнего сексуального коммунизма, уступкой будущим женихом jus primæ noctis, или права первой ночи, обществу в лице любого случайного и анонимного гражданина?103 Было ли это вызвано страхом жениха перед вредом от нарушения табу на пролитие крови?104 Была ли это физическая подготовка к браку, как это до сих пор практикуется среди некоторых австралийских племен?105 Или это было просто жертвоприношение богине — приношение первых плодов?106 Мы не знаем.

Такие женщины, конечно, не были проститутками. Но различные классы проституток жили на территории храмов, промышляли там и сколотили, некоторые из них, большие состояния. Такие храмовые проститутки были распространены в Западной Азии: мы находим их и в Израиле,107 Фригии, Финикии, Сирии и т. д.; в Лидии и на Кипре девушки зарабатывали таким образом свое брачное приданое.108 «Священная проституция» продолжалась в Вавилонии, пока не была отменена Константином (ок. 325 г. н. э.).109 Наряду с ней в винных лавках, которые содержали женщины, процветала светская проституция.110

В целом вавилоняне допускали значительный добрачный опыт. Считалось допустимым для мужчин и женщин заключать нелицензированные союзы, «пробные браки», расторгаемые по желанию любой из сторон; но женщина в таких случаях была обязана носить оливу из камня или терракоты в знак того, что она наложница.111 Некоторые таблички свидетельствуют о том, что вавилоняне писали стихи и пели песни о любви, но все, что от них осталось, — это случайные первые строки, такие как «Моя любовь — свет» или «Мое сердце полно веселья и песен».112 Одно письмо, датируемое 2100 годом до н. э., написано в тоне ранних посланий Наполеона к Жозефине: «Бибие:… Пусть Шамаш и Мардук даруют тебе здоровье навеки. Я послал (спросить) о твоем здоровье; дай мне знать, как ты себя чувствуешь. Я прибыл в Вавилон и не вижу тебя; я очень опечален».113

Законный брак устраивался родителями и санкционировался обменом подарками, очевидно, восходящим к браку по купле. Жених преподносил отцу невесты солидный подарок, но от отца ожидалось, что он даст за ней приданое, превышающее по стоимости этот подарок,114 Так что трудно сказать, кто был куплен, женщина или мужчина. Иногда, однако, речь шла об откровенной покупке; Шамашназир, например, получил десять шекелей (50 долларов) в качестве цены за свою дочь.115 Если верить отцу истории,

те, у кого были брачные дочери, раз в год приводили их в место, где вокруг них собиралось множество мужчин. Глашатай заставлял их встать и продавал их всех одну за другой. Он начинал с самой красивой, а получив за нее большую сумму, выставлял вторую по красоте. Но продавал он их только при условии, что покупатели на них женятся. Этот очень мудрый обычай больше не существует.116

Несмотря на эти странные обычаи, вавилонский брак, похоже, был таким же моногамным и верным, как и брак в христианстве сегодня. За добрачной свободой следовало жесткое соблюдение супружеской верности. Прелюбодейную жену и ее спутника, согласно кодексу, топили, если только муж, по своему милосердию, не предпочитал отпустить жену, выставив ее почти обнаженной на улицу.117 Хаммурапи превзошел Сезара: «Если на жену мужчины укажут пальцем из-за другого мужчины, а она не была взята в постель с другим мужчиной, то ради мужа она должна броситься в реку».118-Возможно, закон был задуман как препятствие для сплетен. Мужчина мог развестись со своей женой, просто вернув ей ее приданое и сказав: «Ты не моя жена»; но если она говорила ему: «Ты не мой муж», ее должны были утопить.119 Бездетность, прелюбодеяние, несовместимость или небрежное ведение домашнего хозяйства могли служить основанием для развода;120 Но «если она не была рачительной хозяйкой, развратничала, пренебрегала домом своим и унижала детей своих, то должны бросить ту женщину в воду».121 В противовес этой невероятной суровости кодекса мы видим, что на практике женщина, хотя и не могла развестись с мужем, была вольна уйти от него, если могла доказать жестокость с его стороны и верность со своей; в таких случаях она могла вернуться к своим родителям и забрать с собой свою супружескую долю, а также все остальное имущество, которое она могла приобрести.122 (Женщины Англии не пользовались этими правами до конца XIX века). Если муж женщины был отлучен от нее по делам или из-за войны на какой-либо срок и не оставил средств на ее содержание, она могла сожительствовать с другим мужчиной без ущерба для воссоединения с мужем по возвращении последнего.123

В целом положение женщины в Вавилонии было ниже, чем в Египте или Риме, и все же не хуже, чем в классической Греции или средневековой Европе. Чтобы выполнять свои многочисленные функции — рожать и воспитывать детей, приносить воду из реки или общественного колодца, молоть кукурузу, готовить пищу, прясть, ткать, убирать — она должна была свободно передвигаться по городу, как и мужчина.124 Она могла владеть имуществом, пользоваться его доходами, продавать и покупать, наследовать и завещать.125 Некоторые женщины держали лавки и занимались торговлей; некоторые даже стали писцами, что свидетельствует о том, что девочки, как и мальчики, могли получать образование.126 Но семитская практика наделения почти безграничной властью старшего мужчины в семье победила любые матриархальные тенденции, которые могли существовать в доисторической Месопотамии. В высших классах по обычаю, который привел к пурде в исламе и Индии, женщины были ограничены определенными помещениями в доме, а когда они выходили за его пределы, их сопровождали евнухи и пажи.127 Среди низших классов они были машинами для материнства, и если у них не было приданого, они были не более чем рабынями.128 Поклонение Иштар предполагает определенное почитание женщины и материнства, как и поклонение Марии в Средние века; но мы не получаем никакого представления о рыцарстве в сообщении Геродота о том, что вавилоняне, когда их осаждали, «душили своих жен, чтобы предотвратить потребление их провизии».129

Поэтому египтяне с некоторым основанием смотрели на вавилонян свысока, как на не вполне цивилизованных людей. Нам не хватает здесь утонченности характера и чувств, на которую указывают египетская литература и искусство. Когда утонченность пришла в Вавилон, она проявилась в виде женоподобного вырождения: молодые люди красили и завивали волосы, надушивали свою плоть, грубили щеки и украшали себя ожерельями, браслетами, кольцами и кулонами. После персидского завоевания смерть самоуважения положила конец сдержанности; манеры куртизанки проникли во все сословия; женщины из хорошей семьи стали считать простой вежливостью демонстрировать свои прелести без разбора для наибольшего счастья наибольшего числа людей;130 и «каждый человек из народа в своей бедности», если верить Геродоту, «проституировал своих дочерей за деньги».131 «Нет ничего более необычного, чем нравы этого города, — писал Квинт Курций (42 г. н. э.), — и нигде нет ничего более подходящего для сладострастных удовольствий».132 Нравы становились все более распущенными, когда храмы богатели; и граждане Вавилона, преданные наслаждениям, с невозмутимым спокойствием переносили покорение своего города касситами, ассирийцами, персами и греками.

VI. ПИСЬМА И ЛИТЕРАТУРА

Клинопись — Ее расшифровка — Язык — Литература — Эпос о Гильгамеше

Получила ли эта жизнь, состоящая из жадности, благочестия и торговли, какое-либо облагораживающее закрепление в литературной или художественной форме? Возможно; мы не можем судить о цивилизации по таким фрагментам, которые океан времени выбросил из-под обломков Вавилона. Эти фрагменты в основном литургические, магические и торговые. По случайности или из-за культурной бедности Вавилония, как и Ассирия и Персия, оставила нам весьма скромное литературное наследие по сравнению с Египтом и Палестиной; ее дарами были торговля и право.

Тем не менее, писцы были столь же многочисленны в космополитическом Вавилоне, как и в Мемфисе или Фивах. Искусство письма было еще достаточно молодым, чтобы обеспечить своему мастеру высокое положение в обществе; оно было открыто для доступа к правительственным и сакральным должностям; его обладатель никогда не забывал упомянуть об этом отличии, рассказывая о своих делах, и обычно гравировал упоминание об этом на своей цилиндрической печати,133 точно так же, как когда-то христианские ученые и джентльмены указывали свои ученые степени на своих карточках. Вавилоняне писали клинописью на табличках из сырой глины стилусом или карандашом, вырезанным на конце в виде треугольной призмы или клина; когда таблички были заполнены, они высушивали и запекали их, превращая в странные, но прочные рукописи из кирпича. Если это было письмо, его посыпали порошком и заворачивали в глиняный конверт с цилиндрической печатью отправителя. Скрижали в кувшинах, классифицированные и расставленные по полкам, заполняли многочисленные библиотеки в храмах и дворцах Вавилонии. Эти вавилонские библиотеки утрачены, но одна из величайших из них, библиотека Борсиппы, была скопирована и сохранена в библиотеке Ашшурбанипала, 30 000 табличек которой являются основным источником наших знаний о жизни вавилонян.

Расшифровка вавилонского языка озадачивала студентов на протяжении веков; их окончательный успех — почетная глава в истории науки. В 1802 году Георг Гротефенд, профессор греческого языка Геттингенского университета, рассказал Геттингенской академии о том, как в течение многих лет он ломал голову над некоторыми клинописными надписями из древней Персии; как, наконец, он определил восемь из сорока двух использованных символов и разобрал имена трех царей в надписях. На этом дело по большей части и заглохло до 1835 года, когда Генри Роулинсон, британский дипломатический работник, находившийся в Персии, совершенно не зная о работе Гротефенда, аналогичным образом вывел имена Гистаспеса, Дария и Ксеркса в надписи, выполненной на древнеперсидском языке, клинописи, производной от вавилонского письма; и через эти имена он наконец расшифровал весь документ. Однако это был не вавилонский документ; Роулинсону, как и Шампольону, предстояло найти Розеттский камень — в данном случае надпись, содержащую один и тот же текст на древнеперсидском и вавилонском языках. Он нашел ее на высоте трехсот футов на почти недоступной скале в Бехистуне, в горах Медии, где Дарий I приказал своим резчикам выгравировать запись о своих войнах и победах на трех языках — древнеперсидском, ассирийском и вавилонском. День за днем Роулинсон рисковал на этих скалах, часто подвешивая себя на веревке, тщательно копируя каждый иероглиф и даже делая пластические слепки со всех выгравированных поверхностей. После двенадцати лет работы ему удалось перевести как вавилонский, так и ассирийский тексты (1847). Чтобы проверить эти и подобные выводы, Королевское азиатское общество направило неопубликованный клинописный документ четырем ассириологам и попросило их, работавших без контакта и связи друг с другом, сделать независимые переводы. Оказалось, что четыре отчета практически полностью совпадают. Благодаря этим негласным научным кампаниям перспектива истории обогатилась новой цивилизацией.134

Вавилонский язык был семитским развитием старых языков Шумерии и Аккада. Он был написан иероглифами, изначально шумерскими, но лексика со временем разошлась (как французский с латынью) и превратилась в язык, настолько отличающийся от шумерского, что вавилонянам пришлось составлять словари и грамматики, чтобы передать старый «классический» и сакральный язык Шумерии молодым ученым и жрецам. Почти четверть табличек, найденных в царской библиотеке в Ниневии, посвящена словарям и грамматикам шумерского, вавилонского и ассирийского языков. По преданию, такие словари были составлены еще Саргоном Аккадским — настолько древней была ученость. В вавилонском, как и в шумерском, знаки представляли собой не буквы, а слоги; Вавилон так и не создал собственного алфавита, а довольствовался «силлабарием» из примерно трехсот знаков. Заучивание этих слоговых символов составляло, наряду с математикой и религиозным обучением, программу храмовых школ, в которых жрецы передавали молодым столько, сколько им было целесообразно знать. В одном из раскопок была обнаружена древняя классная комната, в которой глиняные таблички мальчиков и девочек, переписавших на них добродетельные изречения за две тысячи лет до нашей эры, все еще лежали на полу, как будто какое-то почти желанное несчастье внезапно прервало урок.135

Вавилоняне, как и финикийцы, смотрели на письмо как на средство для облегчения бизнеса; они не тратили много глины на литературу. Мы находим басни о животных в стихах — одно поколение бесконечной династии; гимны в строгом метре, с резко разделенными строками и замысловатыми строфами;136 очень мало сохранившихся светских стихов; религиозные ритуалы, предвещающие драму, но так и не ставшие ею; и тонны историографии. Официальные летописцы фиксировали благочестие и завоевания царей, перипетии каждого храма и важные события в карьере каждого города. Берос, самый известный из вавилонских историков (ок. 280 г. до н. э.), с достоверностью поведал все подробности сотворения мира и ранней истории человека: первый царь Вавилонии был избран богом и царствовал 36 000 лет; от начала мира до великого потопа, говорит Берос, с похвальной точностью и сравнительной умеренностью, прошло 691 200 лет.137

Двенадцать разбитых табличек, найденных в библиотеке Ашшурбанипала и хранящихся сейчас в Британском музее, составляют самую увлекательную реликвию месопотамской литературы — «Эпос о Гильгамеше». Как и «Илиада», он представляет собой набор слабо связанных между собой историй, некоторые из которых восходят к Шумере 3000 года до н. э.; часть из них — вавилонский рассказ о Потопе. Гильгамеш был легендарным правителем Урука или Эреха, потомком Шамаш-Напиштима, который пережил потоп и никогда не умирал. Гильгамеш предстает перед нами в образе Адониса-Самсона — высокого, массивного, героически сильного и беспокойно красивого.

Две трети его — бог, одна треть — человек,

Никто не может сравниться с его телом.

Он видел все, вплоть до краев земли,

Он прошел через все, научился познавать все;

Он заглянул во все секреты,

Через мантию мудрости, которая застилает все.

То, что было скрыто, он увидел,

То, что было закрыто, он снял;

О временах, предшествовавших штормовому потопу, он принес отчет.

Он отправился в далекий путь,

Отдаваясь труду и страданиям;

Тогда он написал на каменной скрижали весь свой труд.138

Отцы жалуются Иштар, что он заставляет их сыновей изнурительно трудиться, «возводя стены днем и ночью», а мужья — что «он не оставляет ни одной жены своему господину, ни одной девственницы своей матери». Иштар просит крестную мать Гильгамеша, Аруру, создать другого сына, равного Гильгамешу и способного занять его в конфликте, чтобы мужья Урука могли обрести мир. Аруру замешивает глину, плюет на нее и лепит из нее сатира Энгиду, человека с силой вепря, гривой льва и скоростью птицы. Энгиду не заботится об обществе людей, а обращается и живет вместе с животными: «он бродит с газелями, он занимается спортом с водными существами, он утоляет жажду с полевыми зверями». Охотник пытается поймать его сетями и ловушками, но безуспешно; отправившись к Гильгамешу, охотник просит одолжить ему жрицу, которая могла бы поймать Энгиду с помощью любви. «Иди, мой охотник, — говорит Гильгамеш, — возьми жрицу; когда звери придут на водопой, пусть она покажет свою красоту; он увидит ее, и его звери, которые бродят вокруг него, разбегутся».

Охотник и жрица отправляются в путь и находят Энгиду.

«Вот он, женщина!

Ослабьте пряжку,

Открой свой восторг,

Чтобы он мог насытиться тобой!

Не отступайте, возьмите на себя его вожделение!

Когда он увидит тебя, то приблизится.

Распахни свое одеяние, чтобы он покоился на тебе!

Пробудить в нем восторг — дело рук женщины.

Тогда он станет чужим для своих диких зверей,

Кто в его собственных степях вырос вместе с ним.

Его лоно прижмется к тебе».

Затем жрица расстегнула пряжку,

Раскрыла свой восторг,

Чтобы он мог насытиться ею.

Она не отступила, она приняла его вожделение,

Она распахнула халат, чтобы он лег на нее.

Она вызывала в нем восторг — женская работа.

Его грудь прижалась к ее груди.

Энгиду забыл, где он родился.139

Шесть дней и семь ночей Энгиду остается со священной женщиной. Когда он устает от наслаждения, то просыпается и обнаруживает, что его друзья животные исчезли, и тогда он падает в обморок от горя. Но жрица укоряет его: «Ты, который превосходен как бог, почему ты живешь среди полевых зверей? Пойдем, я проведу тебя в Урук, где живет Гильгамеш, чья мощь превыше всего». Охваченный тщеславием похвал и самомнением о своей силе, Энгиду следует за жрицей в Урук, говоря: «Веди меня туда, где Гильгамеш. Я сражусь с ним и явлю ему свою силу»; боги и мужи были довольны. Но Гильгамеш побеждает его, сначала силой, потом добротой; они становятся преданными друзьями, вместе отправляются в поход, чтобы защитить Урук от Элама; возвращаются, прославленные подвигами и победами. Гильгамеш «отложил свою боевую упряжь, надел белые одежды, украсил себя царскими знаками отличия и повязал диадему». Тогда ненасытная Иштар влюбилась в него, подняла на него свои великие очи и сказала:

«Приди, Гильгамеш, будь моим мужем, ты! Любовь свою отдай мне в дар; ты будешь моим супругом, а я буду твоей женой. Я посажу тебя на колесницу из ляписа и золота, с золотыми колесами и креплениями из оникса; тебя запрягут в нее огромные львы, и ты войдешь в наш дом с благовониями из кедрового дерева…. Вся страна у моря обнимет ноги твои, цари склонятся пред тобою, дары гор и равнин принесут они тебе в дань».

Гильгамеш отвергает ее и напоминает ей о тяжелой судьбе, которую она причинила своим разнообразным любовникам, включая Таммуза, ястреба, жеребца, садовника и льва. «Сейчас ты любишь меня, — говорит он ей, — а потом ты поразишь меня, как поразила этих». Разгневанная Иштар просит великого бога Ану создать дикого уруса, чтобы убить Гильгамеша. Ану отказывается и упрекает ее: «Неужели ты не можешь замолчать, когда Гильгамеш перечислил тебе твои неверности и бесчестия?» Она угрожает, что если он не выполнит ее просьбу, то она приостановит во всей Вселенной все порывы желания и любви и тем самым уничтожит все живое. Ану уступает и создает свирепого уруса; но Гильгамеш, которому помогает Энгиду, одолевает чудовище; когда Иштар проклинает героя, Энгиду бросает ей в лицо конечность уруса. Гильгамеш ликует и гордится, но Иштар поражает его в самый разгар славы, поразив Энгиду смертельной болезнью.

Оплакивая труп своего друга, которого он любил больше всех женщин, Гильгамеш размышляет о тайне смерти. Нет ли спасения от этой скучной фатальности? Один человек избежал ее — Шамаш-Напиштим; он знает секрет бессмертия. Гильгамеш решает искать Шамаш-Напиштима, даже если для этого ему придется пересечь весь мир. Путь лежит через гору, охраняемую парой великанов, чьи головы касаются неба, а грудь достает до Аида. Но они пропускают его, и он пробирается двенадцать миль по темному туннелю. Он выходит на берег великого океана и видит вдали над водами трон Сабиту, богини-морячки. Он обращается к ней с просьбой помочь ему перебраться через воду: «Если это невозможно, я лягу на сушу и умру». Сабиту сжалилась над ним и позволила ему переправиться через сорок дней бури на Счастливый остров, где живет Шамашнапиштим, обладатель бессмертной жизни. Гильгамеш выпрашивает у него секрет бессмертия. В ответ Шамашнапиштим долго рассказывает историю о Потопе и о том, как боги, смирившись со своей безумной разрушительностью, сделали его и его жену бессмертными за то, что они сохранили человеческий род. Он предлагает Гильгамешу растение, плоды которого даруют обновленную молодость тому, кто их съест, и Гильгамеш, довольный, отправляется в долгий путь домой. Но по дороге он останавливается, чтобы искупаться, и пока он купается, мимо проползает змея и крадет растение.*

Опустошенный, Гильгамеш добирается до Урука. Он молится в храме за храмом, чтобы Энгиду было позволено вернуться к жизни, хотя бы для того, чтобы поговорить с ним на мгновение. Энкиду появляется, и Гильгамеш спрашивает его о состоянии мертвых. Энгиду отвечает: «Я не могу сказать тебе этого; если бы я открыл перед тобой землю, если бы я рассказал тебе о том, что видел, ужас охватил бы тебя, ты потерял бы сознание». Гильгамеш, символ мужественной глупости, философии, упорно продолжает искать истину: «Ужас повергнет меня, я потеряю сознание, но скажи мне это». Энгиду описывает страдания Аида, и на этой мрачной ноте заканчивается фрагментарный эпос.140

VII. АРТИСТЫ

Меньшие искусства — Музыка — Обморок — Скульптура — Барельефы — Архитектура

История Гильгамеша — почти единственный пример, по которому мы можем судить о литературном искусстве Вавилона. О том, что острое эстетическое чувство, если не глубокий творческий дух, в какой-то степени пережило вавилонскую поглощенность торговой жизнью, эпикурейским отдыхом и компенсаторным благочестием, можно судить по случайным реликвиям малых искусств. Искусно глазурованные плитки, сверкающие камни, тонко обработанная бронза, железо, серебро и золото, изысканные вышивки, мягкие ковры и богато окрашенные халаты, роскошные гобелены, пьедесталы, кровати и стулья141-Все это придавало вавилонской цивилизации изящество, если не достоинство или окончательную ценность. Ювелирные изделия были в изобилии, но им не хватало тонкого мастерства Египта; он предпочитал демонстрировать желтый металл и считал художественным делать целые статуи из золота.142 Было много музыкальных инструментов — флейты, гусли, арфы, волынки, лиры, барабаны, рожки, тростниковые трубы, трубы, цимбалы и тамбурины. Оркестры играли, а певцы пели, индивидуально и хором, в храмах и дворцах, а также на пирах богатых людей.143

Живопись носила чисто вспомогательный характер; она украшала стены и статуи, но не делала никаких попыток стать самостоятельным искусством.144 Мы не находим среди вавилонских развалин ни дистемперной живописи, прославившей египетские гробницы, ни фресок, украшавших дворцы Крита. Вавилонская скульптура оставалась такой же неразвитой и, очевидно, была скована до ранней смерти условностями, заимствованными из Шумерии и навязанными жрецами: все изображаемые лица — одно лицо, все цари имеют одинаковый толстый и мускулистый каркас, все пленники отлиты в одной форме. Вавилонской скульптуры сохранилось очень мало, и это не оправдано. Барельефы лучше, но и они стереотипны и грубы; огромная пропасть отделяет их от подвижной энергичности рельефов, которые египтяне вырезали за тысячу лет до этого; они достигают возвышенности, только когда изображают животных, обладающих молчаливым достоинством природы, или разъяренных жестокостью людей.145

Вавилонскую архитектуру сейчас можно не оценивать, поскольку почти ни один из ее остатков не возвышается над песком более чем на несколько футов; среди реликвий нет ни резных, ни рисованных изображений, которые могли бы наглядно показать нам форму и структуру дворцов и храмов. Дома строились из сухой грязи или, у богатых, из кирпича; они редко имели окна, а их двери выходили не на узкую улицу, а во внутренний двор, затененный от солнца. Традиция описывает лучшие жилища как возвышающиеся на три или четыре этажа в высоту.146 Храм возвышался на фундаменте на одном уровне с крышами домов, жизнь которых он должен был определять; обычно он представлял собой огромный квадрат черепичной кладки, построенный, как и дома, вокруг двора; в этом дворе совершалось большинство религиозных церемоний. Рядом с храмом в большинстве случаев возвышался зиккурат (буквально «высокое место») — башня из наложенных друг на друга и уменьшающихся кубических этажей, окруженная внешними лестницами. Его использование было частично религиозным — как возвышенное святилище для бога, частично астрономическим — как обсерватория, из которой жрецы могли наблюдать за всеоткрывающими звездами. Большой зиккурат в Борсиппе назывался «Ступени семи сфер»; каждая ступень была посвящена одной из семи планет, известных Вавилонии, и имела символический цвет. Самый нижний был черным, как цвет Сатурна; следующий выше ← белый, как цвет Венеры; следующий пурпурный, для Юпитера; четвертый голубой, для Меркурия; пятый алый, для Марса; шестой серебряный, для Луны; седьмой золотой, для Солнца. Эти сферы и звезды, начиная с верхней, обозначали дни недели.147

В этой архитектуре не было особого искусства, насколько мы можем судить сейчас; это была масса прямых линий, стремящихся к славе размера. То тут, то там среди руин встречаются своды и арки — формы, заимствованные из Шумерии, небрежно использованные и не знающие своего предназначения. Внутренняя и внешняя отделка практически сводилась к эмалированию некоторых кирпичных поверхностей яркими глазурями желтого, синего, белого и красного цветов, изредка с изразцовыми фигурами животных или растений. Использование стекловидной глазури не только для украшения, но и для защиты кладки от солнца и дождя было, по крайней мере, таким же древним, как Нарамсин, и продолжалось в Месопотамии вплоть до мусульманских дней. Таким образом, керамика, хотя из нее редко получались запоминающиеся гончарные изделия, стала самым характерным искусством древнего Ближнего Востока. Несмотря на такую помощь, вавилонская архитектура оставалась тяжелой и прозаичной, обреченной на посредственность из-за материала, из которого она была сделана. Храмы быстро поднимались из земли, которую рабский труд с такой легкостью превращал в кирпич и цементный раствор; для их возведения не требовались столетия, как для монументальных сооружений Египта или средневековой Европы. Но они разрушались почти так же быстро, как и возвышались; пятьдесят лет запустения превращали их в пыль, из которой они были сделаны.148 Сама дешевизна кирпича портила вавилонский дизайн; с помощью таких материалов легко было добиться размера, трудно — красоты. Кирпич не поддается возвышенности, а возвышенность — душа архитектуры.

VIII. ВАВИЛОНСКАЯ НАУКА

Математика — Астрономия — Календарь — География — Медицина

Будучи купцами, вавилоняне чаще добивались успехов в науке, чем в искусстве. Торговля породила математику, а объединение с религией — астрономию. Выполняя различные функции судей, администраторов, сельскохозяйственных и промышленных магнатов, а также прорицателей, искусно изучающих внутренности и звезды, жрецы Месопотамии неосознанно заложили основы тех наук, которые, попав в руки греков, на некоторое время отстранили религию от руководства миром.

Вавилонская математика основывалась на делении круга на 360 градусов, а года — на 360 дней; на этой основе была разработана шестидесятеричная система счисления, ставшая родоначальницей более поздних двенадцатиричных систем счисления по двенадцать. В нумерации использовались только три цифры: знак 1, повторяющийся до 9, знак 10, повторяющийся до 90, и знак 100. Вычисления облегчались благодаря таблицам, в которых указывались не только умножение и деление, но и половины, четверти, трети, квадраты и кубы основных чисел. Геометрия продвинулась до измерения сложных и неправильных областей. Вавилонское число π (отношение окружности к диаметру круга) равнялось 3 — очень грубое приближение для нации астрономов.

Астрономия была особой наукой вавилонян, которой они славились на весь древний мир. И снова магия была матерью науки: вавилоняне изучали звезды не столько для того, чтобы прокладывать маршруты караванов и кораблей, сколько для того, чтобы предсказывать будущие судьбы людей; они были сначала астрологами, а потом астрономами. Каждая планета была богом, заинтересованным и жизненно важным в делах людей: Юпитер был Мардуком, Меркурий — Набу, Марс — Нергалом, Солнце — Шамашем, Луна — Сином, Сатурн — Нинибом, Венера — Иштар. Каждое движение каждой звезды определяло или предсказывало какое-то земное событие: если, например, луна была низкой, то далекий народ покорится царю; если луна была в полумесяце, то царь победит врага. Подобные попытки выведать будущее по звездам стали страстью вавилонян; жрецы, искушенные в астрологии, получали богатые вознаграждения как от народа, так и от царя. Некоторые из них были искренними учениками, ревностно изучавшими астрологические тома, которые, согласно их традициям, были составлены еще во времена Саргона Аккадского; они жаловались на шарлатанов, которые, не изучая астрологию, за плату читали гороскопы или предсказывали погоду на год вперед, как это делают современные альманахи.149

Астрономия постепенно развивалась из астрологических наблюдений и составления карт звездного неба. Еще в 2000 году до нашей эры вавилоняне сделали точные записи гелиакического восхода и захода планеты Венера; они зафиксировали положение различных звезд и постепенно составили карту неба.150 Касситское завоевание прервало это развитие на тысячу лет. Затем, при Навуходоносоре, астрономический прогресс возобновился; жрецы-ученые вычерчивали орбиты Солнца и Луны, отмечали их соединения и затмения, рассчитывали курсы планет и впервые провели четкое различие между планетой и звездой;*151 Они определили даты зимнего и летнего солнцестояний, весеннего и осеннего равноденствий и, следуя примеру шумеров, разделили эклиптику (т. е. путь Земли вокруг Солнца) на двенадцать знаков Зодиака. Разделив круг на 360 градусов, они разделили градус на шестьдесят минут, а минуту — на шестьдесят секунд.152 Они измеряли время с помощью клепсидры, или водяных часов, и солнечных часов, которые, по-видимому, были не только разработаны, но и изобретены ими.153

Они делили год на двенадцать лунных месяцев, шесть из которых имели по тридцать дней, а шесть — по двадцать девять; а так как в общей сложности получалось 354 дня, они добавляли тринадцатый месяц время от времени, чтобы согласовать календарь с временами года. Месяц делился на четыре недели в соответствии с четырьмя фазами луны. Была предпринята попытка создать более удобный календарь, разделив месяц на шесть недель по пять дней; но фазы луны оказались более эффективными, чем удобства людей. День отсчитывался не от полуночи до полуночи, а от одного восхода луны до следующего;154 Он делился на двенадцать часов, а каждый из этих часов — на тридцать минут, так что вавилонская минута имела женское свойство быть в четыре раза длиннее, чем можно предположить из ее названия. Деление нашего месяца на четыре недели, наших часов на двенадцать часов (вместо двадцати четырех), нашего часа на шестьдесят минут, а нашей минуты на шестьдесят секунд — это незамеченные вавилонские пережитки в нашем современном мире.*

Зависимость вавилонской науки от религии имела более застойный эффект в медицине, чем в астрономии. Не столько мракобесие жрецов сдерживало развитие науки, сколько суеверие народа. Уже ко временам Хаммурапи искусство врачевания в какой-то мере вышло из-под власти духовенства; была создана регулярная профессия врача, с установленными законом гонорарами и штрафами. Пациент, вызвавший врача, мог заранее узнать, сколько ему придется заплатить за лечение или операцию; если он принадлежал к более бедным слоям населения, плата соответственно снижалась.157 Если врач плохо справлялся с работой, он должен был возместить ущерб пациенту; в крайних случаях, как мы уже видели, ему отрубали пальцы, чтобы он не мог с легкостью экспериментировать снова.158

Но эта почти секуляризованная наука оказалась беспомощной перед требованием народа о сверхъестественной диагностике и магических лекарствах. Колдуны и некроманты были более популярны, чем врачи, и своим влиянием на население навязывали иррациональные методы лечения. Болезнь была одержимостью и грехом, поэтому лечить ее нужно было в основном заклинаниями, магией и молитвами; когда использовались лекарства, они были направлены не на очищение пациента, а на устрашение и изгнание демона. Любимым лекарством была смесь, намеренно составленная из отвратительных элементов, очевидно, исходя из теории, что у больного человека желудок крепче, чем у овладевшего им демона; обычными ингредиентами были сырое мясо, змеиная плоть и древесные опилки, смешанные с вином и маслом; или гнилая пища, дробленые кости, жир и грязь, смешанные с мочой или экскрементами животных или людей.159 Иногда эта дрекапотека заменялась попыткой умиротворить демона молоком, медом, сливками и сладко пахнущими травами.160 Если лечение не помогало, больного в некоторых случаях выносили на рынок, чтобы его соседи могли побаловать себя древней склонностью к назначению безошибочных лекарств.161

Возможно, восемьсот медицинских табличек, дошедших до нас, чтобы сообщить нам о вавилонской медицине, делают это несправедливо. Реконструкция целого из части опасна для истории, а написание истории — это реконструкция целого из части. Вполне возможно, что эти магические исцеления были всего лишь тонким использованием силы внушения; возможно, эти злые снадобья предназначались для эметики; и вавилонянин мог иметь в виду не более иррациональную теорию болезни как следствия вторжения демонов и грехов пациента, чем мы, когда интерпретируем ее как следствие вторжения бактерий, вызванных преступной небрежностью, нечистоплотностью или жадностью. Мы не должны быть слишком уверены в невежестве наших предков.

IX. ФИЛОСОФЫ

Религия и философия — Вавилонский Иов — Вавилонский Кохелет — Антиклерикальный

Нация рождается стоиком, а умирает эпикурейцем. У его колыбели (повторяя глубокомысленную пословицу) стоит религия, а философия сопровождает его до могилы. В начале всех культур сильная религиозная вера скрывает и смягчает природу вещей и дает людям мужество терпеливо переносить боль и лишения; на каждом шагу боги с ними и не дадут им погибнуть, пока они не погибнут. И даже тогда твердая вера объяснит, что именно грехи людей обратили их богов к мстительному гневу; зло не разрушает веру, а укрепляет ее. Если приходит победа, если война забывается в безопасности и мире, то богатство растет; жизнь тела уступает место, в господствующих классах, жизни чувств и разума; труд и страдания сменяются удовольствием и легкостью; наука ослабляет веру, в то время как мысли и комфорт ослабляют мужество и стойкость. Наконец люди начинают сомневаться в богах; они оплакивают трагедию познания и ищут убежища в каждом мимолетном удовольствии. Ахилл — в начале, Эпикур — в конце. После Давида идет Иов, а после Иова — Екклесиаст.

Поскольку вавилонская мысль известна нам в основном по поздним царствованиям, естественно, что она пронизана изнуряющей мудростью усталых философов, которые развлекались, как англичане. На одной из табличек Балта-атруа жалуется на то, что, хотя он подчинялся велениям богов строже, чем кто-либо другой, его постигло множество несчастий; он потерял родителей и имущество, и даже то немногое, что ему осталось, было украдено на дороге. Его друзья, как и друзья Иова, отвечают, что его бедствия, должно быть, являются наказанием за какой-то тайный грех — возможно, за гибрис, или наглую гордость процветанием, которая особенно возбуждает ревнивый гнев богов. Они уверяют его, что зло — это всего лишь замаскированное добро, часть божественного плана, увиденная слишком узко слабым умом, не осознающим целого. Пусть Балта-Атруа сохранит веру и мужество, и в конце концов он будет вознагражден; еще лучше, если его враги будут наказаны. Балта-Атруа взывает к богам о помощи — и фрагмент внезапно заканчивается.162

В другой поэме, найденной среди развалин вавилонского собрания Ашшурбанипала, та же проблема представлена более определенно в лице Таби-утул-Энлиля, который, судя по всему, был правителем в Ниппуре. Он описывает свои трудности:*

(Мои глаза он заслонил, закрыв их, как на замок);

(Мои уши он заткнул), как у глухого человека.

Царь, а я превратился в раба;

Как безумец, мои спутники жестоко обращаются со мной.

Пошли мне помощь из ямы, вырытой (для меня)!.

Днем — глубокие вздохи, ночью — рыдания;

Месяц плачет, год бедствует.

Далее он рассказывает о том, каким благочестивым человеком он всегда был, и это последний человек в мире, которого должна была постигнуть столь жестокая участь:

Как будто я не всегда откладывал порцию для бога,

И не обращался к богине во время трапезы,

Если бы я не склонил лицо и не принес дань;

Как будто я тот, в чьих устах нет молитвы и прошения!.

Я учил свою страну охранять имя бога;

Чтобы почтить имя богини, я приучил свой народ….

Я думал, что такие вещи угодны богу.

Страдая от болезни, несмотря на всю эту формальную набожность, он размышляет о невозможности понять богов и о неопределенности человеческих дел.

Кто может постичь волю богов на небесах?

Замысел бога полон тайн — кто может его понять?.

Тот, кто был жив вчера, сегодня мертв;

В одно мгновение он впал в печаль; внезапно он был раздавлен.

На мгновение он поет и играет;

В мгновение ока он застонал, как скорбящий….

Словно сеть, беда накрыла меня.

Мои глаза смотрят, но не видят;

Мои уши открыты, но они не слышат.

На мои гениталии обрушилось загрязнение,

И он поразил железы в моем кишечнике….

Со смертью темнеет все мое тело.

Весь день преследователь преследует меня;

Ночью он не дает мне перевести дух ни на минуту.

Мои конечности расчленены, они маршируют в унисон.

В своем навозе я провожу ночь, как бык;

Как овца, я смешиваю свои экскременты.

Как и Иов, он совершает еще один акт веры:

Но я знаю день прекращения слез моих,

День благодати духов-покровителей; тогда божество будет милостиво.163

В конце концов все заканчивается благополучно. Появляется дух и исцеляет все недуги Таби; сильная буря изгоняет всех демонов болезни из его тела. Он восхваляет Мардука, приносит богатые жертвы и призывает всех никогда не отчаиваться в богах.*

Как от этой книги до Книги Иова всего один шаг, так и в поздней вавилонской литературе мы находим безошибочные предчувствия Екклесиаста. В эпосе о Гильгамеше богиня Сабиту советует герою отказаться от стремления к жизни после смерти и есть, пить и веселиться на земле.

О Гильгамеш, почему ты бежишь во все стороны?

Жизнь, которую вы ищете, вы не найдете.

Когда боги создали человечество, они определили для него смерть;

Жизнь они держали в своих руках.

Ты, о Гильгамеш, наполни свой живот;

День и ночь веселись;…

День и ночь будьте радостны и довольны!

Одежда твоя да будет чиста,

Омой голову свою; умойся водой!

Обрати внимание на малыша, который держит тебя за руку;

Наслаждайся женой на лоне твоем.165*

В другой табличке мы слышим более горькую ноту, завершающуюся атеизмом и богохульством. Губарру, вавилонский Алкивиад, скептически допрашивает старца:

О мудрейший, о обладатель разума, пусть стонет твое сердце!

Сердце Бога простирается до самых глубин небес.

Мудрость трудна, и люди не понимают ее.

На что старик отвечает запретом Амоса и Исайи:

Будь внимателен, мой друг, и пойми мою мысль.

Люди превозносят работу великого человека, который искусен в убийстве.

Они унижают бедного человека, который не совершил никакого греха.

Они оправдывают нечестивца, чья вина очень велика.

Они отгоняют праведника, ищущего волю Божью.

Они позволяют сильным отнимать еду у бедных;

Они укрепляют могущественных людей;

Они уничтожают слабого, богатый прогоняет его.

Он советует Губарру исполнить волю богов. Но Губарру не хочет иметь ничего общего ни с богами, ни со жрецами, которые всегда на стороне самых больших состояний:

Они без конца предлагают ложь и неправду.

Они благородными словами говорят о том, что выгодно богатому человеку.

Его богатство уменьшилось? Они приходят ему на помощь.

Они обращаются со слабым человеком, как с вором,

Они уничтожают его в трепете, они гасят его, как пламя.166

Не стоит преувеличивать распространенность подобных настроений в Вавилоне; несомненно, люди с любовью слушали своих жрецов и толпились в храмах, чтобы снискать благосклонность богов. Удивительно, что они так долго хранили верность религии, которая давала им так мало утешения. Жрецы говорили, что ничего нельзя узнать, кроме как через божественное откровение, а оно приходило только через жрецов. В последней главе этого откровения рассказывалось, как душа умершего, будь то хорошая или плохая, спускается в Аралу, или Аид, чтобы провести там вечность во тьме и страданиях. Стоит ли удивляться, что Вавилон предался веселью, а Навуходоносор, имея все, ничего не понимая, всего боясь, сошел с ума?

X. ЭПИТАП

Предание и Книга Даниила, не подтвержденные ни одним известным нам документом, рассказывают, как Навуходоносор после долгого царствования, сопровождавшегося непрерывными победами и процветанием, после того как он украсил свой город дорогами и дворцами и воздвиг пятьдесят четыре храма богам, впал в странное безумие, возомнил себя зверем, ходил на четвереньках и ел траву.167 На четыре года его имя исчезает из истории и государственных записей Вавилонии;168 На мгновение оно вновь появляется, а затем, в 562 году до н. э., он уходит из жизни.

Через тридцать лет после его смерти империя распалась на части. Набонид, занимавший трон семнадцать лет, предпочел археологию государственному управлению и посвятил себя раскопкам древностей Шумерии, в то время как его собственное царство приходило в упадок.169 Армия пришла в упадок; деловые люди забыли о любви к родине в возвышенном интернационализме финансов; народ, занятый торговлей и развлечениями, разучился военному искусству. Жрецы все больше и больше узурпировали царскую власть и пополняли свои сокровищницы богатствами, которые искушали вторжениями и завоеваниями. Когда Кир и его дисциплинированные персы стояли у ворот, вавилонские антиклерикалы сговорились открыть перед ним город и приветствовали его просвещенное господство.170 В течение двух столетий Персия правила Вавилонией как частью величайшей империи, которую еще знала история. Затем пришел буйный Александр, захватил непоколебимую столицу, покорил весь Ближний Восток и упился до смерти во дворце Навуходоносора.171

Цивилизация Вавилонии не была столь плодотворной для человечества, как египетская, не была столь разнообразной и глубокой, как индийская, не была столь тонкой и зрелой, как китайская. И все же именно из Вавилонии пришли те увлекательные легенды, которые благодаря литературному мастерству евреев стали неотъемлемой частью религиозных преданий Европы; именно из Вавилонии, а не из Египта, бродячие греки принесли в свои города-государства, а затем в Рим и к нам, основы математики, астрономии, медицины, грамматики, лексикографии, археологии, истории и философии. Греческие названия металлов и созвездий, весов и мер, музыкальных инструментов и многих лекарств — это переводы, иногда просто транслитерации, вавилонских названий.172 Если греческая архитектура черпала свои формы и вдохновение из Египта и Крита, то вавилонская архитектура через зиккурат привела к башням мусульманских мечетей, шпилям и кампанилам средневекового искусства и стилю «откат» современной архитектуры в Америке. Законы Хаммурапи стали для всех древних обществ наследием, сравнимым с тем, что подарил современному миру Рим — порядок и управление. Через завоевание Вавилона Ассирией, присвоение ею культуры древнего города и распространение ее по всей своей обширной империи; через долгое пленение евреев и огромное влияние на них вавилонской жизни и мысли; через персидские и греческие завоевания, открывшие с небывалой полнотой и свободой все пути сообщения и торговли между Вавилоном и растущими городами Ионии, Малой Азии и Греции — через эти и многие другие пути цивилизация Страны между реками перешла в культурное наследие нашей расы. В конце концов, ничто не потеряно; к добру или злу каждое событие приводит навсегда.

ГЛАВА X. Ассирия

I. ХРОНИКИ

Начало — Города-расы — Завоеватели — Сеннахериб и Эсархаддон — «Сарданапал».

В это время в трехстах милях к северу от Вавилона возникла другая цивилизация. Вынужденная вести тяжелую военную жизнь из-за горных племен, постоянно угрожавших ей со всех сторон, она со временем одолела нападавших, завоевала свои материнские города в Эламе, Шумере, Аккаде и Вавилонии, овладела Финикией и Египтом и в течение двух веков жестоко господствовала на Ближнем Востоке. Шумерия была для Вавилонии, а Вавилония для Ассирии тем же, чем Крит был для Греции, а Греция для Рима: первая создала цивилизацию, вторая развила ее до своего расцвета, третья унаследовала ее, мало что добавила к ней, защитила ее и передала как предсмертный дар охватившим ее и победившим варварам. Ведь варварство всегда рядом с цивилизацией, среди нее и под ней, готовое поглотить ее оружием, или массовой миграцией, или бесконтрольным плодородием. Варварство подобно джунглям: оно никогда не признает своего поражения, оно терпеливо ждет веками, чтобы вернуть утраченную территорию.

Новое государство выросло из четырех городов, питаемых водами или притоками Тигра: Ашура, где сейчас находится Калаат-Шергат; Арбелы, где сейчас Ирбиль; Калаха, где сейчас Нимруд; и Ниневии, где сейчас Куюнджик — прямо через реку от маслянистого Мосула. В Ашуре были найдены доисторические обсидиановые чешуйки и ножи, а также черная керамика с геометрическими узорами, которые указывают на центральноазиатское происхождение;1 В Тепе Гавра, недалеко от Ниневии, недавняя экспедиция раскопала город, который его гордые первооткрыватели датируют 3700 годом до н. э., несмотря на множество храмов и гробниц, хорошо вырезанные цилиндрические печати, гребни и украшения, а также самые древние кости, известные истории2-Мысль для реформаторов. Бог Ашшур дал свое имя городу (а в итоге и всей Ассирии); здесь находилась резиденция самых первых царей страны, пока жара пустыни и нападения соседних вавилонян не заставили правителей Ашшура построить вторую столицу в более холодной Ниневии, названной также в честь бога, Нина, ассирийской Иштар. Здесь, в период расцвета Ашшурбанипала, проживало 300 000 человек, и весь западный Восток приезжал, чтобы воздать должное вселенскому царю.

Население представляло собой смесь семитов с цивилизованного юга (Вавилония и Аккадия) с несемитскими племенами с запада (вероятно, хеттского или митаннийского происхождения) и курдскими горцами с Кавказа.3 Свой общий язык и искусство они заимствовали из Шумерии, но позже изменили их до почти неразличимого сходства с языком и искусством Вавилонии.4 Однако обстоятельства не позволяли им предаваться слащавой вавилонской легкости; от начала и до конца они были расой воинов, могучих мускулами и отвагой, изобилующих гордыми волосами и бородой, стоящих прямо, сурово и непоколебимо на своих памятниках, и пересекающих огромными ногами восточно-средиземноморский мир. Их история — это история царей и рабов, войн и завоеваний, кровавых побед и внезапных поражений. Первые цари — некогда простые патесисы, дававшие дань югу, — воспользовались господством касситов в Вавилонии, чтобы утвердить свою независимость; и довольно скоро один из них украсил себя титулом, который должны были носить все монархи Ассирии: «Царь вселенского царствования». Из скучных династий этих забытых властителей появляются некоторые фигуры, чьи деяния освещают развитие их страны.*

Пока Вавилония еще пребывала во мраке касситской эпохи, Шалманесер I подчинил себе маленькие города-государства севера и сделал своей столицей Калах. Но первое великое имя в ассирийской истории — Тиглат-Пилесер I. Он был могучим охотником перед Господом: если верить монархам, он убил 120 львов пешим и 800 — с колесницы.5 Одна из его надписей, написанная писцом, более роялистским, чем сам царь, рассказывает о том, как он охотился не только на зверей, но и на народы: «В своей свирепой доблести я выступил в поход против народа Куммуха, завоевал их города, унес их добычу, их товары и их имущество, не считаясь с ними, и сжег их города огнем, разрушив и опустошив их. Народ Аданша покинул свои горы и обнял мои ноги. Я обложил их налогами».6 Он вел свои армии во все стороны, покорил хеттов, армян и сорок других народов, захватил Вавилон и напугал Египет, послав ему тревожные дары. (На доходы от своих завоеваний он построил храмы ассирийским богам и богиням, которые, как озабоченные дебютантки, не задавали вопросов об источнике его богатства. Затем Вавилон поднял восстание, разгромил его армии, разграбил его храмы и увез его богов в вавилонский плен. Тиглат-Пилесер умер от стыда.7

Его правление стало символом и итогом всей ассирийской истории: смерть и налоги, сначала для соседей Ассирии, затем для нее самой. Ашшурнасирпал II завоевал дюжину мелких государств, привез из войн много добычи, вырезал своей рукой глаза княжеским пленникам, наслаждался своим гаремом и достойно ушел из жизни.8 Шалманесер III довел эти завоевания до Дамаска, вел дорогостоящие сражения, убив в одной схватке 16 000 сирийцев, строил храмы, взимал дань и был свергнут своим сыном в результате жестокой революции.9 Саммурамат правила в качестве царицы-матери три года и дала хрупкую историческую основу (ведь это все, что мы знаем о ней) для греческой легенды о Семирамиде — полубогине-полуцарице, великом полководце, великом инженере и великом государственном деятеле, столь привлекательно описанной Диодором Сицилийским.10 Тиглат-Пилесер III собрал новые армии, отвоевал Армению, захватил Сирию и Вавилонию, сделал вассальными городами Дамаск, Самарию и Вавилон, распространил власть Ассирии от Кавказа до Египта, устал от войны, стал прекрасным администратором, построил множество храмов и дворцов, держал свою империю железной рукой и мирно умер в постели. Саргон II, офицер армии, стал царем в результате наполеоновского переворота, лично возглавлял войска и занимал в каждом сражении самый опасный пост;11 Он победил Элам и Египет, вновь завоевал Вавилонию, получил почести от иудеев, филистимлян и даже кипрских греков, хорошо управлял своей империей, поощрял искусства и литературу, ремесла и торговлю и погиб в победоносной битве, которая сохранила Ассирию от вторжения диких киммерийских полчищ.

Его сын Сеннахериб подавил восстания в отдаленных провинциях, прилегающих к Персидскому заливу, безуспешно атаковал Иерусалим и Египет,* разграбил 89 городов и 820 селений, захватил 7 200 лошадей, 11 000 ослов, 80 000 волов, 800 000 овец и 208 000 пленных;13 Официальный историк, при его жизни, не преуменьшал эти цифры. Затем, раздраженный предрассудками Вавилона в пользу свободы, он осадил его, взял и сжег дотла; почти все жители, молодые и старые, мужчины и женщины, были преданы смерти, так что горы трупов завалили улицы; храмы и дворцы были разграблены до последнего шекеля, а некогда всемогущие боги Вавилона были разрублены на куски или увезены в рабство в Ниневию: Мардук-бог стал прислужником Ашшура. Оставшиеся в живых вавилоняне не пришли к выводу, что Мардука переоценили; они говорили себе — как столетие спустя в том же Вавилоне говорили себе пленные евреи, — что их бог снизошел до поражения, чтобы наказать свой народ. На трофеи своих завоеваний и грабежей Сеннахериб отстроил Ниневию, изменил русла рек, чтобы защитить ее, восстановил пустующие земли с энергией стран, страдающих от избытка сельского хозяйства, и был убит своими сыновьями, благочестиво бормочущими молитвы.14

Другой сын, Эсархаддон, вырвал трон у своих запятнанных кровью братьев, вторгся в Египет, чтобы наказать его за поддержку сирийских восстаний, сделал его ассирийской провинцией, поразил западную Азию своим долгим триумфальным шествием от Мемфиса до Ниневии, таща за собой бесконечную добычу; утвердил Ассирию в беспрецедентном процветании как хозяина всего ближневосточного мира; восхитил Вавилонию, освободив и почтив ее пленных богов и отстроив ее разрушенную столицу; примирил Элам, накормив его страдающий от голода народ в акте международного благодеяния, почти не имеющем аналогов в древнем мире; и умер по пути, подавляя восстание в Египте, после того как дал своей империи самое справедливое и доброе правление за всю ее полуварварскую историю.

Его преемник, Ашшурбанипал (греческий Сарданапал), пожинал плоды посевов Эсархаддона. Во время его долгого правления Ассирия достигла апогея своего богатства и престижа; после него страна, разоренная сорокалетней непрерывной войной, пришла в упадок и истощение и закончила свою карьеру едва ли через десять лет после смерти Ашшурбанипала. Один писец сохранил до нас ежегодные записи об этом царствовании;15 Это унылая и кровавая каша из войны за войной, осады за осадой, голодных городов и истерзанных пленников. Писец представляет самого Ашшурбанипала, сообщающего о разрушении Элама:

На расстоянии одного месяца и двадцати пяти дней похода я опустошил районы Элама. Я рассыпал там соль и терновый кустарник (чтобы повредить почву). Сыновья царей, сестры царей, члены царской семьи Элама, молодые и старые, префекты, губернаторы, рыцари, ремесленники, сколько их было, жители, мужчины и женщины, большие и маленькие, лошади, мулы, ослы, стада и отары, более многочисленные, чем стая саранчи, — я унес их как добычу в Ассирию. Пыль Сузы, Мадакту, Халтемаша и других их городов я унес в Ассирию. За месяц дней я покорил Элам во всей его протяженности. Человеческий голос, шаги отар и стад, радостные крики — я положил конец им на его полях, которые я оставил для ослов, газелей и всякого дикого зверя.16

Отрубленную голову эламского царя принесли Ашшурбанипалу, когда он пировал со своей царицей в дворцовом саду; он водрузил голову на шест посреди гостей, и царское веселье продолжилось; позже голова была закреплена над воротами Ниневии и медленно сгнила. Эламиту Данану, полководцу эламитов, заживо распластали голову, а затем пустили кровь, как ягненку; его брату перерезали горло, а тело разделили на куски, которые разнесли по стране в качестве сувениров.17

Ашшурбанипалу и в голову не приходило, что он и его люди жестоки; эти чистые наказания были хирургической необходимостью в его попытке подавить мятежи и установить дисциплину среди разнородных и неспокойных народов, от Эфиопии до Армении и от Сирии до Медии, которых его предшественники подчинили ассирийскому правлению; он был обязан сохранить это наследие в целости. Он хвастался миром, который установил в своей империи, и порядком, царившим в ее городах; и хвастовство это было не лишено истины. То, что он был не просто завоевателем, опьяненным кровью, он доказал своей щедростью строителя и покровителя литературы и искусств. Подобно римскому правителю, взывающему к грекам, он разослал по всем своим владениям скульпторов и архитекторов, чтобы те проектировали и украшали новые храмы и дворцы; он поручил бесчисленным писцам собрать и переписать для него всех классиков шумерской и вавилонской литературы и собрал эти копии в своей библиотеке в Ниневии, где современная наука обнаружила их почти нетронутыми после двадцати пяти веков, протекших над ними. Как и другой Фредерик, он был столь же тщеславен своими литературными способностями, как и своими победами на войне и в погоне.18 Диодор описывает его как беспутного и бисексуального Нерона,19 но в многочисленных документах, дошедших до нас от этого периода, мало подтверждений этому мнению. От составления литературных табличек Ашшурбанипал с царской уверенностью — вооруженный только ножом и копьем — перешел к рукопашным схваткам со львами; если верить сообщениям современников, он без колебаний возглавлял атаку лично и часто наносил решающий удар собственной рукой.20 Неудивительно, что Байрон был очарован им и соткал из него драму, наполовину легенду, наполовину историю, в которой все богатство и могущество Ассирии достигли своего апогея и разбились о всеобщее разорение и царское отчаяние.

II. АССИРИЙСКОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО

Империализм — Ассирийская война — Боги-призывники — Закон — Деликатесы пенологии — Управление — Насилие восточных монархий

Если мы признаем имперский принцип — что ради распространения закона, безопасности, торговли и мира хорошо, чтобы многие государства были приведены, путем убеждения или силой, под власть одного правительства — тогда мы должны признать за Ассирией право установить в западной Азии порядок и процветание в большей степени, чем когда-либо, насколько нам известно, в этом регионе земли. Правительство Ашшурбанипала, управлявшее Ассирией, Вавилонией, Арменией, Медией, Палестиной, Сирией, Финикией, Шумерией, Эламом и Египтом, было, без сомнения, самой обширной административной организацией, которую когда-либо видели в средиземноморском или ближневосточном мире; только Хаммурапи и Тутмос III приблизились к нему, и только Персия могла сравниться с ним до прихода Александра. В некоторых отношениях это была либеральная империя; ее крупные города сохраняли значительную местную автономию, и каждый народ в ней имел свою собственную религию, закон и правителя при условии своевременной выплаты дани.21 При столь слабой организации каждое ослабление центральной власти неизбежно приводило к восстаниям или, в лучшем случае, к некоторому пренебрежению данью, так что подвластные государства приходилось завоевывать снова и снова. Чтобы избежать этих постоянных восстаний, Тиглат-Пилесер III начал проводить характерную для Ассирии политику депортации завоеванного населения в чужие места, где, смешиваясь с туземцами, оно теряло свое единство и самобытность и имело меньше возможностей для восстания. Однако восстания все же происходили, и Ассирии приходилось постоянно быть готовой к войне.

Поэтому армия была самой важной частью правительства. Ассирия открыто признала, что правительство — это национализация силы, и ее главный вклад в прогресс заключался в военном искусстве. Колесницы, кавалерия, пехота и саперы были организованы в гибкие формирования, осадные механизмы были развиты не хуже, чем у римлян, стратегия и тактика были хорошо изучены.22 В основе тактики лежала идея быстрого передвижения, позволяющего атаковать по частям — старая тайна Наполеона. Обработка железа дошла до того, что воины стали облачаться в доспехи, по жесткости не уступающие средневековому рыцарю; даже лучники и пикинеры носили медные или железные шлемы, набедренные повязки, огромные щиты и кожаную юбку, покрытую металлической чешуей. Оружием служили стрелы, копья, тесаки, булавы, дубины, рогатины и боевые топоры. Знать сражалась на колесницах в фургоне битвы, а царь на своей царской колеснице обычно лично возглавлял их; полководцы еще не научились умирать в постели. Ашшурнасирпал ввел использование конницы в качестве вспомогательного средства для колесниц, и это нововведение оказалось решающим во многих сражениях.23 Главным осадным орудием был таран, окованный железом; иногда его подвешивали на веревках к эшафоту и откидывали назад, чтобы придать ему ускорение; иногда его везли вперед на колесах. Осажденные сражались со стен, используя ракеты, факелы, горящую смолу, цепи, предназначенные для запутывания тарана, и газообразные «зловонные горшки» (так их называли), чтобы сбить врага с толку;24 И снова новелла не нова. Захваченный город обычно разграбляли и сжигали дотла, а его территорию намеренно опустошали, уничтожая деревья.25 Верность войск обеспечивалась разделом между ними значительной части добычи; их храбрость обеспечивалась общим правилом Ближнего Востока, согласно которому все пленные на войне могли быть обращены в рабство или убиты. Солдаты получали вознаграждение за каждую отрубленную голову, которую они приносили с поля боя, так что после победы обычно происходило массовое обезглавливание павших врагов.26 Чаще всего пленных, которые за долгую кампанию израсходовали бы много пищи и представляли бы опасность и помеху в тылу, отправляли после битвы; они становились на колени спиной к своим похитителям, которые били их дубинами или отрубали головы тесаками. Писцы подсчитывали количество пленных, взятых и убитых каждым воином, и распределяли добычу; король, если позволяло время, руководил расправой. Знатные люди из числа побежденных получали особое обращение: им отрезали уши, носы, руки и ноги, сбрасывали с высоких башен, обезглавливали их самих и их детей, или сжигали заживо на медленном огне. Похоже, что никто не испытывал сожаления по поводу такой траты человеческих жизней; рождаемость вскоре компенсировала это, а пока она ослабляла давление населения на средства к существованию.27 Возможно, именно благодаря своей репутации милосердия к военнопленным Александр и Цезарь подорвали боевой дух противника и завоевали Средиземноморье.

Помимо армии, главной опорой монарха была церковь, и он щедро оплачивал содержание жрецов. Формальным главой государства по согласованным вымыслам был бог Ашшур; все речи произносились от его имени, все законы были эдиктами его божественной воли, все налоги собирались в его казну, все кампании велись для того, чтобы обеспечить ему (или, иногда, другому божеству) добычу и славу. Сам царь описывался как бог, обычно как воплощение Шамаша, солнца. Религия Ассирии, как и ее язык, наука и искусство, были заимствованы из Шумерии и Вавилонии, время от времени приспосабливаясь к нуждам военного государства.

Адаптация была наиболее заметна в случае с законом, который отличался военной беспощадностью. Наказания варьировались от публичной выставки до принудительных работ, от двадцати до ста ударов плетью, отрезания носа и ушей, кастрации, вырывания языка, выкалывания глаз, импилирования и обезглавливания.28 Законы Саргона II предписывают такие дополнительные наказания, как употребление яда и сожжение сына или дочери преступника живьем на алтаре бога;29 Но нет никаких свидетельств того, что эти законы исполнялись в последнее тысячелетие до нашей эры. Прелюбодеяние, изнасилование и некоторые виды воровства считались смертными преступлениями.30 Иногда применялся суд по принципу ордалии: обвиняемого, иногда связанного в кандалах, бросали в реку, и его вина оставалась на усмотрение воды. В целом ассирийское право было менее светским и более примитивным, чем вавилонский кодекс Хаммурапи, который, очевидно, предшествовал ему по времени.*

Местное управление, первоначально осуществлявшееся феодальными баронами, со временем перешло в руки провинциальных префектов или губернаторов, назначаемых королем; эта форма имперского управления была заимствована Персией, а из Персии перешла в Рим. Префекты должны были собирать налоги, организовывать корветы для работ, которые, как ирригация, не могли быть оставлены на усмотрение личной инициативы; и, прежде всего, собирать полки и вести их в царские походы. Тем временем королевские шпионы (или, как мы должны сказать, «офицеры разведки») следили за этими префектами и их помощниками и сообщали королю о состоянии нации.

В целом, ассирийское правительство было в первую очередь инструментом войны. Ведь война зачастую была выгоднее мира; она укрепляла дисциплину, усиливала патриотизм, укрепляла царскую власть и приносила обильную добычу и рабов для обогащения и обслуживания столицы. Поэтому история Ассирии в основном представляет собой картину разграбленных городов и опустошенных деревень и полей. Когда Ашшурбанипал подавил восстание своего брата Шамаш-шум-укина и после долгой и ожесточенной осады захватил Вавилон,

Город представлял собой ужасное зрелище и потряс даже ассирийцев. Большинство многочисленных жертв моровой язвы и голода валялись на улицах и площадях, становясь добычей собак и свиней; те из жителей и солдат, кто был сравнительно силен, попытались бежать в деревню, и остались только те, у кого не хватило сил утащить себя за стены. Ашшурбанипал преследовал беглецов и, схватив почти всех, обрушил на них всю ярость своей мести. Он приказал вырвать языки у солдат, а затем забить их до смерти дубинками. Он расправился с простым народом на глазах у огромных крылатых быков, которые уже были свидетелями подобной расправы за полвека до этого при его деде Сеннахерибе. Трупы жертв долго оставались непогребенными, становясь добычей всех нечистых зверей и птиц.32

Слабость восточных монархий была связана с этим пристрастием к насилию. Не только подвластные провинции неоднократно восставали, но и внутри самого королевского дворца или семьи насилие снова и снова пыталось расстроить то, что было создано и поддерживалось насилием. Почти в конце каждого царствования вспыхивали волнения по поводу престолонаследия; стареющий монарх видел, что вокруг него формируются заговоры, и в нескольких случаях его торопили с кончиной, убивая. Народы Ближнего Востока предпочитали жестокие восстания коррумпированным выборам, и их формой отзыва было убийство. Некоторые из этих войн, несомненно, были неизбежны: варвары рыскали по всем границам, и при одном слабом правлении скифы, киммерийцы или какая-нибудь другая орда обрушивались на богатства ассирийских городов. Возможно, мы преувеличиваем частоту войн и насилия в этих восточных государствах из-за того, что древние памятники и современные летописцы сохранили драматическую летопись сражений и проигнорировали мирные победы. Историки были предвзяты к кровопролитию; они находили его или думали, что их читатели найдут его более интересным, чем спокойные достижения разума. Мы считаем, что сегодня войны случаются реже, потому что осознаем спокойные интервалы мира, в то время как история, кажется, знает только лихорадочные кризисы войны.

III. ЖИЗНЬ АССИРИИ

Промышленность и торговля — Брак и мораль — Религия и наука — Письма и библиотеки — Ассирийский идеал джентльмена

Экономическая жизнь Ассирии не сильно отличалась от жизни Вавилонии, ведь во многих отношениях эти две страны были просто севером и югом одной цивилизации. Южное царство было более торговым, северное — более сельскохозяйственным; богатые вавилоняне обычно были купцами, богатые ассирийцы чаще всего были помещиками, активно управлявшими большими поместьями и с римским презрением смотревшими на людей, которые зарабатывали на жизнь тем, что покупали дешево и продавали дорого.33 Тем не менее, те же реки заливали и питали землю, тот же метод гребней и каналов контролировал разлив, те же шадуфы поднимали воду из все более глубоких русел на поля, засеянные той же пшеницей и ячменем, просом и кунжутом.* Те же отрасли промышленности поддерживали жизнь городов; та же система мер и весов управляла обменом товаров; и хотя Ниневия и столицы ее сестер находились слишком далеко на севере, чтобы стать великими центрами торговли, богатства, принесенные им ассирийскими государями, наполнили их ремеслами и торговлей. Металлы добывались или импортировались в новом изобилии, и к 700 г. до н. э. железо заменило бронзу в качестве основного металла для промышленности и вооружения.35 Металл отливали, стекло выдували, ткани красили,† глиняную посуду покрывали эмалью, а дома в Ниневии были оборудованы так же хорошо, как в Европе до начала промышленной революции.36 Во время правления Сеннахериба был построен акведук, который доставлял воду в Ниневию с расстояния в тридцать миль; недавно была обнаружена тысяча футов этого акведука,‡ составляют самый древний из известных акведуков. Промышленность и торговля частично финансировались частными банкирами, которые взимали 25 % за кредит. Валютой служили свинец, медь, серебро и золото; около 700 г. до н. э. Сеннахериб отчеканил серебро в полушекелях — один из самых ранних примеров официальной чеканки.37

Люди делились на пять классов: патриции или дворяне; ремесленники или мастера, объединенные в гильдии и включающие как профессии, так и ремесла; неквалифицированные, но свободные рабочие и крестьяне города и деревни; крепостные, привязанные к земле в больших поместьях, на манер средневековой Европы; и рабы, захваченные на войне или прикрепленные за долги, вынужденные объявлять о своем статусе проколотыми ушами и бритой головой и выполняющие большинство рутинной работы повсюду. На барельефе Сеннахериба мы видим надсмотрщика, держащего плеть над рабами, которые длинными параллельными линиями тянут тяжелую статуэтку на деревянных санях.38

Как и все военные государства, Ассирия поощряла высокую рождаемость своим моральным кодексом и законами. Аборт считался смертным преступлением; женщина, у которой случился выкидыш, и даже женщина, умершая при попытке его совершить, должны были быть насажены на кол.39 Хотя женщины достигли значительной власти благодаря браку и интригам, их положение было ниже, чем в Вавилонии. За нанесение ударов мужьям полагались суровые наказания, женам не разрешалось выходить на публику в непокрытом виде, и от них требовалась строгая верность — хотя мужья могли иметь сколько угодно наложниц.40 Проституция воспринималась как неизбежность и регулировалась государством.40a У короля был разнообразный гарем, обитательницы которого были обречены на уединенную жизнь, состоявшую из танцев, пения, ссор, рукоделия и заговоров.41 Муж-рогоносец мог убить своего соперника на месте преступления, и считалось, что он был в своем праве; этот обычай сохранился во многих кодексах. В остальном закон о браке был таким же, как в Вавилонии, за исключением того, что брак часто заключался путем простой покупки, и во многих случаях жена жила в доме своего отца, изредка навещая своего мужа.42

Во всех сферах жизни ассирийцев мы встречаем патриархальную суровость, естественную для народа, жившего завоеваниями и во всех смыслах находившегося на границе варварства. Как римляне после побед забирали тысячи пленников в пожизненное рабство, а других тащили в Цирк Максимус на растерзание голодным животным, так и ассирийцы, казалось, находили удовлетворение — или необходимое воспитание для своих сыновей — в пытках пленников, ослеплении детей на глазах родителей, сжигании мужчин заживо, поджаривании их в печах, заковывании в клетки на потеху публике, а затем отправляли выживших на казнь.43 Ашшурнасирпал рассказывает, как «всех восставших вождей я испепелил, шкурами их покрыл столб, одних посередине замуровал, других на колья насадил, третьих вокруг столба на кольях расставил…. Что касается вождей и царских чиновников, которые восстали, то я отрубил им члены».44 Ашшурбанипал хвалится тем, что «три тысячи пленников я сжег огнем, не оставив в живых ни одного из них, чтобы они служили заложниками».45 Другая его надпись гласит: «Эти воины, которые согрешили против Ашшура и замышляли зло против меня… из их враждебных уст я вырвал их языки, и я настиг их гибель. Что касается остальных, оставшихся в живых, то я принес их в погребальную жертву;…их разорванные члены я отдал собакам, свиньям и волкам. Совершив эти деяния, я обрадовал сердце великих богов».46 Другой монарх поручает своим ремесленникам выгравировать на кирпичах такие требования к восхищению потомков: «Мои боевые колесницы сокрушают людей и зверей…. Монументы, которые я воздвигаю, сделаны из человеческих трупов, у которых я отрезал голову и конечности. Я отрубаю руки всем, кого захватываю живыми».47 На рельефах в Ниневии изображены люди, которых закалывают, отсекают или вырывают им языки; на одном из них царь выкалывает глаза пленникам копьем, а их головы удерживает на месте веревкой, пропущенной через губы.48 Читая такие страницы, мы примиряемся с собственной посредственностью.

Религия, очевидно, ничего не делала, чтобы смягчить эту склонность к жестокости и насилию. Она имела меньшее влияние на правительство, чем в Вавилонии, и исходила из потребностей и вкусов царей. Ашшур, национальное божество, был солнечным богом, воинственным и беспощадным к своим врагам; его народ верил, что он получает божественное удовлетворение от казни пленников перед его святилищем.49 Важнейшей функцией ассирийской религии было воспитание в будущем гражданине патриотической покорности и обучение его искусству выбивать милости у богов с помощью магии и жертвоприношений. Единственные религиозные тексты, дошедшие до нас из Ассирии, — это экзорцизмы и предзнаменования. До нас дошли длинные списки предзнаменований, в которых указываются неизбежные результаты всевозможных событий и предписываются методы их избежания.50 Мир представлялся переполненным демонами, которых нужно было отгонять с помощью амулетов, подвешенных на шею, или долгих и тщательных заклинаний.

В такой атмосфере единственной наукой, которая процветала, была военная. Ассирийская медицина была просто вавилонской медициной; ассирийская астрономия была просто вавилонской астрологией — звезды изучались в основном с целью гадания.51 Мы не находим никаких свидетельств философских спекуляций, никаких светских попыток объяснить мир. Ассирийские филологи составляли списки растений, вероятно, для использования в медицине, и тем самым внесли умеренный вклад в становление ботаники; другие писцы составляли списки почти всех предметов, которые они находили под солнцем, и их попытки классифицировать эти предметы внесли небольшой вклад в естественные науки греков. Из этих списков наш язык, как правило, через греков, взял такие слова, как ангар, гипс, верблюд, цоколь, сикль, роза, аммиак, яшма, тростник, вишня, лауданум, нафта, кунжут, иссоп и мирра.52

Таблички с записями деяний царей, хотя и отличаются тем, что они одновременно кровавы и скучны, должны быть удостоены чести быть одной из самых древних сохранившихся форм историографии. В ранние годы они были простыми хрониками, регистрирующими царские победы и не допускающими поражений; в более поздние времена они стали приукрашенными и литературными отчетами о важных событиях царствования. Самым ярким титулом Ассирии на место в истории цивилизации были ее библиотеки. В библиотеке Ашшурбанипала хранилось 30 000 глиняных табличек, классифицированных и каталогизированных, каждая из которых имела легко идентифицируемую метку. На многих из них стояла царская закладка: «Кто унесет эту скрижаль… пусть Ашшур и Белит свергнут его в гневе… и истребят его имя и потомство из этой земли».53 Большое количество табличек — это копии недатированных более древних произведений, ранние формы которых постоянно обнаруживаются; целью библиотеки Ашшурбанипала было сохранить литературу Вавилонии от забвения. Но лишь небольшое количество табличек можно отнести к литературе; большинство из них — это официальные записи, астрологические и авгуровские наблюдения, оракулы, медицинские рецепты и отчеты, экзорцизм, гимны, молитвы и генеалогии царей и богов.54 Среди наименее скучных табличек — две, в которых Ашшурбанипал с причудливой настойчивостью признается в своем скандальном пристрастии к книгам и знаниям:

Я, Ашшурбанипал, постиг мудрость Набу,* Я постиг все искусства письменности. Я научился стрелять из лука, ездить на лошадях и колесницах и держать поводья…. Мардук, мудрейший из богов, преподнес мне в дар информацию и понимание. Энурт и Нергал сделали меня мужественным и сильным, обладающим несравненной силой. Я постиг ремесло мудрого Адапы, скрытые тайны всех писцовых искусств; в небесных и земных зданиях я читал и размышлял; на собраниях клерков я присутствовал; я наблюдал за знамениями, объяснял небеса с учеными жрецами, произносил сложные умножения и деления, которые не сразу становятся очевидными. Красивые письмена на шумерском языке, которые неясны, на аккадском языке, которые трудно запомнить, я с радостью повторял. Я садился на жеребят, ездил на них с благоразумием, чтобы они не были буйными; я натягивал лук, пускал стрелу, знак воина. Я метнул дрожащие копья, как короткие копья. Я держал поводья, как возница…. Я руководил плетением тростниковых щитов и нагрудных пластин, как первопроходец. У меня была та выучка, которой обладают все клерки любого рода, когда приходит время их зрелости. В то же время я научился тому, что приличествует светлости, и пошел своим королевским путем.55

IV. АССИРИЙСКОЕ ИСКУССТВО

Малое искусство — Барельеф — Статуя — Строительство — Страница из «Сарданапала»

Наконец, в области искусства Ассирия сравнялась со своей предшественницей Вавилонией, а в барельефах превзошла ее. Подстегиваемые притоком богатства в Ашшур, Калах и Ниневию, художники и ремесленники начали производить для вельмож и их дам, для царей и дворцов, для жрецов и храмов драгоценности всех видов, литой металл, искусно выполненный и тонко обработанный, как на больших воротах в Балавате, и роскошную мебель из богатой резьбы и дорогих пород дерева, укрепленную металлом и инкрустированную золотом, серебром, бронзой или драгоценными камнями.56 Гончарное дело было развито слабо, а музыка, как и многое другое, была всего лишь импортирована из Вавилона; но темперная живопись яркими красками под тонкой глазурью стала одним из характерных искусств Ассирии, от которой она перешла к своему совершенству в Персии. Живопись, как и всегда на древнем Востоке, была второстепенным и зависимым искусством.

Во времена расцвета Саргона II, Сеннахериба, Эсархаддона и Ашшурбанипала, а также, вероятно, благодаря их щедрому покровительству, искусство барельефа создавало новые шедевры для Британского музея. Один из лучших образцов, однако, датируется Ашшурнасирпалом II; на нем изображен в целомудренном алебастре добрый бог Мардук, побеждающий злого бога хаоса Тиамат.57 Человеческие фигуры на ассирийских рельефах жесткие, грубые и все одинаковые, как будто некая идеальная модель настояла на том, чтобы ее вечно воспроизводить; у всех мужчин одинаковые массивные головы, одинаковая щетка усов, одинаковые тучные животы, одинаковые невидимые шеи; даже боги — это те же ассирийцы в очень легкой маскировке. Лишь иногда человеческие фигуры обретают жизненную силу, как, например, в алебастровом рельефе, изображающем духов в поклонении перед пальмовым деревом,58 и прекрасной известняковой стеле Шамси-Адада VII, найденной в Калахе.59 Обычно нас волнуют рельефы с животными: никогда раньше или позже резьба не изображала животных так удачно. На панелях монотонно повторяются сцены войны и охоты, но глаз не устает от их энергичности, текучести движений и простой прямоты линий. Как будто художник, которому было запрещено изображать своих хозяев реалистично или индивидуально, отдал все свое знание и мастерство животным; он изображает их в изобилии — львов, лошадей, ослов, козлов, собак, оленей, птиц, кузнечиков — и во всех позах, кроме покоя; слишком часто он показывает их в предсмертной агонии; но даже тогда они являются центром и жизнью его картины и его искусства. Величественные кони Саргона II на рельефах в Хорсабаде;60 раненая львица из дворца Сеннахериба в Ниневии;61 умирающий лев в алебастре из дворца Ашшурбанипала;62 охоты на львов Ашшурнасирпала II и Ашшурбанипала;63 покоящаяся львица,64 и лев, выпущенный из ловушки;65 фрагмент, на котором лев и его товарищ греются в тени деревьев66-это одни из самых лучших мировых шедевров в этом виде искусства. Изображение природных объектов на рельефах S стилизовано и грубо; формы тяжелы, очертания тверды, мускулы преувеличены; и нет никакой другой попытки перспективы (кроме размещения дальнего в верхней половине картины, в том же масштабе, что и передний план, представленный ниже). Однако постепенно гильдия скульпторов при Сеннахерибе научилась компенсировать эти недостатки смелым реалистичным изображением, технической отделкой и, прежде всего, живым восприятием действия, которые в области скульптуры животных никогда не были превзойдены. Барельеф был для ассирийцев тем же, чем скульптура была для греков, или живопись для итальянцев эпохи Возрождения — любимым искусством, уникально выражающим национальный идеал формы и характера.

Мы не можем сказать столько же об ассирийской скульптуре. Резчики Ниневии и Калаха, похоже, предпочитали рельеф круглым работам; из руин до нас дошло очень мало полноценной скульптуры, и ни одна из них не отличается высоким качеством. Животные полны силы и величия, как будто осознают не только физическое, но и моральное превосходство над человеком, как, например, быки, охранявшие ворота в Хорсабаде;67 человеческие или божественные фигуры примитивно грубы и тяжелы, украшены, но не выделяются, возвышаются, но мертвы. Исключение можно сделать лишь для массивной статуи Ашшурнасирпала II, хранящейся сейчас в Британском музее; сквозь все ее тяжелые линии проглядывает человек, до дюйма похожий на царя: крепко схваченный царский скипетр, толстые губы, полные решимости, глаза жестокие и настороженные, быкоподобная шея, сулящая смерть врагам и фальсификаторам налоговых отчетов, и две гигантские ступни, упирающиеся в спину всего мира.

Мы не должны слишком серьезно относиться к нашим суждениям об этой скульптуре; вполне вероятно, что ассирийцы боготворили узловатые мышцы и короткие шеи и с воинственным презрением смотрели бы на нашу почти женскую стройность или гладкую, сладострастную грацию Праксителевского Гермеса и Аполлона Бельведерского. Что касается ассирийской архитектуры, то как мы можем оценить ее совершенство, если от нее не осталось ничего, кроме руин, почти сравнявшихся с песком и служащих главным образом крючком, на который отважные археологи могут навешивать свои фантазийные «реставрации»? Как и вавилонская, и недавняя американская архитектура, ассирийская стремилась не к красоте, а к величию, и добивалась его с помощью массового дизайна. Следуя традициям месопотамского искусства, ассирийская архитектура приняла в качестве основного материала кирпич, но пошла своим путем, более щедро облицовывая его камнем. Она унаследовала арку и свод с юга, развила их и провела некоторые эксперименты с колоннами, которые привели к появлению кариатид и объемных «ионических» капителей у персов и греков.68 Дворцы занимали огромные площади и были разумно ограничены двумя или тремя этажами в высоту;69 Как правило, они представляли собой ряд залов и покоев, окружавших тихий и тенистый двор. Порталы королевских резиденций охранялись чудовищными каменными животными, вестибюль был украшен историческими рельефами и статуями, полы были вымощены алебастровыми плитами, стены были увешаны дорогими гобеленами или обшиты панелями из ценных пород дерева и окаймлены изящной лепниной; крыши были укреплены массивными балками, иногда покрытыми листами серебра или золота, а потолки часто были расписаны изображениями природных пейзажей.70

Шесть самых могучих воинов Ассирии были и ее величайшими строителями. Тиглат-Пилесер I отстроил в камне храмы Ашшура, а об одном из них оставил запись, что он «сделал его внутренность блестящей, как небесный свод, украсил его стены, как блеск восходящих звезд, и сделал его превосходным с сияющей яркостью».71 Поздние императоры щедро жертвовали на храмы, но, подобно Соломону, предпочитали свои дворцы. Ашшурнасирпал II построил в Калахе огромное здание из облицовочного кирпича, украшенное рельефами, восхваляющими благочестие и войну. Неподалеку, в Балавате, Рассам обнаружил руины другого строения, из которого он извлек двое бронзовых ворот великолепной работы.72 В память о себе Саргон II возвел просторный дворец в Дур-Шаррукине (форт Саргона на месте современного Хорсабада); его ворота были украшены крылатыми быками, стены — рельефами и блестящей плиткой, обширные комнаты — изысканной резной мебелью, украшенной внушительными скульптурами. С каждой победой Саргон привозил все больше рабов для работы над этим сооружением и все больше мрамора, лазурита, бронзы, серебра и золота для его украшения. Вокруг него он поставил группу храмов, а в задней части воздвиг богу семиэтажный зиккурат, увенчанный серебром и золотом. Сеннахериб возвел в Ниневии царский дворец, названный «Несравненным», превосходящий по размерам все другие дворцы древности;73 Стены и полы его сверкали драгоценными металлами, деревом и камнями, изразцы соперничали в блеске со светилами дня и ночи; металлурги отливали для него гигантских львов и быков из меди, скульпторы высекали для него крылатых быков из известняка и алебастра, а стены украшали пасторальными симфониями в барельефах. Эсархаддон продолжил восстановление и расширение Ниневии и превзошел всех своих предшественников в величии своих сооружений и роскоши их оснащения; десятки провинций снабжали его материалами и людьми; новые идеи колонн и украшений пришли к нему во время его пребывания в Египте; и когда, наконец, его дворцы и храмы были завершены, они были наполнены художественной добычей и концепциями всего ближневосточного мира.74

Худшим комментарием к ассирийской архитектуре является тот факт, что через шестьдесят лет после того, как Эсархаддон закончил строительство своего дворца, он превратился в руины.75 Ашшурбанипал рассказывает нам, как он его отстроил; по мере того как мы читаем его надпись, века исчезают, и мы тускло видим сердце царя:

В то время гарем, покои дворца… который Сеннахериб, мой дед, построил для своего царского жилища, состарился от радости и веселья, и стены его пали. Я, Ашшурбанипал, великий царь, могущественный царь, царь мира, царь Ассирии… потому что я вырос в том гареме, и Ашшур, Син, Шамаш, Рамман, Бел, Набу, Иштар… Ниниб, Нергал и Нуску хранили меня в нем как наследного принца, оказывали мне свою добрую защиту и покровительство в процветании… и постоянно посылали мне туда радостные вести о победе над моими врагами; и потому что сны мои на ложе ночью были приятны, а утром мои фантазии были ярки… Я снес его развалины; чтобы расширить его территорию, я снес его весь. Я воздвиг здание, площадь которого составляла пятьдесят тибков. Я возвел террасу; но я боялся перед святынями великих богов, моих господ, и не стал поднимать это сооружение очень высоко. В хороший месяц, в благоприятный день, я заложил на той террасе фундамент и выложил кирпичную кладку. Я вылил вино из кунжута и вино из винограда в его подвал и вылил их также на его глинобитную стену. Для строительства этого гарема жители моей земли таскали туда кирпичи в повозках из Элама, которые я увез как добычу по велению богов. Я заставил царей Аравии, которые нарушили договор со мной и которых я захватил живыми в бою своими руками, нести корзины и носить шапки рабочих, чтобы построить тот гарем. Они проводили свои дни в лепке его кирпичей и выполняли для него подневольную работу под музыку. С радостью и ликованием я построил его от фундамента до крыши. Я сделал в нем больше места, чем прежде, и сделал работу на нем великолепной. Я положил на него длинные балки из кедра, который растет на Сираре и Ливане. Двери из дерева лиару, запах которого приятен, я покрыл медной оболочкой и повесил их в дверных проемах. Я насадил вокруг него рощу из всякого дерева и… плодов всякого рода. Я закончил работу по его строительству, принес великолепные жертвы богам, моим господам, посвятил его с радостью и ликованием и вошел в него под великолепным балдахином.76

V. АССИРИЯ ПРОХОДИТ

Последние дни царя — Источники упадка Ассирии — Падение Ниневии

Тем не менее «великий царь, могущественный царь, царь мира, царь Ассирии» в старости жаловался на несчастья, выпавшие на его долю. Последняя скрижаль, завещанная нам его клином, вновь поднимает вопросы Екклесиаста и Иова:

Я поступал хорошо по отношению к Богу и людям, к мертвым и живым. Почему же болезни и несчастья постигли меня? Я не могу избавиться от распрей в моей стране и раздоров в моей семье; тревожные скандалы постоянно угнетают меня. Болезни души и плоти одолевают меня; с воплями скорби я довожу свои дни до конца. В день городского бога, в день праздника, я несчастен; смерть овладевает мною и несет меня вниз. С плачем и скорбью я стенаю день и ночь, я стону: «Боже! дай даже нечестивцу увидеть свет Твой!»77*

Мы не знаем, как погиб Ашшурбанипал; драматизированная Байроном история о том, что он поджег свой собственный дворец и погиб в пламени, опирается на авторитет любителя чудес Ктесия,79 и может быть просто легендой. В любом случае, его смерть была символом и предзнаменованием: вскоре Ассирия тоже должна была погибнуть, причем по причинам, к которым Ашшурбанипал был причастен. Ведь экономическая жизнеспособность Ассирии слишком поспешно черпалась извне; она зависела от выгодных завоеваний, приносивших богатство и торговлю; в любой момент ей могло прийти конец в результате решительного поражения. Постепенно качества тела и характера, которые помогали делать ассирийские армии непобедимыми, ослабевали от самих побед, которые они одерживали; в каждой победе погибали самые сильные и храбрые, а немощные и осторожные выживали, чтобы умножить свой род; это был дисгенический процесс, который, возможно, способствовал развитию цивилизации, отсеивая более жестокие типы, но подрывал биологическую основу, на которой Ассирия поднялась к власти. Масштабы ее завоеваний ослабили ее; они не только обезлюдили ее поля, чтобы накормить ненасытный Марс, но и привели в Ассирию в качестве пленников миллионы обездоленных пришельцев, которые размножались с плодородием безнадежных, разрушали всякое национальное единство характера и крови и становились все более враждебной и дезинтегрирующей силой в самом окружении завоевателей. Армия все больше пополнялась выходцами из других земель, а полуварварские мародеры преследовали все границы и истощали ресурсы страны в бесконечной обороне ее неестественных рубежей.

Ашшурбанипал умер в 626 году до н. э. Четырнадцать лет спустя армия вавилонян под командованием Набополассара объединилась с армией медяков под командованием Киаксара и ордой скифов с Кавказа и с удивительной легкостью и быстротой захватила цитадели на севере. Ниневия была опустошена так же безжалостно и полностью, как когда-то ее цари опустошили Сузы и Вавилон; город был сожжен, население вырезано или обращено в рабство, а дворец, недавно построенный Ашшурбанипалом, был разграблен и разрушен. Одним ударом Ассирия исчезла из истории. От нее не осталось ничего, кроме определенной тактики и оружия войны, некоторых объемных капителей с полуионическими колоннами и некоторых методов управления провинциями, которые перешли к Персии, Македонии и Риму. Ближний Восток некоторое время помнил ее как безжалостную объединительницу дюжины мелких государств, а евреи мстительно вспоминали Ниневию как «кровавый город, полный лжи и грабежа».80 Через некоторое время все, кроме самых могущественных из великих царей, были забыты, а все их царские дворцы лежали в руинах под дрейфующими песками. Через двести лет после взятия города Десять тысяч человек Ксенофонта прошли по курганам, бывшим Ниневией, и даже не подозревали, что на их месте находилась древняя метрополия, правившая половиной мира. От всех храмов, которыми благочестивые воины Ассирии пытались украсить свою величайшую столицу, не осталось и камня на камне. Даже Ашшур, вечный бог, был мертв.

ГЛАВА XI. Россыпь народов

I. ИНДОЕВРОПЕЙСКИЕ НАРОДЫ

Этническая сцена — митаннийцы-хетты-армяне-скифы-фригийцы — Божественная Мать — лидийцы — Крёз — Кинэдж — Крез, Солон и Кир

Далекому, но проницательному глазу Ближний Восток во времена Навуходоносора показался бы океаном, в котором огромные человеческие стаи двигались в беспорядке, создавая и распадаясь, порабощая и попадая в рабство, поедая и съедая, убивая и убиваемые, бесконечно. Позади и вокруг великих империй — Египта, Вавилонии, Ассирии и Персии — расцветала эта мешанина полукочевых, полуоседлых племен: киммерийцы, киликийцы, каппадокийцы, вифиняне, ашканы, мисийцы, меонийцы, карийцы, ликийцы, памфилийцы, писидийцы, ликаонцы, филистимляне, аморреи, ханаанеи, эдомиты, аммониты, моавитяне и сотня других народов, каждый из которых ощущал себя центром географии и истории и дивился бы невежественному предрассудку историка, который свел бы их к абзацу. На протяжении всей истории Ближнего Востока такие кочевники представляли опасность для более оседлых царств, которые они почти окружали; периодически засухи бросали их на эти более богатые регионы, вызывая необходимость частых войн и вечной готовности к ним.1 Обычно кочевое племя переживало оседлое королевство и в конце концов захватывало его. Мир усеян территориями, где когда-то процветала цивилизация и где снова кочуют кочевники.

В этом бурлящем этническом море сформировались несколько небольших государств, которые, пусть и в качестве проводников, внесли свою лепту в наследие расы. Митаннийцы интересуют нас не как ранние антагонисты Египта на Ближнем Востоке, а как один из первых индоевропейских народов, известных нам в Азии, и как поклоняющиеся богам — Митре, Индре и Варуне, чей переход в Персию и Индию помогает нам проследить движение того, что когда-то так удобно называли «арийской» расой.*

Хетты были одними из самых могущественных и цивилизованных из ранних индоевропейских народов. По всей видимости, они спустились через Босфор, Геллеспонт, Эгейское море или Кавказ и утвердились в качестве правящей военной касты над коренными земледельцами того гористого полуострова к югу от Черного моря, который мы знаем как Малую Азию. К 1800 году до нашей эры они обосновались у истоков Тигра и Евфрата; оттуда они распространили свое оружие и влияние на Сирию и вызвали возмущение могущественного Египта. Мы уже видели, как Рамсес II был вынужден заключить с ними мир и признать хеттского царя равным себе. При Богазе Кеуи† они сделали свою столицу и сосредоточили свою цивилизацию: сначала на железе, которое они добывали в горах, граничащих с Арменией, затем на своде законов, на который сильно повлиял Хаммурапи, и, наконец, на грубом эстетическом чувстве, которое заставляло их высекать огромные и неуклюжие фигуры в круге или на живом камне.‡ Их язык, недавно расшифрованный Гронцни с десяти тысяч глиняных табличек, найденных в Богаз-Кеуи Гуго Винклером, был в основном индоевропейского происхождения; его формы склонения и спряжения очень похожи на латинские и греческие, а некоторые из его простых слов заметно напоминают английские.§ Хетты писали пиктографическим письмом в своей собственной причудливой манере — одна строка слева направо, следующая справа налево и так далее по очереди. Они научились клинописи у вавилонян, научили Крит использовать глиняные таблички для письма и, похоже, достаточно тесно смешались с древними евреями, чтобы передать им свой резко аквильный нос, так что эта гебраистская черта теперь должна считаться строго «арийской».4 Некоторые из сохранившихся табличек представляют собой словари с шумерскими, вавилонскими и хеттскими эквивалентами; другие — административные акты, свидетельствующие о сплоченном военном и монархическом государстве; третьи содержат двести фрагментов свода законов, включая правила ценообразования на товары.5 Хетты исчезли из истории почти так же загадочно, как и вошли в нее; одна за другой их столицы приходили в упадок — возможно, потому, что их великое преимущество, железо, стало одинаково доступным для их конкурентов. Последняя из этих столиц, Кархемиш, пала перед ассирийцами в 717 году до н. э.

К северу от Ассирии находилось сравнительно стабильное государство, известное ассирийцам как Урарту, евреям как Арарат, а в более поздние времена как Армения. На протяжении многих веков, начиная с рассвета летописи и вплоть до установления персидского владычества над всей Западной Азией, армяне сохраняли независимое правление, характерные для них обычаи и искусства. При величайшем царе Аргистисе II (ок. 708 г. до н. э.) они разбогатели, добывая железо и продавая его в Азию и Грецию; достигли высокого уровня благосостояния и комфорта, культуры и нравов; строили большие здания из камня, делали превосходные вазы и статуэтки. Они растеряли свое богатство в дорогостоящих наступательных и оборонительных войнах с Ассирией и перешли под власть персов во времена Кира-вседержителя.

Еще дальше на север, вдоль берегов Черного моря, бродили скифы — орда воинов, наполовину монголов, наполовину европейцев, свирепые бородатые гиганты, жившие в повозках и державшие своих женщин в уединении пурда,6 ездили голыми на диких лошадях, сражались, чтобы жить, и жили, чтобы сражаться, пили кровь своих врагов и использовали скальпы в качестве салфеток,7 ослабили Ассирию постоянными набегами, пронеслись по западной Азии (ок. 630–610 гг. до н. э.), разрушая и убивая все и вся на своем пути, продвинулись до самых городов египетской дельты, внезапно были уничтожены таинственной болезнью, в конце концов были побеждены мидянами и изгнаны обратно в свои северные владения.8* Из этой истории мы улавливаем еще один проблеск варварской глубинки, которая окружала каждое древнее государство.

К концу IX века до н. э. в Малой Азии возникла новая держава, унаследовавшая остатки хеттской цивилизации и ставшая культурным мостом к Лидии и Греции. Легенда, с помощью которой фригийцы пытались объяснить любопытным историкам основание своего царства, символизировала взлет и падение наций. Их первый царь, Гордий, был простым крестьянином, единственным наследством которого была пара волов;* Следующий царь, его сын Мидас, был расточителем, ослабившим государство своей жадностью и расточительностью, которые потомки запечатлели в легенде о его мольбе к богам, что он может превратить в золото все, что угодно, лишь прикоснувшись к нему. Мольба была услышана настолько хорошо, что все, к чему прикасался Мидас, превращалось в золото, даже пища, которую он подносил к губам; он был на грани голодной смерти, когда боги позволили ему очиститься от проклятия, искупавшись в реке Пактолус, которая с тех пор не дает золотых зерен.

Фригийцы проникли в Азию из Европы, построили столицу в Ансире и некоторое время соперничали с Ассирией и Египтом за господство на Ближнем Востоке. Они приняли туземную богиню-мать Ма, переименовали ее в Кибелу от гор (кибела), в которых она обитала, и поклонялись ей как великому духу необработанной земли, олицетворению всех репродуктивных энергий природы. Они переняли у аборигенов обычай служить богине через священную проституцию и приняли в свои мифы историю о том, как Кибела влюбилась в молодого бога Атиса,† и заставила его обессилить себя в ее честь; поэтому жрецы Великой Матери приносили ей в жертву свою мужественность, когда поступали на службу в ее храмы.11 Эти варварские легенды поразили воображение греков и прочно вошли в их мифологию и литературу. Римляне официально приняли Кибелу в свою религию, а некоторые оргиастические обряды, которыми отмечены римские карнавалы, были заимствованы из диких ритуалов, которыми фригийцы ежегодно отмечали смерть и воскрешение красавца Атиса.12

Возвышение Фригии в Малой Азии закончилось с возникновением нового Лидийского царства. Царь Гигес основал его со столицей в Сардах; Аляттес за долгое сорокадевятилетнее правление вознес его к процветанию и могуществу; Крез (570–546 гг. до н. э.) унаследовал и насладился им, расширил его путем завоевания, включив почти всю Малую Азию, а затем сдал его Персии. Щедрыми взятками местным политикам он привел одно за другим мелкие государства, окружавшие его, в подчинение Лидии, а благочестивыми и беспрецедентными гекатомбами местным божествам умиротворил эти подвластные народы и убедил их в том, что он — любимец их богов. Далее Крёс отличился тем, что выпустил золотые и серебряные монеты восхитительного дизайна, отчеканенные и гарантированные государством по номинальной стоимости; и хотя они не были, как долгое время считалось, первыми официальными монетами в истории, а тем более изобретением монетного дела,* тем не менее они подали пример, стимулировавший торговлю во всем средиземноморском мире. На протяжении многих веков люди использовали различные металлы в качестве стандартов стоимости и обмена; но медь, бронза, железо, серебро или золото в большинстве стран измерялись весом или другими способами при каждой сделке. Замена таких громоздких жетонов национальной валютой не была маленьким улучшением; ускорив перемещение товаров от тех, кто мог их производить, к тем, кто наиболее эффективно их требовал, она увеличила богатство мира и подготовила меркантильные цивилизации, такие как Иония и Греция, в которых доходы от торговли должны были финансировать достижения литературы и искусства.

От лидийской литературы ничего не осталось; не сохранилось и ни одного образца драгоценных ваз из золота, железа и серебра, которые Крёс принес в дар покоренным богам. Вазы, найденные в лидийских гробницах и хранящиеся сейчас в Лувре, показывают, как художественное лидерство Египта и Вавилонии уступало в Лидии времен Крёза растущему влиянию Греции; их изысканность исполнения соперничает с верностью природе. Когда Геродот посетил Лидию, он нашел ее обычаи почти неотличимыми от обычаев своих соотечественников-греков; все, что их разделяло, рассказывает он, это способ, которым дочери простых людей зарабатывали себе на приданое — проституцией.13

Тот же великий сплетник является нашим главным авторитетом для драматической истории падения Креза. Геродот рассказывает, как Крез продемонстрировал свои богатства Солону, а затем спросил его, кого он считает самым счастливым из людей. Солон, назвав трех человек, которые все были мертвы, отказался назвать Креза счастливым, сославшись на то, что неизвестно, какие несчастья принесет ему утро. Крез посчитал великого законодателя глупцом, обратился к заговору против Персии и неожиданно обнаружил у своих ворот войска Кира. По словам того же историка, персы победили благодаря превосходному запаху своих верблюдов, которого не могли вынести лошади лидийской кавалерии; лошади бежали, лидийцы были разбиты, а Сарды пали. Крез, согласно древней традиции, приготовил большой погребальный костер, занял на нем свое место вместе с женами, дочерьми и самыми благородными юношами из числа оставшихся в живых граждан и приказал евнухам сжечь себя и их до смерти. В последние минуты жизни он вспоминал слова Солона, оплакивал собственную слепоту и упрекал богов, которые забрали все его гекатомбы и заплатили ему гибелью. Кир, если следовать Геродоту,14 сжалился над ним, приказал погасить пламя, взял Крёза с собой в Персию и сделал его одним из своих самых доверенных советников.

II. СЕМИТСКИЕ НАРОДЫ

Древность арабов-финикийцев — их мировая торговля — их кругосветное путешествие по Африке — колонии — Тир и Сидон — божества — распространение алфавита — Сирия — Астарта — смерть и воскресение Адони — жертвоприношение детей

Если попытаться смягчить путаницу языков на Ближнем Востоке, выделив северные народы региона как в основном индоевропейские, а центральные и южные, от Ассирии до Аравии, как семитские,* мы должны помнить, что реальность никогда не бывает столь четкой в своих различиях, как те рубрики, под которыми мы ее расчленяем для аккуратного обращения. Ближний Восток был разделен горами и пустынями на местности, естественно изолированные и, следовательно, естественно разнообразные по языку и традициям; но не только торговля имела тенденцию ассимилировать язык, обычаи и искусство вдоль своих основных маршрутов (как, например, вдоль великих рек от Ниневии и Кархемиша до Персидского залива), но миграции и имперские депортации огромных сообществ так смешали запасы и речь, что определенная однородность культуры сопровождалась разнородностью крови. Под «индоевропейским», таким образом, мы будем подразумевать преимущественно индоевропейский язык; под «семитским» — преимущественно семитский: ни один штамм не был несмешанным, ни одна культура не осталась без влияния своих соседей или врагов. Мы должны рассматривать обширную территорию как сцену этнического разнообразия и текучести, в которой то индоевропейский, то семитский фонд на время преобладал, но лишь для того, чтобы принять общий культурный характер целого. Хаммурапи и Дария I разделяли кровные и религиозные различия и почти столько же веков, сколько нас отделяет от Христа; тем не менее, когда мы рассматриваем этих двух великих царей, мы видим, что они по сути своей и глубоко родственны.

Источником и местом размножения семитов была Аравия. Из этого засушливого региона, где так бурно растет «человек-растение» и почти не растет никакое другое растение, одна за другой приходили волны крепких, безрассудных стоиков, которых больше не поддерживали пустыни и оазисы и которые были обязаны завоевать для себя место в тени. Те, кто остался, создали цивилизацию Аравии и бедуинов: патриархальную семью, суровую мораль послушания, фатализм тяжелой среды и невежественную смелость убивать собственных дочерей в качестве подношения богам. Тем не менее до прихода Мухаммеда они не принимали религию близко к сердцу, а искусствами и утонченностью жизни пренебрегали как женоподобными приспособлениями для дегенератов. Некоторое время они контролировали торговлю с Дальним Востоком: их порты в Канне и Адене были завалены богатствами Инда, а их терпеливые караваны неуверенно перевозили эти товары по суше в Финикию и Вавилон. В глубине своего обширного полуострова они строили города, дворцы и храмы, но не поощряли чужеземцев приходить и смотреть на них. Тысячи лет они жили своей жизнью, соблюдали свои обычаи, держали свой совет; сегодня они такие же, как во времена Хеопса и Гудеа; они видели, как сотни царств поднимались и падали вокруг них; и их земля по-прежнему ревностно принадлежит им, охраняется от чужих ног и чужих глаз.

Кто же были эти финикийцы, о которых так часто говорилось на этих страницах, чьи корабли ходили по всем морям, чьи купцы торговали в каждом порту? Историк не может ответить на вопрос о происхождении: он должен признаться, что почти ничего не знает ни о ранней, ни о поздней истории этого вездесущего, но неуловимого народа.15 Мы не знаем, откуда они пришли и когда; мы не уверены, что они были семитами;* а что касается даты их появления на средиземноморском побережье, то мы не можем противоречить утверждению ученых Тира, которые сообщили Геродоту, что их предки пришли из Персидского залива и основали город в том периоде, который мы должны назвать двадцать восьмым веком до нашей эры.17 Даже их название вызывает сомнения: phoinix, из которого греки его придумали, может означать красную краску, которой торговали тирийские купцы, или пальму, растущую на финикийском побережье. Это побережье, узкая полоса длиной в сто миль и шириной всего в десять миль между Сирией и морем, составляло почти всю Финикию; люди не считали нужным селиться на холмах Ливана за ними или подчинять себе эти хребты; они довольствовались тем, что этот благодатный барьер защищал их от более воинственных народов, чьи товары они везли по всем морским путям.

Эти горы вынудили их жить на воде. Начиная с Шестой египетской династии они были самыми оживленными торговцами древнего мира, а когда освободились от Египта (около 1200 г. до н. э.), стали хозяевами Средиземноморья. Они сами изготавливали различные формы и предметы из стекла и металла, делали эмалированные вазы, оружие, украшения и драгоценности; у них была монополия на пурпурный краситель, который они добывали из моллюсков, обитавших у их берегов;18 А женщины Тира славились великолепными красками, которыми они окрашивали изделия своего искусного рукоделия. Все это, а также экспортируемые излишки Индии и Ближнего Востока — зерно, вина, ткани и драгоценные камни — они отправляли во все города Средиземноморья, далеко и близко, привозя взамен свинец, золото и железо с южных берегов Черного моря, медь, кипарис и кукурузу с Кипра,† слоновую кость из Африки, серебро из Испании, олово из Британии и рабов отовсюду. Они были проницательными торговцами; они убедили туземцев Испании дать им в обмен на груз нефти такое большое количество серебра, что трюмы их кораблей не могли его вместить, после чего хитрые семиты заменили железо или камни в своих якорях на серебро и благополучно отплыли.19 Не удовлетворившись этим, они поработили туземцев и заставили их долго работать в шахтах за плату, равную прожиточному минимуму.‡ Как и все первые мореплаватели и некоторые староязычники, они почти не делали различий между торговлей и вероломством, коммерцией и грабежом; они обкрадывали слабых, обманывали глупых и были честны с остальными. Иногда они захватывали корабли в открытом море и конфисковывали их грузы и экипажи; иногда они заманивали любопытных туземцев посетить финикийские суда, а затем уплывали с ними, чтобы продать их в рабство.21 Они во многом способствовали тому, что торговые семиты древности приобрели дурную репутацию, особенно среди ранних греков, которые поступали точно так же.*

Их низкие и узкие галеры длиной около семидесяти футов задали новый стиль конструкции, отказавшись от загибающегося внутрь носа египетского судна и превратив его в острие для рассечения ветра, воды или кораблей противника. Один большой прямоугольный парус, поднятый на мачте, закрепленной в киле, помогал рабам-галерникам, которые обеспечивали большую часть движущей силы своим двойным веслом. На палубе над гребцами стояли на страже солдаты, готовые к торговле или войне. Эти хрупкие корабли, не имевшие компасов и черпавшие воду едва ли на пять футов, осторожно держались у берега и долгое время не смели двигаться ночью. Постепенно искусство навигации развилось настолько, что финикийские лоцманы, ориентируясь по Северной звезде (или Финикийской звезде, как ее называли греки), отправились в океаны и наконец обогнули Африку, проплыв сначала вдоль восточного побережья и «открыв» мыс Доброй Надежды примерно за две тысячи лет до Васко да Гамы. «Когда наступала осень, — говорит Геродот, — они сходили на берег, засевали землю и ждали урожая; затем, собрав кукурузу, снова выходили в море. Когда прошло два года, на третий, обогнув Геркулесовы столбы (Гибралтар), они прибыли в Египет».23 Какое приключение!

В стратегически важных точках Средиземноморья они основали гарнизоны, которые со временем превратились в густонаселенные колонии или города: в Кадисе, Карфагене и Марселе, на Мальте, Сицилии, Сардинии и Корсике, даже в далекой Англии. Они захватили Кипр, Мелос и Родос.24 Они переняли искусства и науки Египта, Крита и Ближнего Востока и распространили их в Греции, Африке, Италии и Испании. Они связали Восток и Запад в торговую и культурную паутину и начали избавлять Европу от варварства.

Подпитываемые этой торговлей и умело управляемые меркантильными аристократиями, слишком умными в дипломатии и финансах, чтобы тратить свои состояния на войны, города Финикии заняли место среди самых богатых и могущественных в мире. Библос считал себя древнейшим из всех городов; бог Эль основал его в начале времен, и до конца своей истории он оставался религиозной столицей Финикии. Поскольку папирус был одним из главных предметов его торговли, греки взяли название города в качестве слова, обозначающего книгу — biblos, а от их слова, обозначающего книги, получили название нашей Библии — ta biblia.

В пятидесяти милях к югу, также на побережье, находился Сидон; первоначально он был крепостью, но быстро превратился в деревню, город, процветающий город; он поставлял лучшие корабли для флота Ксеркса; а когда позже персы осадили и захватили его, гордые вожди намеренно сожгли его дотла, сорок тысяч жителей погибли во время пожара.25 Когда пришел Александр, город уже был отстроен и процветал, а некоторые из его предприимчивых купцов последовали за его армией в Индию «для торговли».26

Величайшим из финикийских городов был Тир — то есть скала, построенная на острове в нескольких милях от побережья. Он тоже начинался как крепость, но великолепная гавань и защищенность от нападений вскоре превратили его в метрополию Финикии, космополитический бедлам, куда стекались купцы и рабы со всего средиземноморского мира. Уже в IX веке до н. э. Тир достиг богатства при царе Хираме, друге царя Соломона, а ко времени Захарии (ок. 520 г. до н. э.) он «скопил серебра, как пыли, и чистого золота, как трясины на улицах».27 «Здешние дома, — говорит Страбон, — имеют много этажей, даже больше, чем дома в Риме».28 Богатство и мужество сохраняли независимость до прихода Александра. Молодой бог увидел в ней вызов своему всемогуществу и уничтожил ее, построив дамбу, которая превратила остров в полуостров. Успех Александрии довершил разорение Тира.

Как и у каждого народа, ощущающего сложность космических течений и разнообразие человеческих потребностей, у Финикии было много богов. У каждого города был свой Ваал (то есть Господь) или городской бог, который считался предком царей и источником плодородия земли; кукуруза, вино, смоковницы и лен — все это дело рук святого Ваала. Тирского Ваала звали Мелькарт; подобно Гераклу, с которым греки его отождествляли, он был богом силы и совершал подвиги, достойные Мюнхгаузена. Астарта — греческое имя финикийской Иштар; в одних местах ей поклонялись как богине холодного артемийского целомудрия, а в других — как амурному и распутному божеству физической любви, в этом виде она отождествлялась греками с Афродитой. Как Иштар-Милитта получала в жертву девственность своих почитательниц в Вавилоне, так и женщины, почитавшие Астарту в Библе, должны были отдать ей свои длинные локоны или отдаться первому незнакомцу, добивавшемуся их любви в предместьях храма. И как Иштар любила Таммуза, так и Астарта любила Адони (то есть Господа), смерть которого от клыков вепря ежегодно оплакивали в Библе и Пафосе (на Кипре) с плачем и биением в грудь. К счастью, Адони воскресал из мертвых так же часто, как и умирал, и возносился на небо в присутствии своих поклонников».29 Наконец, был Молох (т. е. царь), страшный бог, которому финикийцы приносили в жертву живых детей; в Карфагене во время осады города (307 г. до н. э.) на алтаре этого огненного божества были сожжены до смерти двести мальчиков из лучших семей.30

Тем не менее финикийцы заслуживают отдельной ниши в зале цивилизованных народов, ведь именно их купцы, вероятно, научили египетскому алфавиту народы древности. Не экстазы литературы, а потребности торговли привели к единению народов Средиземноморья; ничто не может лучше проиллюстрировать некую генеративную связь между торговлей и культурой. Мы не знаем, что финикийцы ввели этот алфавит в Греции, хотя греческая традиция единодушно утверждает это;31 Возможно, Крит передал алфавит и финикийцам, и грекам.32 Но более вероятно, что финикийцы взяли буквы там же, где и папирус. Около 1100 года до н. э. мы видим, что они импортировали папирус из Египта;33 Для народа, который вел и вел множество счетов, это было неоценимым удобством по сравнению с тяжелыми глиняными табличками Месопотамии; кроме того, египетский алфавит был огромным улучшением по сравнению с неуклюжими слоговыми таблицами Ближнего Востока. Около 960 года до н. э. царь Тира Хирам посвятил одному из своих богов бронзовую чашу, на которой была выгравирована алфавитная надпись;34 А около 840 г. до н. э. царь Моава Меша возвестил о своей славе (на камне, хранящемся сейчас в Лувре) на семитском диалекте, написанном справа налево буквами, соответствующими буквам финикийского алфавита. Греки изменили расположение некоторых букв, поскольку писали слева направо; но по сути их алфавит был тем, которому их научили финикийцы и которому они, в свою очередь, научили Европу. Эти странные символы — самая ценная часть нашего культурного наследия.

Однако самые древние известные нам образцы алфавитного письма появились не в Финикии, а на Синае. В Серабит-эль-Хадиме, маленькой деревушке на месте, где в древности египтяне добывали бирюзу, сэр Уильям Флиндерс Петри нашел надписи на странном языке, относящиеся к неопределенному времени, возможно, уже к 2500 году до н. э. Хотя эти надписи никогда не были расшифрованы, очевидно, что они были написаны не иероглифами, не слоговой клинописью, а алфавитом.35 В Запуне, на юге Сирии, французские археологи обнаружили целую библиотеку глиняных табличек — некоторые из них были написаны иероглифами, некоторые — семитским алфавитным письмом. Поскольку Запуна, по-видимому, была окончательно разрушена около 1200 года до н. э., эти таблички относятся предположительно к тринадцатому веку до н. э,36 и вновь наводят нас на мысль о том, насколько древней была цивилизация в те века, к которым наше невежество относит ее зарождение.

Сирия лежала позади Финикии, на самом склоне Ливанских холмов, собирая свои племена под властью столицы, которая до сих пор гордится тем, что является самым древним городом из всех, и до сих пор приютила сирийцев, жаждущих свободы. Некоторое время цари Дамаска господствовали над дюжиной мелких народов, окружавших их, и успешно противостояли попыткам Ассирии сделать Сирию одним из своих вассальных государств. Жителями города были семитские купцы, сумевшие обогатиться за счет караванной торговли, проходившей через горы и равнины Сирии. Ремесленники и рабы работали на них, причем не слишком охотно. Мы слышим о том, как каменщики организовывали большие союзы, а надписи рассказывают о забастовке пекарей в Магнезии; на протяжении веков мы ощущаем раздоры и суету древнего сирийского города.37 Эти ремесленники были искусны в создании изящной керамики, в резьбе по слоновой кости и дереву, в полировке драгоценных камней и в плетении тканей ярких цветов для украшения своих женщин.38

Мода, нравы и мораль в Дамаске были такими же, как в Вавилоне, который был Парижем и арбитром элегантности древнего Востока. Процветала религиозная проституция, ведь в Сирии, как и во всей Западной Азии, плодородие земли символизировалось Великой Матерью, или Богиней, чья сексуальная связь с любовником давала толчок всем репродуктивным процессам и энергиям природы; а жертвоприношение девственности в храмах было не только подношением Астарте, но и участием вместе с ней в том ежегодном самоотречении, которое, как надеялись, должно было послужить неотразимым внушением для земли и обеспечить рост растений, животных и людей.39 Около времени весеннего равноденствия праздник сирийской Астарты, как и праздник Кибелы во Фригии, отмечался в Иераполисе с пылом, граничащим с безумием. Шум флейт и барабанов смешивался с причитаниями женщин по умершему повелителю Астарты, Адони; жрецы-евнухи дико танцевали и резали себя ножами; наконец, многие мужчины, пришедшие просто как зрители, были побеждены волнением, сбросили с себя одежду и обрезались в знак пожизненного служения богине. Затем, в темноте ночи, жрецы осветили сцену мистическим светом, открыли гробницу юного бога и торжественно объявили, что Адони, Господь, восстал из мертвых. Прикоснувшись бальзамом к губам поклоняющихся, жрецы прошептали им обещание, что и они когда-нибудь восстанут из могилы.40

Другие боги Сирии были не менее кровожадны, чем Астарта. Правда, жрецы признавали общее божество, охватывающее всех богов, и называли его Эль или Илу, как Элохим у евреев; но эта спокойная абстракция едва ли была замечена людьми, которые поклонялись Ваалу. Обычно они отождествляли этого городского бога с солнцем, как Астарта — с луной; а в торжественных случаях приносили ему в жертву собственных детей, как финикийцы; родители приходили на церемонию одетыми, как на праздник, и крики их детей, сгорающих на коленях бога, заглушались звуками труб и флейт. Обычно, однако, достаточно было более мягкой жертвы: жрецы резали себя до тех пор, пока алтарь не покрывался их кровью; или крайняя плоть ребенка предлагалась в качестве компенсации за его жизнь; или жрецы снисходительно принимали денежную сумму, которая подносилась богу вместо препуция. Так или иначе бог должен был быть умиротворен и удовлетворен; ведь его поклонники создали его по образу и подобию себя, и он не очень-то жаловал человеческую жизнь и женские слезы.41

Похожие обычаи, отличающиеся лишь названиями и деталями, практиковали семитские племена к югу от Сирии, наполнившие землю своей путаницей языков. Евреям было запрещено «заставлять своих детей проходить через огонь», но иногда они все же делали это.42 Авраам, собиравшийся принести в жертву Исаака, и Агамемнон, приносивший в жертву Ифигению, всего лишь прибегали к древнему обряду, пытаясь умилостивить богов человеческой кровью. Меша, царь Моава, принес своего старшего сына в жертву огню, чтобы снять осаду; его молитва была услышана, а жертва сына принята, и в благодарность он зарезал семь тысяч израильтян.43 Во всем этом регионе, начиная с шумерских времен, когда амориты бродили по равнинам Амурру (ок. 2800 г. до н. э.), и до того времени, когда евреи обрушили божественный гнев на ханаанеев, а Саргон Ассирийский захватил Самарию и Навуходоносор взял Иерусалим (597 г. до н. э.), долина Иордана периодически орошалась кровью братоубийц, и многие Владыки Воинств ликовали. Эти моавитяне, ханаанеи, аморреи, эдомитяне, филистимляне и арамейцы почти не вошли в культурную летопись человечества. Правда, плодовитые арамейцы, распространившись повсюду, сделали свой язык лингва франка Ближнего Востока, а алфавитное письмо, которому они научились либо у египтян, либо у финикийцев, заменило клинопись и слоговые таблицы Месопотамии, сначала как торговое, затем как литературное средство, и стало, наконец, языком Христа и алфавитом современных арабов.44 Но время хранит их имена не столько благодаря их собственным достижениям, сколько потому, что они сыграли определенную роль на трагической сцене Палестины. Мы должны изучить более подробно, чем их соседи, этих численно и географически незначительных евреев, которые подарили миру одну из его величайших литератур, две самые влиятельные религии и многих глубочайших людей.

ГЛАВА XII. Иудея

I. ЗЕМЛЯ ОБЕТОВАННАЯ

Палестина — Климат — Предыстория — Народ Авраама — Евреи в Египте — Исход — Завоевание Ханаана

Буккель или Монтескье, стремящиеся истолковать историю с помощью географии, могли бы взять прекрасный листок из Палестины. Сто пятьдесят миль от Дана на севере до Беершебы на юге, от двадцати пяти до восьмидесяти миль от филистимлян на западе до сирийцев, арамейцев, аммонитян, моавитян и эдомитян на востоке — никто не ожидал, что такая маленькая территория сыграет важную роль в истории или оставит после себя влияние, превосходящее влияние Вавилонии, Ассирии или Персии, возможно, даже большее, чем влияние Египта или Греции. Но удача и несчастье Палестины заключались в том, что она находилась на полпути между столицами Нила и Тигра и Евфрата. Это обстоятельство приносило в Иудею торговлю, а также войны; раз за разом измученные евреи были вынуждены принимать сторону в борьбе империй, платить дань или быть изгнанными. За Библией, за жалобными воплями псалмопевцев и пророков о помощи с небес, скрывалось это небезопасное место евреев между верхними и нижними жерновами Месопотамии и Египта.

Климатическая история этой земли еще раз говорит нам о том, насколько шаткой является цивилизация и как ее великие враги — варварство и высыхание — всегда ждут, чтобы уничтожить ее. Когда-то Палестина была «землей, текущей молоком и медом», как описывают ее многие места в Пятикнижии.1 Иосиф в первом веке после Рождества Христова все еще говорит о ней как о «достаточно влажной для земледелия и очень красивой. У них много деревьев, и они полны осенних плодов, как диких, так и культурных. Они не орошаются многими реками, но получают свою главную влагу от дождя, в котором у них нет нужды».2 В древние времена весенние дожди, питавшие землю, хранились в цистернах или выводились на поверхность множеством колодцев, а также распределялись по стране сетью каналов; такова была физическая основа еврейской цивилизации. На питаемой таким образом почве росли ячмень, пшеница и кукуруза, на ней процветала виноградная лоза, а на каждом склоне росли оливки, фиги, финики и другие плоды. Когда приходила война и опустошала эти искусственно созданные плодородные поля, или какой-нибудь завоеватель ссылал в далекие края семьи, ухаживавшие за ними, пустыня стремительно наступала и за несколько лет сводила на нет труд многих поколений. Мы не можем судить о плодородности древней Палестины по бесплодным пустошам и робким оазисам, с которыми столкнулись отважные евреи, вернувшиеся в наше время в свой старый дом после восемнадцати веков изгнания, рассеяния и страданий.

История Палестины старше, чем предполагал епископ Ашер. Останки неандертальцев были обнаружены у Галилейского моря, а в пещере близ Хайфы недавно нашли пять скелетов неандертальцев; похоже, что мустьерская культура, процветавшая в Европе около 40 000 лет до н. э., распространилась и на Палестину. В Иерихоне были обнаружены неолитические полы и очаги, позволяющие проследить историю региона вплоть до эпохи средней бронзы (2000–1600 гг. до н. э.), когда города Палестины и Сирии накопили такое богатство, что были готовы к завоеванию Египтом. В пятнадцатом веке до нашей эры Иерихон был хорошо укрепленным городом, которым правили цари, признававшие сюзеренитет Египта; гробницы этих царей, раскопанные экспедицией Гарстанга, содержали сотни ваз, погребальных приношений и других предметов, указывающих на оседлую жизнь в Иерихоне во времена господства гиксосов и довольно развитую цивилизацию во времена Хатшепсут и Тутмоса III.3 Становится очевидным, что различные даты, с которых мы начинаем историю разных народов, — это всего лишь следы нашего невежества. Письма Телль-эль-Амарны передают общую картину жизни Палестины и Сирии почти до прихода евреев в долину Нила. Вероятно, хотя и не точно, что «хабиру», о которых идет речь в этой переписке, были евреями.*4

Евреи верили, что народ Авраама пришел из Ура в Шумере,5 и поселился в Палестине (ок. 2200 г. до н. э.) за тысячу или более лет до Моисея; и что завоевание ханаанеев было просто захватом евреями земли, обещанной им их Богом. Амрафаил, упомянутый в Бытие (xiv, 1) как «царь Шинара в те дни», вероятно, был Амарпалом, отцом Хаммурапи и его предшественником на вавилонском троне.6 В современных источниках нет прямых ссылок ни на Исход, ни на завоевание Ханаана;7 Единственным косвенным упоминанием является стела, воздвигнутая фараоном Мернептахом (ок. 1225 г. до н. э.), часть которой гласит следующее:

Цари низвергаются, говоря «Салам!»…

Техуну — это зря,

Хеттская земля умиротворена,

Разграблен Ханаан от всякого зла…

Израиль опустел, а семя его — нет;

Палестина стала вдовой для Египта,

Все земли объединены, они умиротворены;

Каждый, кто неспокоен, связан царем Мернептахом.8

Это не доказывает, что Мернептах был фараоном Исхода; это мало что доказывает, кроме того, что египетские войска снова опустошили Палестину. Мы не можем сказать, когда евреи вошли в Египет, и пришли ли они туда как свободные люди или как рабы.* Можно считать вероятным, что сначала переселенцев было немного,11 и что многие тысячи евреев в Египте во времена Моисея были следствием высокой рождаемости; как и во все времена, «чем больше их мучили, тем больше они умножались и росли».12 История о «рабстве» в Египте, об использовании евреев в качестве рабов на великих строительных предприятиях, об их восстании и бегстве или эмиграции в Азию имеет множество внутренних признаков существенной правды, смешанных, конечно, со сверхъестественными интерполяциями, обычными для всей исторической письменности древнего Востока. Даже историю Моисея нельзя отвергать сходу; удивительно, однако, что о нем не упоминают ни Амос, ни Исайя, чья проповедь, похоже, на столетие предшествовала составлению Пятикнижия.†

Когда Моисей привел евреев на гору Синай, он просто следовал маршрутом, проложенным египетскими экспедициями по поиску бирюзы за тысячу лет до него. Рассказ о сорокалетнем скитании по пустыне, когда-то казавшийся невероятным, теперь представляется вполне разумным для традиционно кочевого народа; а завоевание Ханаана было лишь еще одним примером того, как голодная орда кочевников обрушилась на оседлую общину. Завоеватели убивали всех, кого могли, а остальных женили. Убийство было неограниченным и (если следовать тексту) божественно предписанным и приятным;19 Гедеон, захватив два города, убил 120 000 человек; только в летописях ассирийцев мы снова встречаем такое сердечное убийство или легкий подсчет. Время от времени нам говорят: «Земля отдыхала от войны».20 Моисей был терпеливым государственным деятелем, а Иисус Навин — простым, грубым воином; Моисей правил бескровно, придумывая беседы с Богом, а Иисус Навин правил по второму закону природы — выживает тот, кто лучше убивает. В такой реалистичной и несентиментальной манере евреи взяли свою Землю Обетованную.

II. СОЛОМОН ВО ВСЕЙ СВОЕЙ СЛАВЕ

Раса — Внешность — Язык — Организация — Судьи и цари — Саул — Давид — Соломон — Его богатство — Храм — Возникновение социальной проблемы в Израиле

Об их расовом происхождении мы можем лишь смутно сказать, что они были семитами, не резко отличавшимися от других семитов Западной Азии; это их история сделала их, а не они сделали свою историю. Уже при первом своем появлении они представляют собой смесь множества запасов, и только по самой невероятной причине «чистая» раса могла существовать среди тысячи этнических перекрестных течений Ближнего Востока. Но евреи были самыми чистыми из всех, потому что они лишь с большой неохотой вступали в браки с другими народами. Поэтому они сохранили свой тип с поразительной стойкостью; еврейские пленники на египетских и ассирийских рельефах, несмотря на предрассудки художника, узнаваемо похожи на евреев нашего времени: там тоже есть длинные и изогнутые хеттские носы,* выступающие скулы, курчавые волосы и борода; хотя под египетской карикатурой нельзя увидеть тощую крепость тела, тонкость и упрямство духа, которые характеризуют семитов от «жесткошеих» последователей Моисея до непостижимых бедуинов и торговцев наших дней. В первые годы завоеваний они одевались в простые туники, низко надвинутые шапки или тюрбаны и простые сандалии; с приходом богатства они покрывали ноги кожаной обувью, а туники — кафтанами с бахромой. Их женщины были одними из самых красивых в древности,† раскрашивали щеки и глаза, носили все украшения, какие только могли достать, и по мере сил перенимали новейшие стили из Вавилона, Ниневии, Дамаска или Тира.21

Иврит был одним из самых величественно звучных языков земли. Несмотря на гортанные звуки, он был полон мужественной музыки; Ренан описывал его как «колчан, полный стрел, трубу, бьющую по воздуху».22 Она мало чем отличалась от речи финикийцев и моавитян. Евреи использовали алфавит, схожий с финикийским;23 Некоторые ученые считают его самым древним из известных алфавитов.23a Они не утруждали себя написанием гласных, оставляя их для смыслового наполнения; даже сегодня гласные в иврите — это просто точки, украшающие согласные.

Захватчики так и не сформировали единый народ, а долгое время оставались двенадцатью более или менее независимыми племенами, организованными и управляемыми на принципах не государства, а патриархальной семьи. Старейший глава каждой семейной группы участвовал в совете старейшин, который был последней судебной инстанцией в племени и который сотрудничал с вождями других племен только по принуждению в случае крайней необходимости. Семья была наиболее удобной хозяйственной единицей, обрабатывающей поля и пасущей стада; в этом заключалась ее сила, авторитет и политическая власть. Некоторая доля семейного коммунизма смягчала суровость отцовской дисциплины и создавала воспоминания, к которым пророки с тоской возвращались в более индивидуалистические дни. Ведь когда при Соломоне в города пришла промышленность и человек стал новой экономической единицей производства, авторитет семьи ослаб, как и сегодня, а присущий еврейской жизни порядок пришел в упадок.

Судьи», которым племена иногда оказывали единое повиновение, были не судьями, а вождями или воинами — даже если они были священниками.24 «В те дни не было царя в Израиле, но каждый делал то, что было справедливо в глазах его».25 Это невероятно джефферсоновское состояние уступило место нуждам войны; угроза господства филистимлян принесла племенам временное единство и убедила их назначить царя, власть которого над ними должна быть постоянной. Пророк Самуил предупредил их об определенных недостатках правления одного человека:

И сказал Самуил: так будет поступать царь, который будет царствовать над вами: Он возьмет сыновей твоих и поставит их себе в колесницы и всадниками, и некоторые будут бегать пред колесницами его. И поставит их военачальниками над тысячами и военачальниками над пятьюдесятью, и будет косить землю свою, и жать жатву свою, и делать орудия войны своей и орудия колесниц своих. И возьмет он дочерей ваших в кондитеры, и в повара, и в пекари. И возьмет поля ваши, и виноградники ваши, и масличные сады ваши, даже лучшие из них, и отдаст их рабам своим. И возьмет он слуг ваших, и служанок ваших, и самых хороших юношей ваших, и ослов ваших, и отдаст их в работу свою. Он возьмет десятую часть овец ваших, и вы будете рабами его. И возопиете вы в тот день о царе вашем, которого вы избрали себе; и не услышит вас Господь в тот день.

Однако народ отказался послушаться голоса Самуила и сказал: нет, но у нас будет царь над нами, чтобы и мы были, как все народы, и чтобы царь наш судил нас, и ходил пред нами, и сражался с нами.26

Их первый царь, Саул, наставлял их в добре и зле: храбро сражался, жил просто в своем поместье в Гилее, преследовал юного Давида убийственным вниманием и был обезглавлен во время бегства от филистимлян. Иудеи при первой же возможности узнали, что войны за престол являются одним из уделов монархии. Если только маленькая эпопея о Сауле, Ионафане и Давиде не является просто шедевром литературного творчества.* (ведь за пределами Библии нет никаких современных упоминаний об этих личностях), этого первого царя после кровавой интермедии сменил Давид, героический убийца Голиафа, нежный любовник Ионафана и многих девиц, полуобнаженный танцор диких танцев,28 обольстительный игрок на арфе, сладкий певец дивных песен и могущественный царь Иудеи на протяжении почти сорока лет. Здесь, так рано в литературе, полностью прорисован характер, реальный, со всеми противоречивыми страстями живой души: беспощадный, как его время, его племя и его бог, и в то же время готовый помиловать своих врагов, как Цезарь или Христос; предающий пленников смерти оптом, как любой ассирийский монарх; поручающий своему сыну Соломону «свести в могилу с кровью» «хриплую голову» старого Шимея, который проклял его много лет назад;29 29. взял жену Урии в свой гарем, чтобы она была недержащей, и послал Урию на передовую, чтобы избавиться от него;30 30; смиренно принял упреки Нафана, но тем не менее сохранил прекрасную Вирсавию; простил Саула почти семьдесят раз по семь, лишь взяв его щит, когда тот мог лишить его жизни; пощадил и поддержал Мефибосета, возможного претендента на его трон; помиловал своего неблагодарного сына Авессалома, замешанного в вооруженном мятеже, и горько оплакивал его смерть в предательском сражении против отца («О сын мой Авессалом! сын мой, сын мой, Авессалом! хотел бы я, чтобы Бог умер за тебя, Авессалом, сын мой, сын мой!»).31-Это подлинный человек, состоящий из полных и разнообразных элементов, несущий в себе все остатки варварства и все обещания цивилизации.

Вступив на престол, Соломон для своего спокойствия расправился со всеми претендентами. Это не обеспокоило Яхве, который, полюбив молодого царя, обещал ему мудрость, превосходящую мудрость всех людей до и после него.32 Возможно, Соломон заслужил свою репутацию, ведь в своей жизни он не только сочетал эпикурейское наслаждение всеми удовольствиями и роскошью со стоическим выполнением всех своих царских обязанностей,† но он научил свой народ ценностям закона и порядка и переманил его от раздоров и войн к промышленности и миру. Он оправдывал свое имя,‡ ибо во время его долгого правления Иерусалим, который Давид сделал своей столицей, воспользовался этим нежданным спокойствием, увеличил и приумножил свои богатства. Первоначально город§ был построен вокруг колодца; затем его превратили в крепость из-за его возвышенного положения над равниной; теперь, хотя он и не находился на главных торговых путях, он стал одним из самых оживленных рынков Ближнего Востока. Поддерживая хорошие отношения, которые Давид установил с царем Тира Хирамом, Соломон поощрял финикийских купцов направлять свои караваны через Палестину и развил выгодный обмен сельскохозяйственных продуктов из Израиля на промышленные товары из Тира и Сидона. Он построил флот торговых судов на Красном море и убедил Хирама использовать этот новый путь вместо Египта в торговле с Аравией и Африкой.34 Вероятно, именно в Аравии Соломон добывал золото и драгоценные камни «Офира»;35 вероятно, именно из Аравии царица Савская пришла искать его дружбы и, возможно, помощи.36 Нам говорят, что «вес золота, пришедшего к Соломону в один год, был шестьсот тридцать шесть талантов золота»;37 и хотя это не могло сравниться с доходами Вавилона, Ниневии или Тира, это вознесло Соломона на место среди богатейших правителей своего времени.*

Часть этого богатства он использовал для своих личных удовольствий. Особенно он потакал своему хобби — коллекционированию наложниц, хотя историки не драматично сокращают его «семьсот жен и триста наложниц» до шестидесяти и восьмидесяти.39 Возможно, некоторыми из этих браков он хотел укрепить свою дружбу с Египтом и Финикией; возможно, как и Рамсес II, он был одушевлен евгенической страстью к передаче своих превосходных способностей. Но большая часть его доходов шла на укрепление власти и благоустройство столицы. Он отремонтировал цитадель, вокруг которой был построен город, возвел крепости и разместил гарнизоны в стратегически важных точках своего царства, чтобы предотвратить вторжение и восстание. Для административных целей он разделил свое царство на двенадцать округов, которые намеренно пересекали границы племен; этим планом он надеялся ослабить родовой сепаратизм племен и объединить их в единый народ. Он потерпел неудачу, и Иудея потерпела неудачу вместе с ним. Для финансирования своего правительства он организовал экспедиции для добычи драгоценных металлов, а также для импорта предметов роскоши и диковинных деликатесов — например, «слоновой кости, обезьян и павлинов».40-которые можно было продать растущей буржуазии по высоким ценам; он взимал пошлины со всех караванов, проходящих через Палестину; он ввел налог на население для всех подвластных ему народов, требовал взносы с каждого округа, кроме своего собственного, и сохранил за государством монополию на торговлю пряжей, лошадьми и колесницами.41 Иосиф уверяет нас, что Соломон «сделал серебро в Иерусалиме таким же обильным, как камни на улице».42 Наконец он решил украсить город новым храмом для Яхве и новым дворцом для себя.

О бурной жизни иудеев можно судить по тому, что до этого времени в Иудее, по-видимому, вообще не было храма, даже в Иерусалиме; люди приносили жертвы Яхве в местных святилищах или на грубых жертвенниках на холмах.43 Соломон созвал более солидных горожан, объявил о своих планах строительства храма, заложил для него огромное количество золота, серебра, латуни, железа, дерева и драгоценных камней из собственных запасов и мягко намекнул, что храм будет принимать пожертвования от горожан. Если верить летописцу, они заложили в его пользу пять тысяч талантов золота, десять тысяч талантов серебра и столько железа и меди, сколько ему понадобится; «и те, у кого находили драгоценные камни, отдавали их в сокровищницу дома Господня».44 Место для строительства было выбрано на холме; стены храма, подобно Парфенону, непрерывно поднимались со скалистых склонов.* Дизайн был выполнен в стиле, который финикийцы переняли у Египта, с декоративными идеями из Ассирии и Вавилона. Храм представлял собой не церковь, а четырехугольное сооружение, состоящее из нескольких зданий. Главное сооружение имело скромные размеры — около ста двадцати четырех футов в длину, пятидесяти пяти в ширину и пятидесяти двух в высоту; половина длины Парфенона, четверть длины Шартра.46 Евреи, пришедшие со всей Иудеи, чтобы внести свой вклад в строительство Храма, а затем поклониться в нем, вполне объяснимо смотрели на него как на одно из чудес света; они не видели гораздо более великих храмов Фив, Вавилона и Ниневии. Перед основным сооружением возвышалось «крыльцо» высотой около ста восьмидесяти футов, облицованное золотом. Золото, если верить единственному авторитетному источнику, было разбросано повсюду: на балках главного потолка, на столбах, дверях и стенах, на канделябрах, светильниках, табакерках, ложках, кадильницах и «ста тазах из золота». Драгоценные камни были инкрустированы тут и там, а два позолоченных херувима охраняли Ковчег Завета.47 Стены были из больших квадратных камней; потолок, столбы и двери — из резного кедра и оливкового дерева. Большинство строительных материалов было привезено из Финикии, а большую часть искусной работы выполняли ремесленники, привезенные из Сидона и Тира.48 Неквалифицированная рабочая сила, по моде того времени, была собрана вместе безжалостным корвеем из 150 000 человек.49

Так в течение семи лет возвышался Храм, чтобы на четыре столетия стать владычным домом для Яхве. Затем еще тринадцать лет ремесленники и народ трудились над строительством гораздо большего здания для Соломона и его гарема. Только одно его крыло — «дом леса Ливанского» — было в четыре раза больше Храма.5 °Cтены главного здания были сложены из огромных каменных блоков длиной в пятнадцать футов и украшены скульптурой, рельефами и росписями в ассирийском стиле. Дворец содержал залы для приема знатных гостей, апартаменты для царя, отдельные покои для более важных жен и арсенал как последнюю основу управления. От гигантского сооружения не сохранилось ни камня, а его местоположение неизвестно.51

Создав свое царство, Соломон успокоился и стал наслаждаться им. По мере своего правления он уделял все меньше и меньше внимания религии и чаще посещал свой гарем, чем Храм. Библейские летописцы горько упрекают его за галантность, с которой он возводил алтари экзотическим божествам своих иноземных жен, и не могут простить его философскую — а может быть, и политическую — пристрастность к богам. Народ восхищался его мудростью, но подозревал в ней некое центростремительное свойство; Храм и дворец стоили ему много золота и крови, а популярности у него было не больше, чем у рабочих Египта — пирамиды. Содержание этих сооружений требовало значительных налогов, а немногие правительства делали налогообложение популярным. После его смерти Израиль был истощен, и появился недовольный пролетариат, чей труд не находил постоянного применения, и чьи страдания должны были превратить воинственный культ Яхве в почти социалистическую религию пророков.

III. БОГ САВАОФ

Политеизм — Яхве — Генотеизм — Характер древнееврейской религии — Идея греха — Жертвоприношение — Обрезание — Священство — Чужие боги

Наряду с обнародованием «Книги Закона», строительство Храма стало самым важным событием в эпосе евреев. Оно не только дом Яхве, но и дало Иудее духовный центр и столицу, носитель традиции, память, которая будет служить огненным столпом на протяжении веков скитаний по земле. Она сыграла свою роль в том, что еврейская религия прошла путь от примитивного многобожия до веры, напряженной и нетерпимой, но, тем не менее, одной из самых созидательных в истории.

Когда евреи впервые вышли на историческую сцену, они были кочевниками-бедуинами, боявшимися воздушных джиннов и поклонявшимися камням, скоту, овцам и духам пещер и холмов.52 Культ быка, овцы и ягненка не остался без внимания; Моисей так и не смог отучить свою паству от поклонения Золотому тельцу, потому что египетское поклонение быку было еще свежо в их памяти, и Яхве долгое время символизировался в этом свирепом вегетарианце. В книге Исход (xxxii, 25–28) мы читаем, как евреи танцевали нагими перед Золотым тельцом, и как Моисей и левиты — священники — зарубили три тысячи из них в наказание за их идолопоклонство.* О поклонении змеям есть бесчисленные следы в ранней еврейской истории, начиная с изображений змей, найденных в самых древних руинах,54 до медной змеи, сделанной Моисеем и почитавшейся в Храме до времен Езекии (ок. 720 г. до н. э.).55 Как и у многих других народов, змея казалась евреям священной, отчасти как фаллический символ мужественности, отчасти как олицетворение мудрости, тонкости и вечности — в буквальном смысле, благодаря своей способности сводить концы с концами.56 Ваал, изображавшийся в виде конических вертикальных камней, похожих на индуистские лингамы, почитался некоторыми евреями как мужской принцип воспроизводства, муж земли, которую он оплодотворял.57 Точно так же первобытный политеизм сохранился в поклонении ангелам и святым, а также в терафимах, или переносных идолах, служивших домашними богами58,58 так и магические представления, распространенные в ранних культах, сохранились до позднего времени, несмотря на протесты пророков и священников. Люди, похоже, смотрели на Моисея и Аарона как на магов,59 и покровительствовали профессиональным прорицателям и колдунам. Временами прорицания совершались путем вытряхивания игральных костей (урим и туммим) из коробочки (эфода) — ритуал, который до сих пор используется для выяснения воли богов. Надо отдать должное жрецам, они выступали против подобных практик и проповедовали исключительно магию жертвоприношений, молитв и пожертвований.

Постепенно концепция Яхве как единого национального бога оформилась и придала еврейской вере единство и простоту, возвышающиеся над хаотичной множественностью месопотамских пантеонов. По-видимому, евреи-завоеватели взяли одного из богов Ханаана, Яху,* и воссоздали его по своему образу и подобию как суровое, воинственное, «жесткошее» божество, с почти любовными ограничениями. Ведь этот бог не претендует на всезнание: он просит евреев опознать свои дома, окропив их кровью жертвенного агнца, чтобы ненароком не уничтожить их детей вместе с первенцами египтян;61 Он не склонен совершать ошибки, худшей из которых является человек; он слишком поздно сожалеет о том, что создал Адама или позволил Саулу стать царем. Он то и дело жаден, вспыльчив, кровожаден, капризен, вспыльчив: «Я буду милостив к тому, к кому буду милостив, и буду милостив к тому, к кому буду милостив».62 Он одобряет использование Иаковом обмана, чтобы отомстить Лабану;63 Его совесть так же гибка, как совесть епископа в политике. Он разговорчив и любит произносить длинные речи; но он застенчив и не позволяет людям видеть в нем ничего, кроме задних частей тела.64 Никогда еще бог не был настолько человечным.

Первоначально он, по-видимому, был богом грома, обитавшим на холмах,65 и поклонялся ему по той же причине, по которой юный Горгий был верующим, когда гремел гром. Авторы Пятикнижия, для которых религия была инструментом государственного управления, превратили этот Вулкан в Марс, так что в их энергичных руках Яхве стал преимущественно империалистическим, экспансионистским Богом воинств, который сражается за свой народ так же яростно, как боги Илиады. «Господь — человек войны», — говорит «Моисей»;66 И Давид вторит ему: «Он научил руки мои воевать».67 Яхве обещает «истребить все народы, к которым» придут евреи, и изгнать хивитов, хананеев и хеттов «мало-помалу»;68 и объявляет своей собственностью всю территорию, завоеванную евреями.69 У него нет пацифистских замашек; он знает, что даже Землю Обетованную можно завоевать и удержать только мечом; он бог войны, потому что должен им быть; потребуются века военных поражений, политического порабощения и нравственного развития, чтобы превратить его в нежного и любящего Отца Гиллеля и Христа. Он тщеславен, как солдат; он упивается похвалой с бездонным аппетитом и жаждет продемонстрировать свою доблесть, утопив египтян: «Узнают, что я Господь, когда воздам фараону честь».70 Чтобы добиться успеха для своего народа, он совершает или приказывает совершать жестокости, столь же отвратительные для нашего вкуса, сколь и приемлемые для морали того времени; он истребляет целые народы с наивным удовольствием Гулливера, сражающегося за Лилипутию. За то, что евреи «блудодействовали» с дочерьми Моава, он приказывает Моисею: «Возьми все головы народа и повесь их перед Господом против солнца»;71 Это мораль Ашшурбанипала и Ашшура. Он предлагает проявить милосердие к тем, кто любит его и соблюдает его заповеди, но, подобно какому-нибудь решительному зародышу, он будет наказывать детей за грехи их отцов, дедов и даже прадедов.72 Он настолько свиреп, что думает уничтожить всех евреев за поклонение Золотому тельцу, и Моисею приходится убеждать его, что он должен держать себя в руках. «Обратись от ярости твоей, — говорит он своему богу, — и покайся в этом зле против народа твоего»; и «Господь раскаялся в том зле, которое думал сделать народу своему».73 Яхве снова предлагает истребить евреев под корень за то, что они восстали против Моисея, но Моисей взывает к своей лучшей природе и просит его подумать, что скажут люди, когда услышат о таком поступке.74 Он требует от Авраама жестокого испытания — человеческой жертвы самого горького рода. Как и Моисей, Авраам учит Яхве принципам морали и убеждает его не уничтожать Содом и Гоморру, если в этих городах найдется пятьдесят-сорок-тридцать-двадцать-десять добрых людей;75 Постепенно он склоняет своего бога к благопристойности и иллюстрирует, как нравственное развитие человека заставляет периодически пересоздавать его божества. Проклятия, которыми Яхве угрожает своему избранному народу, если тот ослушается его, являются образцами язвительности и вдохновляют тех, кто сжигал еретиков в инквизиции или отлучал от церкви Спинозу:

Проклят ты будешь в городе и проклят ты будешь в поле. Проклят будет плод тела твоего и плод земли твоей. Проклят ты, когда входишь, и проклят ты, когда выходишь. Господь поразит тебя чахоткой, и лихорадкой, и воспалением. Господь поразит тебя язвой Египетской, и эмеродами (опухолями), и струпьями, и чесоткой, от которых ты не можешь исцелиться. Господь поразит тебя безумием, и слепотою, и изумлением сердца. И всякую болезнь и всякую язву, о которой не написано в книге закона сего, наведет Господь на тебя, доколе не истребишь тебя.76

Яхве был не единственным богом, чье существование признавали евреи, да и он сам; все, о чем он просил в Первой заповеди, — это чтобы его поставили выше остальных. «Я — бог ревнивый», — признается он и призывает своих последователей «полностью свергнуть» его соперников и «полностью разбить их изображения».77 Евреи до Исайи редко думали о Яхве как о боге всех племен, даже всех евреев. У моавитян был свой бог Хемош, которому, по мнению Наоми, Руфь должна была хранить верность;78 Ваалзевул был богом Экрона, Милком — богом Аммона: экономический и политический сепаратизм этих народов естественным образом привел к тому, что мы можем назвать их теологической независимостью. Моисей поет в своей знаменитой песне: «Кто подобен тебе, Господи, из богов?»79 а Соломон говорит: «Велик наш Бог над всеми богами».80 Таммуз не только признавался реальным богом всеми, кроме самых образованных евреев, но его культ был одно время настолько популярен в Иудее, что Иезекииль жаловался, что ритуальные стенания по поводу смерти Таммуза можно было услышать в Храме.81 Иудейские племена были настолько самостоятельными и независимыми, что даже во времена Иеремии у многих из них были свои божества: «по числу городов твоих — боги твои, Иуда»; и далее мрачный пророк протестует против поклонения своего народа Ваалу и Молоху.82 С ростом политического единства при Давиде и Соломоне и сосредоточением поклонения в Иерусалимском храме теология отразила историю и политику, и Яхве стал единственным богом евреев. За пределами этого «геентеизма»* они не продвигались дальше к монотеизму до появления пророков.† Даже на яхвистской стадии гебраистская религия была ближе к монотеизму, чем любая другая допророческая вера, за исключением эфемерного солнцепоклонничества Ихнатона. Иудаизм, по крайней мере, равный по чувствам и поэзии политеизму Вавилонии и Греции, безмерно превосходил другие религии того времени по величию и силе, по философскому единству и пониманию, по нравственному пылу и влиянию.

Эта напряженная и мрачная религия так и не обрела ни одного из витиеватых ритуалов и радостных церемоний, которыми было отмечено поклонение египетским и вавилонским богам. Чувство человеческого ничтожества перед произвольным божеством омрачало всю древнееврейскую мысль. Несмотря на усилия Соломона украсить культ Яхве цветом и звуком, поклонение этому ужасному божеству на протяжении многих веков оставалось религией страха, а не любви. Оглядываясь на эти религии, можно задаться вопросом, принесли ли они человечеству столько же утешения, сколько и ужаса. Религии надежды и любви — это роскошь безопасности и порядка; необходимость внушить страх подвластному или мятежному народу превратила большинство примитивных религий в культы тайны и ужаса. Ковчег Завета, содержащий священные свитки Закона, своей неприкосновенностью символизировал характер иудейского вероучения. Когда благочестивый Узза, чтобы предотвратить падение ковчега в пыль, на мгновение поймал его в свои руки, «возгорелся гнев Господень на Уззу, и поразил его Бог за ошибку его; и умер он».84

Центральной идеей иудейского богословия была идея греха. Никогда другой народ не был так увлечен добродетелью — разве что пуритане, которые, казалось, вышли из Ветхого Завета, не прерывая католических веков. Поскольку плоть была слаба, а Закон сложен, грех был неизбежен, и еврейский дух часто был омрачен мыслью о последствиях греха — от отсутствия дождя до гибели всего Израиля. В этой вере не было ада как особого места наказания; но почти таким же страшным был шеол, или «земля тьмы» под землей, куда попадали все мертвые, как добрые, так и злые, за исключением таких божественных любимцев, как Моисей, Енох и Илия. Иудеи, однако, почти не упоминали о жизни за пределами могилы; их вероучение ничего не говорило о личном бессмертии и ограничивало свои награды и наказания этой земной жизнью. Только когда евреи потеряли надежду на земной триумф, они переняли, вероятно, из Персии, а возможно, и из Египта, понятие о личном воскресении. Именно из этой духовной развязки родилось христианство.

Угроза и последствия греха могли быть компенсированы молитвой или жертвоприношением. Семитские, как и арийские, жертвоприношения начинались с принесения человеческих жертв;85 Затем приносили животных — «первые плоды стад» — и пищу с полей; наконец, жертвоприношение сводилось к восхвалению. Вначале ни одно животное не могло быть съедено, если оно не было убито и благословлено жрецом, а также не было предложено на мгновение богу.86 Обрезание носило характер жертвоприношения, а возможно, и компенсации: бог брал часть за целое. Менструация и роды, как и грех, делали человека духовно нечистым и требовали ритуального очищения с помощью священнических жертв и молитв. На каждом шагу табус ограждал верующих; грех таился почти в каждом желании, и во искупление почти каждого греха требовались пожертвования.

Только жрецы могли правильно принести жертву или правильно объяснить ритуал и тайны веры. Жрецы были закрытой кастой, в которой не мог попасть никто, кроме потомков Левия.* не мог принадлежать. Они не могли наследовать имущество,87 но они были освобождены от всех налогов, пошлин и дани;88 Они взимали десятину с урожая стад и обращали в свою пользу те приношения в Храм, которые оставались неиспользованными богом.90 После изгнания богатство духовенства росло вместе с богатством возрождающейся общины; а поскольку этим священническим богатством хорошо управляли, приумножали и сохраняли, оно в конце концов сделало священников Второго храма в Иерусалиме, как и в Фивах и Вавилоне, более могущественными, чем царь.

Тем не менее рост власти духовенства и религиозного образования так и не смог избавить евреев от суеверий и идолопоклонства. На вершинах холмов и в рощах по-прежнему обитали чужеземные боги и совершались тайные обряды; значительное меньшинство народа преклонялось перед священными камнями, или поклонялось Ваалу или Астарте, или занималось гаданием на вавилонский манер, или ставило изображения и жгло им фимиам, или преклоняло колени перед медным змеем или Золотым тельцом, или наполняло Храм шумом языческих пиршеств,91 или заставляли своих детей «проходить через огонь» при жертвоприношении;92 Даже некоторые цари, такие как Соломон и Ахав, «поклонялись» чужим богам. Появились святые мужи, такие как Илия и Елисей, которые, не став священниками, проповедовали против этих обычаев и пытались примером своей жизни привести свой народ к праведности. Из этих условий и начал, из роста нищеты и эксплуатации в Израиле вышли высшие фигуры еврейской религии — те страстные пророки, которые очистили и возвысили вероучение евреев и подготовили его к заместительному завоеванию западного мира.

IV. ПЕРВЫЕ РАДИКАЛЫ

Классовая война — Происхождение пророков — Амос в Иерусалиме — Исайя — Его нападки на богатых — Его учение о Мессии — Влияние пророков

Поскольку бедность порождается богатством и никогда не знает себя бедной, пока богатство не ударит ей в лицо, то и Соломону потребовалось баснословное состояние, чтобы ознаменовать начало классовой войны в Израиле. Соломон, подобно Петру и Ленину, попытался слишком быстро перейти от сельскохозяйственного к индустриальному государству. Мало того, что труды и налоги, связанные с его предприятиями, легли тяжким бременем на его народ, но когда эти предприятия были завершены, после двадцати лет работы, в Иерусалиме образовался пролетариат, который, не имея достаточной занятости, стал источником политических фракций и коррупции в Палестине, точно так же, как он стал в Риме. Трущобы развивались шаг за шагом по мере роста частного богатства и увеличения роскоши двора. Эксплуатация и ростовщичество стали признанной практикой среди владельцев крупных поместий, купцов и ростовщиков, стекавшихся к Храму. Помещики Ефрема, по словам Амоса, «продавали праведников за серебро, а бедняков — за пару обуви».93

Этот растущий разрыв между нуждающимися и обеспеченными людьми и обострение конфликта между городом и деревней, который всегда сопровождает индустриальную цивилизацию, были как-то связаны с разделением Палестины на два враждебных царства после смерти Соломона: северное царство Ефрема,* со столицей в Самарии, и южное царство Иуды со столицей в Иерусалиме. С тех пор иудеи были ослаблены братской ненавистью и раздорами, периодически переходившими в ожесточенную войну. Вскоре после смерти Соломона Иерусалим захватил фараон Египта Шешонк и отдал, чтобы умиротворить завоевателя, почти все золото, которое Соломон собрал за свою долгую налоговую карьеру.

Именно в этой атмосфере политических потрясений, экономических войн и религиозного вырождения появились пророки. Люди, к которым было обращено слово (на иврите — Наби†) впервые было применено, были не совсем теми, кого мы связываем с Амосом и Исайей. Некоторые из них были прорицателями, которые могли читать тайны сердца и прошлого, а также предсказывать будущее за вознаграждение; некоторые были фанатиками, которые доводили себя до исступления странной музыкой, крепким напитком или танцами дервишей, и в трансе произносили слова, которые их слушатели считали вдохновенными, то есть вдохнутыми в них каким-то духом, отличным от их собственного.94 Иеремия с профессиональным презрением говорит о «всяком безумце, который делает себя пророком».95 Некоторые из них были мрачными отшельниками, как Илия; многие жили в школах или монастырях при храмах; но у большинства из них была частная собственность и жены.96 Из этой пестрой толпы факиров пророки превратились в ответственных и последовательных критиков своего века и своего народа, великолепных государственных деятелей с улицы, которые все были «убежденными антиклерикалами».97 и «самыми бескомпромиссными антисемитами».98 и представляли собой нечто среднее между прорицателями и социалистами. Мы неправильно понимаем их, если считаем пророками в погодном смысле; их предсказания были надеждами или угрозами, или благочестивыми интерполяциями,99 или предсказания после события;10 °Cами пророки не претендовали на предсказания, а только на высказывания; они были красноречивыми представителями оппозиции. На одном этапе они были толстовцами, возмущенными промышленной эксплуатацией и церковным сутяжничеством; они поднимались из простой сельской местности и обрушивали проклятия на коррумпированное богатство городов.

Амос описывал себя не как пророка, а как простого деревенского пастуха. Оставив свои стада, чтобы посмотреть на Бет-Эль, он пришел в ужас от противоестественной сложности жизни, которую он там обнаружил, от неравенства судьбы, жестокой конкуренции, безжалостной эксплуатации. Поэтому он «стоял в воротах» и бичевал бессовестных богачей и их роскошь:

Так как вы попираете бедного и берете с него бремя пшеницы; вы построили дома из тесаного камня, но не будете жить в них; вы насадили приятные виноградники, но не будете пить из них вина. Горе тем, которые успокоились на Сионе… которые лежат на ложах из слоновой кости и раскинулись на кушетках своих, и едят агнцев из стада и тельцов из стойла; которые поют под звуки скрипки и изобретают себе музыкальные инструменты, как Давид; которые пьют вино в чашах и помазывают себя главными мировыми маслами.

Я презираю праздники ваши (говорит Господь);…хотя вы приносите Мне всесожжения и мясные жертвы ваши, Я не приму их. Удалите от Меня шум песен ваших, ибо Я не буду слушать мелодии скрипок ваших. Но пусть суд течет, как вода, и праведность, как могучий поток.101

Это новая нота в мировой литературе. Правда, Амос притупляет остроту своего идеализма, вкладывая в уста своего бога миссисипские угрозы, суровость и накопленность которых заставляет читателя на мгновение сочувствовать пьющим вино и слушающим музыку. Но здесь, впервые в литературе Азии, общественное сознание принимает определенную форму и наполняет религию содержанием, которое поднимает ее от церемоний и лести к кнуту морали и призыву к благородству. С Амоса начинается Евангелие Иисуса Христа.

Одно из его самых горьких предсказаний, похоже, исполнилось еще при жизни Амоса. «Так говорит Господь: Как пастух вынимает из пасти льва две ноги или часть уха, так будут вынимать сыны Израилевы, живущие в Самарии, из угла постели, а в Дамаске из дивана. И погибнут дома из слоновой кости, и великим домам придет конец».102* Примерно в то же время другой пророк угрожал Самарии разрушением в одной из тех мириад ярких фраз, которые переводчики короля Якова отчеканили для валюты нашей речи из всего богатства Библии: «Телец Самарии, — говорит Осия, — будет разбит на куски; ибо они сеяли ветер, а пожнут вихрь».104 В 733 году молодое Иудейское царство, которому угрожал Ефрем в союзе с Сирией, обратилось за помощью к Ассирии. Ассирия пришла, взяла Дамаск, обложила данью Сирию, Тир и Палестину, приняла к сведению попытки евреев заручиться помощью Египта, снова вторглась, захватила Самарию, вела непечатные дипломатические обмены с царем Иудеи,105 не смог взять Иерусалим и отступил в Ниневию с добычей и 200 000 еврейских пленников, обреченных на ассирийское рабство.106

Именно во время осады Иерусалима пророк Исайя стал одной из величайших фигур древнееврейской истории,† Менее провинциальный, чем Амос, он мыслил категориями прочного государственного управления. Убежденный в том, что маленькая Иудея не сможет противостоять имперской власти Ассирии даже с помощью далекого Египта — этого сломанного посоха, который пронзит руку, попытавшуюся им воспользоваться, — он уговаривал царя Ахаза, а затем царя Езекию сохранить нейтралитет в войне между Ассирией и Ефремом, и, подобно Амосу и Осии, предвидел падение Самарии,108 и конец северного царства. Однако, когда ассирийцы осадили Иерусалим, Исаия посоветовал Езекии не сдаваться. Внезапное отступление войск Сеннахериба, казалось, оправдало его, и некоторое время его репутация была высока среди царя и народа. Он всегда советовал поступать справедливо, а затем предоставить решение вопроса Яхве, который на время использует Ассирию как своего агента, но в конце концов уничтожит и ее. Действительно, все народы, известные Исаии, были, по его словам, обречены на поражение Яхве; в нескольких главах (xvi-xxiii) Моав, Сирия, Эфиопия, Египет, Вавилон и Тир посвящены уничтожению; «каждый из них будет вопить».109 Это стремление к разрушению, это перечисление проклятий омрачает книгу Исайи, как и всю пророческую литературу Библии.

Тем не менее, его обличение падает туда, где ему самое место — на экономическую эксплуатацию и жадность. Здесь его красноречие поднимается до высшей точки, достигнутой в Ветхом Завете, в отрывках, которые являются одними из вершин мировой прозы:

Господь вступит в суд с древними народа Своего и с князьями его; ибо вы объели виноградник; добыча бедных в домах ваших. Что значит, что вы избиваете народ Мой на куски и размалываете лица бедных?. Горе тем, которые соединяют дом с домом, застилают поле с полем, пока не останется места, чтобы они одни были посреди земли!. Горе тем, которые принимают неправедные постановления, чтобы отвратить нуждающихся от суда (справедливости) и отнять право у бедных из народа Моего, чтобы вдовы были их добычею и чтобы они ограбили отцов. И что вы будете делать в день посещения и в запустении, которое придет издалека? К кому вы побежите за помощью, и где оставите славу свою?110

Он с презрением относится к тем, кто, обкрадывая бедняков, являет миру благочестивое лицо.

Для чего Мне множество жертв ваших? говорит Господь. Я пресыщен всесожжениями овнов и туком сытых зверей. Назначенные вами праздники ненавидит душа Моя; они — беда для Меня; Я устал слушать их. И когда вы простираете руки ваши, я скрываю глаза мои от вас; да, когда вы произносите много молитв, я не слышу; руки ваши полны крови. Омойтесь, очиститесь, уберите зло от дел ваших с глаз Моих, перестаньте делать зло; научитесь делать добро; ищите суда (справедливости), облегчайте угнетенных, судите безотцовщину, ходатайствуйте за вдову.111

Ему горько, но он не отчаивается за свой народ; так же как Амос закончил свои пророчества предсказанием, странно актуальным сегодня, о восстановлении евреев на их родной земле,112 так и Исайя завершает пророчество мессианской надеждой — упованием евреев на Искупителя, который положит конец их политическим разногласиям, подчинению и страданиям и наступит эра всеобщего братства и мира:

Се, Дева зачнет, и родит Сына, и нарекут имя Ему: Иммануил. Ибо младенец родился нам; и власть будет на плечах Его; и нарекут имя Ему: Чудный, Советник, Бог могучий, Отец вечный, Князь мира. И произойдет жезл из стебля Иессеева. И почиет на нем дух Господень, дух премудрости и разума, дух ведения и силы, дух знания и страха Господня. Праведностью будет он судить бедных и справедливостью обличать кротких земли; жезлом уст своих будет поражать землю, и дыханием уст своих будет умерщвлять нечестивых. И праведность будет опоясанием чресл его, и верность — опоясанием узды его. И волк будет жить с ягненком, и барс будет лежать с козленком, и теленок и лев и ягненок вместе; и малое дитя будет водить их. И обратят мечи свои в лемехи, и копья свои в секиры; народ не поднимет меча на народ, и не будут более учиться войне.113

Это было восхитительное стремление, но еще не одно поколение выражало настроение евреев. Священники Храма с контролируемым сочувствием слушали эти полезные призывы к благочестию; некоторые секты обращались к пророкам за вдохновением; и, возможно, эти обличения всех чувственных наслаждений сыграли определенную роль в усилении пуританства евреев, рожденных в пустыне. Но по большей части старая жизнь дворца и шатра, рынка и поля продолжалась, как и прежде; война отнимала у каждого поколения свой выбор, рабство оставалось уделом пришельцев; купец обманывал своими весами,114 и пытался искупить вину жертвоприношениями и молитвами.

Именно на иудаизме послеэксильских дней, а также на мире через иудаизм и христианство пророки оставили свой глубочайший след. В Амосе и Исайе — начало христианства и социализма, источник, из которого вытекает поток утопий, где ни бедность, ни война не нарушают человеческого братства и мира; они — источник ранней иудейской концепции Мессии, который захватит правительство, восстановит временную власть евреев и установит диктатуру лишенных собственности людей. Исаия и Амос начали в военную эпоху возвеличивать те добродетели простоты и мягкости, сотрудничества и дружелюбия, которые Иисус должен был сделать важнейшим элементом своего вероучения. Они первыми взяли на себя тяжелую задачу реформировать Бога Врагов в Бога Любви; они призвали Яхве в гуманизм, как радикалы XIX века призвали Христа в социализм. Именно они, когда в Европе была напечатана Библия, воспламенили германские умы обновленным христианством и зажгли факел Реформации; именно их яростная и нетерпимая добродетель сформировала пуритан. Их моральная философия основывалась на теории, которая лучше всего поддается документальному подтверждению: праведник будет процветать, а нечестивец будет повержен; но даже если это заблуждение, то оно — упущение благородного ума. У пророков не было понятия свободы, но они любили справедливость и призывали покончить с племенными ограничениями морали. Они предложили несчастным жителям Земли видение братства, которое стало драгоценным и незабвенным наследием многих поколений.

V. СМЕРТЬ И ВОСКРЕСЕНИЕ ИЕРУСАЛИМА

Рождение Библии — Разрушение Иерусалима — Вавилонский плен — Иеремия — Иезекииль — Второй Исайя — Освобождение евреев — Второй храм

Наибольшее современное влияние они оказали на написание Библии. Когда народ отпал от поклонения Яхве и стал поклоняться чужим богам, священники начали задумываться, не пришло ли время сделать последний шаг против распада национальной веры. Взяв пример с пророков, которые приписывали Яхве страстные убеждения собственной души, они решили издать для народа послание от самого Бога, свод законов, который оживил бы нравственную жизнь нации и в то же время привлек бы поддержку пророков, воплотив в себе менее крайние из их идей. Они с готовностью склонили царя Иосию к своему плану, и примерно на восемнадцатом году его правления священник Хилкия объявил царю, что «нашел» в тайных архивах Храма удивительный свиток, в котором сам великий Моисей под прямую диктовку Яхве раз и навсегда решил те проблемы истории и поведения, которые так горячо обсуждались пророками и священниками. Это открытие вызвало большой переполох. Иосия созвал старейшин Иудеи в храм и в присутствии тысяч людей зачитал им «Книгу завета». Затем он торжественно поклялся, что отныне будет соблюдать законы этой книги, и «заставил всех присутствующих стоять на ней».115

Мы не знаем, что это была за «Книга Завета»; возможно, это были Исход xx-xxiii, а может быть, Второзаконие.116 Не стоит полагать, что она была придумана в силу обстоятельств; в ней были просто сформулированы и изложены в письменном виде постановления, требования и увещевания, которые на протяжении веков исходили от пророков и Храма. Как бы то ни было, на всех, кто слышал это чтение, и даже на тех, кто только слышал о нем, оно произвело глубокое впечатление. Воспользовавшись этим настроением, Иосия совершил набег на жертвенники противников Яхве в Иудее; он выгнал «из храма Господня все сосуды, сделанные для Ваала», низложил жрецов-идолопоклонников и «тех, которые воскуряли фимиам Ваалу, солнцу, луне и планетам»; он «осквернил Тофет…..чтобы никто не заставлял сына своего или дочери своей проходить через огонь Молеху»; он разбил жертвенники, которые Соломон построил Хемосу, Милкому и Астарте.117

Эти реформы, похоже, не умилостивили Яхве и не привели его на помощь своему народу. Ниневия пала, как и предсказывали пророки, но только для того, чтобы оставить маленькую Иудею под властью сначала Египта, а затем Вавилона. Когда фараон Нехо, направлявшийся в Сирию, попытался пройти через Палестину, Иосия, полагаясь на Яхве, оказал ему сопротивление на месте древней битвы в Мегиддо, но был побежден и убит. Через несколько лет Навуходоносор разгромил Нехо при Кархемише и сделал Иудею вавилонской зависимостью. Преемники Иосии пытались тайной дипломатией освободиться от вавилонских тисков и думали привлечь на помощь Египет; но вспыльчивый Навуходоносор, узнав об этом, ввел свои войска в Палестину, захватил Иерусалим, взял в плен царя Иехонию, посадил на трон Иудеи Седекию и увел в рабство 10 000 евреев. Но Седекия тоже не любил ни свободы, ни власти и восстал против Вавилона. Тогда Навуходоносор вернулся и, решив раз и навсегда решить еврейскую проблему, как он думал, захватил Иерусалим, сжег его дотла, разрушил Храм Соломона, убил сыновей Седекии перед его лицом, выколол ему глаза и увел практически все население города в плен в Вавилонию.118 Позже один еврейский поэт спел одну из великих песен мира об этом несчастном караване:

У рек Вавилонских мы сели, да, плача, вспоминали Сион.

Мы повесили наши арфы на ивы посреди этого места.

Ибо там уводившие нас в плен требовали от нас песни; и расточавшие нас требовали от нас веселья, говоря: спойте нам одну из песен Сиона.

Как мы будем петь песнь Господню в чужой стране?

Если я забуду тебя, о Иерусалим, пусть правая рука моя забудет коварство ее.

Если я не буду вспоминать о Тебе, пусть язык мой прилипнет к устам моим; если я не предпочту Иерусалим главной радости моей.119

Во время этого кризиса самый ожесточенный и красноречивый из пророков защищал Вавилон как бич в руках Бога, обличал правителей Иудеи как упрямых глупцов и советовал настолько полную капитуляцию перед Навуходоносором, что у современного читателя возникает соблазн спросить, не был ли Иеремия платным агентом Вавилонии. «Я сотворил землю, человека и зверя, которые на земле», — говорит Бог Иеремии… «И вот Я отдал все эти земли в руку Навуходоносора, царя Вавилонского, раба Моего». И все народы будут служить ему. И будет так, что народ и царство, которые не будут служить тому же Навуходоносору, царю Вавилонскому, и не подставят шеи своей под ярмо царя Вавилонского, тот народ Я накажу, говорит Господь, мечом, и голодом, и мором, доколе не истреблю их от руки его».120

Возможно, он был предателем, но книга его пророчеств, предположительно записанная его учеником Варухом, — не только одно из самых страстно красноречивых произведений во всей литературе, столь же богатое яркими образами, сколь и беспощадными оскорблениями, но и отмеченное искренностью, которая начинается как сдержанное самосомнение, а заканчивается честным сомнением в собственном пути и во всей человеческой жизни. «Горе мне, мать моя, что ты родила меня, человека распри и раздора на всей земле! Я не давал взаймы, и люди не давали мне взаймы; но каждый из них проклинает меня…. Да будет проклят день, в который я родился».121 Пламя негодования пылало в нем при виде моральной развращенности и политической глупости его народа и его лидеров; он чувствовал внутреннюю потребность встать у ворот и призвать Израиль к покаянию. Весь этот национальный упадок, все это ослабление государства, это явно неминуемое подчинение Иудеи Вавилону, казалось Иеремии, были рукой Яхве, возложенной на евреев в наказание за их грехи. «Бегайте вы туда и сюда по улицам Иерусалима, и смотрите теперь, и знайте, и ищите на широких местах его, если найдете человека, если есть кто исполняющий суд, ищущий правды; и Я помилую его».122 Повсюду царило беззаконие, и секс буйствовал; мужчины «были как сытые кони поутру; каждый рвался к жене ближнего своего».123 Когда вавилоняне осадили Иерусалим, богачи города, чтобы умилостивить Яхве, отпустили своих рабов-евреев; но когда на время осада была снята и опасность, казалось, миновала, богачи схватили своих бывших рабов и заставили их вернуться в прежнее рабство: таков был краткий обзор истории человечества, который Иеремия не мог вынести молча.124 Как и другие пророки, он осуждал лицемеров, которые с благочестивыми лицами приносили в Храм часть прибыли, полученной ими от обдирания лиц бедняков; Господь, напоминал он им, в вечном уроке всех тонких религий, требует не жертв, а справедливости.125 Священники и пророки, по его мнению, почти так же лживы и развращены, как и торговцы; они, как и народ, тоже нуждаются в нравственном возрождении, в обрезании (по странному выражению Иеремии) как духа, так и плоти. «Обрежьте себя Господу и снимите крайнюю плоть сердца вашего».126

Против этих злоупотреблений пророк проповедовал с яростью, с которой могли соперничать только суровые святые Женевы, Шотландии и Англии. Иеремия жестоко проклинал иудеев и с некоторым удовольствием изображал гибель всех, кто не слушал его.127 Он снова и снова предсказывал разрушение Иерусалима и пленение в Вавилоне и плакал над обреченным городом (который он называл дочерью Сиона) в выражениях, предвосхищающих Христа: «О, если бы голова моя была водою, а глаза мои — фонтаном слез, чтобы я мог плакать день и ночь об убитых дочери народа моего!»128

Для «князей» двора Седекии все это казалось чистой изменой; это разделяло иудеев в совете и духе в самый час войны. Иеремия дразнил их, нося на шее деревянное ярмо, объясняя, что вся Иудея должна покориться вавилонскому игу — чем мирнее, тем лучше; а когда Ханания сорвал это ярмо, Иеремия воскликнул, что Яхве сделает железные ярмо для всех иудеев. Священники пытались остановить его, засунув его голову в колодки; но даже этом положении он продолжал обличать их. Они выставили его в Храме и хотели убить, но через кого-то из священников ему удалось спастись. Тогда князья арестовали его и спустили на веревках в подземелье, наполненное трясиной; но Седекия приказал перевести его в более мягкое заключение во дворцовом дворе. Там его и нашли вавилоняне, когда Иерусалим пал. По приказу Навуходоносора они хорошо обращались с ним и освободили его от общего изгнания. В старости, говорит ортодоксальная традиция,128a он написал «Плач», самую красноречивую из всех книг Ветхого Завета. Он оплакивал завершение своего триумфа и опустошение Иерусалима, возносил к небу вопросы Иова, на которые тот не мог найти ответа:

Как одиноко сидит город, который был полон народа! как он стал вдовцом! как он, который был великим среди народов и принцессой среди провинций, как он стал данником!. Неужели это ничто для вас, все проходящие мимо? Посмотрите, нет ли где печали, подобной печали моей. Праведен Ты, Господи, когда я взываю к Тебе; поговорим же с Тобою о судах Твоих: Почему преуспевает путь нечестивых? Почему счастливы все те, кто поступает вероломно?129

Тем временем в Вавилоне другой проповедник брал на себя бремя пророчества. Иезекииль принадлежал к священнической семье, которая была изгнана в Вавилон во время первой депортации из Иерусалима. Он начал свою проповедь, подобно первому Исайе и Иеремии, с яростных обличений идолопоклонства и коррупции в Иерусалиме. Он долго сравнивал Иерусалим с блудницей, потому что она продавала блага своего поклонения чужим богам;130 Он назвал Самарию и Иерусалим блудницами-близнецами; это слово было так же популярно у него, как и у драматических артистов эпохи Реставрации Стюартов. Он составил длинный список грехов Иерусалима, а затем осудил его на пленение и разрушение. Подобно Исайе, он беспристрастно обрекал народы, возвещая о грехах и падении Моава, Тира, Египта, Ассирии, даже таинственного царства Магога.131 Но он не был таким ожесточенным, как Иеремия; в конце концов он смирился, объявил, что Господь спасет «остаток» евреев, и предсказал воскресение их города;132 Он описал в видении новый Храм, который будет там построен, и обрисовал утопию, в которой священники будут верховными и в которой Яхве будет вечно жить среди своего народа.

Он надеялся этим счастливым концом поддержать дух изгнанников и замедлить их ассимиляцию в вавилонской культуре и крови. Тогда, как и сейчас, казалось, что этот процесс поглощения разрушит единство, даже самобытность евреев. Они процветали на богатой земле Месопотамии, пользовались значительной свободой обычаев и вероисповедания, быстро росли числом и богатством, процветали в нежданном спокойствии и гармонии, которые принесло им подчинение. Все большая часть из них принимала вавилонских богов и эпикурейский образ жизни старой метрополии. Когда выросло второе поколение изгнанников, Иерусалим был почти забыт.

Неизвестный автор, взявшийся завершить Книгу пророка Исаии, должен был изложить религию Израиля для этого отступнического поколения; и его задачей было поднять ее на самый высокий уровень, которого еще не достигла ни одна религия среди всех верований Ближнего Востока.* Пока Будда в Индии проповедовал смерть желаний, а Конфуций в Китае излагал мудрость для своего народа, этот «второй Исайя» в величественной и светлой прозе возвестил изгнанным евреям первое ясное откровение монотеизма и предложил им нового бога, бесконечно более богатого «любящей добротой» и нежным милосердием, чем горький Яхве даже у первого Исайи. В словах, которые позднее Евангелие выберет в качестве стимула для юного Христа, этот величайший из пророков объявил о своей миссии — больше не проклинать народ за его грехи, а дать ему надежду в его рабстве. «Дух Господа Бога на Мне; ибо Господь помазал Меня благовествовать кротким; Он послал Меня сокрушить сокрушенных сердцем, возвестить пленным свободу и отворить темницу скованным».133 Ибо он открыл, что Яхве — не бог войны и мести, а любящий отец; это открытие наполняет его счастьем и вдохновляет на великолепные песни. Он предсказывает приход нового бога, который спасет его народ:

Глас вопиющего в пустыне: приготовьте путь Господу, проложите в пустыне прямую дорогу Богу нашему. Всякая долина возвысится, и всякая гора и холм понизятся; и кривое сделается прямым, и неровное — ровным.*. Вот, Господь Бог придет с сильной рукой, и рука Его будет править им. Он будет пасти стадо Свое, как пастух; соберет агнцев на руку Свою, и понесет их на груди Своей, и нежно поведет молодых.

Затем пророк возносит мессианскую надежду на место среди главных идей своего народа и описывает «Слугу», который искупит Израиль заместительной жертвой:

Он презрен и отвержен людьми; муж скорбей и знаток печалей;…Он был презираем, и мы не почитали Его. Конечно, Он понес наши скорби и понес наши печали; но мы считали Его пораженным, пораженным от Бога и огорченным. Но Он был ранен за преступления наши, изъязвлен за беззакония наши; наказание мира нашего было на Нем; и ранами Его мы исцелились. Господь возложил на Него беззаконие всех нас.†134

Персия, предсказывает второй Исайя, станет орудием этого освобождения. Кир непобедим; он возьмет Вавилон и освободит евреев из плена. Они вернутся в Иерусалим и построят новый Храм, новый город, настоящий рай: «волк и ягненок будут питаться вместе, и лев будет есть солому, как бык; и прах будет мясом змея. Они не повредят и не уничтожат во всей святой горе Моей, говорит Господь».135 Возможно, именно возвышение Персии и распространение ее власти, подчинившей себе все государства Ближнего Востока в имперском единстве, более обширном и лучше управляемом, чем любая социальная организация, которую люди еще знали, натолкнуло пророка на мысль о едином универсальном божестве. Его бог больше не говорит, подобно Яхве Моисея: «Я Господь, Бог твой;…не должно быть у тебя чужих богов пред лицом Моим»; теперь написано: «Я Господь, и нет иного, нет бога кроме Меня».136 Поэт-пророк описывает это универсальное божество в одном из величайших отрывков Библии:

Кто измерил воды во впадине руки Своей, и размерил небо с пролетом, и измерил прах земли мерою, и взвесил горы на весах, и холмы на весах? Вот, народы — как капля из ведра, и сочтены, как малая пыль на весах; вот, Он берет острова, как самую малость. Все народы перед Ним — ничто, и они для Него — ничто, суета. С кем же вы уподобите Бога, или какое подобие сравните с Ним? Он сидит на круге земли, а жители ее — как кузнечики; Он распростер небеса, как завесу, и раскинул их, как шатер для жилья. Поднимите глаза ваши на высоту и посмотрите, кто создал все это.137

Это был драматический час в истории Израиля, когда Кир, наконец, вошел в Вавилон в качестве мирового завоевателя и предоставил изгнанным евреям полную свободу вернуться в Иерусалим. Он разочаровал некоторых пророков и продемонстрировал свою более высокую цивилизованность, оставив Вавилон и его население невредимыми и скептически поклонившись его богам. Он вернул евреям то, что осталось в вавилонской сокровищнице из золота и серебра, взятых Навуходоносором из Храма, и поручил общинам, в которых жили изгнанники, снабдить их средствами на долгий путь домой. Молодые иудеи без энтузиазма восприняли это освобождение; многие из них пустили крепкие корни в вавилонскую землю и не решались покинуть плодородные поля и процветающую торговлю ради опустевших руин Святого города. Только через два года после прихода Кира первый отряд ревнителей отправился в долгий трехмесячный путь обратно на землю, которую их отцы покинули полвека назад.138

Как тогда, так и сейчас, они оказались не совсем желанными гостями в своем древнем доме. Ведь тем временем там поселились другие семиты, сделавшие землю своей собственностью благодаря труду и занятости; и эти племена с ненавистью смотрели на явных захватчиков того, что казалось им родными полями. Вернувшиеся евреи не смогли бы закрепиться, если бы не сильная и дружественная империя, которая защищала их. Князь Зоровавель добился от персидского царя Дария I разрешения на восстановление Храма; и хотя переселенцы были малочисленны и малочисленны, а работе на каждом шагу мешали нападения и заговоры враждебного населения, она была завершена примерно через двадцать два года после возвращения. Постепенно Иерусалим снова стал еврейским городом, и Храм зазвучал псалмами спасенного остатка, решившего вновь сделать Иудею сильной. Это был великий триумф, превзойденный только тем, что мы видели в наше собственное историческое время.

VI. ЛЮДИ КНИГИ

«Книга Закона» — Состав Пятикнижия — Мифы «Бытия» — Кодекс Моисея — Десять заповедей — Идея Бога — Суббота — Еврейская семья — Оценка Моисеева законодательства

Построить военное государство было невозможно: у Иудеи не было ни численности, ни богатства для такого предприятия. Поскольку нужна была какая-то система порядка, которая, признавая суверенитет Персии, обеспечила бы евреям естественную дисциплину и национальное единство, духовенство взялось за создание теократического правления, основанного, как и при Иосии, на священнических традициях и законах, провозглашаемых как божественные повеления. Около 444 года до н. э. Эзра, ученый священник, созвал евреев на торжественное собрание и читал им от утра до полудня «Книгу закона Моисеева». В течение семи дней он и его товарищи-левиты читали из этих свитков; в конце священники и вожди народа обязались принять этот свод законов в качестве своей конституции и совести и повиноваться ему вечно.139 С тех смутных времен и до наших дней этот Закон был главным фактом в жизни евреев, а их верность ему во всех странствиях и несчастьях — одним из впечатляющих явлений истории.

Что это была за «Книга закона Моисеева»? Не совсем то же самое, что «Книга завета», которую читал Иосия; ведь последняя допускала полное прочтение дважды в день, тогда как другая требовала недели.140 Мы можем только догадываться, что больший свиток составлял значительную часть тех первых пяти книг Ветхого Завета, которые евреи называют Торой или Законом, а другие — Пятикнижием.141* Как, когда и где были написаны эти книги? Этот невинный вопрос, послуживший причиной написания пятидесяти тысяч томов, должен остаться без ответа в одном абзаце.

По общему мнению ученых, самыми древними элементами Библии являются разные и в то же время похожие друг на друга легенды Бытия, которые называются «J» и «E» соответственно, потому что одна говорит о Творце как об Иегове (Яхве), а другая — как об Элохиме.* Считается, что повествование о Яхвисте было написано в Иудее, а об Элохисте — в Эфраиме, и что эти две истории слились в одну после падения Самарии. Третий элемент, известный как «D» и воплощающий в себе Второзаконие, вероятно, написан отдельным автором или группой авторов. Четвертый элемент, «П», состоит из разделов, позднее вставленных священниками; этот «Священнический кодекс», вероятно, является содержанием «Книги Закона», обнародованной Эзрой.142a По-видимому, эти четыре состава приняли свою нынешнюю форму около 300 г. до н. э.143

Эти восхитительные истории о сотворении мира, искушении и потопе были взяты из кладезя месопотамских легенд еще в 3000 г. до н. э.; мы видели некоторые ранние формы их в ходе этой истории. Не исключено, что евреи переняли некоторые из этих мифов из вавилонской литературы во время плена;144 Более вероятно, что они переняли их задолго до этого из древних семитских и шумерских источников, общих для всего Ближнего Востока. Персидская и талмудическая формы мифа о Сотворении представляют Бога как сначала создавшего двуполое существо — мужчину и женщину, соединенных сзади, как сиамские близнецы, — а затем разделившего его. Мы вспоминаем странное предложение в Бытие (ст. 2): «И сотворил он мужчину и женщину, и благословил их, и нарек им имя: Адам»: то есть наш первый родитель изначально был и мужчиной, и женщиной, что, похоже, ускользнуло от всех теологов, кроме Аристофана.†

Легенда о Рае встречается почти во всем фольклоре — в Египте, Индии, Тибете, Вавилонии, Персии, Греции,‡ Полинезии, Мексике и т. д.145 В большинстве этих Эдемов росли запретные деревья, водились змеи или драконы, которые похищали у людей бессмертие или иным образом отравляли рай.147 И змея, и смоковница, вероятно, были фаллическими символами; за мифом стоит мысль о том, что секс и знание разрушают невинность и счастье и являются порождением зла; эту же идею мы найдем в конце Ветхого Завета в Екклесиасте, как и здесь, в начале. В большинстве этих историй женщина была прекрасным и злым агентом змея или дьявола, будь то Ева, Пандора или Пу Си из китайской легенды. «Все вещи, — говорится в «Ши-цзин», — сначала были подчинены человеку, но женщина бросила нас в рабство. Наше несчастье пришло не с небес, а от женщины; она потеряла человеческий род. Ах, несчастный Пу Ви! Ты разжег огонь, который пожирает нас и который с каждым днем становится все сильнее. Мир погиб. Порок захлестнул все вокруг».

Еще более универсальной была история о Всемирном потопе; ни один древний народ не обходился без нее, и ни одна гора в Азии не дала приют какому-нибудь измученному водой Ною или Шамаш-Напиштиму.148 Обычно эти легенды были популярным средством выражения или аллегорией философского суждения или моральной установки, обобщающей долгий расовый опыт: секс и знания приносят больше горя, чем радости, и что человеческой жизни периодически угрожают потопы, то есть разрушительные наводнения великих рек, воды которых сделали возможными самые ранние из известных цивилизаций. Спрашивать, правдивы или ложны эти истории, происходили ли они «на самом деле», значит ставить тривиальный и поверхностный вопрос; их суть, конечно, не в рассказах, а в суждениях, которые они передают. Между тем было бы неразумно не насладиться их обезоруживающей простотой и яркой стремительностью повествования.

В книгах, которые Иосия и Ездра заставили читать народ, был сформулирован «Моисеев» кодекс, на котором строилась вся последующая жизнь евреев. Об этом законодательстве осторожный Сартон пишет: «Его значение в истории институтов и права невозможно переоценить».149 Это была самая тщательная в истории попытка использовать религию в качестве основы государственного управления и регулятора каждой детали жизни; Закон стал, по словам Ренана, «самым тесным одеянием, в которое когда-либо была зашнурована жизнь».150 Диета,* медицина, личная, менструальная и натальная гигиена, общественная санитария, сексуальные инверсии и скотоложство152-все это становится предметом божественного предписания и руководства; снова мы наблюдаем, как медленно врач отделялся от священника153-чтобы со временем стать его главным врагом. Левит (xiii-xv) тщательно регламентирует лечение венерических заболеваний, вплоть до самых определенных указаний по сегрегации, дезинфекции, фумигации и, при необходимости, полного сожжения дома, в котором протекает болезнь.154* «Древние евреи были основателями профилактики».156 Но, похоже, у них не было никакой хирургии, кроме обрезания. Этот обряд, распространенный среди древних египтян и современных семитов, был не только жертвоприношением Богу и принуждением к расовой верности,† но и гигиенической мерой предосторожности от половой нечистоты.158 Возможно, именно этот кодекс чистоты помог сохранить евреев на протяжении их долгой Одиссеи рассеяния и страданий.

Для остальных в центре Кодекса были Десять заповедей (Исход, xx, 1-17), которым суждено было прислуживать половине мира.‡ Первая из них заложила основу новой теократической общины, которая должна была опираться не на гражданские законы, а на идею Бога; Он был Невидимым Царем, диктовавшим все законы и назначавшим все наказания; Его народ должен был называться Израилем, что означает «Защитники Бога». Еврейское государство погибло, но Храм остался; священники Иудеи, подобно римским папам, будут пытаться восстановить то, что не смогли спасти цари. Отсюда ясность и повторение Первой заповеди: ересь или богохульство должны караться смертью, даже если еретик — ближайший родственник.161 Авторы Кодекса, как и благочестивые инквизиторы, считали, что религиозное единство является необходимым условием социальной организации и солидарности. Именно эта нетерпимость, а также расовая гордость, сдерживали и сохраняли евреев.

Вторая заповедь возвышала национальное представление о Боге за счет искусства: нельзя было делать никаких нарисованных изображений. Она предполагала высокий интеллектуальный уровень евреев, поскольку отвергала суеверие и антропоморфизм, и — несмотря на слишком человеческое качество Яхве в Пятикнижии — пыталась представить Бога вне всяких форм и образов. В древние времена в религии была заложена еврейская набожность, и ничего не оставалось для науки и искусства; даже астрономией пренебрегали, чтобы не размножить развращенных прорицателей и не поклоняться звездам как божествам. В храме Соломона было почти языческое изобилие образов;163 в новом храме их не было. Старые изображения были унесены в Вавилон и, очевидно, не были возвращены вместе с серебряной и золотой утварью.164 Поэтому мы не находим ни скульптуры, ни живописи, ни барельефов после Плена и очень мало до него, кроме как при почти чужом Соломоне; архитектура и музыка были единственными искусствами, которые разрешали священники. Песнь и храмовый ритуал избавляли жизнь народа от мрака; оркестр из нескольких инструментов соединялся «как один, чтобы издавать один звук» с большим хором голосов, чтобы петь псалмы, прославляющие Храм и его Бога.165 «Давид и весь дом Израилев играли перед Господом на арфах, гуслях, тимберах, корнетах и кимвалах».166

Третья заповедь символизирует глубокую набожность еврея. Он не только не «употреблял имени Господа Бога всуе», но и никогда не произносил его; даже когда в молитвах ему встречалось имя Яхве, он заменял его Адонай — Господь.* Только индусы могут соперничать с ним в благочестии.

Четвертая заповедь освятила еженедельный день отдыха как субботу и передала его как одно из самых сильных установлений человечества. Название, а возможно, и обычай пришли из Вавилона; «шабатту» вавилоняне применяли к «табу» — дням воздержания и умилостивления.168 Кроме еженедельных священных дней, существовали большие праздники — некогда ханаанские растительные обряды, напоминающие о посеве и сборе урожая, а также о циклах луны и солнца: Маццот первоначально отмечал начало сбора урожая ячменя; Шабуот, позже названный Пятидесятницей, отмечал конец сбора пшеницы; Суккот отмечал сбор винограда; Песах, или Пасха, был праздником первых плодов стада; Рош-ха-Шана возвещал Новый год; лишь позднее эти праздники были адаптированы для празднования важнейших событий в истории евреев.168a В первый день Пасхи приносили в жертву и съедали ягненка или ребенка, а его кровью окропляли двери как уделом бога; позднее жрецы связали этот обычай с рассказом о том, как Яхве истребил первенцев египтян. Когда-то ягненок был тотемом ханаанского клана; Пасха у ханаанеев заключалась в принесении ягненка в жертву местному богу.* Когда мы читаем (Исход, xi) историю установления обряда Пасхи и видим, как евреи неуклонно празднуют этот же обряд сегодня, мы вновь ощущаем почтенную древность их культа, силу и стойкость их расы.

Пятая заповедь освятила семью как вторую после Храма в структуре еврейского общества; идеалы, наложенные на этот институт, пронеслись по всей средневековой и современной европейской истории вплоть до нашей собственной дезинтеграционной промышленной революции. Еврейская патриархальная семья была огромной экономической и политической организацией, состоявшей из старейшего женатого мужчины, его жены, неженатых детей, женатых сыновей с женами и детьми и, возможно, нескольких рабов. Экономическая основа этого института заключалась в удобстве обработки земли; его политическая ценность заключалась в том, что он обеспечивал систему социального порядка, настолько прочную, что делал государство — за исключением войны — почти ненужным. Власть отца была практически неограниченной; земля принадлежала ему, и его дети могли выжить, только повинуясь ему; он был государством. Если он был беден, то мог продать свою дочь до ее полового созревания в рабство; и хотя иногда он снисходил до того, чтобы спросить ее согласия, он имел полное право распоряжаться ею в браке по своему усмотрению.169 Считалось, что мальчики — порождение правого яичка, а девочки — левого, которое, по поверьям, было меньше и слабее правого.17 °Cначала брак был матрилокальным; мужчина должен был «оставить отца своего и мать свою и прилепиться к жене своей» в ее клане; но этот обычай постепенно сошел на нет после установления монархии. Наставления Яхве жене гласили: «Желание твое должно быть к мужу твоему, и он будет господствовать над тобою». Хотя формально женщина была подчинена, она часто была человеком с высоким авторитетом и достоинством; в истории евреев есть такие имена, как Сара, Рахиль, Мириам и Эстер; Дебора была одной из судей Израиля,172 И именно с пророчицей Хульдой Иосия советовался по поводу книги, которую священники нашли в Храме.173 Многодетная мать была уверена в безопасности и почете. Ибо маленький народ жаждал расти и размножаться, чувствуя, как и сегодня в Палестине, свою опасную численную неполноценность по сравнению с окружающими его народами; поэтому он превозносил материнство, клеймил безбрачие как грех и преступление, делал брак обязательным после двадцати, даже для священников, ненавидел замужних девственниц и бездетных женщин, а на аборты, детоубийство и другие способы ограничения численности населения смотрел как на языческие мерзости, смердящие в ноздрях Господа.174 «И когда Рахиль увидела, что она не родила Иакову детей, Рахиль позавидовала сестре своей и сказала Иакову: дай мне детей, а не то я умру».175 Идеальная жена — это та, которая постоянно трудится в доме и по дому и не думает ни о чем, кроме своего мужа и своих детей. Последняя глава Притчей полностью выражает мужской идеал женщины:

Кто может найти добродетельную женщину? Ибо цена ее намного выше рубинов. Сердце мужа ее надежно уповает на нее, так что он не будет иметь нужды в барышах. Она будет делать ему добро, а не зло во все дни жизни своей. Она ищет шерсти и льна и охотно работает руками своими. Она подобна кораблям купцов; она привозит издалека пищу свою. Встает она, когда еще ночь, и дает мясо домашним своим и пищу девицам своим. Она рассматривает поле и покупает его; плодами рук своих насаждает виноградник. Она препоясывает чресла свои силою и укрепляет руки свои. Она видит, что товар ее хорош; свеча ее не гаснет ночью. Она прикладывает руки свои к веретену, и руки ее держат прялку. Она протягивает руку свою к бедным; да, она протягивает руки свои к нуждающимся…. Она делает себе покрывала из гобелена; одежда ее — шелк и пурпур. Муж ее известен в воротах, когда он сидит среди старейшин земли. Она делает виссон и расстилает его, и дает купцу препоясаться. Сила и честь — одежда ее, и она будет радоваться в будущем. Она открывает уста свои с мудростью, и на языке ее — закон доброты. Она хорошо смотрит на дела своих домашних и не ест хлеба праздности. Дети ее встают и называют ее благословенной; муж ее тоже, и он хвалит ее…. Дайте ей плоды рук ее, и пусть дела ее восхваляют ее во вратах.*

Шестая заповедь была советом совершенства; нигде нет столько убийств, как в Ветхом Завете; его главы колеблются между резней и компенсаторным воспроизводством. Племенные ссоры, внутренние раздоры и наследственные вендетты нарушали монотонность прерывистого мира.176 Несмотря на великолепный стих о лемехах и секачах, пророки не были пацифистами, а священники — если судить по речам, которые они вкладывали в уста Яхве, — были почти так же увлечены войной, как и проповедью. Из девятнадцати царей Израиля восемь были убиты.177 Захваченные города обычно разрушали, мужчин предавали мечу, а землю намеренно разоряли — по моде того времени.178 Возможно, цифры преувеличивают количество убийств; невозможно поверить, что, не имея современных изобретений, «сыны Израилевы истребили у сирийцев сто тысяч пеших воинов в один день».179 Вера в себя как в избранный народ180 усиливала гордыню, естественную для нации, сознающей свои превосходные способности; она усиливала их склонность отделять себя в брачном и умственном отношении от других народов и лишала их международной перспективы, которой должны были достичь их потомки. Но они в высокой степени обладали достоинствами своих качеств. Их жестокость проистекала из неуправляемой жизненной силы, их сепаратизм — из набожности, их ссоры и раздражительность — из страстной чувствительности, породившей величайшую литературу Ближнего Востока; их расовая гордость была неотъемлемой опорой их мужества на протяжении веков страданий. Люди — это то, чем им пришлось стать.

Седьмая заповедь признавала брак основой семьи, как пятая признавала семью основой общества; и она предлагала браку всю поддержку религии. В ней ничего не говорилось о сексуальных отношениях до брака, но другие предписания возлагали на невесту обязанность под страхом смерти через побивание камнями доказать свою девственность в день свадьбы.181 Тем не менее проституция была распространена, а педерастия, по-видимому, пережила разрушение Содома и Гоморры.182 Поскольку Закон не запрещал связи с иностранными блудницами, сирийки, моавитянки, мадианитянки и другие «чужие женщины» процветали вдоль дорог, где они жили в шатрах и палатках и совмещали ремесло торговца и проститутки. Соломон, не имевший жестоких предрассудков в этих вопросах, ослабил законы, не допускавшие таких женщин в Иерусалим; со временем они там так быстро размножились, что во времена Маккавеев сам Храм был описан возмущенным реформатором как полный блуда и блудниц.183

Вероятно, имели место любовные связи, ведь между полами было много нежности: «Иаков служил семь лет за Рахиль, и они показались ему лишь несколькими днями для любви, которую он питал к ней».184 Но любовь играла очень маленькую роль в выборе супругов. До изгнания брак был совершенно светским, его заключали родители или жених с родителями невесты. В Ветхом Завете встречаются следы браков по захвату; Яхве одобряет их на войне;185 И старейшины, по случаю недостатка женщин, «повелели сынам Вениаминовым, говоря: пойдите и затаитесь в виноградниках, и посмотрите, не выйдут ли дочери Шилоха плясать в танцах; тогда выйдите из виноградников, и возьмите себе каждый по жене из дочерей Шилоха, и пойдите в землю Вениаминову».186 Но это был исключительный случай; обычно брак заключался путем покупки; Иаков приобрел Лию и Рахиль своим трудом, нежная Руфь была просто куплена Воазом, а пророк Осия очень жалел, что отдал за свою жену пятьдесят сиклей.187 Слово «жена», beulah, означало «принадлежащая».187a В ответ отец невесты давал своей дочери приданое — институт, прекрасно приспособленный для того, чтобы сократить социально разрушительный разрыв между половой и экономической зрелостью детей в городской цивилизации.

Если мужчина был обеспечен, он мог практиковать полигамию; если жена была бесплодна, как Сара, она могла побудить мужа взять наложницу. Целью этих договоренностей было плодовитое размножение; считалось само собой разумеющимся, что после того, как Рахиль и Лия подарили Иакову всех детей, которых они были способны родить, они должны были предложить ему своих служанок, которые также должны были родить ему детей.188 Женщине не позволялось оставаться праздной в этом вопросе воспроизводства; если муж умирал, его брат, сколько бы жен у него ни было, обязан был жениться на ней; или, если у мужа не было брата, обязанность ложилась на его ближайших оставшихся в живых родственников мужского пола.189 Поскольку основой иудейской экономики была частная собственность, в стране господствовал двойной стандарт: мужчина мог иметь много жен, но женщина была привязана к одному мужчине. Прелюбодеяние означало связь с женщиной, купленной и оплаченной другим мужчиной; это было нарушением закона собственности и каралось смертью для обеих сторон.190 Блуд был запрещен для женщин, но рассматривался как винительный проступок для мужчин.191 До времен Талмуда развод был свободен для мужчины, но крайне затруднителен для женщины.193 Муж, похоже, не злоупотреблял своими привилегиями; в целом он предстает перед нами как ревностно преданный своей жене и детям. И хотя любовь не определяла брак, она часто вытекала из него. «Исаак взял Ревекку, и она стала ему женою; и он любил ее; и утешился Исаак после смерти матери своей».194 Вероятно, ни у одного народа за пределами Дальнего Востока семейная жизнь не достигла такого высокого уровня, как у евреев.

Восьмая заповедь освящает частную собственность,* и связала ее с религией и семьей как одну из трех основ еврейского общества. Собственность почти полностью состояла из земли; до дней Соломона не было почти никакой промышленности, кроме гончарной и кузнечной. Даже сельское хозяйство не было полностью развито; основная масса населения занималась разведением овец и скота, а также ухаживала за виноградной лозой, оливой и смоковницей. Они жили в палатках, а не в домах, чтобы легче было перемещаться на свежие пастбища. Со временем их растущий экономический избыток породил торговлю, и еврейские купцы, благодаря своему упорству и мастерству, стали процветать в Дамаске, Тире и Сидоне, а также в окрестностях самого Храма. Монет не было до самого Плена, но золото и серебро, взвешиваемые при каждой сделке, стали средством обмена, и банкиры появились в большом количестве для финансирования торговли и предпринимательства. Нет ничего странного в том, что эти «ростовщики» использовали дворы Храма; этот обычай был распространен на Ближнем Востоке и сохранился там во многих местах до наших дней.196 Яхве радовался растущему могуществу еврейских финансистов; «Ты будешь давать взаймы многим народам, — сказал он, — но не будешь брать в долг».197- щедрая философия, которая принесла огромные состояния, хотя в нашем веке она не казалась боговдохновенной.

Как и в других странах Ближнего Востока, военных пленников и осужденных использовали в качестве рабов, и сотни тысяч из них трудились на рубке леса и перевозке материалов для таких общественных работ, как храм и дворец Соломона. Но хозяин не имел власти над жизнью и смертью своих рабов, и раб мог приобрести собственность и выкупить свою свободу.198 Мужчин могли продавать в рабство за невыплаченные долги или продавать вместо них своих детей, и так продолжалось до времен Христа.199 Эти типичные для Ближнего Востока институты были смягчены в Иудее щедрой благотворительностью и активной кампанией священника и пророка против эксплуатации. Кодекс с надеждой гласил: «Вы не должны угнетать друг друга»;200 В нем содержалось требование освобождать еврейских рабов и аннулировать долги евреев каждый седьмой год;201 И когда это показалось господам слишком идеалистичным, Закон провозгласил институт Юбилея, по которому каждые пятьдесят лет все рабы и должники должны быть освобождены. «И празднуйте пятидесятый год, и провозгласите свободу по всей земле всем жителям ее; это будет для вас Юбилей; и возвратитесь каждый в свое владение, и возвратитесь каждый в свою семью».202

У нас нет доказательств того, что этот прекрасный указ был выполнен, но мы должны отдать должное священникам за то, что они не оставили без внимания ни один урок благотворительности. «Если найдется среди вас бедный человек из братьев ваших…то широко раскройте ему руку вашу и непременно дайте ему взаймы столько, сколько нужно»; и «не берите с него ростовщичества» (то есть процентов) «от него».203 Субботний отдых должен был распространяться на всех работников, даже на животных; на полях и в садах нужно было оставлять снопы и плоды, чтобы бедняки могли собирать их.204 И хотя эти благотворительные мероприятия были в основном для соотечественников-иудеев, к «пришельцу в воротах» также следовало относиться с добротой; странника следовало приютить и накормить, а также поступить с ним по чести. Иудеям было велено всегда помнить, что и они когда-то были бездомными, даже рабами, в чужой земле.

Девятая заповедь, требуя абсолютной честности от свидетелей, ставила опору религии под всю структуру иудейского закона. Клятва должна была стать религиозной церемонией: не просто человек, принося клятву, должен был положить руку на гениталии того, кому он клялся, как это было принято в старину;205 теперь он должен был брать в свидетели и судьи самого Бога. Лжесвидетели, согласно Кодексу, должны были понести то же наказание, что и их показания, которые они пытались навлечь на своих жертв.206 Религиозный закон был единственным законом Израиля; священники и храмы были судьями и судами; те, кто отказывался принять решение священников, должны были быть преданы смерти.207 В некоторых случаях сомнительной вины предписывалось испытание питьем ядовитой воды.208 Не существовало никаких других механизмов, кроме религиозных, для обеспечения соблюдения закона; все зависело от личной совести и общественного мнения. Мелкие преступления могли быть искуплены исповедью и компенсацией.209 По указанию Яхве смертная казнь назначалась за убийство, похищение человека, идолопоклонство, прелюбодеяние, нанесение ударов или проклятий родителям, кражу раба или «ложь со зверем», но не за убийство раба;210 и «не позволяй жить ведьме».211 Яхве вполне устраивало, чтобы в случае убийства человек брал закон в свои руки: «Мститель за кровь сам убьет убийцу; когда встретит его, то убьет его».212 Однако должны были быть выделены определенные города, в которые преступник мог бежать и в которых мститель должен был задержать свою месть.213 В целом принцип наказания был lex talionis: «жизнь за жизнь, око за око, зуб за зуб, рука за руку, нога за ногу, сожжение за сожжение, полоса за полосу».214-Мы верим, что это был совет совершенства, который так и не был реализован. Кодекс Моисея, хотя и был записан по меньшей мере пятнадцатью сотнями лет позже, не демонстрирует никакого прогресса в уголовном законодательстве по сравнению с Кодексом Хаммурапи; в правовой организации он демонстрирует архаичный регресс к примитивному церковному контролю.

Десятая заповедь показывает, насколько четко женщина была задумана под рубрикой собственности. «Не желай дома ближнего твоего, не желай жены ближнего твоего, ни раба его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла его, ни всего, что у ближнего твоего».215 Тем не менее это замечательная заповедь; если бы люди следовали ей, то половина лихорадки и беспокойства в нашей жизни была бы устранена. Как ни странно, величайшая из заповедей не входит в число десяти, хотя и является частью «Закона». Она встречается в книге Левит, xix, 18, затерянная среди «повторения разных законов», и гласит очень просто: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя».

В целом это был возвышенный кодекс, разделявший недостатки своей эпохи и возвышавшийся до достоинств, свойственных ему самому. Мы должны помнить, что это был только закон — действительно, только «священническая утопия».216-а не описание еврейской жизни; как и другие кодексы, он был обильно почитаем при нарушении и получал новые похвалы при каждом нарушении. Но его влияние на поведение народа было по меньшей мере столь же велико, как и у большинства юридических или моральных кодексов. Он дал евреям на протяжении двух тысяч лет скитаний, которые им вскоре предстояло начать, «переносное отечество», как называл его Гейне, нематериальное и духовное государство; он сохранил их единство, несмотря на каждое рассеяние, гордость, несмотря на каждое поражение, и пронес их через века к нашему времени, как сильный и, казалось бы, несокрушимый народ.

VII. ЛИТЕРАТУРА И ФИЛОСОФИЯ БИБЛИИ

История — Художественная литература — Поэзия — Псалмы — Песнь Песней — Притчи — Иоб — Идея бессмертия — Пессимизм Экклезиаста — Пришествие Александра

Ветхий Завет — это не только закон; это история, поэзия и философия высшего порядка. Сделав все вычеты из примитивных легенд и благочестивых подтасовок, признав, что исторические книги не столь точны и древни, как предполагали наши предки, мы, тем не менее, находим в них не просто одни из самых древних исторических писаний, известных нам, но и одни из лучших. Книги Судей, Самуила и Царей могут, как считают некоторые ученые,217 были собраны наспех во время или вскоре после Изгнания, чтобы собрать и сохранить национальные традиции разрозненного и разбитого народа; тем не менее истории Саула, Давида и Соломона неизмеримо более совершенны по структуре и стилю, чем другие исторические сочинения древнего Ближнего Востока. Даже Бытие, если читать его с некоторым пониманием функции легенды, является (за исключением генеалогий) восхитительной историей, рассказанной без излишеств и украшений, с простотой, живостью и силой. И в каком-то смысле перед нами не просто история, а философия истории; это первая зафиксированная попытка человека свести множественность событий прошлого к единому целому, отыскав в них некую всепроникающую цель и значение, некий закон последовательности и причинно-следственной связи, некое освещение для настоящего и будущего. Концепция истории, провозглашенная пророками и священнослужителями Пятикнижия, пережила тысячелетнюю Грецию и Рим, чтобы стать мировоззрением европейских мыслителей от Боэция до Боссюэ.

Между историей и поэзией находятся захватывающие библейские романы. В области прозы нет ничего более совершенного, чем история Руфи; не менее прекрасны истории Исаака и Ребекки, Иакова и Рахили, Иосифа и Вениамина, Самсона и Делайлы, Эсфири, Юдифи и Даниила. Поэтическая литература начинается с «Песни Моисея» (Исх. xv) и «Песни Деборы» (Суд. v) и, наконец, достигает высот Псалмов. Покаянные гимны вавилонян подготовили их и, возможно, дали им материал, а также форму; ода Ихнатона солнцу, по-видимому, способствовала созданию Псалма CIV; а большинство псалмов, вместо того чтобы быть впечатляюще единым произведением Давида, вероятно, являются сочинениями нескольких поэтов, написанных задолго после Плена, вероятно, в третьем веке до Рождества Христова.218 Но все это так же неважно, как имя или источники Шекспира; важно то, что Псалмы стоят во главе мировой лирической поэзии. Они не предназначались для чтения за один присест или в настроении высшего критика; лучше всего они выражают моменты благочестивого экстаза и побуждающей веры. Для нас они омрачены горькими восклицаниями, утомительными «стенаниями» и жалобами, а также бесконечным преклонением перед Яхве, который при всей своей «доброте», «долготерпении» и «сострадании» издает «дым из ноздрей своих и огонь из уст своих» (VIII), обещает, что «нечестивые будут обращены в преисподнюю» (IX), подхватывает лесть,* и угрожает «отсечь все льстивые уста» (XII). Псалмы полны воинского пыла, едва ли христианского, но очень пилигримского. Некоторые из них, однако, являются жемчужинами нежности или камеями смирения. «Воистину, каждый человек в своем лучшем состоянии — сплошное тщеславие. Что касается человека, то дни его — как трава; как цветок полевой, так он расцветает. Ибо ветер проходит над ним, и он исчезает, и место его уже не знает его» (XXIX, CIII). В этих песнях мы чувствуем антистрофический ритм древневосточной поэзии и почти слышим голоса величественных хоров, попеременно отвечающих друг другу. Ни одна поэзия не превзошла эту в раскрытии метафоры или живой образности; никогда религиозное чувство не было выражено более интенсивно и ярко. Эти стихи трогают нас глубже, чем любая любовная лирика; они трогают даже скептическую душу, ибо придают страстную форму последней тоске развитого разума по некоему совершенству, которому он может посвятить свои усилия. То тут, то там в версии короля Якова встречаются меткие фразы, ставшие почти словами в нашем языке — «из уст младенцев» (VIII), «зеница ока» (XVII), «не уповай на князей» (CXLVI); и везде, в оригинале, встречаются уподобления, которые никогда не были превзойдены: «Восходящее солнце — как жених, выходящий из своих покоев, и радуется, как сильный человек, бегущий наперегонки» (XIX). Мы можем только представить, каким величием и красотой должны обладать эти песни на благозвучном языке их происхождения.*

Когда рядом с этими псалмами мы помещаем «Песнь Соломона», то получаем представление о том чувственном и земном элементе еврейской жизни, который Ветхий Завет, написанный почти полностью пророками и священниками, возможно, скрыл от нас — так же, как Екклесиаст демонстрирует скептицизм, не заметный в тщательно отобранной и отредактированной литературе древних евреев. Эта странная любовная композиция — открытое поле для догадок: возможно, это сборник песен вавилонского происхождения, воспевающих любовь Иштар и Таммуза; возможно (поскольку в нем есть слова, заимствованные из греческого), это работа нескольких еврейских Анакреонов, которых коснулся эллинистический дух, проникший в Иудею вместе с Александром; или (поскольку влюбленные обращаются друг к другу как брат и сестра на египетский манер) это может быть цветок александрийского еврейства, сорванный какой-то вполне эмансипированной душой с берегов Нила. В любом случае ее присутствие в Библии — очаровательная загадка: каким образом, подмигнув или обманув богословов, эти песни похотливой страсти нашли место между Исаией и Проповедником?

Сгусток мирры — мой возлюбленный; он будет лежать всю ночь между моими грудями.

Возлюбленный мой для меня как гроздь камфиры в виноградниках Энгеди.

Вот, ты прекрасна, любовь моя; вот, ты прекрасна; у тебя голубиные глаза.

Вот, ты прекрасна, возлюбленная моя, да, приятна; и ложе наше зелено.

Я роза Шаронская и лилия долин….

Утешьте меня жгутами, утешьте меня яблоками, ибо я болен любовью.

Взываю к вам, дочери Иерусалима, как к косулям или как к полевым зайцам, чтобы вы не будили любви моей, пока он не пожелает.

Возлюбленный Мой — Мой, и Я — Его; он питается среди лилий.

Пока не наступит день и не исчезнут тени, обратись, мой возлюбленный, и будь как косуля или молодой заяц на горах Вефира.

Пойдем, возлюбленные мои, выйдем в поле, поселимся в селениях.

Встанем рано в виноградники; посмотрим, процветает ли лоза, появляется ли нежный виноград и распускаются ли гранаты; там я дам тебе любовь мою.220

Это голос молодости, а голос притч — голос старости. Люди ищут в любви и жизни все; они получают чуть меньше, чем нужно; они воображают, что не получили ничего: таковы три стадии пессимиста. Итак, этот легендарный Соломон* предостерегает молодежь от злой женщины: «Ибо она повергла многих раненых; да, много сильных людей было убито ею…. Тот, кто прелюбодействует с женщиной, лишен разума. Есть три вещи, которые удивительны для меня; да, четыре, которых я не знаю: путь орла в воздухе, путь змеи на скале, путь корабля посреди моря и путь мужчины с девицей».221 Он соглашается со святым Павлом в том, что лучше жениться, чем сгореть. «Радуйся жене юности твоей. Пусть она будет как любящая олениха и приятная косуля; пусть груди ее всегда удовлетворяют тебя; и будь всегда восхищен ее любовью. Лучше обед из трав, где есть любовь, чем загнанный бык, где есть ненависть».222 Могут ли это быть слова мужа семисот жен?

Рядом с распутством на пути к мудрости стоит лень: «Иди к муравью, медлительный. Долго ли ты будешь спать, о ленивец?»223 «Видишь ли ты человека, усердного в своем деле? Он будет стоять перед царями».224 Однако Философ не приемлет грубого честолюбия. «Кто спешит разбогатеть, тот не будет невинным»; и «процветание глупцов погубит их».225 Работа — мудрость, слова — глупость. «Во всяком труде есть польза, но болтовня уст ведет лишь к скудости. Глупец высказывает все, что думает, а мудрый держит это в себе до поры до времени;…даже глупец, когда держит себя в руках, считается мудрым».226 Урок, который Мудрец не устает повторять, — это почти сократовское отождествление добродетели и мудрости, напоминающее о тех александрийских школах, в которых древнееврейская теология соединялась с греческой философией, формируя интеллект Европы. «Понимание — источник жизни для того, кто его имеет; но обучение глупцов — глупость. Счастлив человек, который находит мудрость, и человек, который приобретает разумение; ибо приобретение его лучше серебра, и прибыль от него лучше чистого золота. Она драгоценнее рубинов, и все, чего ни пожелаешь, не сравнится с нею. В правой руке ее — долгота дней, а в левой — богатство и честь. Пути ее — пути приятные, и все стези ее — мир».227

Иов появился раньше, чем Притчи; возможно, он был написан во время изгнания и аллегорически описывал вавилонских пленников.* «Я называю ее, — говорит вероломный Карлайл, — одной из величайших вещей, когда-либо написанных пером…. Благородная книга; книга всех людей! Это наше первое, самое древнее изложение бесконечной проблемы — судьбы человека и путей Бога к нему на этой земле. Я думаю, что в Библии и за ее пределами нет ничего, написанного с равным литературным достоинством».230a Проблема возникла из-за древнееврейского акцента на этом мире. Поскольку в древнееврейском богословии не было Небес,231 добродетель должна была быть вознаграждена здесь или никогда. Но часто казалось, что процветают только злые, а самые лучшие страдания уготованы доброму человеку. Почему, как сетовал псалмопевец, «нечестивые преуспевают в мире?»232 Почему Бог скрывает Себя, вместо того чтобы наказывать злых и награждать добрых?233 Автор книги Иова теперь задался теми же вопросами более решительно и предложил своего героя, возможно, в качестве символа для своего народа. Весь Израиль поклонялся Яхве (с трудом), как и Иов; Вавилон игнорировал и хулил Яхве; и все же Вавилон процветал, а Израиль ел пыль и носил мешковину запустения и плена. Что можно сказать о таком боге?

В небесном прологе, который, возможно, вставил какой-то ловкий переписчик, чтобы убрать скандал из книги, сатана внушает Яхве, что Иов «совершенен и праведен» только потому, что ему повезло; сохранит ли он свое благочестие в несчастье? Яхве позволяет сатане обрушить на голову Иова множество бедствий. Некоторое время герой терпелив, как Иов, но в конце концов его стойкость ломается, он подумывает о самоубийстве и горько упрекает своего Бога за то, что тот оставил его. Зофар, вышедший насладиться страданиями своего друга, настаивает на том, что Бог справедлив и воздаст доброму человеку даже на земле; но Иов резко пресекает его:

Несомненно, вы — народ, и мудрость умрет с вами. Но у меня есть разумение, как и у вас;…да кто же не знает этого?. Скинии разбойников процветают, а те, кто провоцирует Бога, находятся в безопасности; в чью руку Бог приносит изобилие.

Вот, глаз мой видел все это, ухо мое слышало и понимало. Но вы — фальсификаторы лжи, вы — бесполезные врачи. О, если бы вы вообще сохраняли спокойствие! И это должно быть вашей мудростью.234

Он размышляет о краткости жизни и продолжительности смерти:

Человек, рожденный от женщины, недолговечен и полон бед. Он распускается, как цветок, и срывается; он бежит, как тень, и не продолжается. Ибо есть надежда у дерева, если оно будет срублено, что оно снова прорастет и что нежная ветвь его не увянет. Но человек умирает, и все пропадает; да, человек испускает дух, и где он? Как воды падают из моря, и потоп разлагается и иссякает, так и человек ложится и не встает. Если человек умрет, то будет ли он жить снова?235

Спор продолжается, и Иов все больше и больше скептически относится к своему Богу, пока не называет его «Противником» и не желает, чтобы этот Противник уничтожил себя, написав книгу235a — возможно, какую-нибудь лейбницевскую теодицею. Заключительные слова этой главы — «Слова Иова окончены» — позволяют предположить, что это было первоначальное завершение рассуждения, которое, как и Экклезиаты, представляло сильное еретическое меньшинство среди иудеев.* Но в этот момент в дело вступает новый философ — Элиху, который в ста шестидесяти пяти стихах доказывает справедливость Божьих путей с людьми. Наконец, в одном из самых величественных отрывков Библии голос спускается с облаков:

Тогда Господь ответил Иову из вихря и сказал:

Кто это, омрачающий совет словами без знания? Подтяни чресла твои, как мужчина; ибо я потребую от тебя, и ты ответь мне. Где ты был, когда Я закладывал основания земли? Скажи, если ты разумеешь. Кто положил меру ее, если ты знаешь? или кто простер на ней линию свою? Где скреплены основания ее? или кто положил краеугольный камень ее, когда утренние звезды пели вместе, и все сыны Божии восклицали от радости? Или кто затворил море дверьми, когда оно зашумело, как бы выходя из чрева? Когда Я сделал облако одеждою его, и густую тьму — пеленами для него, и устроил для него место, определенное Мною, и поставил решетки и двери, и сказал: «Сюда ты придешь, но не далее; и здесь остановятся гордые волны твои»? Повелевал ли ты утром с дней твоих, и чтобы дневное светило знало место свое?. Входил ли ты в источники моря? или ходил ли ты в поисках глубины? Отворялись ли тебе врата смерти? или видел ли ты двери смертной тени? Чувствовал ли ты дыхание земли? Скажи, если ты знаешь все это. Вошел ли ты в сокровища снега? или видел ли ты сокровища града?. Можешь ли ты связать сладостные влияния Плеяд или развязать узы Ориона?… Знаешь ли ты постановления небесные? Можешь ли ты установить господство их на земле? Кто вложил мудрость во внутренности и кто дал разумение сердцу?.

Должен ли тот, кто спорит со Всевышним, наставлять его? Тот, кто порицает Бога, пусть ответит ему.237

Иов в ужасе смиряется перед этим явлением. Яхве, умиротворенный, прощает его, принимает его жертву, порицает друзей Иова за их слабые доводы,238 и дарит Иову четырнадцать тысяч овец, шесть тысяч верблюдов, тысячу волов, тысячу ослиц, семь сыновей, трех дочерей и сто сорок лет. Это хромой, но счастливый конец; Иов получает все, кроме ответа на свои вопросы. Проблема осталась, и она должна была оказать глубокое влияние на последующую иудейскую мысль. Во времена Даниила (ок. 167 г. до н. э.) она должна была быть оставлена как неразрешимая с точки зрения этого мира; на нее нельзя было дать ответ — Даниил и Енох (и Кант) говорили, — если только не верить в некую другую жизнь, за могилой, в которой все несправедливости будут исправлены, злые будут наказаны, а праведные унаследуют бесконечную награду. Таково было одно из разнообразных течений мысли, влившихся в христианство и приведших его к победе.

В Екклезиасте* на эту проблему дается пессимистический ответ: процветание и несчастье не имеют ничего общего с добродетелью и пороком.

Все видел я во дни суеты моей: есть человек праведный, который погибает в праведности своей, и есть человек нечестивый, который продлевает жизнь свою в нечестии своем. И возвратился я, и рассмотрел все притеснения, которые делаются под солнцем, и увидел слезы угнетенных, у которых нет утешителя, а на стороне угнетателей их — сила. Если ты видишь угнетение бедных и жестокое извращение суда и справедливости в провинции, не удивляйся этому, ибо есть высшие, чем они.241

Не добродетель и порок определяют судьбу человека, а слепой и безжалостный случай. «Я видел под солнцем, что бег не для быстрых, ни битва для сильных, ни хлеб для мудрых, ни богатство для людей разумных, ни благосклонность для людей искусных; но время и случай случаются с ними со всеми».242 Даже богатство небезопасно и не приносит счастья. «Кто любит серебро, тот не будет доволен серебром; и кто любит изобилие, тот будет доволен изобилием: это тоже суета. Сон трудящегося человека сладок, ест ли он мало или много; но изобилие богатого не даст ему уснуть».243 Вспоминая своих родственников, Мальтус формулирует в одной строке: «Когда товары увеличиваются, увеличиваются и те, кто их ест».244 Его не успокаивают и легенды о золотом прошлом или грядущей утопии: все всегда было так, как есть сейчас, и так будет всегда. «Не говори: «В чем причина того, что прежние дни были лучше нынешних?», ибо ты неразумно спрашиваешь об этом»;245 Нужно тщательно выбирать историков. И «что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться; и нет ничего нового под солнцем. Есть ли что-нибудь, о чем можно было бы сказать: вот, это новое? Это уже было в прежние времена, что было до нас».246 Прогресс, по его мнению, — это заблуждение; цивилизации были забыты и будут забыты снова.247

В целом он считает, что жизнь — это жалкое занятие, от которого вполне можно отказаться; это бесцельное и круговое движение без постоянного результата, которое заканчивается там же, где и началось; это тщетная борьба, в которой нет ничего определенного, кроме поражения.

Суета сует, говорит проповедник, суета сует; все суета сует. Какая польза человеку от всех трудов его, которые он берет под солнцем? Одно поколение проходит, другое приходит; земля же пребывает вовек. Встает солнце, и ветер идет к югу и поворачивает к северу; он непрестанно кружится, и ветер возвращается по своим путям. Все реки впадают в море, но море не полно; к тому месту, откуда реки вышли, туда они и возвращаются. Поэтому я хвалил мертвых, которые уже умерли, больше, чем живых, которые еще живы. Да, лучше их обоих тот, кто еще не был, кто не видел злого дела, которое делается под солнцем. Доброе имя лучше драгоценного миро, и день смерти лучше дня рождения.248

На какое-то время он ищет ответ на загадку жизни в отрешении от удовольствий. «Тогда я похвалил веселье, потому что нет для человека лучшего под солнцем, как есть, и пить, и веселиться». Но «вот, и это суета».250 Трудность с удовольствием заключается в женщине, от которой Проповедник, похоже, получил незабываемый укол. «Одного мужчину из тысячи нашел я; но женщины среди всех этих я не нашел. Горьче смерти нахожу я женщину, у которой сердце — силки и сети, а руки — путы; кто угоден Богу, избежит ее».251 Он завершает свое отступление в эту самую туманную область философии, возвращаясь к советам Соломона и Вольтера, которые их не практиковали: «Живи радостно с женой, которую ты любишь, во все дни суетной жизни твоей, которую Бог дал тебе под солнцем».252

Даже мудрость — вещь сомнительная; он щедро превозносит ее, но подозревает, что все, что больше, чем немного знаний, — опасная вещь. «Созданию множества книг, — пишет он с удивительной прозорливостью, — нет конца; а долгая учеба изнуряет плоть».253 Искать мудрости было бы разумно, если бы Бог дал ей лучший доход; «мудрость хороша, с наследством»; в противном случае она — ловушка, и склонна погубить своих любителей.254 (Истина подобна Яхве, который сказал Моисею: «Ты не можешь видеть лица Моего, ибо никто не увидит Меня и не оживет».255) В конце концов мудрец погибает так же основательно, как и глупец, и оба приходят к одному и тому же запаху.

И отдал я сердце мое на поиск и изыскание мудрости о всем, что делается под небом: сие тяжкое мучение дал Бог сынам человеческим, чтобы они упражнялись в нем. Я видел все дела, которые делаются под солнцем; и вот, все суета и гонение за ветром…. Я беседовал с сердцем моим, говоря: вот, я пришел в большое состояние и приобрел больше мудрости, чем все, бывшие до меня в Иерусалиме; да, сердце мое имело большой опыт мудрости и знания. И дал я сердцу моему познать мудрость и познать безумие и глупость; и понял я, что и это — погоня за ветром. Ибо во многой мудрости много скорби; и кто увеличивает знания, тот увеличивает печаль.256

Все эти удары неистовой судьбы можно было бы перенести с надеждой и мужеством, если бы праведник мог надеяться на счастье за гробом. Но и это, считает Екклесиаст, — миф; человек — животное и умирает, как любой другой зверь.

Ибо что постигает сынов человеческих, то постигает и зверей; одно постигает их; как один умирает, так умирает и другой; да и дыхание у всех одно; так что человек не имеет преимущества перед зверем, ибо все суетно. Все идут в одно место: все из праха, и все опять превращаются в прах. Поэтому я понимаю, что нет ничего лучше, как чтобы человек радовался делам своим, ибо это его удел; ибо кто приведет его посмотреть, что будет после него?… Все, что найдет рука твоя сделать, делай с силою твоею; ибо нет ни дела, ни устройства, ни знания, ни мудрости в могиле, куда ты идешь.257

Какой комментарий к мудрости, столь восхваляемой в Притчах! Здесь, очевидно, цивилизация на какое-то время зашла в тупик. Жизненная сила молодости Израиля была истощена борьбой с окружавшими его империями. Яхве, на которого она уповала, не пришел к ней на помощь; и в своем опустошении и рассеянии она вознесла к небесам этот самый горький из всех литературных голосов, чтобы выразить самые глубокие сомнения, которые когда-либо приходили в человеческую душу.

Иерусалим был восстановлен, но не как цитадель непобедимого бога; это был вассальный город, которым управляла то Персия, то Греция. В 334 году до нашей эры молодой Александр стоял у его ворот и требовал отдать столицу. Первосвященник сначала отказался, но на следующее утро, увидев сон, согласился. Он приказал духовенству облачиться в самые впечатляющие одеяния, а народу — в безупречно белые одежды; затем он вывел население через ворота, чтобы мирно просить о мире. Александр поклонился первосвященнику, выразил свое восхищение народом и его богом и принял Иерусалим.258

Это был не конец Иудеи. В этой странной драме, связавшей сорок веков, был сыгран лишь первый акт. Христос будет вторым, Ахасуер — третьим; сегодня разыгрывается еще один акт, но не последний. Разрушенный и отстроенный, разрушенный и отстроенный, Иерусалим восстает вновь, символизируя жизнеспособность и стойкость героической расы. Евреи, древние, как история, могут быть такими же долговечными, как цивилизация.

ГЛАВА XIII. Персия

I. ВОЗВЫШЕНИЕ И ПАДЕНИЕ МЕДОВ

Их происхождение — Правители — Кровавый договор в Сардисе — Дегенерация

Кем были мидийцы, сыгравшие столь важную роль в разрушении Ассирии? Их происхождение, конечно, ускользает от нас; история — это такая книга, которую нужно начинать с середины. Первое упоминание о них мы находим на табличке с записью экспедиции Шалманесера III в страну под названием Парсуа в горах Курдистана (837 г. до н. э.); там, судя по всему, двадцать семь вождей-царей правили двадцатью семью государствами, малонаселенными народом, который называли амадаи, мадаи, меды. Будучи индоевропейцами, они, вероятно, пришли в Западную Азию примерно за тысячу лет до нашей эры с берегов Каспийского моря. Зенд-Авеста, священное писание персов, идеализировала расовую память об этой древней родине и описывала ее как рай: сцены нашей юности, как и прошлое, всегда прекрасны, если нам не придется жить в них снова. Меды, по-видимому, кочевали в районе Бохары и Самарканда, мигрировали все дальше и дальше на юг и наконец достигли Персии.1 В горах, где они устроили свой новый дом, они нашли медь, железо, свинец, золото и серебро, мрамор и драгоценные камни;2 Будучи простым и энергичным народом, они развили процветающее сельское хозяйство на равнинах и склонах холмов.

В Экбатане* — т. е. «место встречи многих путей» — в живописной долине, ставшей плодородной благодаря тающим снегам высокогорья, их первый царь Дейок основал свою первую столицу, украсив и возвысив ее царским дворцом, раскинувшимся на площади в две трети мили квадратных. Согласно неподтвержденному отрывку из Геродота, Дейокс добился власти, завоевав репутацию справедливого человека, а добившись власти, стал деспотом. Он издал постановление, согласно которому «никто не должен допускаться к царю, но каждый должен советоваться с ним через посланников; кроме того, должно считаться неприличным, если кто-либо смеется или плюет перед ним». Он установил такие церемонии в отношении своей персоны по этой причине… чтобы он мог показаться другим людям, которые его не видели».3 Под его руководством медяне, укрепленные своей естественной и экономной жизнью и закаленные обычаями и средой к необходимости войны, стали угрозой для могущества Ассирии, которая неоднократно вторгалась в Медию, считала ее поучительно побежденной и обнаружила, что на самом деле она никогда не уставала бороться за свою свободу. Величайший из медийских царей, Киаксарес, решил этот вопрос, разрушив Ниневию. Вдохновленная этой победой, его армия пронеслась по западной Азии до самых ворот Сардиса, но была повернута назад из-за затмения солнца. Вожди противников, напуганные этим явным предупреждением с небес, подписали мирный договор и скрепили его, выпив кровь друг друга.4 В следующем году Киаксарес умер, за одно царствование превратив свое царство из подвластной провинции в империю, охватывающую Ассирию, Медию и Персию. Через несколько поколений после его смерти эта империя пришла в упадок.

Его пребывание было слишком коротким, чтобы позволить внести какой-либо существенный вклад в цивилизацию, за исключением того, что он подготовил для культуры Персии. Персии меды подарили свой арийский язык, свой алфавит из тридцати шести знаков, замену глины пергаментом и пером в качестве письменных принадлежностей,5 широкое использование колонн в архитектуре, моральный кодекс, предусматривающий добросовестное земледелие в мирное время и безграничную храбрость во время войны, зороастрийскую религию Ахура-Мазды и Ахримана, патриархальную семью и полигамный брак, а также свод законов, достаточно похожий на законы позднейшей империи, чтобы быть объединенным с ней в знаменитой фразе Даниила о «законе Мидов и Персов, который не изменяется».6 От их литературы и искусства не осталось ни камня на камне, ни буквы.

Их вырождение было еще более стремительным, чем их возвышение. Астиагес, сменивший своего отца Киаксара, еще раз доказал, что монархия — это азартная игра, в которой преемственность большого ума и безумия почти соседствуют. Он унаследовал царство с невозмутимостью и успокоился, чтобы наслаждаться им. Под его примером народ забыл суровые нравы и стоический образ жизни; богатство пришло слишком неожиданно, чтобы им можно было разумно распорядиться. Высшие классы стали рабами моды и роскоши: мужчины носили расшитые шаровары, женщины покрывали себя косметикой и драгоценностями, а лошадей часто капотировали золотом.7 Эти некогда простые и пастушеские люди, которые с удовольствием перевозились в грубых повозках с колесами, грубо вырезанными из стволов деревьев,8 теперь ездили на дорогих колесницах с пира на пир. Первые цари гордились своей справедливостью; но Астиаг, будучи недоволен Харпагом, подал ему расчлененное и безголовое тело собственного сына и заставил его съесть его.9 Гарпаг ел, говоря, что все, что делает царь, ему нравится; но он отомстил, помогая Киру свергнуть Астиагеса. Когда Кир, блестящий молодой правитель медийской провинции Аншан в Персии, восстал против слабоумного деспота Экбатаны, сами медийцы приветствовали победу Кира и почти без протестов приняли его как своего царя. В результате одной сделки Медия перестала быть хозяином Персии, Персия стала хозяином Медии и готовилась стать хозяином всего ближневосточного мира.

II. ВЕЛИКИЕ КОРОЛИ

Романтический Кир — его просвещенная политика — Камбиз — Дарий Великий — вторжение в Грецию

Кир был одним из тех прирожденных правителей, при коронации которых, как говорил Эмерсон, радуются все люди. Царственный по духу и действиям, способный к мудрому управлению, а также к драматическим завоеваниям, великодушный к побежденным и любимый теми, кто был его врагами — неудивительно, что греки сделали его предметом бесчисленных романов, и, по их мнению, он был величайшим героем до Александра. К нашему разочарованию, мы не можем составить достоверное представление о нем ни у Геродота, ни у Ксенофонта. Первый смешал множество басен с его историей,10 а второй превратил «Киропедии» в сочинение о военном искусстве с попутными лекциями о воспитании и философии; временами Ксенофонт путает Кира и Сократа. Если отбросить эти восхитительные истории, фигура Кира становится всего лишь привлекательным призраком. Мы можем только сказать, что он был красив — ведь персы сделали его образцом физической красоты до конца своего древнего искусства;11 Что он основал династию Ахеменидов — «великих царей», которые правили Персией в самый знаменитый период ее истории; что он организовал солдат Медии и Персии в непобедимую армию, захватил Сарды и Вавилон, положил конец тысячелетнему господству семитов в западной Азии и поглотил бывшие царства Ассирии, Вавилонии, Лидии и Малой Азии в Персидскую империю, самую большую политическую организацию доримской древности и одну из самых управляемых в истории.

Насколько мы можем представить его сквозь дымку легенды, он был самым любезным из завоевателей и основал свою империю на щедрости. Его враги знали, что он снисходителен, и не сражались с ним с той отчаянной храбростью, которую проявляют люди, когда их единственный выбор — убить или умереть. Мы видели, как, по словам Геродота, он спас Креза с погребального костра в Сардах и сделал его одним из своих самых почетных советников; мы видели, как великодушно он обращался с иудеями. Первым принципом его политики было то, что различные народы его империи должны быть свободны в своих религиозных культах и верованиях, ибо он полностью понимал первый принцип государственного управления — что религия сильнее государства. Вместо того чтобы разграблять города и разрушать храмы, он проявлял учтивое уважение к божествам покоренных народов и способствовал поддержанию их святынь; даже вавилоняне, которые так долго сопротивлялись ему, потеплели к нему, когда увидели, что он сохраняет их святилища и чтит их пантеон. Куда бы он ни отправился в своей беспрецедентной карьере, он приносил благочестивые жертвы местным божествам. Как и Наполеон, он равнодушно принимал все религии и — с гораздо большим изяществом — смирялся со всеми богами.

Как и Наполеон, он тоже погиб из-за чрезмерных амбиций. Завоевав весь Ближний Восток, он начал серию кампаний, направленных на освобождение Медии и Персии от набегов кочевых варваров Центральной Азии. Похоже, что он довел эти походы до Джаксарта на севере и Индии на востоке. Внезапно, на пике своей кривой, он был убит в битве с массагетами, малоизвестным племенем, населявшим южные берега Каспийского моря. Как и Александр, он завоевал империю, но не дожил до ее создания.

Один большой недостаток испортил его характер — нередкая и неисчислимая жестокость. Ее, не смешивая с великодушием Кира, унаследовал его полубезумный сын. Камбиз начал с того, что предал смерти своего брата и соперника Смердиса; затем, соблазнившись накопленными богатствами Египта, он вознамерился расширить Персидскую империю до Нила. Ему это удалось, но, видимо, ценой своего здравомыслия. Мемфис был легко захвачен, но пятидесятитысячная армия персов, посланная захватить Аммонский оазис, погибла в пустыне, а экспедиция в Карфаген провалилась из-за того, что финикийские экипажи персидского флота отказались напасть на финикийскую колонию. Камбиз потерял голову и отказался от мудрого милосердия и терпимости своего отца. Он публично насмехался над египетской религией и с насмешкой вонзил свой кинжал в быка, почитаемого египтянами как бог Апис; эксгумировал мумии и лез в царские гробницы, невзирая на древние проклятия; осквернял храмы и приказывал сжигать их идолов. Он думал таким образом излечить египтян от суеверия; но когда он заболел — очевидно, эпилептическими конвульсиями, — египтяне были уверены, что их боги покарали его, и теперь их теология была подтверждена неоспоримо. Как бы еще раз иллюстрируя неудобства монархии, Камбиз наполеоновским ударом в живот убил свою сестру и жену Роксану, зарубил стрелой своего сына Прексаспеса, похоронил заживо двенадцать знатных персов, приговорил Креза к смерти, раскаялся, обрадовался, узнав, что приговор не был приведен в исполнение, и наказал офицеров, задержавших его исполнение.12 На обратном пути в Персию он узнал, что престол захватил узурпатор, которого поддерживает широкомасштабная революция. С этого момента он исчезает из истории; по преданию, он покончил с собой.13

Узурпатор выдавал себя за Смердиса, чудом спасшегося от братоубийственной ревности Камбиза; на самом деле он был религиозным фанатиком, приверженцем ранней магийской веры, стремившимся уничтожить зороастризм, официальную религию персидского государства. Очередная революция вскоре свергла его, и семь аристократов, организовавших ее, возвели на трон одного из своих приближенных, Дария, сына Гистаспеса. Так кровавым путем началось правление величайшего царя Персии.

Престолонаследие в восточных монархиях было отмечено не только дворцовыми революциями в борьбе за царскую власть, но и восстаниями в подвластных колониях, которые ухватились за шанс хаоса или неопытного правителя отвоевать свою свободу. Узурпация и убийство «Смердиса» предоставили вассалам Персии прекрасную возможность: правители Египта и Лидии отказались подчиняться, а провинции Сузианы, Вавилонии, Медии, Ассирии, Армении, Сакии и другие одновременно подняли восстание. Дарий покорил их безжалостной рукой. Взяв Вавилон после долгой осады, он распял три тысячи его ведущих граждан, чтобы побудить к повиновению остальных; в ходе ряда быстрых кампаний он «умиротворил» одно за другим мятежные государства. Затем, понимая, как легко огромная империя может рассыпаться в любой кризис, он отбросил военные доспехи, стал одним из самых мудрых администраторов в истории и взялся за восстановление своего царства таким образом, что оно стало образцом имперской организации вплоть до падения Рима. Его правление дало Западной Азии поколение такого порядка и процветания, какого этот ссорящийся регион еще никогда не знал.

Он надеялся править в мире, но фатальность империи заключается в том, что она порождает постоянные войны. Покоренные должны периодически завоевываться заново, а завоеватели — сохранять искусство и привычки лагеря и поля боя; и в любой момент калейдоскоп перемен может подбросить новую империю, чтобы бросить вызов старой. В такой ситуации войны должны быть изобретены, если они не возникают сами по себе; каждое поколение должно быть приучено к суровости кампаний и обучено на практике сладостному этикету смерти за свою страну.

Возможно, отчасти по этой причине Дарий повел свои армии в южную Россию, через Босфор и Дунай на Волгу, чтобы наказать скифов-мародеров; и снова через Афганистан и сотню горных хребтов в долину Инда, добавив таким образом к своему царству обширные области и миллионы душ и рупий. Для его экспедиции в Грецию следует искать более весомые причины. Геродот хотел бы заставить нас поверить, что Дарий решился на этот исторический проступок, потому что одна из его жен, Атосса, поддразнила его в постели;14 Но более достойно считать, что царь распознал в греческих городах-государствах и их колониях потенциальную империю или фактическую конфедерацию, опасную для персидского владычества в западной Азии. Когда Иония восстала и получила помощь от Спарты и Афин, Дарий неохотно примирился с войной. Всему миру известна история его перехода через Эгейское море, поражения его армии при Марафоне и мрачного возвращения в Персию. Там, в разгар подготовки к новому нападению на Грецию, он внезапно ослабел и умер.

III. ЖИЗНЬ И ПРОМЫШЛЕННОСТЬ ПЕРСИИ

Империя — Народ — Язык — Крестьяне — Имперские дороги — Торговля и финансы

При Дарии Персидская империя включала в себя двадцать провинций или сатрапий, охватывая Египет, Палестину, Сирию, Финикию, Лидию, Фригию, Ионию, Каппадокию, Киликию, Армению, Ассирию, Кавказ, Вавилонию, Медию, Персию, современный Афганистан и Белуджистан, Индию к западу от Инда, Согдиану, Бактрию, области массагетов и других центральноазиатских племен. Никогда прежде история не фиксировала столь обширной территории, объединенной под одним правительством.

Сама Персия, которой предстояло править этими сорока миллионами душ в течение двухсот лет, в то время не была страной, известной нам как Персия, и ее жителям как Иран; это была меньшая территория, расположенная к востоку от Персидского залива, известная древним персам как Парс, а современным персам — как Фарс или Фарсистан.15 Состоит почти полностью из гор и пустынь, беден реками, подвержен суровым зимам и жаркому, засушливому лету,* он мог содержать два миллиона жителей17 только за счет внешних поступлений, которые могли принести торговля или завоевания. Раса выносливых горцев пришла, как и меды, из индоевропейского племени, возможно, из Южной России; а ее язык и ранняя религия свидетельствуют о близком родстве с теми арийцами, которые пересекли Афганистан и стали правящей кастой северной Индии. Дарий I в надписи в Накш-и-Рустаме назвал себя «персом, сыном перса, арийцем арийского происхождения». Зороастрийцы говорили о своей первобытной земле как Airyana-vaejo- «арийский дом».† Страбон применял название Ариана к тому, что сейчас называется тем же словом — Иран.18

Персы были, по-видимому, самым красивым народом древнего Ближнего Востока. Памятники изображают их высокими и энергичными, выносливыми благодаря горам и утонченными благодаря богатству, с приятной симметрией черт, почти греческой прямотой носа и определенным благородством лица и осанки. Они переняли по большей части медийскую одежду, а позже и медийские украшения. Они считали неприличным открывать больше, чем лицо; одежда покрывала их от тюрбана, филе или шапочки до сандалий или кожаных туфель. Тройные кальсоны, белая нижняя одежда из льна, двойная туника с рукавами, скрывающими руки, и пояс на талии согревали население зимой, а летом — в жару. Король отличался расшитыми шароварами малинового оттенка и туфлями с шафрановыми пуговицами. Платье женщин отличалось от мужского только разрезом на груди. Мужчины носили длинные бороды и развешивали волосы в локоны, а позже покрывали их париками.19 В более богатые времена империи мужчины и женщины широко пользовались косметикой; кремы использовались для улучшения цвета лица, а красящие вещества наносились на веки, чтобы увеличить видимый размер и блеск глаз. Особый класс «украшателей», которых греки называли kosmetai, возник в качестве экспертов по красоте для аристократии. Персы были знатоками ароматов, и древние считали, что они изобрели косметические кремы. Царь никогда не отправлялся на войну без футляра с дорогими благовониями, чтобы обеспечить себе благоухание в победе или поражении.20

За долгую историю Персии использовалось множество языков. Речь двора и знати во времена Дария I была древнеперсидской — настолько тесно связанной с санскритом, что, очевидно, оба языка когда-то были диалектами более древнего языка и являлись двоюродными братьями нашего собственного.* Древнеперсидский язык развился, с одной стороны, в зенд — язык Зенд-Авесты, а с другой — в пехлеви, индуистский язык, из которого произошел современный персидский язык.22 Когда персы перешли к письменности, они приняли вавилонскую клинопись для своих надписей и арамейский алфавитный шрифт для своих документов.23 Они упростили громоздкую слоговую таблицу вавилонян с трехсот знаков до тридцати шести, которые постепенно превратились в буквы вместо слогов и составили клинописный алфавит.24 Письменность, однако, казалась персам развратным развлечением, для которого они не могли выделить времени ни на любовь, ни на войну, ни на погоню. Они не снисходили до создания литературы.

Простой человек был довольствуется неграмотностью и полностью отдавался земледелию. В «Зенд-Авесте» земледелие превозносится как основное и самое благородное занятие человечества, угодное верховному богу Ахура-Мазде превыше всех прочих трудов. Часть земли обрабатывалась крестьянами-собственниками, которые иногда объединялись в сельскохозяйственные кооперативы для совместной обработки обширных участков.25 Часть земли принадлежала феодальным баронам и обрабатывалась арендаторами в обмен на долю урожая; часть обрабатывалась иностранными (никогда не персидскими) рабами. Овцы тянули деревянный плуг, вооруженный металлическим острием. Искусственное орошение подавало воду с гор на поля. Основными культурами и продуктами питания были ячмень и пшеница, но ели много мяса и пили много вина. Кир угощал вином свою армию,26 а персидские советы никогда не приступали к серьезному обсуждению политики в трезвом состоянии.†-Хотя они заботились о том, чтобы пересмотреть свои решения на следующее утро. Один из опьяняющих напитков, хаома, приносился в качестве приятной жертвы богам и, как считалось, вызывал у его приверженцев не возбуждение и гнев, а праведность и благочестие.28

Промышленность в Персии была развита слабо; она довольствовалась тем, что позволяла народам Ближнего Востока заниматься ремеслами, а сама покупала их продукцию за счет имперской дани. Она проявила больше оригинальности в улучшении коммуникаций и транспорта. Инженеры по указанию Дария I построили большие дороги, соединяющие различные столицы; одна из таких магистралей, от Суз до Сард, имела длину пятнадцать сотен миль. Дороги были точно измерены парасангами (3,4 мили); и на каждом четвертом парасанге, говорит Геродот, «есть царские станции и отличные трактиры, и вся дорога проходит через населенную и безопасную страну».29 На каждой станции стояла свежая эстафета лошадей, готовых везти почту, так что, хотя обычному путешественнику требовалось девяносто дней, чтобы добраться из Суз в Сарды, царская почта преодолевала это расстояние так же быстро, как сейчас автомобильная — то есть чуть меньше чем за неделю. Через большие реки переправлялись на паромах, но инженеры при желании могли перебросить через Евфрат и даже через Геллеспонт основательные мосты, по которым сотни скептически настроенных слонов могли пройти в безопасности. Другие дороги вели через афганские перевалы в Индию и превращали Сузы в полустанок на пути к сказочным богатствам Востока. Эти дороги строились в первую очередь для военных и правительственных целей, чтобы облегчить централизованный контроль и управление; но они также служили для стимулирования торговли и обмена обычаями, идеями и непременными суевериями человечества. По этим дорогам, например, ангелы и дьявол перешли из персидской в иудейскую и христианскую мифологию.

Мореплавание развивалось не так энергично, как сухопутный транспорт; у персов не было собственного флота, они лишь привлекали или призывали на службу суда финикийцев и греков. Дарий построил великий канал, соединяющий Персию со Средиземноморьем через Красное море и Нил, но из-за небрежности его преемников это достижение вскоре было предано изменчивым пескам. Когда Ксеркс царственно приказал части своих морских сил обогнуть Африку, она с позором повернула назад вскоре после прохождения через Геракловы столбы.30 Торговля по большей части была отдана на откуп иностранцам — вавилонянам, финикийцам и евреям; персы презирали торговлю и смотрели на рынок как на рассадник лжи. Богатые классы гордились тем, что снабжали большинство своих потребностей непосредственно со своих полей и магазинов, не пачкая пальцы ни покупкой, ни продажей.31 Платежи, ссуды и проценты сначала были в виде товаров, особенно скота и зерна; чеканка монет пришла позже из Лидии. Дарий выпустил золотые и серебряные «дарики» с его изображением,* и оценивались в соотношении золота к серебру 13,5 к 1. Это послужило началом биметаллического соотношения в современных валютах.33

IV. ЭКСПЕРИМЕНТ С ПРАВИТЕЛЬСТВОМ

Царь — Вельможи — Армия — Закон — Дикие наказания — Столицы — Сатрапии — Достижение в управлении

Жизнь Персии была скорее политической и военной, чем экономической; ее богатство основывалось не на промышленности, а на власти; она существовала как маленький управляемый островок в огромном и неестественно подчиненном море. Имперская организация, поддерживавшая этот артефакт, была одной из самых уникальных и компетентных в истории. Во главе ее стоял царь, или кшатрий, т. е. воин;* Этот титул указывает на военное происхождение и характер персидской монархии. Поскольку меньшие цари находились в вассальной зависимости от него, персидский правитель называл себя «Царем царей», и древний мир не протестовал против его притязаний; греки называли его просто Басилеем — Царем.34 Теоретически его власть была абсолютной; он мог убивать одним словом, без суда и следствия, на манер какого-нибудь современного диктатора; иногда он передавал эту привилегию на капризную расправу своей матери или главной жене.35 Мало кто даже из самых знатных вельмож осмеливался выступить с критикой или обличением, а общественное мнение было осторожно бессильно. Отец, чей невинный сын был застрелен королем на его глазах, лишь похвалил монарха за отличную стрельбу из лука; преступники, подвергшиеся бастинадо по королевскому приказу, благодарили Его Величество за то, что он не забывает о них.36 Царь мог не только править, но и царствовать, если, подобно Киру и первому Дарию, стремился к самоотдаче; но поздние монархи перекладывали большинство забот по управлению страной на знатных подчиненных или императорских евнухов, а сами проводили время в любви, игре в кости или погоне.37 Двор был переполнен евнухами, которые, занимая выгодные позиции в качестве охранников гарема и воспитателей принцев, варили ядовитое варево интриг в каждое царствование.†38 Царь имел право выбрать себе преемника из числа своих сыновей, но обычно престолонаследие определялось убийствами и революциями.

На практике царская власть была ограничена силой аристократии, которая выступала посредником между народом и троном. По обычаю, шесть семей, разделивших с Дарием I опасности восстания против лже-Смердиса, должны были обладать исключительными привилегиями и советоваться по всем вопросам, представляющим жизненный интерес. Многие из знати присутствовали при дворе и служили советом, к советам которого монарх обычно относился с большим уважением. Большинство представителей аристократии были привязаны к трону, получая свои поместья от короля; взамен они снабжали его людьми и материалами, когда он выходил на поле боя. В своих вотчинах они обладали почти полной властью — взимали налоги, принимали законы, исполняли приговоры и содержали собственные вооруженные силы.40

Реальной основой королевской власти и имперского правительства была армия; империя существует только до тех пор, пока сохраняет превосходство в способности убивать. Обязанность записаться в армию при любом объявлении войны ложилась на каждого трудоспособного мужчину в возрасте от пятнадцати до пятидесяти лет.41 Когда отец трех сыновей обратился к Дарию с просьбой освободить одного из них от службы, все трое были преданы смерти; а когда другой отец, отправив четырех сыновей на поле боя, умолял Ксеркса разрешить пятому сыну остаться и управлять семейным хозяйством, тело этого пятого сына по царскому приказу было разрублено надвое и разложено по обе стороны дороги, по которой должна была пройти армия.42 Войско отправилось на войну под звуки военной музыки и одобрительные возгласы граждан старше военного возраста.

Копьем армии была королевская гвардия — две тысячи всадников и две тысячи пехотинцев, все знатные люди, — в чьи обязанности входила охрана царя. Постоянная армия состояла исключительно из персов и медяков, и из этой постоянной силы происходило большинство гарнизонов, размещенных в качестве центров убеждения в стратегических точках империи. Полная армия состояла из сборов всех подвластных народов, каждый из которых имел свой собственный язык, оружие и привычки ведения войны. Снаряжение и свита были столь же разнообразны, как и происхождение: луки и стрелы, скимитары, копья, кинжалы, пики, рогатины, ножи, щиты, шлемы, кожаные кирасы, почтовые плащи, лошади, слоны, глашатаи, писцы, евнухи, проститутки, наложницы и колесницы, вооруженные на каждой ступице огромными стальными косами. Вся эта масса, хотя и была огромной по численности и составляла во время экспедиции Ксеркса 1 800 000 человек, никогда не достигала единства, а при первых признаках отступления превращалась в беспорядочную толпу. Она побеждала лишь силой численности, эластичной способностью поглощать потери; ей суждено было быть низвергнутой, как только она сталкивалась с хорошо организованной армией, говорящей на одном языке и принимающей одну дисциплину. В этом заключался секрет Марафона и Платеи.

В таком государстве единственным законом была воля царя и сила армии; никакие права не были священны против них, и никакие прецеденты не могли помочь, кроме более раннего указа царя. Персия гордилась тем, что ее законы никогда не менялись, а царское обещание или указ были безотзывными. Считалось, что в своих указах и решениях царь вдохновляется самим богом Ахура-Маздой, поэтому закон царства был божественной волей, и любое его нарушение было преступлением против божества. Царь был верховным судьей, но по своему обычаю делегировал эту функцию какому-нибудь ученому старейшине из своей свиты. Ниже него располагался Высший суд справедливости, состоящий из семи членов, а еще ниже — местные суды, разбросанные по всему королевству. Жрецы формулировали закон и долгое время выступали в качестве судей; в более поздние времена в судах заседали миряне и даже мирянки. Залог принимался во всех делах, кроме самых важных, и соблюдалась регулярная процедура судебного разбирательства. Суд иногда назначал не только наказания, но и награды, а при рассмотрении преступления учитывал хорошую репутацию и заслуги обвиняемого. Задержки в законе смягчались установлением срока для каждого дела и предложением всем спорящим арбитра по их собственному выбору, который мог бы привести их к мирному урегулированию. По мере того как закон обрастал прецедентами и усложнялся, появился класс людей, называвшихся «ораторами закона», которые предлагали тяжущимся разъяснить его и помочь им вести дела.43 Принимались клятвы, иногда использовалось испытание.44 Взяточничество пресекалось, а его предложение или принятие считалось смертным преступлением. Камбиз улучшил честность судов, заставив несправедливого судью быть заживо распластанным и использовав его кожу для обивки судебной скамьи, на которую он затем назначил сына убитого судьи.45

Мелкие наказания выражались в порке — от пяти до двухсот ударов конской плетью; за отравление пастушьей собаки полагалось двести ударов, за непредумышленное убийство — девяносто.46 Исполнение закона частично финансировалось за счет замены ударов на штрафы, из расчета шесть рупий за удар.47 Более серьезные преступления наказывались клеймением, увечьем, калечением, ослеплением, тюремным заключением или смертью. Согласно букве закона, никто, даже король, не мог приговорить человека к смерти за простое преступление; однако смертный приговор мог быть вынесен за измену, изнасилование, содомию, убийство, «самоосквернение», сожжение или захоронение мертвых, вторжение в личную жизнь короля, приближение к одной из его наложниц, случайное восседание на его троне или за любое неудовольствие правящего дома.48 Смерть в таких случаях наступала в результате отравления, прокалывания, распятия, повешения (обычно вниз головой), побивания камнями, закапывания тела по голову, раздавливания головы между огромными камнями, удушения жертвы горячим пеплом или невероятно жестокого обряда, называемого «лодки».* Некоторые из этих варварских наказаний были завещаны туркам-захватчикам более позднего времени и перешли в наследие человечества.49

С этими законами и этой армией царь пытался управлять своими двадцатью сатрапиями из своих многочисленных столиц — первоначально Пасаргад, иногда Персеполис, летом Экбатана, обычно Сузы; здесь, в древней столице Элама, история древнего Ближнего Востока проходила полный круг, связывая начало и конец. Преимущество Суз — в их труднодоступности, а недостаток — в расстоянии; Александру пришлось пройти две тысячи миль, чтобы взять их, а ему — отправить свои войска за пятнадцать сотен миль, чтобы подавить восстания в Лидии или Египте. В конечном итоге великие дороги лишь проложили путь к физическому завоеванию Западной Азии Грецией и Римом и теологическому завоеванию Греции и Рима Западной Азией.

Для удобства управления и налогообложения империя была разделена на провинции или сатрапии. Каждая провинция управлялась от имени Царя царей, иногда вассальным принцем, но обычно «сатрапом» (правителем), назначенным королевской властью на тот срок, пока он мог сохранять благосклонность при дворе. Чтобы держать сатрапов в руках, Дарий послал в каждую провинцию генерала, который управлял ее вооруженными силами независимо от правителя; а для большей уверенности он назначил в каждой провинции секретаря, независимого как от сатрапа, так и от генерала, чтобы докладывать царю об их поведении. В качестве дополнительной меры предосторожности в любой момент могла появиться разведывательная служба, известная как «Глаза и уши короля», чтобы изучить дела, записи и финансы провинции. Иногда сатрап был свергнут без суда и следствия, иногда его тихо отравили слуги по приказу короля. Под сатрапом и секретарем стояла целая орава клерков, которые выполняли ту часть управления, которая не требовала непосредственной силы; этот корпус клерков переходил из одной администрации в другую, даже из царствования в царствование. Король умирает, но бюрократия бессмертна.

Жалованье этим провинциальным чиновникам платил не царь, а народ, которым они управляли. Вознаграждение было достаточно большим, чтобы обеспечить сатрапов дворцами, гаремами и обширными охотничьими парками, которым персы дали историческое название «рай». Кроме того, каждая сатрапия должна была ежегодно посылать царю определенную сумму денег и товаров в виде налогов. Индия отправила 4680 талантов, Ассирия и Вавилония — 1000, Египет — 700, четыре сатрапии Малой Азии — 1760 и т. д., что в общей сложности составило около 14 560 талантов — по разным оценкам, от 160 000 000 до 218 000 000 долларов в год. Кроме того, от каждой провинции ожидалось, что она будет способствовать удовлетворению потребностей царя в товарах и припасах: Египет должен был ежегодно поставлять кукурузу для 120 000 человек; медяне предоставляли 100 000 овец, армяне — 30 000 жеребят, вавилоняне — пятьсот молодых евнухов. Другие источники богатства настолько увеличили центральный доход, что когда Александр захватил персидские столицы после ста пятидесяти лет персидской расточительности, после ста дорогостоящих восстаний и войн, и после того, как Дарий III унес с собой 8000 талантов во время своего бегства, он нашел 180 000 талантов в царских сокровищницах — около 2 700 000 000 долларов.51

Несмотря на столь высокую плату за свои услуги, Персидская империя стала самым успешным экспериментом в области имперского правления, который средиземноморский мир знал до прихода Рима, которому было суждено унаследовать большую часть политической структуры и административных форм более ранней империи. Жестокость и расточительность поздних монархов, временами варварство законов и тяжелое бремя налогов уравновешивались, как и подобает человеческим правительствам, порядком и миром, благодаря которым провинции богатели, несмотря на эти поборы, и свободой, которую только самые просвещенные империи предоставляли подвластным государствам. Каждый регион сохранял свой язык, законы, обычаи, нравы, религию, чеканку монет, а иногда и родную династию королей. Многие народы-притоки, такие как Вавилония, Финикия и Палестина, были вполне удовлетворены таким положением дел и подозревали, что их собственные генералы и сборщики налогов пощипали бы их еще более свирепо. При Дарии I Персидская империя стала достижением в политической организации; только Траян, Адриан и Антонины сравнялись с ней.

V. ZARATHUSTRA

Пришествие пророка — Персидская религия до Заратустры — Библия Персии — Ахура-Мазда — добрые и злые духи — их борьба за обладание миром

Персидская легенда рассказывает о том, как за много сотен лет до рождения Христа в Айрьяна-ваэхо, древнем «доме ариев», появился великий пророк. Его народ назвал его Заратустрой, но греки, которые никогда не могли терпеливо переносить орфографию «варваров», назвали его Зороастром. Его зачатие было божественным: ангел-хранитель вошел в растение хаома и вместе с его соком перешел в тело жреца, когда тот приносил божественную жертву; в то же время луч небесной славы вошел в лоно девы из знатного рода. Жрец обвенчался со служанкой, заключенный ангел смешался с заключенным лучом, и Заратустра стал существовать.53 Он громко смеялся в день своего рождения, и злые духи, которые собираются вокруг каждой жизни, бежали от него в беспорядке и ужасе.54 Из великой любви к мудрости и праведности он удалился от общества людей и решил жить в горной пустыне, питаясь сыром и плодами земли. Дьявол искушал его, но безрезультатно. Его грудь пронзили мечом, а внутренности наполнили расплавленным свинцом; он не жаловался, но крепко держался за свою веру в Ахура-Мазду — Господа Света — как верховного бога. Ахура-Мазда явился ему и дал в руки Авесту, или Книгу Знания и Мудрости, и велел проповедовать ее человечеству. Долгое время весь мир высмеивал и преследовал его, но наконец высокий принц Ирана — Виштаспа или Гистаспес — с радостью выслушал его и пообещал распространить новую веру среди своего народа. Так родилась зороастрийская религия. Сам Заратустра дожил до глубокой старости, был уничтожен вспышкой молнии и вознесся на небо.55

Мы не можем сказать, насколько правдива его история; возможно, ее открыл некий Иосия. Греки приняли его как исторический и почитали его древность за 5500 лет до их времени;56 Беросус Вавилонский отнес его к 2000 г. до н. э;57 Современные историки, когда верят в его существование, относят его к любому веку между десятым и шестым до Рождества Христова.*58 Когда он появился среди предков медов и персов, то застал свой народ поклоняющимся животным,59 предкам,60 земле и солнцу, в религии, имеющей много элементов и божеств, общих с индусами ведийской эпохи. Главными божествами этой дозороастрийской веры были Митра, бог солнца, Анаита, богиня плодородия и земли, и Хаома, бог-бык, который, умирая, воскрес и дал человечеству свою кровь в качестве напитка, дарующего бессмертие; ему ранние иранцы поклонялись, выпивая пьянящий сок травы хаомы, найденной на их горных склонах.61 Заратустра был потрясен этими примитивными божествами и дионисийским ритуалом; он восстал против «волхвов» или жрецов, которые молились и приносили им жертвы; и со всей храбростью своих современников Амоса и Исайи он объявил миру единого Бога — Ахура-Мазду, Господа Света и Неба, для которого все остальные боги были лишь проявлениями и качествами. Возможно, Дарий I, принявший новую доктрину, увидел в ней веру, которая одновременно вдохновит его народ и укрепит его правительство. С момента своего воцарения он объявил войну старым культам и магийскому жречеству и сделал зороастризм государственной религией.

Библией новой веры стало собрание книг, в которых ученики Мастера собрали его изречения и молитвы. Поздние последователи называли эти книги Авестой; по ошибке одного современного ученого они известны западному миру как Зенд-Авеста.† Современный неперсидский читатель с ужасом обнаружит, что сохранившиеся тома, хотя и намного короче нашей Библии, являются лишь малой толикой откровения, данного Заратустре его богом.‡ То, что осталось, для иностранного и провинциального наблюдателя представляет собой путаную массу молитв, песен, легенд, предписаний, ритуалов и морали, время от времени скрашиваемых благородным языком, пылкой преданностью, этической возвышенностью или лирическим благочестием. Как и наш Ветхий Завет, это весьма эклектичная композиция. Студент то тут, то там обнаруживает богов, идеи, иногда сами слова и фразы Риг-веды — до такой степени, что некоторые индийские ученые считают, что Авеста была вдохновлена не Ахура-Маздой, а Ведами.65 В других случаях встречаются отрывки древневавилонского происхождения, такие как сотворение мира в шесть периодов (небеса, воды, земля, растения, животные, человек), происхождение всех людей от двух первородителей, создание земного рая,66 недовольство Творца своим творением и его решение уничтожить все, кроме остатка, потопом.67 Но и специфически иранских элементов достаточно, чтобы охарактеризовать все в целом: мир мыслится в дуалистических терминах как сцена конфликта, длящегося двенадцать тысяч лет, между богом Ахура-Маздой и дьяволом Ахриманом; чистота и честность — величайшие из добродетелей, которые приведут к вечной жизни; мертвых нельзя хоронить или сжигать, как у непристойных греков или индусов, а нужно бросать собакам или хищным птицам.68

Богом Заратустры был прежде всего сам «весь круг небес». Ахура-Мазда «одевается в твердый свод небосвода как в одежду;… его тело — свет и владычная слава; солнце и луна — его глаза». В более поздние времена, когда религия перешла от пророков к политикам, великое божество изображалось в виде гигантского царя, обладающего внушительным величием. Как создателю и правителю мира ему помогал легион меньших божеств, первоначально изображавшихся как формы и силы природы — огонь и вода, солнце и луна, ветер и дождь; но достижением Заратустры было то, что он представлял своего бога как верховного над всем сущим, в терминах столь же благородных, как и в Книге Иова:

Об этом я прошу тебя, скажи мне правду, о Ахура-Мазда: Кто определил пути солнц и звезд, по чьей воле растет и убывает луна?. Кто снизу поддерживал землю и небосвод от падения, кто поддерживал воды и растения, кто связывал быстроту с ветрами и облаками, кто, Ахура-Мазда, призвал Добрый Разум?69

Под этим «добрым разумом» подразумевался не какой-либо человеческий разум, а божественная мудрость, почти Логос,* используемая Ахура-Маздой в качестве промежуточного органа творения. Заратустра толковал Ахура-Мазду как имеющего семь аспектов или качеств: Свет, Добрый разум, Право, Господство, Благочестие, Благополучие и Бессмертие. Его последователи, привыкшие к многобожию, интерпретировали эти атрибуты как личности (называемые ими amesha spenta, или бессмертные святые), которые под руководством Ахура-Мазды создавали мир и управляли им; таким образом, величественный монотеизм основателя стал — как в случае с христианством — многобожием людей. В дополнение к этим святым духам существовали ангелы-хранители, которых персидская теология выделяла по одному на каждого мужчину, женщину и ребенка. Но как эти ангелы и бессмертные святые помогали людям в добродетели, так, по мнению благочестивого перса (предположительно под влиянием вавилонской демонологии), в воздухе витали семь дейвов, или злых духов, постоянно искушающих людей на преступления и грехи и вечно ведущих войну против Ахура-Мазды и всех форм праведности. Предводителем этих дьяволов был Ангро-Майньюс или Ариман, князь тьмы и правитель нижнего мира, прототип того занятного Сатаны, которого евреи, похоже, переняли из Персии и завещали христианству. Именно Ариман, например, создал змей, паразитов, саранчу, муравьев, зиму, тьму, преступление, грех, содомию, менструацию и другие язвы жизни; и именно эти изобретения дьявола разрушили рай, в который Ахура-Мазда поместил первых прародителей человеческой расы.71 Заратустра, по-видимому, считал этих злых духов надуманными божествами, популярными и суеверными воплощениями абстрактных сил, противостоящих прогрессу человека. Однако его последователям было легче думать о них как о живых существах, и они персонифицировали их в таком изобилии, что в последующие времена дьяволы в персидской теологии исчислялись миллионами.72

Поскольку эта система верований исходила от Заратустры, она граничила с монотеизмом. Даже с вторжением Ахримана и злых духов она оставалась такой же монотеистической, как и христианство с его Сатаной, дьяволами и ангелами; действительно, в ранней христианской теологии можно услышать столько же отголосков персидского дуализма, сколько от еврейского пуританизма или греческой философии. Зороастрийская концепция Бога могла бы удовлетворить столь же конкретного человека, как Мэтью Арнольд: Ахура-Мазда был совокупностью всех тех сил в мире, которые способствуют праведности, а нравственность заключалась в сотрудничестве с этими силами. Кроме того, в этом дуализме была определенная справедливость по отношению к противоречивости и извращенности вещей, которую монотеизм никогда не обеспечивал; и хотя зороастрийские богословы, в манере индуистских мистиков и схоластических философов, иногда утверждали, что зло нереально,73 они предлагали, в сущности, теологию, хорошо приспособленную для драматизации моральных проблем жизни для среднего ума. Последний акт пьесы, обещали они, будет для справедливого человека счастливым концом: после четырех эпох по три тысячи лет каждая, в которых попеременно господствовали Ахура-Мазда и Ахриман, силы зла будут окончательно уничтожены; право восторжествует повсюду, а зло навсегда перестанет существовать. Тогда все добрые люди присоединятся к Ахура-Мазде в Раю, а злые упадут в пропасть внешней тьмы, где будут вечно питаться ядом.74

VI. ЗОРОАСТРИЙСКАЯ ЭТИКА

Человек как поле битвы — Неугасимый огонь — Ад, чистилище и рай — Культ Митры — Маги — Парсы

Изображая мир как арену борьбы между добром и злом, зороастрийцы заложили в народное воображение мощный сверхъестественный стимул и санкцию для морали. Душа человека, как и вселенная, представлялась как поле битвы благодетельных и злых духов; каждый человек, хотел он того или нет, был воином в армии Господа или Дьявола; каждое действие или бездействие способствовало делу Ахура-Мазды или Ахримана. Это была этика, даже более достойная восхищения, чем теология — если люди должны иметь сверхъестественные опоры для своей морали; она придавала обычной жизни достоинство и значение, превосходящие все, что могло прийти к ней от мировоззрения, которое фиксирует человека (в средневековом выражении) как беспомощного червя или (в современных терминах) как механического автомата. По мысли Заратустры, люди не были простыми пешками в этой космической войне; они обладали свободной волей, поскольку Ахура-Мазда желал, чтобы они были личностями в своем собственном праве; они могли свободно выбирать, следовать ли им за Светом или за Ложью. Ведь Ариман был Живой Ложью, и каждый лжец был его слугой.

Из этой общей концепции возник подробный, но простой кодекс морали, в центре которого было Золотое правило. «Только та природа добра, которая не делает другому того, что не хорошо для нее самой».*75 Долг человека, говорится в Авесте, состоит из трех частей: «Сделать врага другом; сделать злого праведным; сделать невежественного сведущим».76 Величайшая добродетель — благочестие; на втором месте — честь и честность в поступках и словах. Проценты с персов не взимались, а займы считались почти священными.77 Самый страшный грех из всех (в авестийском, как и в Моисеевом кодексе) — неверие. По суровым наказаниям, которыми оно каралось, мы можем судить, что скептицизм существовал среди персов; смерть должна была настигнуть отступника без промедления.78 Щедрость и доброта, предписанные Учителем, на практике не распространялись на неверных, то есть на чужеземцев; это были низшие сорта людей, которых Ахура-Мазда обманом заставил любить свои страны только для того, чтобы они не вторглись в Персию. Персы, говорит Геродот, «считают себя во всех отношениях превосходнейшими из людей»; они полагают, что другие народы приближаются к совершенству в зависимости от их географической близости к Персии, «но что хуже всех те, кто живет дальше всех от них».79 Эти слова звучат современно и имеют универсальное применение.

Благочестие было величайшей добродетелью, и первым долгом жизни было поклонение Богу с очищением, жертвоприношениями и молитвами. Зороастрийская Персия не терпела ни храмов, ни идолов; алтари воздвигались на вершинах холмов, во дворцах или в центре города, и на них разжигались костры в честь Ахура-Мазды или какого-либо меньшего божества. Сам огонь почитался как бог, Атар, сын Владыки Света. Каждая семья была сосредоточена вокруг очага; поддерживать огонь в доме, никогда не позволяя ему погаснуть, было частью ритуала веры. А Беспредельный огонь небес, Солнце, почитался как высшее и наиболее характерное воплощение Ахура-Мазды или Митры, точно так же, как поклонялся ему Ихинатон в Египте. «Утреннее Солнце, — говорится в Писании, — должно почитаться до середины дня, а Солнце середины дня должно почитаться до полудня, а Солнце полудня должно почитаться до вечера. Если люди не почитают солнца, то добрые дела, которые они делают в этот день, не их собственные».8 °Cолнцу, огню, Ахура-Мазде приносили в жертву цветы, хлеб, фрукты, благовония, волов, овец, верблюдов, лошадей, ослов и оленей; в древности, как и в других местах, приносили и человеческие жертвы.81 Боги получали только запах; съедобные части оставались для жрецов и поклоняющихся, ибо, как объяснили волхвы, богам требовалась только душа жертвы.82 Хотя Магистр отвергал это, и в Авесте об этом нет упоминаний, древнеарийское подношение богам опьяняющего сока хаомы продолжалось вплоть до зороастрийских дней; жрец выпивал часть священной жидкости, а остаток делил между верующими в священном причастии.83 Когда люди были слишком бедны, чтобы приносить такие вкусные жертвы, они компенсировали это молитвами. Ахура-Мазда, как и Яхве, любил, чтобы ему воздавали хвалу, и составил для благочестивых внушительный список своих достижений, который стал любимой персидской литанией.84

Если жизнь перса будет благочестивой и правдивой, он сможет встретить смерть без страха: ведь в этом и состоит одна из тайных целей религии. Астивихад, бог смерти, находит каждого, где бы он ни находился; он — уверенный искатель

от которых не может спастись ни один из смертных людей. Не те, кто спускается вглубь, как турок Афрасиаб, который создал себе под землей железный дворец, в тысячу раз выше человеческого роста, с сотней колонн; в этом дворце он заставил звезды, луну и солнце кружиться, создавая свет дня; в этом дворце он делал все по своему желанию и жил самой счастливой жизнью: при всей своей силе и колдовстве он не мог убежать от Астивихада. И тот, кто вырыл эту широкую, круглую землю с крайними точками, которые лежат далеко, как Дахак, который прошел от востока до запада в поисках бессмертия и не нашел его: при всей своей силе и власти он не смог убежать от Астивихада. К каждому приходит невидимый, обманчивый Астивихад, не принимающий ни комплиментов, ни взяток, не уважающий людей и безжалостно заставляющий их погибать.85

И все же — ведь религии свойственно как угрожать и ужасать, так и утешать — перс не мог смотреть на смерть без страха, если только не был верным воином в деле Ахура-Мазды. За этой самой ужасной из всех тайн скрывались ад и чистилище, а также рай. Все умершие души должны были пройти через Просеивающий мост: добрая душа попадала на другую сторону, в «Обитель песни», где ее встречала «юная дева, сияющая и сильная, с хорошо развитым бюстом», и жила в счастье с Ахура-Маздой до конца времен; злая же душа, не сумев пройти, попадала на такой глубокий уровень ада, который соответствовал степени ее злодеяния.86 Этот ад не был простым Аидом, в который, как в более ранних религиях, спускались все умершие, хорошие или плохие; это была бездна тьмы и ужаса, в которой осужденные души испытывали муки до конца света.87 Если добродетели человека перевешивали его грехи, он терпел очистительное временное наказание; если он много грешил, но творил добрые дела, он страдал всего двенадцать тысяч лет, а затем возносился на небо.88 Уже сейчас, говорят нам добрые зороастрийцы, приближается божественное завершение истории: с рождением Заратустры началась последняя мировая эпоха длиной в три тысячи лет; после того как три пророка из его семени с интервалом разнесут его учение по всему миру, будет произнесен Страшный суд, наступит царство Ахура-Мазды, а Ахриман и все силы зла будут полностью уничтожены. Тогда все добрые души начнут жизнь заново в мире, где нет зла, тьмы и боли.89 «Мертвые воскреснут, жизнь вернется в тела, и они снова будут дышать;…весь физический мир станет свободным от старости и смерти, от тления и разложения, на веки вечные».90

Здесь снова, как и в египетской «Книге мертвых», мы слышим угрозу ужасного Страшного суда, который, похоже, перешел из персидской эсхатологии в иудейскую во времена персидского господства в Палестине. Это была восхитительная формула для запугивания детей, чтобы они слушались своих родителей; а поскольку одна из функций религии — облегчить трудную и необходимую задачу воспитания молодежи стариками, мы должны признать за зороастрийскими жрецами прекрасное профессиональное мастерство в богословии. В целом это была великолепная религия, менее воинственная и кровавая, менее идолопоклонническая и суеверная, чем другие религии своего времени; и она не заслужила столь скорой смерти.

На какое-то время, при Дарии I, он стал духовным выражением нации в период ее расцвета. Но человечество любит поэзию больше, чем логику, а без мифа народ погибает. Под официальным поклонением Ахура-Мазде культ Митры и Анаиты — бога солнца и богини растительности и плодородия, поколения и секса — продолжал находить почитателей, а во времена Артаксеркса II их имена снова стали появляться в царских надписях. После этого популярность Митры росла, а Ахура-Мазды угасала, пока в первые века нашей эры культ Митры как божественного юноши с прекрасным лицом и сияющим нимбом над головой как символ его древнего тождества с солнцем не распространился по всей Римской империи и не привел к рождеству христианства.* Заратустра, если бы он был бессмертным, был бы скандально удивлен, обнаружив статуи Анаиты, персидской Афродиты, установленные во многих городах империи через несколько столетий после его смерти.91 И уж точно его не порадовало бы, что столько страниц его откровения посвящено магическим формулам для исцеления, гадания и колдовства.92 После его смерти старое священство «мудрецов» или волхвов победило его, как священство побеждает в конце концов любого энергичного бунтаря или еретика, приняв и впитав его в свою теологию; они причислили его к волхвам и забыли его.93 Аскетичной и моногамной жизнью, тысячей точных соблюдений священного ритуала и церемониальной чистоты, воздержанием от плотской пищи, простой и непритязательной одеждой волхвы приобрели даже среди греков высокую репутацию мудрецов, а среди своего народа — почти безграничное влияние. Персидские цари сами становились их учениками и не предпринимали ни одного важного шага, не посоветовавшись с ними. Высшие чины среди них были мудрецами, низшие — прорицателями и колдунами, гадателями по звездам и толкователями снов;94 Само слово «магия» происходит от их имени. Год за годом зороастрийские элементы в персидской религии исчезали; они возродились на некоторое время при династии Сасанидов (226–651 гг. н. э.), но были окончательно уничтожены мусульманскими и татарскими нашествиями на Персию. Сегодня зороастризм сохранился только среди небольших общин в провинции Фарс и среди девяноста тысяч парсеев Индии. Они преданно хранят и изучают древние писания, поклоняются огню, земле, воде и воздуху как священным, а своих умерших в «башнях молчания» отдают хищным птицам, чтобы сожжение или погребение не осквернило священные элементы. Это народ с прекрасной моралью и характером, живая дань цивилизующему воздействию учения Заратустры на человечество.

VII. ПЕРСИДСКИЕ НРАВЫ И МОРАЛЬ

Насилие и честь — Кодекс чистоты — Грехи плоти — Девственницы и холостяки — Брак — Женщины — Дети — Персидские представления о воспитании

Тем не менее удивительно, как много жестокости осталось в медах и персах, несмотря на их религию. Дарий I, их величайший царь, пишет в Бехистунской надписи: «Фравартиш был схвачен и приведен ко мне. Я отрезал ему нос и уши, вырезал язык и выколол глаза. При моем дворе его держали в цепях, и весь народ видел его. Позже я распял его в Экбатане. Ахура-Мазда был моей надежной опорой; под защитой Ахура-Мазды моя армия полностью разбила мятежное войско, и они схватили Цитранкахару и привели его ко мне. Тогда я отрезал ему нос и уши и выколол глаза. Его держали в цепях при моем дворе, и весь народ видел его. После этого я распял его».95 Убийства, о которых рассказывает Плутарх в жизни Артаксеркса II, представляют собой кровавый образец нравов поздних дворов. С предателями расправлялись без всяких сантиментов: их и их лидеров распинали, их последователей продавали в рабство, их города грабили, их мальчиков кастрировали, их девочек продавали в гаремы.96 Но было бы несправедливо судить о народе по его царям; добродетель — не новость, а добродетельные люди, как и счастливые народы, не имеют истории. Даже цари иногда проявляли щедрость и были известны среди неверных греков своей верностью; на заключенный с ними договор можно было положиться, и они могли похвастаться тем, что никогда не нарушали своего слова.97 О характере персов говорит тот факт, что если греков для войны с греками мог нанять любой человек, то персов для войны с персами нанимали очень редко.*

Нравы были мягче, чем можно было бы предположить, глядя на кровь и железо истории. Персы были свободны и открыты в речи, щедры, теплосердечны и гостеприимны.99 Этикет у них был почти таким же пунктуальным, как у китайцев. При встрече равных они обнимались и целовали друг друга в губы; лицам высшего ранга они делали глубокое поклоны; лицам низшего ранга они подставляли щеку; простолюдинам они кланялись.100 Они считали неприличным есть или пить что-либо на улице, а также публично плевать или сморкаться.101 До правления Ксеркса народ был воздержан в еде и питье, ел только один раз в день и не пил ничего, кроме воды.102 Чистота считалась величайшим благом после самой жизни. Добрые дела, сделанные грязными руками, были бесполезны; «ибо пока человек не уничтожит до конца тление» («микробы»?), «не придут ангелы к его телу».103 Для тех, кто распространяет заразные болезни, были предусмотрены суровые наказания. В праздничные дни люди собирались все вместе, одетые в белое.104 Авестийский кодекс, как брахманский и моисеев, изобиловал церемониальными предосторожностями и омовениями; огромные засушливые участки зороастрийских писаний посвящены утомительным формулам очищения тела и души.105 Остригание ногтей, стрижка волос и выдыхание дыхания были отмечены как нечистые вещи, которых мудрый перс избегал, если они не были очищены.106

Кодекс вновь был по-иудейски суров к грехам плоти. Онанизм должен был наказываться поркой, а мужчины и женщины, виновные в половой распущенности или проституции, «должны быть умерщвлены более, чем скользящие змеи, чем воющие волки».107 О том, что практика держалась на обычном расстоянии от предписаний, свидетельствует фраза из Геродота: «Уносить женщин насилием персы считают делом нечестивых людей; но беспокоиться о том, чтобы отомстить за них, когда их уносят, — дело глупцов; а не обращать на них внимания, когда их уносят, — дело мудрых людей; ведь ясно, что если бы они не хотели, то их нельзя было бы унести».108 В другом месте он добавляет, что персы «научились у греков страсти к мальчикам»;109 И хотя мы не всегда можем доверять этому верховному репортеру, мы находим некоторое подтверждение ему в той интенсивности, с которой Авеста порицает содомию; за этот поступок, говорится в ней снова и снова, нет прощения; «ничто не может смыть его».110

Девственники и холостяки не поощрялись кодексом, но многоженство и наложничество были разрешены; в военном обществе принято иметь много детей. «Тот, у кого есть жена, — говорится в Авесте, — намного выше того, кто живет в целомудрии; тот, кто содержит дом, намного выше того, у кого его нет; тот, у кого есть дети, намного выше того, у кого их нет; тот, у кого есть богатство, намного выше того, у кого его нет»;111 Это критерии социального положения, достаточно распространенные среди народов. Семья считается самым святым из всех институтов. «О Создатель материального мира, — спрашивает Заратустра у Ахура-Мазды, — ты, Святой, какое второе место, где земля чувствует себя наиболее счастливой?» И Ахура-Мазда отвечает ему: «Это место, где один из верующих возводит дом со священником внутри, со скотом, с женой, с детьми и хорошими стадами внутри; и где после этого скот продолжает процветать, жена процветает, ребенок процветает, огонь процветает, и каждое благословение жизни процветает».112 Животное — прежде всего собака — было неотъемлемой частью семьи, как и в последней заповеди, данной Моисею. Ближайшей семье предписывалось приютить и заботиться о любом бездомном беременном животном.113 Суровые наказания назначались тем, кто кормил собак негодной пищей или подавал им слишком горячую еду; четырнадцать сотен полос полагалось за «поражение суки, которую покрыли три собаки».114 Быка почитали за его детородную силу, а корове возносили молитвы и приносили жертвы.115

Свадьбы устраивали родители, когда их дети достигали половой зрелости. Диапазон выбора был широк: мы слышим о браке брата и сестры, отца и дочери, матери и сына.116 Наложницы были по большей части роскошью богатых; аристократия никогда не отправлялась на войну без них.117 В поздние времена империи царский гарем насчитывал от 329 до 360 наложниц, поскольку вошло в обычай, что ни одна женщина не могла дважды разделить царский диван, если она не была ошеломляюще красива.118

Во времена пророка положение женщины в Персии было высоким, если судить по древним нравам: она свободно и неприкрыто передвигалась по городу, владела и управляла имуществом и могла, как большинство современных женщин, управлять делами мужа от его имени или через его перо. После Дария ее статус понизился, особенно среди богатых. Более бедные женщины сохраняли свободу передвижения, поскольку им приходилось работать; но в других случаях уединение, которое всегда соблюдалось в менструальный период, распространялось на всю социальную жизнь женщины и заложило основы мусульманского института пурды. Женщины высшего класса могли выходить на улицу только в занавешенных литаврах, и им не разрешалось публично общаться с мужчинами; замужним женщинам запрещалось видеться даже с ближайшими родственниками мужского пола, такими как их отцы или братья. Женщины никогда не упоминаются и не изображаются в публичных надписях и памятниках древней Персии. Наложницы имели больше свободы, поскольку их нанимали для развлечения гостей своих хозяев. Даже в поздние царствования женщины были влиятельны при дворе, соперничая с евнухами в упорстве заговоров и с царями в утонченности жестокости.119*

Дети, как и брак, были обязательным условием респектабельности. Сыновья высоко ценились как экономическое достояние родителей и военное достояние царя; о девочках сожалели, поскольку их приходилось воспитывать для дома и выгоды другого мужчины. «Мужчины не молятся о дочерях, — говорили персы, — и ангелы не причисляют их к своим дарам человечеству».120 Царь ежегодно посылал подарки каждому отцу, у которого было много сыновей, как бы в уплату за их кровь.121 Блуд, даже прелюбодеяние, мог быть прощен, если не было аборта; аборт был худшим преступлением, чем другие, и должен был караться смертью.122 Один из древних комментариев, Бундахиш, указывает средства, позволяющие избежать зачатия, но предостерегает людей от них. «О природе порождения сказано в Откровении, что женщина, когда она выходит из менструации, в течение десяти дней и ночей, когда они приближаются к ней, легко беременеет».123

До пяти лет ребенок находился под присмотром женщин, а с пяти до семи — под присмотром отца; в семь лет он шел в школу. Образование получали в основном сыновья зажиточных людей, и обычно им руководили священники. Занятия проходили в храме или в доме священника; было принято, чтобы школа никогда не находилась рядом с рыночной площадью, чтобы атмосфера лжи, ругани и обмана, царившая на базарах, не развращала молодежь.124 Тексты — Авеста и комментарии к ней; предметы — религия, медицина или право; метод обучения — заучивание наизусть и заучивание длинных отрывков.125 Мальчиков из неприхотливых классов не баловали грамотой, а учили только трем вещам — ездить на лошади, пользоваться луком и говорить правду.126 Среди сыновей аристократии высшее образование продолжалось до двадцати-двадцати четырех лет; некоторых специально готовили к государственной службе или управлению провинциями; всех обучали военному искусству. Жизнь в этих высших школах была тяжелой: ученики вставали рано, пробегали большие расстояния, скакали на тяжелых лошадях с большой скоростью, плавали, охотились, преследовали воров, засевали фермы, сажали деревья, совершали долгие походы под жарким солнцем или в лютый холод, учились переносить любые изменения и суровые климатические условия, питаться грубой пищей, переправляться через реки, сохраняя одежду и доспехи сухими.127 Это было такое обучение, которое порадовало бы сердце Фридриха Ницше в те моменты, когда он мог забыть о яркой и разнообразной культуре Древней Греции.

VIII. НАУКА И ИСКУССТВО

Медицина — Малые искусства — Гробницы Кира и Дария — Дворцы Персеполиса — Фриз лучников — Оценка персидского искусства

Персы, похоже, сознательно пренебрегали обучением своих детей каким-либо другим искусствам, кроме искусства жизни. Литература была деликатесом, которым они мало пользовались; наука была товаром, который они могли импортировать из Вавилона. У них был определенный вкус к поэзии и романтическому вымыслу, но они оставляли эти искусства наемникам и низшим, предпочитая возбуждение от остроумной беседы тихим и уединенным удовольствиям чтения и исследования. Поэзия скорее пелась, чем читалась, и погибла вместе с певцами.

Поначалу медицина была уделом жрецов, которые практиковали ее по принципу, что дьявол создал 99 999 болезней, которые следует лечить сочетанием магии и гигиены. Они чаще прибегали к заклинаниям, чем к лекарствам, поскольку заклинания, хотя и не могли вылечить болезнь, не убивали пациента, чего нельзя было сказать о лекарствах.128 Тем не менее светская медицина развивалась вместе с ростом богатства Персии, и во времена Артаксеркса II в стране существовала хорошо организованная гильдия врачей и хирургов, чьи гонорары были установлены законом — как в кодексе Хаммурапи — в зависимости от социального положения пациента.129 Жрецы должны были лечиться бесплатно. И как среди нас начинающий медик год или два практикует на телах переселенцев и бедняков, так и среди персов молодой врач должен был начать свою карьеру с лечения неверных и чужеземцев. Так распорядился сам Владыка Света:

О Создатель материального мира, ты, Святой, если поклонник Бога захочет заниматься искусством врачевания, на ком он сначала докажет свое мастерство — на поклонниках Ахура-Мазды или на поклонниках дэвов (злых духов)? Ахура-Мазда ответил и сказал: На поклоняющихся дэвам он должен показать себя, а не на поклоняющихся Богу. Если он ударит ножом по поклоннику даэвов и умрет; если он ударит ножом по второму поклоннику даэвов и умрет; если он ударит ножом по третьему поклоннику даэвов и умрет, он негоден во веки веков; пусть он никогда не посещает ни одного поклонника Бога. Если он обработает ножом одного поклонника Дэвы и выздоровеет; если он обработает ножом второго поклонника Дэвы и выздоровеет; если он обработает ножом третьего поклонника Дэвы и выздоровеет, то он годен на веки вечные; он может по своему желанию лечить поклонников Бога и исцелять их ножом.130

Посвятив себя империи, персы стали тратить свое время и силы на войну и, как и римляне, в значительной степени зависели от импорта в области искусства. У них был вкус к красивым вещам, но они полагались на иностранных или рожденных в других странах художников для их создания и на провинциальные доходы для их оплаты. У них были красивые дома и роскошные сады, которые иногда превращались в охотничьи парки или зоологические коллекции; у них была дорогая мебель — столы, покрытые или инкрустированные серебром или золотом, диваны, устланные экзотическими покрывалами, полы, устланные коврами с упругой текстурой и богатыми цветами земли и неба;131 Они пили из золотых кубков и украшали свои столы или полки вазами, выточенными чужеземными руками;* Они любили песни и танцы, игру на арфе, флейте, барабане и тамбурине. Украшения были в изобилии, от диадем и колец в ушах до золотых браслетов и туфель; даже мужчины щеголяли драгоценностями на шеях, ушах и руках. Жемчуг, рубины, изумруды и лазурит привозили из-за границы, а бирюзу — из персидских шахт, и она служила обычным материалом для печатки аристократа. Драгоценные камни чудовищной и гротескной формы копировали предполагаемые черты любимых дьяволов. Царь восседал на золотом троне, покрытом золотым балдахином, который поддерживали золотые столбы.133

Только в архитектуре персы достигли собственного стиля. При Кире, Дарии I и Ксерксе I они возвели гробницы и дворцы, которые археология еще не до конца раскопала; и, возможно, эти пытливые историки, с киркой и лопатой, в ближайшем будущем повысят нашу оценку персидского искусства.† В Пасаргадах Александр с характерной для него любезностью сохранил для нас гробницу Кира I. Караванная дорога пересекает голую платформу, на которой когда-то стояли дворцы Кира и его безумного сына; от них не сохранилось ничего, кроме нескольких сломанных колонн и дверных косяков с чертами Кира на барельефе. Рядом, на равнине, находится гробница, на которой видны следы двадцати четырех веков: простая каменная часовня, вполне греческая по сдержанности и форме, возвышающаяся на террасированном основании на тридцать пять футов в высоту. Когда-то, несомненно, это был более возвышенный монумент с подходящим пьедесталом; сегодня он кажется немного голым и унылым, имея форму, но почти не имея содержания красоты; потрескавшиеся и разрушенные камни лишь наказывают нас спокойным постоянством неживого. Далеко на юге, в Накш-и-Рустаме, недалеко от Персеполиса, находится гробница Дария I, вырубленная, как индуистская часовня, в скале. Вход высечен так, чтобы имитировать дворцовый фасад, с четырьмя стройными колоннами вокруг скромного портала; над ним, как на крыше, фигуры, представляющие подвластные народы Персии, поддерживают помост, на котором изображен царь, поклоняющийся Ахура-Мазде и луне. Он задуман и выполнен с аристократической утонченностью и простотой.

Остальная часть персидской архитектуры, пережившей войны, набеги, кражи и непогоду двух тысячелетий, состоит из руин дворцов. В Экбатане первые цари построили царскую резиденцию из кедра и кипариса, отделанную металлом, которая еще стояла во времена Полибия (ок. 150 г. до н. э.), но от которой не осталось и следа. Самыми впечатляющими реликвиями древней Персии, с каждым днем поднимающимися из-под земли, являются каменные ступени, платформа и колонны в Персеполисе; ведь здесь каждый монарх, начиная с Дария, строил дворец, чтобы отсрочить забвение своего имени. Огромные внешние лестницы, поднимавшиеся с равнины на возвышенность, на которой стояли здания, не похожи ни на что другое из архитектурных памятников; заимствованные, предположительно, из ступеней, которые подходили к месопотамским зиккуратам и окружали их, они, тем не менее, имели свой собственный характер — постепенный подъем и такой простор, что десять всадников могли подняться по ним в один ряд*135 Они, должно быть, образовывали блестящий подход к обширной платформе высотой от двадцати до пятидесяти футов, длиной пятнадцатьсот футов и шириной тысячу футов, на которой располагались царские дворцы.† Там, где два лестничных марша, идущие с обеих сторон, встречались на своей вершине, находились ворота, или пропилеи, с флангов которых стояли крылатые и человекоподобные быки в худшем ассирийском стиле. Справа стоял шедевр персидской архитектуры — Хехил Минар, или Большой зал Ксеркса I, занимавший вместе с просторными прихожими площадь более ста тысяч квадратных футов — если говорить о размерах, то он превосходил огромный Карнак или любой европейский собор, кроме Миланского.138 Еще одна лестница вела в Большой зал; эти ступени были обрамлены декоративными парапетами, а их опорные стороны были украшены прекраснейшими барельефами, обнаруженными в Персии.139 Тринадцать из некогда семидесяти двух колонн дворца Ксеркса стоят среди руин, как пальмы в пустынном оазисе; эти мраморные колонны, хотя и изуродованные, относятся к числу почти совершенных творений человека. Они стройнее всех колонн Египта и Греции и возвышаются на необычную высоту в шестьдесят четыре фута. Их стволы рифленые, с сорока восемью мелкими желобками; основания напоминают колокола, покрытые перевернутыми листьями; капители в большинстве своем имеют форму цветочных, почти «ионических» волют, над которыми возвышаются передние части двух быков или единорогов, на шеях которых, соединенных спина к спине, покоится поперечная балка или архитрав. Несомненно, он был деревянным, так как столь хрупкие колонны, расположенные на таком большом расстоянии друг от друга, вряд ли могли бы поддерживать каменный антаблемент. Дверные косяки и оконные рамы были из черного камня с орнаментом, который блестел, как черное дерево; стены были из кирпича, но покрыты эмалированной плиткой, расписанной блестящими панно с животными и цветами; колонны, пилястры и ступени были из прекрасного белого известняка или твердого голубого мрамора. За Чехил Минаром, или к востоку от него, возвышался «Зал ста колонн»; от него не осталось ничего, кроме одной колонны и очертаний общего плана. Возможно, эти дворцы были самыми красивыми из когда-либо возведенных в древнем или современном мире.

В Сузах Артаксеркс I и II построили дворцы, от которых сохранились только фундаменты. Они были построены из кирпича, украшенного лучшими известными глазурованными плитками; из Суз происходит знаменитый «Фриз лучников» — вероятно, верных «Бессмертных», охранявших царя. Величественные лучники, кажется, одеты скорее для придворных церемоний, чем для войны; их туники переливаются яркими красками, волосы и бороды причудливо завиты, в руках они гордо и жестко держат свои официальные посохи. В Сузах, как и в других столицах, живопись и скульптура были зависимыми искусствами, служившими архитектуре, а скульптура в основном была работой художников, привезенных из Ассирии, Вавилонии и Греции.140

О персидском искусстве, как, возможно, и о любом другом, можно сказать, что все его элементы были заимствованы. Гробница Кира взяла свою форму из Лидии, стройные каменные колонны усовершенствовали подобные столбы Ассирии, колоннады и барельефы черпали вдохновение в Египте, капители в виде животных были заимствованы из Ниневии и Вавилона. Именно ансамбль сделал персидскую архитектуру индивидуальной и непохожей на другие — аристократический вкус, который усовершенствовал подавляющие колонны Египта и тяжелые массы Месопотамии в блеск и элегантность, пропорции и гармонию Персеполиса. Греки с удивлением и восхищением слушали об этих залах и дворцах; их занятые путешественники и наблюдательные дипломаты приносили им вдохновляющие вести об искусстве и роскоши Персии. Вскоре они превратят двойные волюты и жесткие шеи этих изящных колонн в гладкие лопасти ионической капители; они укоротят и укрепят валы, чтобы они могли выдержать любой антаблемент, будь то деревянный или каменный. В архитектурном плане от Персеполиса до Афин был всего один шаг. Весь ближневосточный мир, которому предстояло погибнуть на тысячу лет, готовился положить свое наследие к ногам Греции.

IX. ДЕКАДЕНЦИЯ

Как может погибнуть нация — Ксеркс — параграф убийств — Артаксеркс II — Кир Младший — Дарий Малый — Причины упадка: политические, военные, моральные — Александр завоевывает Персию и продвигается в Индию

Империя Дария просуществовала едва ли столетие. Моральный и физический хребет Персии был сломлен Марафоном, Саламином и Платеей; императоры сменили Марса на Венеру, а нация погрузилась в коррупцию и апатию. Упадок Персии почти в деталях предвосхитил упадок Рима: безнравственность и вырождение в народе сопровождали насилие и небрежность на троне. Персы, как и медяне до них, за несколько поколений перешли от стоицизма к эпикурейству. Еда стала главным занятием аристократии: люди, которые раньше считали правилом есть только один раз в день, теперь толковали это правило так, что им разрешался один прием пищи, растянутый с полудня до ночи; они запасали свои кладовые тысячей деликатесов и часто подавали гостям целых животных; они набивали себя богатым редким мясом и тратили свой гений на новые соусы и десерты.140a Развращенная и развращающая толпа прислуги заполнила дома богачей, а пьянство стало общим пороком всех сословий.140b Кир и Дарий создали Персию, Ксеркс унаследовал ее, его преемники разрушили ее.

Внешне Ксеркс I был в полной мере царем; высокий и энергичный, он с царского согласия был самым красивым мужчиной в своей империи.141 Но не было еще ни одного красивого мужчины, который не был бы тщеславен, ни одного физически тщеславного мужчины, которого какая-нибудь женщина не водила бы за нос. У Ксеркса было много любовниц, и он стал для своего народа образцом чувственности. Его поражение при Саламине было в природе вещей; ведь он был велик только в своей любви к величию, а не в своей способности подняться до кризиса или быть по сути и необходимости царем. После двадцати лет сексуальных интриг и административной лености он был убит придворным Артабаном и похоронен с царской пышностью и всеобщим удовлетворением.

Только записи Рима после Тиберия могли соперничать по кровавости с царскими анналами Персии. Убийца Ксеркса был убит Артаксерксом I, которого после долгого правления сменил Ксеркс II, убитый через несколько недель своим сводным братом Согдианом, убитый через шесть месяцев Дарием II, который подавил восстание Теритухмеса, зарубив его самого, его жену, а его мать, братьев и сестер похоронил заживо. За Дарием II последовал его сын Артаксеркс II, которому в битве при Кунаксе пришлось насмерть сражаться со своим родным братом, младшим Киром, когда тот попытался захватить царскую власть. Артаксеркс II наслаждался долгим правлением, убил своего сына Дария за заговор и умер от разрыва сердца, узнав, что другой сын, Охус, планирует убить его. Охус правил двадцать лет и был отравлен своим полководцем Багоасом. Железолюбивый Варвик посадил на трон Арса, сына Оха, убил братьев Арса, чтобы обезопасить Арса, затем убил Арса и его малолетних детей и передал скипетр Кодоманну, благополучно разжалованному другу. Кодоманн царствовал восемь лет под именем Дария III и погиб в битве с Александром при Арбеле, окончательно разорив свою страну. Даже демократические государства нашего времени не знали такого неразборчивого руководства.

Империи свойственно быстро распадаться, потому что энергия, которая ее создала, исчезает у тех, кто ее наследует, в то самое время, когда подвластные ей народы собираются с силами, чтобы бороться за свою утраченную свободу. Неестественно и то, что народы, различные по языку, религии, нравам и традициям, долго остаются единым целым; в таком союзе нет ничего органичного, и для поддержания искусственных уз приходится постоянно прибегать к принуждению. За двести лет своей империи Персия не сделала ничего, чтобы уменьшить эту неоднородность, эти центробежные силы; она довольствовалась тем, что правила толпой народов, и никогда не думала о том, чтобы превратить их в государство. Год от года союз становилось все труднее сохранять. По мере того как ослабевали силы императоров, росли дерзость и честолюбие сатрапов; они покупали или запугивали генералов и секретарей, которые должны были разделять и ограничивать их власть, произвольно увеличивали свои армии и доходы, устраивали постоянные заговоры против короля. Частые восстания и войны истощили жизненные силы маленькой Персии; более храбрые отряды истреблялись в битве за битвой, пока не остались в живых только осторожные; когда их призвали на службу к Александру, они оказались почти поголовно трусами. Не было сделано никаких улучшений в обучении и снаряжении войск, а также в тактике генералов; они по-детски оплошали против Александра, а их беспорядочные ряды, вооруженные в основном дротиками, оказались просто мишенями для длинных копий и крепких фаланг македонцев.142 Александр порезвился, но только после того, как битва была выиграна; персидские вожди привезли с собой наложниц и не стремились к войне. Единственными настоящими солдатами в персидской армии были греки.

С того дня, как Ксеркс повернул назад, потерпев поражение у Саламины, стало очевидно, что Греция однажды бросит вызов империи. Персия контролировала один конец великого торгового пути, связывавшего Западную Азию со Средиземноморьем, Греция — другой; а древняя корысть и честолюбие людей провоцировали такую ситуацию на войну. Как только Греция найдет хозяина, способного обеспечить ей единство, она нападет.

Александр переправился через Геллеспонт без сопротивления, имея, как казалось Азии, незначительные силы — 30 000 пеших и 5 000 конных.* Персидская армия в 40 000 человек попыталась остановить его у Граника; греки потеряли 115 человек, персы — 20 000.144 Александр продвигался на юг и восток, захватывая города и принимая капитуляции в течение года. Тем временем Дарий III собрал орду из 600 000 солдат и искателей приключений; пять дней потребовалось, чтобы переправить их по мосту из лодок через Евфрат; шестьсот мулов и триста верблюдов понадобились, чтобы перевезти царский кошелек.145 Когда две армии встретились у Иссуса, у Александра было не более 30 000 сторонников; Дарий же со всей глупостью, какой только могла потребовать судьба, выбрал поле, на котором одновременно могла сражаться лишь малая часть его войска. Когда бойня закончилась, македонцы потеряли около 450 человек, а персы — 110 000, большинство из которых были убиты при диком отступлении; Александр, безрассудно преследуя их, перешел ручей по мосту из персидских трупов.146 Дарий позорно бежал, бросив мать, жену, двух дочерей, колесницу и роскошно обставленный шатер. Александр отнесся к персидским дамам с рыцарским достоинством, удивившим греческих историков, довольствовавшись женитьбой на одной из дочерей. Если верить Квинту Курцию, мать Дария так полюбила Александра, что после его смерти покончила с жизнью добровольным голоданием.147

Молодой завоеватель с безрассудной неторопливостью взялся за установление своего контроля над всей западной Азией; он не хотел продвигаться дальше, не организовав свои завоевания и не построив надежную линию коммуникаций. Жители Вавилона, как и жители Иерусалима, массово вышли приветствовать его, предлагая ему свой город и золото; он принял их милостиво и порадовал их восстановлением храмов, которые разрушил неразумный Ксеркс. Дарий послал ему предложение о мире, сказав, что даст Александру десять тысяч талантов* за благополучное возвращение его матери, жены и детей, предложит ему в жены свою дочь и признает свой суверенитет над всей Азией к западу от Евфрата, если только Александр прекратит войну и станет его другом. Парменио, второй по значению среди греков, сказал, что на месте Александра он с радостью принял бы такие счастливые условия и с честью избежал бы опасности какого-нибудь катастрофического поражения. Александр заметил, что он поступил бы так же — если бы был Парменио. Будучи Александром, он ответил Дарию, что его предложение ничего не значит, так как он, Александр, уже владеет теми частями Азии, которые Дарий предлагает ему уступить, и может жениться на дочери императора, когда ему заблагорассудится. Отчаявшись заключить мир со столь безрассудным логиком, Дарий с неохотой приступил к сбору еще одного, более крупного войска.

Тем временем Александр взял Тир и присоединил к себе Египет; теперь он снова двинулся через всю империю прямо к ее далеким столицам. За двадцать дней пути от Вавилона его армия достигла Суз и взяла их без сопротивления; затем она так быстро продвинулась к Персеполису, что стражи царской казны не успели утаить ее средства. Там Александр совершил один из самых недостойных поступков в своей невероятной карьере: вопреки совету Парменио и (как нам говорят) в угоду куртизанке Таис,† он сжег дворцы Персеполиса дотла и позволил своим войскам разграбить город. Затем, подняв дух своей армии добычей и подарками, он повернул на север, чтобы в последний раз встретиться с Дарием.

Дарий собрал, в основном из своих восточных провинций, новую армию в миллион человек.148-персов, медян, вавилонян, сирийцев, армян, каппадокийцев, бактрийцев, согдийцев, арахосиан, саков и индусов — и снарядил их уже не луками и стрелами, а копьями, копьями, щитами, лошадьми, слонами и колесницами с косами, чтобы косить врага как пшеницу; с этой огромной силой старая Азия должна была сделать еще одну попытку сохранить себя от подрастающей Европы. Александр с 7 000 конницы и 40 000 пехоты встретил эту пеструю толпу у Гавгамелы,* и благодаря превосходному вооружению, полководческому искусству и храбрости уничтожил ее за один день. Дарий снова выбрал лучшую часть доблести, но его генералы, испытывая отвращение к этому второму бегству, убили его в палатке. Александр предал смерти всех убийц, которых смог найти, отправил тело Дария в Персеполис и приказал похоронить его по обычаю ахеменидских царей. Персидский народ охотно стекался под знамена завоевателя, очарованный его щедростью и молодостью. Александр превратил Персию в провинцию Македонской империи, оставил сильный гарнизон для ее охраны и двинулся в Индию.

Книга 2. Индия и ее соседи

«Высшая истина заключается в следующем: Бог присутствует во всех существах. Они — Его многочисленные формы. Другого Бога искать не нужно. Нам нужна религия, созданная человеком. Откажитесь от этих слабых мистицизмов и будьте сильными…. В течение следующих пятидесяти лет…..пусть все другие боги исчезнут из нашего сознания. Это единственный Бог, который бодрствует, наша собственная раса, везде Его руки, везде Его ноги, везде Его уши; Он покрывает все…. Первое из всех поклонений — это поклонение тем, кто нас окружает. Лишь тот служит Богу, кто служит всем остальным существам».

— Вивекананда.1

ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА ИСТОРИИ ИНДИИ*

B.C.

4000: Неолитическая культура в Майсуре

2900: Культура Мохенджо-Даро

1600: Вторжение ариев в Индию

1000-500: Формирование Вед

800-500: Упанишады

599-527: Махавира, основатель джайнизма

563-483: Будда

500: Сушрута, врач

500: Капила и философия санкхьи

500: Самые ранние Пураны

329: Греческое вторжение в Индию

325: Александр покидает Индию

322-185: Династия Мори

322-298: Чандрагупта Маурья

302-298: Мегастен в Паталипутре

273-232: Ашока

120 г. н.э: Канишка, кушанский царь

120: Чарака, врач

320-530: Династия Гупта

320-330: Чандрагупта I

330-380: Самудрагупта

380-413: Викрамадитья

399-414: Фа-Хиен в Индии

100-700: Храмы и фрески Аджанты

400: Калидаса, поэт и драматург

455-500: Вторжение гуннов в Индию

499: Арьябхата, математик

505-587: Варахамихира, астроном

598-660: Брахмагупта, астроном

606-648: Царь Харша-Вардхана

608-642: Пулакешин II, царь Чалукьян

629-645: Юань Чванг в Индии

629-50: Срон-цан Гампо, король Тибета

630-800: Золотой век Тибета

639: Срон-цан Гампо основывает Лхасу

712: Арабское завоевание Синда

750: Возникновение королевства Паллава

750-780: Здание Боробудура, Ява

760: Храм Кайлаша

788-820: Шанкара, философ веданты

800-1300: Золотой век Камбоджи

800-1400: Золотой век Раджпутаны

900: Возникновение царства Чола

973-1048: Альберуни, арабский ученый

993: Фонд Дели

997-1030: Султан Махмуд Газнийский

А.Д.

1008: Махмуд вторгается в Индию

1076–1126: Викрамадитья Чалукья

1114: Бхаскара, математик

1150: Здание Ангкор Вата

1186: Турецкое вторжение в Индию

1206–1526: Делийский султанат

1206–1210: Султан Кутбу-д-дин Айбак

1288–1293: Марко Поло в Индии

1296–1315: Султан Алауд-дин

1303: Алауд-дин берет Читор

1325–1351: Султан Мухаммад бин Туглак

1336: Основание Виджаянагара

1336–1405: Тимур (Тамерлан)

1351–1388: Султан Фироз Шах

1398: Тимур вторгается в Индию

1440–1518: Кабир, поэт

1469–1538: Баба Нанак, основатель сикхов

1483–1530: Бабур основывает династию Моголов

1483–1573: Сур Дас, поэт

1498: Васко да Гама достигает Индии

1509–1529: Кришна Дева Райя правит Виджаянагаром

1510: Португальцы оккупируют Гоа

1530–1542: Хумаюн

1532–1624: Тулси Дас, поэт

1542–1545: Шер Шах

1555–1556: Восстановление и смерть Хумаюна

1560–1605: Акбар

1565: Падение Виджаянагара в Таликоте

1600: Фонд East India Co.

1605–1627: Джехангир

1628–1658: Шах Джехан

1631: Смерть Мумтаз Махал

1632–1653: Строительство Тадж-Махала

1658–1707: Аурангзеб

1674: Французы нашли Пондишери

1674–1680: Раджа Шиваджи

1690: Англичане нашли Калькутту

1756–1763: Франко-английская война в Индии

1757: Битва при Плассее

1765–1767: Роберт Клайв, губернатор Бенгалии

1772–1774: Уоррен Гастингс, губернатор Бенгалии

1788–1795: Суд над Уорреном Гастингсом

ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА ИСТОРИИ ИНДИИ

А.Д.

1786–1793: Лорд Корнуоллис, губернатор Бенгалии

1798–1805: Маркиз Уэлсли, губернатор Бенгалии

1828–1835: Лорд Уильям Кавендиш-Бентинк, генерал-губернатор Индии

1828: Рам Мохун Рой основывает Брахма-Сомадж

1829: Отмена сатти

1836–1886: Рамакришна

1857: Мятеж сипаев

1858: Индия перешла под власть британской короны

1861: Рождение Рабиндраната Тагора

А.Д.

1863–1902: Вивекананда (Нарендранатх Датт)

1869: Рождение Мохандаса Карамчанда Ганди

1875: Даянанда основывает Арья-Сомадж.

1880–1884: Маркиз Рипон, вице-король

1885: Фонд Индийского национального конгресса

1889–1905: Барон Керзон, вице-король

1916–1921: Барон Челмсфорд, вице-король

1919: Амритсар

1921–1926: Граф Рединг, вице-король

1926–1931: Лорд Ирвин, вице-король

1931: Лорд Уиллингдон, вице-король

ГЛАВА XIV. Основание Индии

I. МЕСТО ДЕЙСТВИЯ ДРАМЫ

Новое открытие Индии — взгляд на карту — климатические влияния

Ничто не должно так сильно шокировать современного студента, как недавнее и недостаточное знакомство с Индией. Это огромный полуостров площадью почти два миллиона квадратных миль; на две трети больше Соединенных Штатов и в двадцать раз больше их хозяина, Великобритании; 320 000 000 душ, больше, чем во всей Северной и Южной Америке вместе взятых, или одна пятая населения Земли; впечатляющая преемственность развития и цивилизации от Мохенджо-Даро, 2900 г. до н. э. или даже раньше; верования, охватывающие все стадии от варварства, до Ганди, Рамана и Тагора. Впечатляющая преемственность развития и цивилизации от Мохенджо-даро, 2900 г. до н. э., до Ганди, Рамана и Тагора; верования, охватывающие все стадии — от варварского идолопоклонства до самого тонкого и духовного пантеизма; философы, играющие тысячу вариаций на одну монистическую тему — от Упанишад за восемь веков до Христа до Шанкары через восемь веков после него; ученые, развивающие астрономию три тысячи лет назад и получающие Нобелевские премии в наше время; демократическая конституция не поддающейся учету древности в деревнях, и мудрые и благодетельные правители, такие как Ашока и Акбар, в столицах; Менестрели, поющие великие эпосы, почти такие же древние, как Гомер, и поэты, собирающие мировые аудитории сегодня; художники, возводящие гигантские храмы для индуистских богов от Тибета до Цейлона и от Камбоджи до Явы, или вырезающие идеальные дворцы по счету для могольских королей и королев — это та Индия, которую терпеливая ученость открывает сейчас, как новый интеллектуальный континент, для западного ума, который еще вчера считал цивилизацию исключительно европейским делом.*

Место действия истории — большой треугольник, сужающийся от вечных снегов Гималаев до вечного зноя Цейлона. В углу слева находится Персия, близкая к ведической Индии по людям, языку и богам. Следуя по северной границе на восток, мы попадаем в Афганистан; здесь находится Кандагар, древняя Гандхара, где греческие и индуистские* скульптура на некоторое время слились воедино, а затем разошлись, чтобы никогда больше не встретиться; а к северу от него находится Кабул, откуда мусульмане и моголы совершали те кровавые набеги, которые подарили им Индию на тысячу лет. В пределах индийской границы, в нескольких днях езды от Кабула, находится Пешавар, где все еще сохраняется старая северная привычка вторгаться на юг. Обратите внимание, как близко к Индии Россия подходит на Памире и перевалах Гиндукуша; здесь будет зависеть многое в политике. Прямо на северной оконечности Индии находится провинция Кашмир, само название которой напоминает о древней славе текстильного ремесла Индии. К югу от нее находится Пенджаб — «Страна пяти рек» — с великим городом Лахором и летней столицей Шимлой у подножия Гималаев («Дом снегов»). Через западный Пенджаб протекает могучая река Инд, длиной в тысячу миль; ее название произошло от туземного слова, обозначающего реку, sindhu, которое персы (изменив его на Hindu) применили ко всей северной Индии в своем слове Hindustan — то есть «Страна рек». Из этого персидского термина Hindu вторгшиеся греки сделали для нас слово India.

Из Пенджаба Джумна и Ганг неторопливо текут на юго-восток; Джумна орошает новую столицу в Дели и отражает Тадж-Махал в Агре; Ганг расширяется до священного города Бенарес, омывает десять миллионов верующих ежедневно и оплодотворяет дюжиной своих устьев провинцию Бенгалия и старую британскую столицу Калькутту. Еще дальше на восток находится Бирма с золотыми пагодами Рангуна и освещенной солнцем дорогой в Мандалай. Из Мандалая обратно через всю Индию в западный аэропорт Карачи лететь почти так же долго, как из Нью-Йорка в Лос-Анджелес. К югу от Инда во время такого полета можно пролететь над Раджпутаной, землей героических раджпутов, с ее знаменитыми городами Гвалиор и Читор, Джайпур, Аджмер и Удайпур. На юге и западе находится «Президентство» или провинция Бомбей с оживленными городами Сурат, Ахмадабад, Бомбей и Пуна. К востоку и югу расположены прогрессивные штаты Хайдарабад и Майсур с живописными столицами тех же названий. На западном побережье находится Гоа, а на восточном — Пондишери, где англичане-завоеватели оставили португальцам и французам соответственно несколько квадратных миль в качестве территориального утешения. Вдоль Бенгальского залива тянется Мадрасское президентство, центром которого является хорошо управляемый город Мадрас, а южные границы украшают возвышенные и мрачные храмы Танджоре, Тричинополи, Мадура и Рамешварам. А затем «Адамов мост» — риф из затонувших островов — перебрасывает нас через пролив на Цейлон, где цивилизация процветала шестнадцать сотен лет назад. Все это — лишь малая часть Индии.

Мы должны представлять себе ее не как нацию, подобную Египту, Вавилонии или Англии, а как континент, столь же густонаселенный и полиглотный, как Европа, и почти столь же разнообразный по климату и расам, по литературе, философии и искусству. На севере страны холодные порывы ветра с Гималаев и туманы, которые образуются, когда эти порывы встречаются с южным солнцем. В Пенджабе реки создали огромные аллювиальные равнины непревзойденного плодородия;4 Но к югу от речных долин солнце правит как бесконтрольный деспот, равнины сухие и голые, и для их плодотворной обработки требуется не просто земледелие, а почти одурманивающее рабство.5 Англичане не задерживаются в Индии более пяти лет за раз; и если сто тысяч из них управляют индусами в три тысячи раз больше, чем они, то это потому, что они не пробыли там достаточно долго.

То тут, то там, составляя пятую часть суши, сохранились первобытные джунгли, место размножения тигров, леопардов, волков и змей. В южной трети, или Декане,* жара более сухая или сдерживается бризами с моря. Но от Дели до Цейлона доминирующим фактом в Индии является жара: жара, которая ослабляет телосложение, укорачивает молодость и влияет на спокойную религию и философию жителей. Единственное облегчение от этой жары — сидеть неподвижно, ничего не делать, ничего не желать; или в летние месяцы муссонный ветер может принести с моря охлаждающую влагу и оплодотворяющий дождь. Когда муссон не дует, Индия голодает и мечтает о нирване.

II. САМАЯ ДРЕВНЯЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ?

Доисторическая Индия — Мохенджо-Даро — Древность

В те времена, когда историки полагали, что история началась с Греции, Европа охотно верила, что Индия была очагом варварства, пока «арийские» родственники европейских народов не переселились с берегов Каспия, чтобы принести искусства и науки на дикий и запущенный полуостров. Недавние исследования омрачили эту утешительную картину, а будущие исследования изменят перспективу этих страниц. В Индии, как и в других местах, зачатки цивилизации погребены под землей, и не все лопаты археологии смогут их извлечь. Остатки древнего каменного века заполняют множество ящиков в музеях Калькутты, Мадраса и Бомбея, а предметы эпохи неолита были найдены почти в каждом штате.6 Однако это были культуры, а не цивилизации.

В 1924 году ученый мир был вновь взбудоражен новостями из Индии: Сэр Джон Маршалл объявил, что его индийские помощники, в частности Р. Д. Банерджи, обнаружили в Мохенджо-Даро, на западном берегу нижнего течения Инда, остатки цивилизации, которая, судя по всему, была древнее всех известных историкам. Там, а также в Хараппе, расположенной в нескольких сотнях миль к северу, были раскопаны четыре или пять наложенных друг на друга городов с сотнями добротно построенных кирпичных домов и магазинов, расположенных как вдоль широких улиц, так и узких переулков, и во многих случаях возвышающихся на несколько этажей. Пусть сэр Джон оценит возраст этих останков:

Эти находки свидетельствуют о существовании в Синде (самой северной провинции Бомбейского президентства) и Пенджабе в четвертом и третьем тысячелетиях до н. э. высокоразвитой городской жизни; а наличие во многих домах колодцев и ванных комнат, а также развитой дренажной системы говорит о социальном положении горожан, по крайней мере равном тому, что было обнаружено в Шумере, и превосходящем то, что преобладало в современных Вавилонии и Египте. Даже в Уре дома ни в коем случае не равны по конструкции домам из Мохенджо-Даро.7

Среди находок в этих местах — домашняя утварь и туалетные принадлежности; керамика, расписанная и простая, выточенная вручную и на колесе; терракоты, игральные кости и шахматные фигурки; монеты старше всех ранее известных; более тысячи печатей, большинство из которых выгравированы и начертаны неизвестным пиктографическим шрифтом; фаянсовые работы превосходного качества; резьба по камню, превосходящая шумерскую;8 Медное оружие и орудия труда, медная модель двухколесной повозки (один из древнейших образцов колесного транспорта); золотые и серебряные браслеты, ушные украшения, ожерелья и другие ювелирные изделия «настолько хорошо отделанные и отполированные», — говорит Маршалл, — «что они могли бы выйти из ювелирной мастерской на Бонд-стрит сегодня, а не из доисторического дома 5 000 лет назад».9

Как ни странно, самые нижние слои этих останков демонстрировали более развитое искусство, чем верхние — как будто даже самые древние отложения принадлежали цивилизации, которой уже сотни, а может быть, и тысячи лет. Некоторые орудия были каменными, некоторые — медными, некоторые — бронзовыми, что говорит о том, что культура Инда возникла в эпоху энеолита — то есть в период перехода от камня к бронзе как материалу для изготовления орудий.10 Есть основания полагать, что Мохенджо-Даро достиг своего расцвета, когда Хеопс построил первую великую пирамиду; что у него были торговые, религиозные и художественные связи с Шумерией и Вавилонией;* и что он просуществовал более трех тысяч лет, вплоть до третьего века до нашей эры.†13 Пока мы не можем сказать, представляет ли Мохенджо-Даро, как считает Маршалл, древнейшую из всех известных цивилизаций. Но раскопки доисторической Индии только начались; лишь в наше время археология повернула от Египта через Месопотамию к Индии. Когда почва Индии будет вскрыта, как почва Египта, мы, вероятно, обнаружим там цивилизацию, более древнюю, чем та, что расцвела из грязи Нила.*

III. ИНДОАРИЙЦЫ

Туземцы — Захватчики — Деревенская община — Касты — Воины — Священники — Купцы — Рабочие — Изгои

Несмотря на преемственность останков в Синде и Майсуре, мы чувствуем, что между расцветом Мохенджо-Даро и приходом ариев в наших знаниях зияет большой пробел; или, скорее, наши знания о прошлом — это случайный пробел в нашем невежестве. Среди реликвий Инда есть своеобразная печать, состоящая из двух змеиных голов, которая была характерным символом древнейшего исторического народа Индии — тех змеепоклонников-нагов, которых вторгшиеся арийцы застали во владении северных провинций, и чьи потомки до сих пор живут в отдаленных холмах.20 Дальше к югу землю занимал темнокожий, широкоскулый народ, который, не зная происхождения этого слова, мы называем дравидами. Когда арийцы пришли к ним, они уже были цивилизованным народом; их отважные купцы плавали по морю даже в Шумерию и Вавилон, а их города знали много утонченности и роскоши.21 Именно от них, по-видимому, арии переняли свою деревенскую общину и системы землевладения и налогообложения.22 И по сей день Декан остается по сути дравидийским регионом по складу и обычаям, по языку, литературе и искусству.

Вторжение и завоевание арийцами этих процветающих племен было частью того древнего процесса, когда периодически север с силой обрушивался на оседлый и умиротворенный юг; это был один из главных потоков истории, на котором цивилизации поднимались и опускались подобно эпохальным волнам. Арийцы обрушились на дравидов, ахейцы и дорийцы — на критян и эгейцев, германцы — на римлян, лангобарды — на итальянцев, англичане — на весь мир. Вечно север рождает правителей и воинов, юг — художников и святых, а кроткие наследуют небеса.

Кто были эти арии-мародеры? Сами они использовали этот термин в значении «благородные люди» (санскр. arya — благородный), но, возможно, это патриотическое происхождение — одна из тех задних мыслей, которые бросают скандальные отблески юмора на филологию.* Очень вероятно, что они пришли из того каспийского региона, который их персидские кузены называли Айрьяна-ваэджо — «Арийский дом».† Примерно в то же время, когда арийские касситы захватили Вавилонию, ведические арии начали проникать в Индию.

Подобно немцам, вторгшимся в Италию, эти арийцы были скорее иммигрантами, чем завоевателями. Но они принесли с собой крепкое телосложение, отменный аппетит как в твердом, так и в жидком виде, готовую жестокость, умение и отвагу в войне, которые вскоре обеспечили им господство в Северной Индии. Они сражались из луков и стрел, ведомые бронированными воинами на колесницах, которые орудовали боевыми топорами и метали копья. Они были слишком примитивны, чтобы лицемерить: они подчинили себе Индию, не претендуя на ее возвышение. Им нужна была земля и пастбища для скота; их слово «война» не говорило о национальной чести, а просто означало «желание иметь больше коров».26 Медленно они продвигались на восток вдоль Инда и Ганга, пока весь Индостан не стал‡ оказался под их властью.

По мере перехода от вооруженных войн к оседлому земледелию их племена постепенно объединялись в мелкие государства. Каждое государство управлялось царем, которого контролировал совет воинов; каждое племя возглавлял раджа или вождь, власть которого ограничивал совет племени; каждое племя состояло из сравнительно независимых деревенских общин, управляемых собраниями глав семей. «Слышал ли ты, Ананда, — спрашивает Будда у своего Святого Иоанна, — что вайджийцы часто собираются на сходки и публичные собрания своих кланов?. И пока, Ананда, вайджийцы собираются так часто и часто проводят общественные собрания своего клана, можно ожидать, что они будут не падать, а процветать».27

Как и у всех народов, у ариев существовали правила эндогамии и экзогамии, запрещавшие браки вне расовой группы или в пределах близких степеней родства. Из этих правил возникли наиболее характерные для индусов институты. Арийцы предвидели, что без ограничений на межрасовые браки они скоро потеряют свою расовую идентичность; через столетие или два они будут ассимилированы и поглощены. Поэтому первое кастовое деление произошло не по статусу, а по цвету кожи;* Оно отделяло длинноносых от широконосых, арийцев от нагов и дравидов; это было всего лишь брачное регулирование эндогамной группы.28 В ведийские времена кастовая система в ее позднейшем изобилии наследственных, расовых и профессиональных делений практически не существовала.29 Среди самих ариев брак (за исключением близких родственников) был свободным, а статус не определялся рождением.

По мере того как ведическая Индия (2000–1000 гг. до н. э.) переходила в «героическую» эпоху (1000-500 гг. до н. э.), то есть по мере того как Индия переходила от условий, изображенных в Ведах, к условиям, описанным в «Махабхарате» и «Рамаяне», профессии становились более специализированными и наследственными, а кастовое деление — более жестким. На вершине находились кшатрии, или воины, для которых считалось грехом умереть в постели.30 Даже религиозные обряды в ранние времена совершались вождями или царями, по примеру Сезара, игравшего роль понтифика; брахманы или жрецы были тогда лишь помощниками при жертвоприношении.31 В «Рамаяне» кшатрий страстно протестует против брака «гордой и несравненной невесты» из рода воинов с «болтливым жрецом и брахманом»;32 В джайнских книгах лидерство кшатриев считается само собой разумеющимся, а буддийская литература заходит так далеко, что называет брахманов «низкорожденными».33 Даже в Индии все меняется.

Но по мере того как война постепенно уступала место миру, а религия, бывшая в то время в основном подспорьем в сельском хозяйстве перед лицом неисчислимых стихий, приобретала все большее социальное значение и усложняла ритуалы, требуя опытных посредников между людьми и богами, брахманы росли в числе, богатстве и власти. Как воспитатели молодежи и устные передатчики истории, литературы и законов расы, они могли воссоздавать прошлое и формировать будущее по своему образу и подобию, с каждым поколением все больше почитая жрецов и создавая для своей касты престиж, который в последующие века обеспечит им верховное место в индуистском обществе. Уже во времена Будды они начали оспаривать главенство кшатриев; они называли этих воинов низшими, так же как кшатрии называли низшими жрецов;34 И Будда считал, что обеим точкам зрения есть что сказать. Однако даже во времена Будды кшатрии не уступили интеллектуальное лидерство брахманам, и само буддийское движение, основанное знатным кшатрием, в течение тысячи лет оспаривало религиозную гегемонию в Индии с брахманами.

Ниже этих правящих меньшинств располагались вайшьи, купцы и свободные люди, которые до Будды почти не выделялись как каста, шудры, или рабочие, составлявшие большую часть местного населения, и, наконец, изгои или парии — необращенные местные племена, такие как чандалы, военные пленники и люди, обращенные в рабство в качестве наказания.35 Из этой первоначально небольшой группы неказистых людей выросли 40 000 000 «неприкасаемых», населяющих сегодня Индию.

IV. ИНДОАРИЙСКОЕ ОБЩЕСТВО

Пастухи — Земледельцы — Ремесленники — Торговцы — Монеты и кредит — Морали — Брак — Женщина

Как жили эти арийские индейцы? Сначала войной и грабежами; затем скотоводством, земледелием и промышленностью в сельской рутине, не похожей на средневековую Европу; ведь до промышленной революции, в которой мы живем, основная экономическая и политическая жизнь человека оставалась по сути той же самой со времен неолита. Индоарийцы разводили скот, использовали корову, не считая ее священной, и ели мясо, когда могли себе это позволить, принося его в жертву жрецам или богам;36 Будда, едва не уморив себя голодом в аскетической юности, похоже, умер от сытной свинины.37 Они сажали ячмень, но, по-видимому, в ведические времена ничего не знали о рисе. Поля делились каждой деревенской общиной между входящими в нее семьями, но орошались совместно; земля не могла быть продана постороннему и могла быть завещана только наследникам семьи по прямой мужской линии. Большинство людей были йоменами, владеющими своей землей; арийцы считали позором работать по найму. Как нас уверяют, здесь не было ни помещиков, ни нищих, ни миллионеров, ни трущоб.38

В городах процветали ремесла среди независимых ремесленников и подмастерьев, организованных за полтысячи лет до нашей эры в мощные гильдии металлистов, деревообработчиков, камнеобработчиков, кожевников, слоновой кости, корзинщиков, маляров, декораторов, гончаров, красильщиков, рыбаков, моряков, охотников, ловцов, мясников, кондитеров, цирюльников, шампуньщиков, флористов, поваров — сам список показывает полноту и разнообразие индоарийской жизни. Гильдии решали внутригильдийные дела, даже разрешали конфликты между членами и их женами. Цены определялись, как и у нас, не спросом и предложением, а доверчивостью покупателя; во дворце царя, однако, находился официальный оценщик, который, подобно нашему тайному Бюро стандартов, проверял покупаемые товары и диктовал условия производителям.39

Торговля и путешествия продвинулись до уровня лошади и двухколесной повозки, но все еще оставались средневековыми трудностями; караваны задерживались налогами на каждой мелкой границе, а также разбойниками на каждом шагу. Речной и морской транспорт был более развит: около 860 года до н. э. корабли со скромными парусами и сотнями весел перевозили в Месопотамию, Аравию и Египет такие типично индийские товары, как духи и пряности, хлопок и шелк, шали и муслины, жемчуг и рубины, черное дерево и драгоценные камни, а также богато украшенные парчи из серебра и золота.40

Торговля была заторможена неуклюжими методами обмена — сначала бартером, затем использованием скота в качестве валюты; невесты, как гомеровские «девы, несущие волов», покупались за коров.41 Позже была выпущена тяжелая медная монета, гарантированная, однако, только частными лицами. Банков не было; накопленные деньги прятали в доме, закапывали в землю или отдавали на хранение другу. Из этого в эпоху Будды выросла кредитная система: купцы в разных городах облегчали торговлю, выдавая друг другу аккредитивы; у таких Ротшильдов можно было получить ссуду под восемнадцать процентов,42 и было много разговоров о векселях. Чеканка монет была недостаточно неудобной, чтобы отбить охоту к азартным играм; кости и так были неотъемлемой частью цивилизации. Во многих случаях король предоставлял своим подданным игорные залы, по примеру Монако, если не совсем по стилю; и часть доходов поступала в королевскую казну.43 Нам, не совсем привыкшим к тому, что наши игорные заведения вносят столь непосредственный вклад в поддержку наших государственных чиновников, такая схема кажется скандальной.

Торговая мораль стояла на высоком уровне. Цари ведической Индии, как и гомеровской Греции, не гнушались отбирать скот у своих соседей;44 А греческий историк походов Александра описывает индусов как «замечательных порядочных людей, настолько разумных, что редко прибегают к судебным тяжбам, и настолько честных, что не требуют ни замков на дверях, ни письменности для скрепления своих договоров; они в высшей степени правдивы».45 В Риг-веде говорится об инцесте, соблазнении, проституции, абортах и прелюбодеянии,46 и есть некоторые признаки гомосексуальности;47 Но общая картина, которую мы получаем из Вед и эпосов, — это картина высоких стандартов в отношениях полов и жизни семьи.

Брак мог быть заключен путем насильственного похищения невесты, ее покупки или по взаимному согласию. Брак по согласию, однако, считался несколько неблаговидным; женщины считали более почетным быть купленной и оплаченной, и большим комплиментом — быть украденной,48 Многоженство было разрешено и поощрялось среди знатных людей; содержать несколько жен и передавать способности считалось заслугой.49 История Драупади,50 которая вышла замуж сразу за пятерых братьев, свидетельствует о том, что в эпические времена иногда встречалась странная полиандрия — брак одной женщины с несколькими мужчинами, обычно братьями, — которая сохранилась на Цейлоне до 1859 года и до сих пор сохраняется в горных деревнях Тибета.51 Но полигамия обычно была привилегией мужчины, который управлял арийским хозяйством с патриархальным всемогуществом. Он обладал правом собственности на своих жен и детей и мог в определенных случаях продать их или изгнать.52

Тем не менее, в ведический период женщина пользовалась гораздо большей свободой, чем в более поздней Индии. Она имела больше права голоса при выборе партнера, чем можно было предположить по формам брака. Она свободно появлялась на пирах и танцах, участвовала вместе с мужчинами в религиозных жертвоприношениях. Она могла учиться и, подобно Гарги, вступать в философские диспуты.53 Если она оставалась вдовой, то не было никаких ограничений на ее повторный брак.54 В героический век женщина, похоже, утратила часть этой свободы. Ее отговаривали от умственных занятий, мотивируя это тем, что «изучение женщиной Вед указывает на смятение в королевстве».55Повторные браки вдов стали редкостью; началась пурда — уединение женщин; и увеличилась практика сутти, почти неизвестная в ведийские времена.56 Идеальная женщина теперь олицетворялась героиней Рамаяны — верной Ситой, которая смиренно следует за своим мужем и повинуется ему, проходя все испытания на верность и мужество, вплоть до своей смерти.

V. РЕЛИГИЯ ВЕД

Доведическая религия — Ведические боги — Моральные боги — Ведическая история творения — Смертность — Жертвоприношение коня

Древнейшая известная религия Индии, которую вторгшиеся арии нашли среди нагов и которая до сих пор сохранилась в этнических уголках великого полуострова, была, по-видимому, анимистическим и тотемическим поклонением многочисленным духам, обитающим в камнях и животных, в деревьях и ручьях, в горах и звездах. Змеи и змеи были божествами — идолами и идеалами мужественной репродуктивной силы; а священное дерево Бодхи времен Будды было пережитком мистического, но благотворного почитания спокойного величия деревьев.57 Нага, бог-дракон, Хануман, бог-обезьяна, Нанди, божественный бык, и якши, или боги деревьев, перешли в религию исторической Индии.58 Поскольку некоторые из этих духов были добрыми, а некоторые злыми, только большое мастерство в магии могло уберечь тело от одержимости или мучений, в болезни или мании, со стороны одного или нескольких из бесчисленных демонов, наполнявших воздух. Отсюда и множество заклинаний в Атхарва-веде, или Книге знаний о магии; нужно произносить заклинания, чтобы получить детей, избежать абортов, продлить жизнь, отогнать зло, навеять сон, уничтожить или преследовать врагов.*59

Самыми первыми богами Вед были силы и элементы самой природы — небо, солнце, земля, огонь, свет, ветер, вода и секс.62 Дьяус (греческий Зевс, римский Юпитер) сначала был самим небом; а санскритское слово deva, которое позже стало означать божественное, первоначально означало только светлое. С помощью поэтической лицензии, которая делает так много божеств, эти природные объекты были персонифицированы; небо, например, стало отцом, Варуной; земля стала матерью, Притхиви; а растительность была плодом их союза через дождь.63 Дождь — это бог Парджанья, огонь — Агни, ветер — Вайю, язвительный ветер — Рудра, буря — Индра, рассвет — Ушас, борозда в поле — Сита, солнце — Сурья, Митра или Вишну; А священное растение сома, чей сок был одновременно священным и пьянящим для богов и людей, само было богом, индусским Дионисом, вдохновляющим человека своей бодрящей сущностью на благотворительность, прозрение и радость, и даже дарующим ему вечную жизнь.64 Нация, как и человек, начинается с поэзии, а заканчивается прозой. И как вещи стали лицами, так качества стали предметами, прилагательные — существительными, эпитеты — божествами. Солнце, дарующее жизнь, стало новым богом солнца, Савитаром Жизнедателем; сияющее солнце стало Вивасватом, Сияющим Богом; солнце, дающее жизнь, стало великим богом Праджапати, повелителем всех живых существ.*65

Некоторое время самым важным из ведических богов был Агни-огонь; он был священным пламенем, возносящим жертву к небесам, он был молнией, проносящейся по небу, он был огненной жизнью и духом мира. Но самой популярной фигурой в пантеоне был Индра, повелитель грома и бури. Индра приносил индоарийцам драгоценный дождь, который казался им даже более важным, чем солнце; поэтому они делали его величайшим из богов, призывали на помощь его молнии в своих сражениях и с завистью представляли его гигантским героем, пирующим на быках по сто штук и пьющим озера вина.66 Его любимым врагом был Кришна, который в Ведах был еще только местным богом племени кришнаитов. Вишну, солнце, покрывающее землю своими шагами, тоже был богом-подчиненным, не знающим, что будущее принадлежит ему и Кришне, его аватаре. В этом и состоит ценность Вед для нас: через них мы видим становление религии, можем проследить рождение, рост и смерть богов и верований от анимизма до философского пантеизма, от суеверий Атхарва-веды до возвышенного монизма Упанишад.

Эти боги человечны в фигуре, в побуждениях, почти в невежестве. Один из них, осаждаемый молитвами, размышляет о том, что ему подарить своему почитателю: «Вот что я сделаю — нет, только не это; я подарю ему корову — или, может быть, лошадь? Интересно, действительно ли я получил от него сому?»67 Некоторые из них, однако, в более поздние ведические времена возвысились до величественного морального значения. Варуна, который начинался как всеохватывающее небо, чьим дыханием была буря, а одеждой — небо, с развитием своих поклонников превратился в самое этичное и идеальное божество Вед, наблюдающее за миром через свое великое око, солнце, наказывающее зло, награждающее добро и прощающее грехи тех, кто обращается к нему с просьбами. В этом аспекте Варуна был хранителем и исполнителем вечного закона, называемого Ритой; сначала это был закон, который устанавливал и поддерживал звезды в их движении; постепенно он стал также законом права, космическим и моральным ритмом, которому должен следовать каждый человек, если он не хочет сбиться с пути и быть уничтоженным.68

По мере увеличения числа богов встал вопрос о том, кто из них создал мир. Эта первичная роль отводилась то Агни, то Индре, то Соме, то Праджапати. Одна из Упанишад приписывает создание мира неудержимому Творцу:

Воистину, он не испытывал восторга; один не испытывал восторга; он желал второго. Воистину, он был велик, как женщина и мужчина, тесно обнявшиеся. Он заставил это «я» распасться (v pat) на две части; из них возникли муж (pati) и жена (patni). Поэтому… человек подобен половине фрагмента;… поэтому это пространство заполняет жена. Он совокупился с ней. Так появились человеческие существа. И она подумала про себя: «Как же он совокупится со мной после того, как произвел на свет пирог от самого себя? Пойдемте, я спрячусь». Она стала коровой. Он стал быком. С ней он действительно совокупился. Потом родился скот. Она стала кобылой, он — жеребцом. Она стала самкой осла, он — самцом осла; с ней он совокупился по истине. Затем родились твердокопытные животные. Она стала козой, он — козлом; она — овцой, он — бараном. С ней он совокупился по истине. Поэтому родились козы и овцы. Так он создал всех, какие бы пары ни были, вплоть до муравьев. Он знал: «Воистину, я — это творение, ибо я испустил все это из себя». Так возникло творение.69

В этом уникальном отрывке мы находим зародыш пантеизма и трансмиграции: Творец един со своим творением, и все вещи, все формы жизни, едины; каждая форма была когда-то другой формой и отличается от нее лишь предрассудками восприятия и поверхностной раздельностью времени. Эта точка зрения, хотя и сформулированная в Упанишадах, еще не была в ведические времена частью народного вероучения; вместо трансмиграции индоарийцы, как и арийцы Персии, принимали простую веру в личное бессмертие. После смерти душа попадала в вечное наказание или счастье; она была ввергнута Варуной в темную бездну, наполовину Аид, наполовину ад, или была вознесена Ямой на небо, где все земные радости становились бесконечными и полными.70 «Как кукуруза, смертный сгнивает, — говорится в Катха Упанишаде, — как кукуруза, он рождается вновь».71

В ранней ведической религии, насколько можно судить, не было ни храмов, ни изображений;72 Алтари ставились заново для каждого жертвоприношения, как в зороастрийской Персии, и священный огонь возносил жертву к небу. Здесь встречаются следы человеческих жертвоприношений,73 как и в начале почти каждой цивилизации; но они немногочисленны и неопределенны. Опять же, как и в Персии, лошадь иногда сжигали в качестве жертвы богам.74 Самым странным ритуалом из всех был Ашвамедха, или Жертвоприношение лошади, в котором королева племени, похоже, совокуплялась со священной лошадью после того, как она была убита.*75 Обычным подношением было возлияние сока сомы и выливание жидкого масла в огонь.77 Жертвоприношение по большей части представлялось в магических терминах; если оно было совершено правильно, то получало свою награду, независимо от моральных заслуг поклоняющегося.78 Жрецы брали большие деньги за помощь благочестивым в усложняющемся ритуале жертвоприношения: если не было платы, жрец отказывался произносить необходимые формулы; его плата должна была быть выше платы бога. Духовенство установило правила, по которым вознаграждение должно было выплачиваться за каждую услугу — сколько коров или лошадей, или сколько золота; золото было особенно эффективным для перемещения жреца или бога.79 В «Брахманах», написанных брахманами, жрецу предписывалось, как тайно обратить молитву или жертвоприношение в ущерб тем, кто его нанял, если они дали ему неадекватную плату.80 Были изданы и другие правила, предписывающие надлежащие церемонии и обычаи почти на все случаи жизни и обычно требующие помощи священника. Постепенно брахманы превратились в привилегированную наследственную касту, державшую умственную и духовную жизнь Индии под контролем, который грозил подавить все мысли и перемены.81

VI. ВЕДЫ КАК ЛИТЕРАТУРА

Санскрит и английский язык — письменность — четыре «Веды» — «Ригведа» — гимн творения

Язык индоариев должен представлять для нас особый интерес, ведь санскрит — один из древнейших в той «индоевропейской» группе языков, к которой принадлежит наша собственная речь. Мы на мгновение ощущаем странное чувство культурной преемственности через огромные промежутки времени и пространства, когда замечаем сходство в санскрите, греческом, латинском и английском языках числительных, семейных терминов и тех инсинуаций, которые по недосмотру моралистов были названы копулятивным глаголом.* Маловероятно, что этот древний язык, который сэр Уильям Джонс назвал «более совершенным, чем греческий, более обильным, чем латинский, и более изысканным, чем любой из них», — это не так.83 должен был быть разговорным языком арийских захватчиков. Что это была за речь, мы не знаем; мы можем лишь предположить, что она была близкой родственницей раннеперсидского диалекта, на котором была написана Авеста. Санскрит Вед и эпосов уже имеет признаки классического и литературного языка, которым пользовались только ученые и жрецы; само слово «санскрит» означает «приготовленный, чистый, совершенный, священный». Язык народа в ведийскую эпоху был не один, а много; каждое племя имело свой собственный арийский диалект.84 В Индии никогда не было единого языка.

В Ведах нет и намека на то, что их авторам была известна письменность. Только в восьмом или девятом веке до нашей эры индусы — вероятно, дравиды — привезли из западной Азии семитскую письменность, схожую с финикийской; от этой «письменности Брахмы», как ее стали называть, произошли все последующие алфавиты Индии.85 В течение столетий письменность, как кажется, была ограничена коммерческими и административными целями, и о ее использовании в литературе почти не думали; «купцы, а не жрецы, развивали это основное искусство».86 Даже буддийский канон, похоже, не был записан до III века до н. э. Самые древние сохранившиеся надписи в Индии — это надписи Ашоки.87 Нам, которые (пока воздух вокруг нас не наполнился словами и музыкой) в течение столетий были одурманены письменностью и печатью, трудно понять, как спокойно Индия, спустя долгое время после того, как она научилась писать, держалась за старые способы передачи истории и литературы посредством декламации и памяти. Веды и эпосы были песнями, которые росли вместе с поколениями тех, кто их читал; они предназначались не для зрения, а для звука.* Из этого безразличия к письменности проистекает наша скудность знаний о ранней Индии.

Что же это были за Веды, из которых сложилось почти все наше представление о первобытной Индии? Слово «веда» означает «знание»;† Веда — это буквально Книга знаний. Веды применяются индусами ко всем священным преданиям их раннего периода; подобно нашей Библии, оно обозначает литературу, а не книгу. Ничто не может быть более запутанным, чем расположение и деление этого сборника. Из множества Вед, которые когда-то существовали, до наших дней дошли только четыре:

I. Риг-веда, или Знание хвалебных гимнов;

II. Сама-веда, или Знание мелодий;

III. Яджур-веда, или знание жертвенных формул; и

IV. Атхарва-веда, или Знание магических формул.

Каждая из этих четырех Вед делится на четыре раздела:

1. Мантры, или гимны;

2. Брахманы, или руководства по ритуалам, молитвам и заклинаниям для жрецов;

3. Араньяка, или «лесные тексты» для святых отшельников; и

4. Упанишады, или конфиденциальные конференции для философов.‡

Только одна из Вед относится к литературе, а не к религии, философии или магии. Риг-веда — это своего рода религиозная антология, состоящая из 1028 гимнов, или хвалебных псалмов, посвященных различным объектам индоарийского поклонения — солнцу, луне, небу, звездам, ветру, дождю, огню, заре, земле и т. д.* Большая часть гимнов — это фактические прошения о стадах, урожае и долголетии; небольшое меньшинство из них поднимается до уровня литературы; несколько из них достигают красноречия и красоты псалмов.92 Некоторые из них — простая и естественная поэзия, подобная незамутненному удивлению ребенка. Один гимн удивляется, что белое молоко должно быть от красных коров; другой не может понять, почему солнце, начав спускаться, не падает стремительно на землю; третий задается вопросом, как «сверкающие воды всех рек впадают в один океан, никогда не наполняя его». Одно из них — похоронный гимн в стиле Танатопсиса над телом павшего в бою товарища:

Из мертвой руки я беру лук, которым он владел.

Чтобы обрести для нас господство, могущество и славу.

Вы там, мы здесь, богатые героическим потомством,

Победит все нападения любого врага.

Приблизьтесь к лону земли, матери,

Эта земля простирается далеко и наиболее благоприятна;

Юная, мягкая, как шерсть, к щедрым дарителям, пусть она

Сохрани тебя от круга распада.

Откройся, земля, не дави на него,

Будьте просты в обращении, приветствуйте его любезно;

Как мать укрывается мантией.

Ее сын, так окутай же его, о земля.93

Другая поэма (Rv. x, 10) представляет собой откровенный диалог между первыми родителями человечества, братом и сестрой-близнецами Ямой и Ями. Ями склоняет брата к сожительству, несмотря на божественный запрет на кровосмешение, и утверждает, что все, чего она желает, — это продолжения рода. Яма сопротивляется ей, руководствуясь высокими моральными принципами. Она использует любые уговоры, а в качестве последнего оружия называет его слабаком. История в нашем понимании осталась незаконченной, и мы можем судить о ней лишь по косвенным признакам. Самая возвышенная из поэм — удивительный «Гимн творения», в котором тонкий пантеизм, даже благочестивый скептицизм, появляется в этой древнейшей книге самого религиозного народа:

Ни Aught, ни Nought не существовало; yon bright sky

Не было, не было и небесной нити, распростертой над ним.

Что покрывало все? Что укрывало? Что скрывало?

Была ли это бездонная пучина воды?

В нем не было смерти, но не было и бессмертия,

Не было границ между днем и ночью;

Единственный задыхался сам по себе;

Кроме него, с тех пор ничего не было.

Вокруг царила тьма, и все было покрыто пеленой.

В глубоком мраке, в океане без света…

Зародыш, который все еще лежал в шелухе.

Вырвись, единая природа, из пылающего жара.

Тогда впервые пришла к нему любовь, новая весна

Поэты в своих сердцах прозревают,

Размышляя, эта связь между созданными вещами

И не сотворена. Пришла эта искра из земли

Пронзительный и всепроникающий или с небес?

Тогда были посеяны семена, и возникли могущественные силы.

Природа внизу, а сила и воля наверху…

Кто знает этот секрет? Кто провозгласил его здесь?

Откуда, откуда взялось это многообразное творение?

Сами боги появились позже.

Кто знает, откуда взялось это великое творение?

Тот, от Кого произошло все это великое творение,

Его воля творила или была немой,

Всевышний провидец, который находится на высших небесах,

Он знает это — или, возможно, даже не знает.94

Авторам Упанишад оставалось лишь подхватить эти проблемы и развить эти намеки в самом типичном и, возможно, самом великом продукте индуистского ума.

VII. ФИЛОСОФИЯ УПАНИШАД

Авторы — Их тема — Интеллект против интуиции — Атман — Брахман — Их тождество — Описание Бога — Спасение — Влияние «Упанишад» — Эмерсон о Брахме

«Во всем мире, — сказал Шопенгауэр, — нет такого полезного и возвышающего изучения, как изучение Упанишад. Она была утешением моей жизни и будет утешением моей смерти».95 Здесь, если не считать нравоучительных фрагментов Птах-Хотепа, представлены древнейшие из дошедших до нас философия и психология нашей расы; удивительно тонкие и терпеливые усилия человека понять разум и мир, а также их взаимосвязь. Упанишады так же стары, как Гомер, и так же современны, как Кант.

Это слово состоит из upa, «около», и shad, «сидеть». От «сидеть рядом» с учителем термин стал означать тайную или эзотерическую доктрину, которую мастер доверяет своим лучшим и любимым ученикам.96 Существует сто восемь таких дискурсов, составленных различными святыми и мудрецами в период между 800 и 500 гг. до н. э.97 Они представляют собой не последовательную систему философии, а мнения, взгляды и уроки многих людей, в которых философия и религия все еще были слиты в попытке понять — и благоговейно соединиться — с простой и существенной реальностью, лежащей в основе поверхностного многообразия вещей. Они полны абсурда и противоречий, а иногда предвосхищают все ветры гегелевского словоблудия;98 иногда они представляют формулы, столь же странные, как формула Тома Сойера для лечения бородавок;99 иногда они поражают нас как самые глубокие мысли в истории философии.

Мы знаем имена многих авторов,100 но мы ничего не знаем об их жизни, кроме того, что они время от времени раскрывают в своих учениях. Наиболее яркими фигурами среди них являются мужчина Яджнавалкья и женщина Гарги, которой принадлежит честь быть одним из самых ранних философов. Из них двоих Яджнавалкья обладал более острым языком. Его коллеги-учителя смотрели на него как на опасного новатора, а потомки сделали его доктрину краеугольным камнем неоспоримой ортодоксии.101 Он рассказывает нам, как пытался оставить двух своих жен, чтобы стать мудрецом-отшельником; и в мольбе его жены Майтрейи взять ее с собой мы улавливаем некоторое ощущение той интенсивности, с которой Индия на протяжении тысячелетий занималась религией и философией.

И тогда Яджнавалкья собирался приступить к другому образу жизни.

«Майтрейи!» — сказал Яджнавалкья, — «вот, я собираюсь покинуть это государство. Позволь мне окончательно договориться с тобой и с этой Катьяяни».

Тогда Майтрейи сказал: «Если бы, господин, вся эта земля, наполненная богатствами, была моей, стал бы я таким образом бессмертным?»

«Нет, нет!» — сказал Яджнавалкья. «Нет надежды на бессмертие через богатство».

Тогда Майтрейи сказал: «Что мне делать с тем, благодаря чему я не могу быть бессмертным? То, что ты знаешь, господин, — это, конечно, объясни мне».102

Тема Упанишад — все тайны этого непостижимого мира. «Откуда мы рождаемся, где живем и куда идем? О вы, знающие Брахмана, скажите нам, по чьему велению мы пребываем здесь. Следует ли считать причиной время, или природу, или необходимость, или случай, или стихии, или того, кого называют Пурушей — Высшим Духом?103 В Индии было более чем достаточно людей, которые хотели получить «не миллионы, а ответы на свои вопросы». В «Майтри Упанишаде» мы читаем о том, как царь оставил свое царство и ушел в лес, чтобы практиковать аскезы, очистить свой ум для понимания и разгадать загадку вселенной. После тысячи дней покаяния к царю пришел мудрец, «знающий душу». «Ты тот, кто знает ее истинную природу, — говорит царь, — расскажи нам». «Выбери другие желания», — предупреждает мудрец. Но царь настаивает; и в отрывке, который, должно быть, показался бы Шопенгауэру шопенгауэрианским, он высказывает то отвращение к жизни, тот страх перед перерождением, который мрачно проходит через всю индуистскую мысль:

«Господин, в этом дурно пахнущем, бесплотном теле, которое представляет собой конгломерат костей, кожи, мышц, костного мозга, плоти, спермы, крови, слизи, слез, ревмы, кала, мочи, ветра, желчи и флегмы, какая польза от удовлетворения желаний? В этом теле, пораженном желанием, гневом, любостяжанием, заблуждением, страхом, унынием, завистью, разлукой с желательным, союзом с нежелательным, голодом, жаждой, дряхлостью, смертью, болезнями, скорбью и тому подобным, какое благо от наслаждения желаниями? И мы видим, что весь этот мир разлагается, как эти мошки, эти комары, эта трава и эти деревья, которые возникают и погибают. Среди прочего, есть высыхание великих океанов, отпадение горных вершин, отклонение неподвижного столба… погружение земли под воду. В таком круговороте бытия какой прок от наслаждения желаниями, когда после того, как человек насытился ими, неоднократно наблюдается его возвращение сюда, на землю?»104

Первый урок, который мудрецы Упанишад преподносят своим избранным ученикам, — это неадекватность интеллекта. Как может этот слабый мозг, который болит от небольшого подсчета, надеяться понять сложную необъятность, в которой он является таким преходящим фрагментом? Не то чтобы интеллект был бесполезен; он занимает свое скромное место и хорошо служит нам, когда имеет дело с отношениями и вещами; но как же он меркнет перед вечным, бесконечным или элементарно реальным! В присутствии этой безмолвной реальности, которая поддерживает все видимости и проникает во все сознание, нам нужен какой-то иной орган восприятия и понимания, чем эти органы чувств и этот разум. «Не обучением достигается Атман (или Душа мира), не гением и не большим знанием книг…. Пусть брахман откажется от обучения и станет как ребенок…. Пусть он не стремится к многословию, ибо это лишь утомление языка».105 Высшее понимание, как говорил Спиноза, — это прямое восприятие, непосредственное прозрение; это, как сказал бы Бергсон, интуиция, внутреннее видение ума, сознательно закрывшего, насколько это возможно, порталы внешнего чувства. «Самоочевидный Брахман пронзил отверстия чувств так, что они обратились наружу; поэтому человек смотрит вовне, а не внутрь себя; какой-нибудь мудрец, однако, закрыв глаза и желая бессмертия, увидел себя позади».106

Если, заглянув внутрь себя, человек ничего не обнаружит, это лишь подтвердит точность его самоанализа; ведь никто не может рассчитывать найти в себе вечное, если он потерян в эфемерном и конкретном. Прежде чем ощутить эту внутреннюю реальность, необходимо смыть с себя все дурные поступки и мысли, все волнения души и тела.107 В течение двух недель нужно поститься, пить только воду;108 Тогда ум, так сказать, голодает в спокойствии и тишине, чувства очищаются и успокаиваются, дух остается в покое, чтобы ощутить себя и тот великий океан души, частью которого он является; наконец, личность перестает быть, и появляются Единство и Реальность. Ибо в этом чистом внутреннем видении видящий видит не индивидуальное «я»; это индивидуальное «я» — всего лишь ряд состояний мозга или психики, это просто тело, увиденное изнутри. То, что ищет искатель, — это Атман,* Я всех Я, Душа всех душ, нематериальный, бесформенный Абсолют, в котором мы купаемся, когда забываем себя.

Итак, это первый шаг в Тайной Доктрине: сущность нашего собственного «я» — не тело, не ум, не индивидуальное эго, а безмолвная и бесформенная глубина бытия внутри нас, Атман. Вторая ступень — Брахман,* единое всепроникающее, средний род,† безличная, всеобъемлющая, глубинная, нематериальная сущность мира, «реальное из реальных», «нерожденная Душа, неразлагающаяся, неумирающая».110 Душа всех вещей, как Атман — Душа всех душ; единая сила, которая стоит позади, под и над всеми силами и всеми богами.

Тогда Видагда Сакайла спросил его. «Сколько богов существует, Яджнавалкья?»

Он ответил:… «Столько, сколько упомянуто в «Гимне всем богам», а именно: триста три и три, и три тысячи и три».

«Да, но сколько всего богов, Яджнавалкья?»

«Тридцать три».

«Да, но сколько всего богов, Яджнавалкья?»

«Шесть».

«Да, но сколько всего богов, Яджнавалкья?»

«Два».

«Да, но сколько всего богов, Яджнавалкья?»

«Полтора».

«Да, но сколько всего богов, Яджнавалкья?»

«Один».111

Третий шаг — самый важный из всех: Атман и Брахман едины. Неиндивидуальная душа или сила внутри нас тождественна безличной Душе мира. Упанишады вбивают эту доктрину в сознание ученика неустанным, утомительным повторением. За всеми формами и завесами субъективное и объективное едины; мы, в нашей деиндивидуализированной реальности, и Бог, как сущность всего сущего, едины. Один учитель выразил это в известной притче:

«Принесите сюда смоковницу оттуда».

«Вот он, сэр».

«Разделите его».

«Она разделена, господин».

«Что вы там видите?»

«Это очень хорошие семена, сэр».

«Из них, пожалуйста, разделите один».

«Она разделена, господин».

«Что вы там видите?»

«Ничего, сэр».

«Истинно, мой дорогой, та тончайшая сущность, которую ты не воспринимаешь, — истинно из этой тончайшей сущности возникает это великое дерево. Поверь мне, мой дорогой, то, что является тончайшей сущностью, — весь этот мир имеет это в качестве своей души. Это Реальность. Это Атман. Тат твам аси — это ты, Шветакету».

«Вы, господин, заставляете меня понимать еще больше».

«Да будет так, моя дорогая».112

Эта почти гегелевская диалектика Атмана, Брахмана и их синтеза составляет суть Упанишад. Здесь преподается много других уроков, но они имеют второстепенное значение. Уже в этих рассуждениях мы находим веру в переселение,* и стремление к освобождению (мокша) от этой тяжелой цепи перевоплощений. Джанака, царь видьев, просит Яджнавалкью рассказать ему, как можно избежать перерождений. В ответ Яджнавалкья излагает йогу: через аскетическое устранение всех личных желаний можно перестать быть отдельным фрагментом, соединиться в высшем блаженстве с Душой мира и таким образом избежать перерождения. Тогда царь, пораженный метафизикой, говорит: «Я отдам тебе, благородный господин, видью, а сам стану твоим рабом».118 Однако это заумный рай, который Яджнавалкья обещает преданному, ибо в нем не будет индивидуального сознания,119 Там будет только поглощение в Бытие, воссоединение временно отделенной части с Целым. «Как текущие реки исчезают в море, теряя свое имя и форму, так и мудрец, освободившись от имени и формы, отправляется к божественной личности, которая находится за пределами всего».120

Такая теория жизни и смерти не понравится западному человеку, чья религия так же пронизана индивидуализмом, как и его политические и экономические институты. Но она удовлетворяет философский ум индусов с поразительной непрерывностью. Мы найдем эту философию Упанишад — эту монистическую теологию, это мистическое и безличное бессмертие — доминирующей в индуистской мысли от Будды до Ганди, от Яджнавалкьи до Тагора. До наших дней Упанишады остаются для Индии тем же, чем Новый Завет был для христианства — благородным вероучением, которое изредка практикуется, а в целом почитается. Даже в Европе и Америке эта тоскливая теософия завоевала миллионы и миллионы последователей, от одиноких женщин и усталых мужчин до Шопенгауэра и Эмерсона. Кто бы мог подумать, что великий американский философ индивидуализма даст совершенное выражение индуистскому убеждению, что индивидуальность — это заблуждение?

Брахма

Если красный истребитель думает, что он убивает,

Или если убитый думает, что он убит,

Они не знают тонких способов

Я не останавливаюсь, прохожу мимо и снова поворачиваю.

Далеко или забыто для меня — это близко;

Тень и солнечный свет — это одно и то же;

Исчезнувшие боги для меня появились;

А для меня они — позор и слава.

Они считают плохими тех, кто оставляет меня без внимания;

Когда они летят, я — крылья;

Я — сомневающийся и сомневающийся,

И я — гимн, который поет брахман.

ГЛАВА XV. Будда

I. ГЕРЕТИКА

Скептики — нигилисты — софисты — атеисты — материалисты — религии без бога

О том, что даже во времена Упанишад существовали сомневающиеся, можно судить по самим Упанишадам. Иногда мудрецы высмеивали священников, как, например, в Чандогья Упанишаде ортодоксальное духовенство того времени уподобляется процессии собак, каждая из которых держит за хвост своего предшественника и благочестиво говорит: «Ом, дай нам есть; Ом, дай нам пить».1 Свасанведа Упанишада объявляет, что нет ни бога, ни рая, ни ада, ни реинкарнации, ни мира; что Веды и Упанишады — дело рук тщеславных глупцов; что идеи — иллюзии, а все слова — неправда; что люди, обманутые цветистыми речами, цепляются за богов, храмы и «святых людей», хотя на самом деле нет никакой разницы между Вишну и собакой.2 Рассказывают историю о Вирокане, который тридцать два года жил в качестве ученика у самого великого бога Праджапати, получил много наставлений о «Я, которое свободно от зла, без возраста, без смерти, без печали, без голода, без жажды, чье желание — это Реальное», а затем внезапно вернулся на землю и проповедовал это крайне скандальное учение: «Человек должен быть счастлив здесь, на земле. Его нужно ждать. Тот, кто делает себя счастливым здесь, на земле, кто ждет себя, обретает оба мира, этот и следующий».3 Возможно, добрые брахманы, сохранившие историю своей страны, немного обманули нас относительно единодушия индуистского мистицизма и благочестия.

Действительно, по мере того как ученый открывает некоторые из менее уважаемых фигур в индийской философии до Будды, складывается картина, в которой наряду со святыми, медитирующими на Брахман, мы находим множество людей, презирающих всех жрецов, сомневающихся во всех богах и без трепета носящих имя настиков, не-созерцателей, нигилистов. Сангайя, агностик, не признавал и не отрицал жизнь после смерти; он сомневался в возможности знания, и ограничивал философию стремлением к миру. Пурана Кашьяпа отказывался признавать моральные различия и учил, что душа — пассивный раб случая. Маскарин Госала считал, что судьба определяет все, независимо от заслуг людей. Аджита Касакамбалин сводил человека к земле, воде, огню и ветру и говорил: «И глупцы, и мудрецы при распаде тела отсекаются, уничтожаются, а после смерти их нет».4 Автор «Рамаяны» рисует типичного скептика в лице Джабали, который высмеивает Раму за отказ от царства ради соблюдения обета.

Джабали, ученый брахман и софист, искусный в слове,

С вопросами о вере, законе и долге обратился к юному владыке Айодхьи:

«Итак, Рама, пустые измышления омрачают твое сердце и искажают твой разум,

Максимы, которые вводят в заблуждение простое и бездумное человечество?.

Ах, я плачу о заблуждающихся смертных, Которые, заблуждаясь, склоняются перед долгом,

Жертвуйте этим дорогим удовольствием, пока не закончится их бесплодная жизнь,

Кто богам и отцам тщетно приносит свои жертвы.

Не тратьте силы на еду! Ведь ни Бог, ни Отец не оказывают нам благочестивого почтения!

А пища, принятая одним, может ли она питать других людей?

Пища, дарованная брахману, может ли она служить нашим отцам?

Хитрые священники подделали эти афоризмы и с корыстными целями говорят,

«Приноси дары твои и совершай покаяние твое, оставь богатство твое мирское и молись!»

Нет никакого будущего, Рама, напрасны надежды и верования людей;

Стремитесь к удовольствиям настоящего, не поддавайтесь иллюзиям, бедным и тщетным.5

Когда Будда достиг зрелого возраста, он обнаружил, что залы, улицы и леса северной Индии звенят от философских споров, в основном атеистического и материалистического толка. Поздние Упанишады и самые древние буддийские книги полны упоминаний об этих еретиках.6 Большой класс странствующих софистов — Париббаджака, или Странники, — проводил большую часть года, переходя из населенного пункта в населенный пункт, в поисках учеников или антагонистов в философии. Одни из них учили логике как искусству доказывать что угодно и заслужили для себя титулы «Расщепителей волос» и «Выпрямителей угрей»; другие доказывали несуществование Бога и нецелесообразность добродетели. Чтобы послушать такие лекции и дебаты, собирались большие аудитории; для их проведения строились огромные залы, а иногда принцы предлагали награды тем, кто выйдет победителем из этих интеллектуальных поединков.7 Это был век удивительно свободной мысли и тысячи философских экспериментов.

От этих скептиков до нас дошло не так уж много, и память о них сохранилась почти исключительно в диатрибах их врагов.8 Самое древнее имя среди них — Брихаспати, но его нигилистические сутры исчезли, и все, что от него осталось, — это поэма, обличающая жрецов на языке, свободном от всех метафизических неясностей:

Не существует ни рая, ни окончательного освобождения,

Ни души, ни другого мира, ни кастовых обрядов.

Тройная Веда, тройное самообладание,

И весь прах и пепел покаяния…

Они дают средства к существованию для мужчин

Лишен интеллекта и мужественности.

Как может это тело, превратившись в пыль

Вновь посетить Землю? И если призрак может пройти

В другие миры, почему бы сильной привязанности не

Неужели те, кого он оставил позади, притянут его обратно?

Дорогие обряды, предписанные для тех, кто умирает

Это всего лишь средство к существованию, придуманное

Священнослужительская хитрость — и ничего больше.

Пока жизнь длится, пусть она проходит в легкости

И веселье; пусть человек займет денег

От всех своих друзей и пируйте на топленом масле.9

Из афоризмов Брихаспати возникла целая школа индуистских материалистов, названная, по имени одного из них, Чарваками. Они смеялись над мыслью о том, что Веды — это богооткровенная истина; истина, утверждали они, никогда не может быть познана иначе, как через органы чувств. Даже разуму не стоит доверять, ведь любое умозаключение зависит не только от точности наблюдений и правильности рассуждений, но и от предположения, что будущее будет вести себя так же, как прошлое; а в этом, как говорил Юм, не может быть никакой уверенности.10 То, что не воспринимается органами чувств, говорили чарваки, не существует; поэтому душа — это заблуждение, а Атман — это юмор. Ни в опыте, ни в истории мы не наблюдаем какого-либо вмешательства сверхъестественных сил в мир. Все явления естественны; только простаки приписывают их демонам или богам.11 Материя — это единственная реальность; тело — это комбинация атомов;12 разум — это всего лишь мыслящая материя; тело, а не душа, чувствует, видит, слышит, думает.13 «Кто видел душу, существующую в состоянии, отдельном от тела?» Нет ни бессмертия, ни перерождения. Религия — это отклонение, болезнь или сутяжничество; гипотеза о боге бесполезна для объяснения или понимания мира. Люди считают религию необходимой только потому, что, привыкнув к ней, испытывают чувство утраты и неловкой пустоты, когда рост знаний разрушает эту веру.14 Мораль тоже естественна; это социальная конвенция и удобство, а не божественное повеление. Природа безразлична к добру и злу, добродетели и пороку, она позволяет солнцу светить без разбора и на рыцарей, и на святых; если у природы и есть этические качества, то это трансцендентная безнравственность. Нет необходимости контролировать инстинкты и страсти, ибо это — указания природы человеку. Добродетель — это ошибка; цель жизни — жить, а единственная мудрость — счастье.15

Эта революционная философия чарваков положила конец эпохе Вед и Упанишад. Она ослабила власть брахманов над умами Индии и оставила в индуистском обществе вакуум, который почти вынуждал к росту новой религии. Но материалисты сделали свое дело так тщательно, что обе новые религии, возникшие на смену старой ведической вере, были, как это ни странно звучит, атеистическими религиями, религиями без бога. Обе они принадлежали к движению «Настика» или «Нигилизм»; и обе были основаны не жрецами-брахманами, а членами касты воинов-кшатриев, в качестве реакции против сакрального церемониала и теологии. С приходом джайнизма и буддизма в истории Индии началась новая эпоха.

II. МАХАВИРА И ДЖАЙНЫ

Великий герой — Джайнское вероучение — Атеистический политеизм — Аскетизм — Спасение путем самоубийства — Позднейшая история джайнов

Примерно в середине шестого века до нашей эры в пригороде города Вайшали, на территории современной провинции Бихар, у богатого дворянина из племени личчави родился мальчик.* Его родители, хотя и были богаты, принадлежали к секте, которая считала перерождение проклятием, а самоубийство — благословенной привилегией. Когда их сыну исполнился тридцать первый год, они покончили с жизнью, добровольно уморив себя голодом. Молодой человек, тронутый до глубины души, отрекся от мира и его уклада, сбросил с себя всю одежду и в качестве аскета странствовал по западной Бенгалии, ища самоочищения и понимания. После тринадцати лет такого самоотречения группа учеников провозгласила его джиной («завоевателем»), то есть одним из великих учителей, которым, по их мнению, судьба предписала появляться через определенные промежутки времени, чтобы просвещать народ Индии. Они переименовали своего лидера в Махавиру, или Великого Героя, и по наиболее характерному для них верованию стали называть себя джайнами. Махавира организовал безбрачное духовенство и орден монахинь, а когда умер в возрасте семидесяти двух лет, оставил после себя четырнадцать тысяч последователей.

Постепенно эта секта разработала одну из самых странных доктрин во всей истории религии. Они начали с реалистической логики, в которой знание описывалось как ограниченное относительным и временным. Ничто не является истинным, учили они, кроме как с одной точки зрения; с других точек зрения оно, скорее всего, будет ложным. Они любили приводить историю о шести слепцах, которые положили руки на разные части слона; тот, кто держал ухо, считал, что слон — это большой веер для просеивания; тот, кто держал ногу, говорил, что животное — это большой круглый столб.17 Все суждения, таким образом, ограничены и условны; абсолютная истина приходит только к периодическим Искупителям, или Джинасам. Веды также не могут помочь: они не вдохновлены Богом, хотя бы потому, что Бога нет. По словам джайнов, нет необходимости предполагать наличие Творца или Первопричины; любой ребенок может опровергнуть это предположение, показав, что несотворенного Творца или беспричинную Причину так же трудно понять, как и несотворенный или несозданный мир. Логичнее верить, что Вселенная существует от века и что ее бесконечные изменения и революции обусловлены врожденными силами природы, а не вмешательством божества.18

Но климат Индии не позволяет упорно придерживаться натуралистического вероучения. Опустошив небо от Бога, джайны вскоре вновь заселили его обожествленными святыми из джайнской истории и легенд. Им они поклонялись с преданностью и церемониями, но даже их они считали подверженными переселению и распаду, а не в каком-либо смысле создателями или правителями мира.19 Джайны также не были материалистами: они не признавали дуалистического различия между разумом и материей; во всех вещах, даже в камнях и металлах, были души. Любая душа, достигшая безупречной жизни, становилась Параматманом, или высшей душой, и на некоторое время избавлялась от реинкарнации; однако, когда награда равнялась ее заслугам, она снова рождалась во плоти. Только самые высокие и совершенные духи могли достичь полного «освобождения»; это были архаты, или верховные владыки, которые жили, как божества Эпикура, в каком-то далеком и теневом царстве, не имея возможности влиять на дела людей, но счастливо удаленные от всех шансов на перерождение.20

Путь к освобождению, говорили джайны, лежит через аскетические упражнения и полную ахимсу — воздержание от причинения вреда любому живому существу. Каждый джайнский аскет должен дать пять обетов: ничего не убивать, не лгать, не брать того, что не дано, хранить целомудрие и отказаться от удовольствия во всех внешних вещах. Чувственное удовольствие, считали они, всегда грех; идеал — безразличие к удовольствию и боли и независимость от всех внешних объектов. Сельское хозяйство запрещено джайнам, потому что оно разрывает почву и уничтожает насекомых или червей. Добрый джайн отвергает мед как жизнь пчелы, процеживает воду, чтобы не уничтожить существ, скрывающихся в ней, когда пьет, закрывает рот, боясь вдохнуть и убить организмы воздуха, закрывает лампу, чтобы защитить насекомых от пламени, и подметает землю перед собой, когда ходит, чтобы его голая нога не растоптала какую-нибудь жизнь. Джайн никогда не должен убивать или приносить в жертву животное, а если он основателен, то создает больницы или приюты, как в Ахмадабаде, для старых или раненых зверей. Единственная жизнь, которую он может убить, — это его собственная. Его доктрина очень одобряет самоубийство, особенно путем медленного голодания, поскольку это величайшая победа духа над слепой волей к жизни. Многие джайны умерли таким образом, а лидеры секты, как говорят, даже сегодня покидают мир путем самоистязания.21

Религия, основанная на столь глубоком сомнении и отрицании жизни, могла бы найти поддержку в стране, где жизнь всегда была тяжелой; но даже в Индии ее крайний аскетизм ограничил ее привлекательность. С самого начала джайны были избранным меньшинством; и хотя Юань Чванг нашел их многочисленными и могущественными в седьмом веке,22 это был лишь зенит в спокойной карьере. Около 79 года н. э. произошел великий раскол по вопросу наготы; с тех пор джайны принадлежат либо к секте шветамбара — белых одеяний, либо к дигамбара — скилада или наготы. Сегодня обе секты носят обычную одежду своего места и времени; только их святые ходят по улицам обнаженными. У этих сект есть еще секты, которые разделяют их: у дигамбарасов их четыре, у шветамбарасов — восемьдесят четыре;23 Вместе они насчитывают всего 1 300 000 приверженцев из 320 000 000 душ населения.24 Ганди попал под сильное влияние секты джайнов, принял ахимсу как основу своей политики и жизни, обвешивает себя набедренной повязкой и может умереть от голода. Джайны еще могут назвать его одним из своих джинов, еще одним воплощением великого духа, который периодически становится плотью, чтобы искупить мир.

III. ЛЕГЕНДА О БУДДЕ

История буддизма — чудесное рождение — юность — горести жизни — полет — аскетические годы — просветление — видение «Нирваны»

За 2 500 лет трудно понять, каковы были экономические, политические и моральные условия, которые вызвали к жизни такие аскетичные и пессимистичные религии, как джайнизм и буддизм. Несомненно, с момента установления арийского правления в Индии был достигнут значительный материальный прогресс: были построены такие великие города, как Паталипутра и Вайшали; промышленность и торговля создали богатство, богатство породило досуг, досуг развил знания и культуру. Вероятно, именно богатство Индии породило эпикурейство и материализм седьмого и шестого веков до нашей эры. Религия не процветает в условиях процветания; чувства освобождаются от благочестивых ограничений и формулируют философию, которая оправдывает их освобождение. Как в Китае Конфуция и Греции Протагора — не говоря уже о наших днях, — так и в Индии Будды интеллектуальный упадок старой религии породил этический скептицизм и моральную анархию. Джайнизм и буддизм, хотя и пропитанные меланхоличным атеизмом разочарованного века, были религиозной реакцией против гедонистических верований «эмансипированного» и мирского класса лейссур.*

Индуистская традиция описывает отца Будды, Шуддходхану, как человека мира, члена клана Гаутама из гордого племени шакьев и принца или царя Капилавасту, расположенного у подножия Гималайского хребта.25 Однако на самом деле мы не знаем о Будде ничего определенного; и если мы приводим здесь предания, накопившиеся вокруг его имени, то не потому, что они являются историей, а потому, что они составляют неотъемлемую часть индуистской литературы и азиатской религии. Ученые относят его рождение примерно к 563 году до н. э. и не могут сказать больше; легенда подхватывает рассказ и открывает нам в, какими странными путями могут быть зачаты люди. В то время, говорится в одной из книг «Джатака».*

в городе Капилавасту был объявлен праздник полнолуния. был провозглашен. Царица Майя с седьмого дня до полнолуния праздновала праздник без опьянения, с обилием гирлянд и благовоний. Встав рано утром на седьмой день, она искупалась в ароматной воде и раздала большой дар в четыреста тысяч кусков в качестве милостыни. Полностью украшенная, она ела отборную пищу и приняла на себя обеты Упосатхи,† вошла в свою опочивальню в украшенном состоянии, легла на ложе и, заснув, увидела такой сон.

Четыре великих царя, казалось, подняли ее вместе с кроватью и, унеся в Гималаи, поставили на столовой земле Маносила. Затем пришли их царицы, отнесли ее к озеру Анотатта, искупали, чтобы удалить человеческие пятна, облачили в небесные одежды, помазали благовониями и украсили божественными цветами. Неподалеку находится серебряная гора, а на ней — золотой особняк. Там они приготовили божественное ложе головой на восток и уложили ее на него. Теперь Бодхисаттва‡ превратилась в белого слона. Недалеко от него находится золотая гора; и, отправившись туда, он спустился с нее и приземлился на серебряную гору, подойдя к ней со стороны севера. В своем хоботе, который был подобен серебряному канату, он держал белый лотос. Затем, трубя в трубы, он вошел в золотой особняк, сделал трижды правый круг вокруг ложа своей матери, ударил ее в правый бок и, казалось, вошел в ее чрево. Так он обрел… новое существование.

На следующий день царица проснулась и рассказала свой сон царю. Царь созвал шестьдесят четыре выдающихся брахмана, оказал им почести, угостил их прекрасной едой и другими подарками. Затем, когда они насытились этими удовольствиями, он велел рассказать сон и спросил, что произойдет. Брахманы сказали: Не тревожься, о царь; царица зачала, мужчина, а не женщина, и у тебя родится сын; и если он поселится в доме, то станет царем, вселенским монархом; если он покинет дом и уйдет из мира, то станет Буддой, снимающим в мире завесу (невежества).

Царица Майя, десять месяцев носившая Бодхисаттву, как масло в чаше, когда пришло ее время, пожелала отправиться в дом своих родственников и обратилась к царю Шуддходхане: «Я хочу, о царь, отправиться в Девадаху, город моей семьи». Царь согласился, велел сделать дорогу из Капилавасту в Девадаху гладкой и украсить ее сосудами, наполненными подорожниками, флагами и знаменами, и, усадив ее в золотой паланкин, который несла тысяча придворных, отправил ее с большой свитой. Между этими двумя городами, принадлежащими жителям обоих, находится приятная роща саловых деревьев, называемая рощей Лумбини. В то время от корней до кончиков ветвей она представляла собой единое целое из цветов. Когда королева увидела это, у нее возникло желание заняться спортом в этой роще. Она подошла к подножию большого дерева Сал и захотела взять ветку. Ветка, похожая на кончик гибкого тростника, наклонилась и оказалась в пределах досягаемости ее руки. Протянув руку, она взяла ветку. И тут же ее затрясло от родовых мук. Тогда толпа установила для нее занавес и удалилась. Держа ветвь и даже стоя, она была избавлена. Но Бодхисаттва, подобно проповеднику Учения, сходящему с места Учения, подобно человеку, спускающемуся по лестнице, простер свои две руки и ноги и, стоя незапятнанным и не запятнанным никакими нечистотами, сияя, как драгоценный камень, положенный на бенаресскую ткань, сошел со своей матери.28

Следует также понимать, что при рождении Будды в небе появился великий свет, глухие услышали, немые заговорили, хромые стали прямыми, боги сошли с небес, чтобы помочь ему, а цари пришли издалека, чтобы приветствовать его. Легенда рисует красочную картину великолепия и роскоши, которые окружали его в юности. Он жил как счастливый принц в трех дворцах, «как бог», защищенный своим любящим отцом от всякого соприкосновения с болью и горем человеческой жизни. Сорок тысяч танцующих девушек развлекали его, а когда он достиг совершеннолетия, к нему прислали пятьсот дам, чтобы он мог выбрать одну из них себе в жены. Как член касты кшатриев, он получил тщательное обучение военному искусству, но также он сидел у ног мудрецов и овладел всеми философскими теориями, актуальными в его время.29 Он женился, стал счастливым отцом и жил в богатстве, мире и доброй славе.

Однажды, говорит благочестивое предание, он вышел из своего дворца на улицу среди людей и увидел старика; на другой день он вышел и увидел больного; на третий день он вышел и увидел мертвеца. Сам он, в священных книгах своих учеников, трогательно рассказывает эту историю:

Тогда, о монахи, я, наделенный таким величием и такой чрезмерной деликатностью, подумал так: «Невежественный, обычный человек, который сам подвержен старости, не выходящей за пределы старости, увидев старика, испытывает беспокойство, стыд и отвращение, распространяя мысль на самого себя. Я тоже подвержен старости, не выходящей за рамки старости; и должен ли я, подверженный старости… при виде старика испытывать беспокойство, стыд и отвращение?» Это показалось мне неуместным. Когда я размышлял об этом, весь восторг юности внезапно исчез. Итак, о монахи, до моего просветления, будучи подверженным рождению, я искал природу рождения; будучи подверженным старости, я искал природу старости, болезней, печали, нечистоты. Затем я подумал: «А что, если я, будучи подвластным рождению, буду искать природу рождения… и, увидев убогость природы рождения, буду искать нерожденность, высший покой Нирваны?»30

Смерть — исток всех религий, и, возможно, если бы не было смерти, не было бы и богов. Для Будды эти виды стали началом «просветления». Как человек, одолеваемый «обращением», он внезапно решил покинуть своего отца,* жену и новорожденного сына и стать аскетом в пустыне. Ночью он прокрался в комнату жены и в последний раз взглянул на своего сына Рахулу. Именно тогда, говорится в буддийских писаниях, в отрывке, священном для всех последователей Гаутамы,

горела лампа с ароматическим маслом. На ложе, усыпанном кучами жасмина и других цветов, спала мать Рахула, положив руку на голову сына. Бодхисаттва, стоя ногой на пороге, смотрел и думал: «Если я отодвину руку царицы и возьму своего сына, царица проснется, и это будет препятствием для моего пути. Когда я стану Буддой, я вернусь и увижу его». И он спустился из дворца.31

Темным утром он выехал из города на своем коне Кантхаке, а его возница Чауна отчаянно цеплялся за хвост. Тогда ему явился Мара, князь зла, и стал искушать его, предлагая ему великие империи. Но Будда отказался и, поскакав дальше, одним могучим прыжком пересек широкую реку. В нем возникло желание вновь взглянуть на родной город, но он не повернул. Тогда огромная земля повернулась, чтобы ему не пришлось оглядываться назад.32

Он остановился в местечке под названием Урувела. «Там, — говорит он, — я подумал: «Воистину, это приятное место и прекрасный лес. Чистая река, приятные места для купания; кругом луга и деревни». Здесь он посвятил себя самым суровым формам аскетизма; в течение шести лет он пробовал пути йогов, которые уже появились на индийской сцене. Он жил семенами и травой, а одно время питался навозом. Постепенно он сократил свой рацион до рисового зернышка в день. Он носил волосяную одежду, выщипывал волосы и бороду ради пытки, подолгу стоял или лежал на колючках. Он позволял пыли и грязи скапливаться на своем теле, пока не становился похожим на старое дерево. Он часто посещал место, где человеческие трупы выставлялись на съедение птицам и зверям, и спал среди гниющих туш. И снова он говорит нам,

Я подумал: а что, если сейчас сомкнуть зубы, прижать язык к нёбу, сдержать, раздавить и выжечь свой разум своим разумом. (Я так и сделал.) И пот потек с моих подмышек…. Затем я подумал, а что если теперь практиковать транс без дыхания. И я стал сдерживать дыхание, вдыхая и выдыхая через рот и нос. И когда я это сделал, из моих ушей раздался сильный шум ветра…. Как если бы сильный человек размозжил голову острием меча, так и яростные ветры потревожили мою голову. Тогда я подумал, а что если принимать пищу в небольших количествах, столько, сколько вместит моя впалая ладонь, соки бобов, вики, гороха или пульса. Мое тело стало очень худым. След от моего сиденья был похож на след верблюжьей ноги, оставленный малым количеством пищи. Кости моего позвоночника, когда они сгибались и разгибались, были подобны ряду веретен, пронизанных малым количеством пищи. И как в глубоком колодце виден глубокий, низменный блеск воды, так и в моих глазницах был виден глубокий, низменный блеск моих глаз через малую пищу. И как горькая тыква, срезанная сырой, трескается и увядает от дождя и солнца, так и кожа моей головы увяла от малой пищи. Когда я думал, что коснусь кожи живота, то на самом деле ухватился за позвоночник. Когда я думал, что облегчусь, я тут же падал без сил от недостатка пищи. Чтобы облегчить свое тело, я погладил рукой свои конечности, и когда я это сделал, сгнившие волосы упали с моего тела через малую пищу.33

Но однажды Будде пришла в голову мысль, что самоистязание — это не тот путь. Возможно, в тот день он был необычайно голоден, или в нем всколыхнулось какое-то воспоминание о прекрасном. Он понял, что никакого нового просветления от этих аскез к нему не пришло. «Этой суровостью я не достигаю сверхчеловеческих — поистине благородных — знаний и прозрений». Напротив, некая гордость за свои мучения отравила всю святость, которая могла бы из них вырасти. Он оставил аскетизм и пошел посидеть под деревом, дающим тень,* и остался там непоколебимым и неподвижным, решив никогда не покидать этого места, пока к нему не придет просветление. Что, спрашивал он себя, является источником человеческой печали, страданий, болезней, старости и смерти? Внезапно к нему пришло видение бесконечной череды смертей и рождений в потоке жизни: он увидел, что каждая смерть сменяется новым рождением, каждый покой и радость уравновешиваются новым желанием и недовольством, новым разочарованием, новым горем и болью. «Таким образом, сосредоточив ум, очистив его… Я направил свой ум на уход из жизни и перерождение существ. Божественным, очищенным, сверхчеловеческим зрением я видел, как существа уходят и возрождаются, низкие и высокие, хорошего и плохого цвета, в счастливых или несчастных существованиях, в соответствии с их кармой» — в соответствии с тем универсальным законом, по которому каждый поступок добра или зла будет вознагражден или наказан в этой жизни или в каком-то последующем воплощении души.

Именно видение этой, казалось бы, нелепой череды смертей и рождений заставило Будду презирать человеческую жизнь. Рождение, говорил он себе, является порождением всего зла. И все же рождение продолжается бесконечно, вечно пополняя поток человеческого горя. Если бы рождение можно было остановить…. Почему же рождение не остановлено?† Потому что закон кармы требует новых реинкарнаций, в которых душа может искупить зло, совершенное в прошлых существованиях.

Если бы, однако, человек мог жить жизнью совершенной справедливости, неизменного терпения и доброты ко всем, если бы он мог связать свои мысли с вечными вещами, не привязывая свое сердце к тому, что начинается и проходит, — тогда, возможно, он был бы избавлен от перерождения, и для него иссяк бы источник зла. Если бы человек мог отбросить все желания к самому себе и стремиться только к добру, тогда индивидуальность, это первое и самое страшное заблуждение человечества, могла бы быть преодолена, и душа слилась бы наконец с бессознательной бесконечностью. Какой мир воцарится в сердце, очистившемся от всех личных желаний, и какое сердце, не очистившееся таким образом, сможет когда-нибудь познать мир? Счастье невозможно ни здесь, как думает язычество, ни в будущем, как думают многие религии. Возможен только покой, только прохладное спокойствие, когда жажда прекратилась, только Нирвана.

И вот, после семи лет медитации, Просветленный, узнав причину человеческих страданий, отправился в священный город Бенарес и там, в оленьем парке в Сарнатхе, проповедовал людям нирвану.

IV. УЧЕНИЕ БУДДЫ

Портрет Мастера — Его методы — Четыре благородные истины — Восьмеричный путь — Пять нравственных правил — Будда и Христос — Агностицизм и антиклерикализм Будды — Его атеизм — Психология бездуховности — Значение «Нирваны»

Как и другие учителя своего времени, Будда учил посредством бесед, лекций и притч. Поскольку ему, как и Сократу или Христу, не приходило в голову излагать свое учение в письменном виде, он излагал его в сутрах («нитях»), призванных стимулировать память. Сохранившиеся в памяти его последователей, эти беседы бессознательно рисуют нам первый характерный персонаж в истории Индии: человек сильной воли, властный и гордый, но с мягкими манерами и речью и безграничной доброжелательностью. Он претендовал на «просветление», но не на вдохновение; он никогда не делал вид, что через него говорит бог. В спорах он был более терпелив и внимателен, чем любой другой из великих учителей человечества. Его ученики, возможно, идеализируя его, представляли его как полностью практикующего ахимсу: «Отбросив убийство живых существ, Гаутама-отшельник держится в стороне от разрушения жизни. Он» (некогда воин-кшатрий) «отложил в сторону дубину и меч, и, устыдившись грубости, полный милосердия, он живет в сострадании и доброте ко всем существам, имеющим жизнь. Отбросив клевету, Гаутама держится в стороне от злословия. Таким образом, он живет как связующее звено для тех, кто разделен, как ободряющее звено для тех, кто дружит, как миротворец, как любитель мира, как страстный сторонник мира, как оратор слов, которые делают мир».36 Подобно Лао-цзы и Христу, он желал воздать добром за зло, любовью за ненависть; и он молчал при непонимании и оскорблениях. «Если человек по глупости сделает мне зло, я верну ему защиту моей беспристрастной любви; чем больше зла будет исходить от него, тем больше добра будет исходить от меня». Когда один простак оскорбил его, Будда молча слушал; когда же тот закончил, Будда спросил его: «Сынок, если человек отказывается принять подарок, сделанный ему, кому он будет принадлежать?» Тот ответил: «Тому, кто его преподнес». «Сын мой, — сказал Будда, — я отказываюсь принять твое оскорбление и прошу тебя оставить его себе».37 В отличие от большинства святых, Будда обладал чувством юмора и знал, что метафизика без смеха — это нескромность.

Его метод преподавания был уникальным, хотя в нем было что-то от странников, или странствующих софистов, его времени. Он ходил из города в город в сопровождении своих любимых учеников, а за ним следовали до двенадцати сотен почитателей. Он не думал о завтрашнем дне, а довольствовался тем, что его кормил какой-нибудь местный поклонник; однажды он оскандалил своих последователей, пообедав в доме куртизанки.38 Он останавливался на окраине какой-нибудь деревни и разбивал лагерь в саду или в лесу, или на берегу реки. Днем он предавался размышлениям, вечером — наставлениям. Его беседы принимали форму сократовских вопросов, нравоучительных притч, вежливых споров или лаконичных формул, с помощью которых он стремился сжать свое учение до удобной краткости и порядка. Его любимой сутрой были «Четыре благородные истины», в которых он излагал свое мнение о том, что жизнь — это боль, что боль вызвана желанием, и что мудрость заключается в том, чтобы усмирить все желания.

1. Вот что, о монахи, является благородной истиной о боли: рождение болезненно, болезнь болезненна, старость болезненна, горе, плач, уныние и отчаяние болезненны….

2. Итак, такова, о монахи, благородная истина о причине боли: та тяга, которая ведет к перерождению, в сочетании с наслаждением и вожделением, находящим удовольствие то здесь, то там, а именно: тяга к страсти, тяга к существованию, тяга к не-существованию.

3. Такова, о монахи, благородная истина прекращения боли: прекращение, без остатка, этой тяги; оставление, оставление, освобождение, непривязанность.

4. Такова, о монахи, благородная истина пути, ведущего к прекращению боли: это благородный Восьмеричный Путь: а именно, правильные взгляды, правильное намерение, правильная речь, правильное действие, правильная жизнь, правильное усилие, правильная внимательность, правильное сосредоточение.39

Будда был убежден, что боль настолько перевешивает удовольствие в жизни человека, что лучше бы ему никогда не родиться. По его словам, слез пролито больше, чем воды в четырех великих океанах.40 Любое удовольствие казалось ему отравленным своей краткостью. «Что непостоянно — печаль или радость?» — спрашивает он одного из своих учеников; и тот отвечает: «Печаль, Господи».41 Итак, основным злом является танха — не всякое желание, а эгоистическое желание, желание, направленное на выгоду части, а не на благо целого; прежде всего сексуальное желание, ибо оно ведет к размножению, которое бесцельно растягивает цепь жизни на новые страдания. Один из его учеников сделал вывод, что Будда одобрил бы самоубийство, но Будда упрекнул его: самоубийство бесполезно, так как неочищенная душа будет перерождаться в других воплощениях, пока не достигнет полного забвения себя.

Когда ученики попросили его более четко сформулировать свою концепцию правильной жизни, он сформулировал для них «Пять правил морали» — заповеди простые и краткие, но «возможно, более всеобъемлющие, и их труднее соблюдать, чем Декалог»:42

1. Пусть никто не убивает ни одного живого существа.

2. Пусть никто не берет того, что ему не дано.

3. Пусть никто не говорит неправды.

4. Пусть никто не пьет опьяняющих напитков.

5. Пусть ни один человек не будет нецеломудренным.43

В других местах Будда ввел в свое учение элементы, странным образом предвосхищающие Христа. «Пусть человек победит гнев добротой, зло — добром…. Победа порождает ненависть, ибо побежденный несчастен. Никогда в мире ненависть не прекращается ненавистью; ненависть прекращается любовью».44 Как и Иисус, он чувствовал себя неуютно в присутствии женщин и долго колебался, прежде чем принять их в буддийский орден. Его любимый ученик Ананда однажды спросил его:

«Как мы должны вести себя, Господи, по отношению к женщинам?»

«Не видя их, Ананда».

«Но если мы их увидим, что нам делать?»

«Без разговоров, Ананда».

«Но если они заговорят с нами, Господи, что нам делать?»

«Бодрствуй, Ананда».45

Его концепция религии была чисто этической; его заботило только поведение, ничего не касалось ритуалов и поклонений, метафизики и теологии. Когда один брахман предложил очистить себя от грехов, искупавшись в Гайе, Будда сказал ему: «Купайся здесь, даже здесь, о брахман. Будь добр ко всем существам. Если ты не говоришь неправды, если ты не убиваешь жизнь, если ты не берешь того, что тебе не дано, если ты уверен в самоотречении — что ты получишь, отправившись в Гайю? Любая вода для тебя — Гайя».46 В истории религии нет ничего более странного, чем вид Будды, основавшего всемирную религию и при этом отказывающегося вступать в дискуссию о вечности, бессмертии или Боге. Бесконечное — это миф, говорит он, выдумка философов, у которых не хватает скромности признаться, что атом никогда не сможет понять космос. Он улыбается47 над спорами о конечности или бесконечности Вселенной, как будто предвидя тщетную астромифологию физиков и математиков, которые сегодня спорят о том же самом. Он отказывается высказывать свое мнение по поводу того, было ли у мира начало или будет конец; является ли душа тем же, что и тело, или отличается от него; будет ли награда на небесах даже для самого великого святого. Он называет такие вопросы «джунглями, пустыней, кукольным спектаклем, плетением, запутыванием, спекуляцией».48 Он называет такие вопросы «джунглями, пустыней, кукольным шоу, сплетением, путами спекуляций» и не желает иметь с ними ничего общего; они ведут лишь к лихорадочным спорам, личным обидам и печали; они никогда не приводят к мудрости и миру. Святость и довольство заключаются не в познании Вселенной и Бога, а просто в бескорыстной и благотворной жизни49 А затем, со скандальным юмором, он предполагает, что сами боги, если бы они существовали, не смогли бы ответить на эти вопросы.

Однажды, Кеваддха, в этой самой компании братьев одному брату пришло в голову сомнение по следующему поводу: «Где же теперь эти четыре великих элемента — земля, вода, огонь и ветер — уходят, не оставляя после себя никаких следов?» И брат довел себя до такого состояния экстаза, что путь, ведущий в мир Богов, стал ясен его экстатическому видению.

Тогда тот брат, Кеваддха, поднялся в царство Четырех Великих Царей и сказал тамошним богам: «Где, друзья мои, четыре великие стихии — земля, вода, огонь и ветер — затихают, не оставляя после себя никаких следов?»

И когда он так говорил, боги на Небе Четырех Великих Царей сказали ему: «Мы, брат, не знаем этого. Но есть Четыре Великих Царя, более могущественные и более славные, чем мы. Они узнают это».

Тогда тот брат, Кеваддха, отправился к четырем великим царям (и задал тот же вопрос, и был отправлен, получив аналогичный ответ, к тридцати трем, которые отправили его к своему царю, Сакке; которые отправили его к богам Ямы, которые отправили его к своему царю, Суяме; которые отправили его к богам Тусита, которые отправили его к своему царю Сантусита; которые отправили его к богам Ниммана-рати, которые отправили его к своему царю Суниммита; которые отправили его к богам Пара-ниммита Васаватти, которые отправили его к своему царю Васаватти, который отправил его к богам мира Брахмы).

Тогда тот брат, Кеваддха, настолько погрузился в самососредоточение, что путь в мир Брахмы стал ясен его умиротворенному разуму. И он приблизился к богам из свиты Брахмы и сказал: «Где, друзья мои, четыре великие стихии — земля, вода, огонь и ветер — исчезают, не оставляя после себя никаких следов?»

И когда он так говорил, боги из свиты Брахмы отвечали: «Мы, брат, не знаем этого. Но есть Брахма, великий Брахма, Верховный, Могущественный, Всевидящий, Правитель, Владыка всех, Управляющий, Создатель, Начальник всех… Древний, Отец всех, кто есть и будет! Он могущественнее и славнее нас. Он узнает это».

«Где же теперь этот великий Брахма?»

«Мы, брат, не знаем, где Брахма, и почему Брахма, и откуда. Но, брат, когда появятся признаки его прихода, когда возникнет свет и засияет слава, тогда он будет явлен. Ибо таково предзнаменование проявления Брахмы, когда возникает свет и сияет слава».

И прошло немного времени, Кеваддха, прежде чем великий Брахма проявился. И тот брат приблизился к нему и сказал: «Где, друг мой, четыре великие стихии — земля, вода, огонь и ветер — исчезают, не оставляя после себя никаких следов?»

И когда он так говорил, тот великий Брахма сказал ему: «Я, брат, великий Брахма, Верховный, Могущественный, Всевидящий, Правитель, Владыка всех, Контролер, Творец, Начальник всех, назначающий каждому его место, Древний дней, Отец всех, кто есть и будет!»

Тогда тот брат ответил Брахме и сказал: «Я не спрашивал тебя, друг, о том, действительно ли ты был всем тем, о чем сейчас говоришь. Но я спрашиваю тебя, где четыре великие стихии — земля, вода, огонь и ветер — исчезают, не оставляя после себя никаких следов?»

И снова, Кеваддха, Брахма дал тот же ответ. И тот брат в третий раз задал Брахме свой вопрос, как и прежде.

Тогда, Кеваддха, великий Брахма взял того брата, отвел его в сторону и сказал: «Эти боги, свита Брахмы, считают меня, брат, таким, что нет ничего, чего бы я не видел, ничего, чего бы я не понял, ничего, чего бы я не осознал. Поэтому в их присутствии я не дал никакого ответа. Я не знаю, брат, где эти четыре великие стихии — земля, вода, огонь и ветер — исчезают, не оставляя после себя никаких следов».50

Когда некоторые студенты напоминают ему, что брахманы утверждают, что знают решения этих проблем, он смеется над ними: «Есть, братья, некоторые отшельники и брахманы, которые извиваются, как угри; и когда им задают вопрос о том или ином, они прибегают к двусмысленности, к извиванию угрей».51 Если он и острит, то только против жрецов своего времени; он презирает их предположение, что Веды были вдохновлены богами,52 И он скандализирует брахманов, гордящихся своими кастами, принимая в свой орден членов любой касты. Он не осуждает кастовую систему прямо, но говорит своим ученикам достаточно ясно: «Идите во все земли и проповедуйте это Евангелие. Скажите им, что бедные и ничтожные, богатые и высокие — все едины, и что все касты объединяются в этой религии, как реки в море».53 Он осуждает идею принесения жертв богам и с ужасом смотрит на заклание животных для этих обрядов;54 Он отвергает все культы и поклонение сверхъестественным существам, все мантры и заклинания, весь аскетизм и все молитвы.55 Спокойно и без споров он предлагает религию, абсолютно свободную от догм и священнодействий, и провозглашает путь спасения, открытый как для неверных, так и для верующих.

Временами этот самый известный из индуистских святых переходит от агностицизма к откровенному атеизму.56* Он не отрицает божественность и иногда говорит так, как будто Брахма — это реальность, а не идеал;58 и не запрещает народное поклонение богам.59 Но он с улыбкой относится к идее возносить молитвы к Непознаваемому; «глупо, — говорит он, — полагать, что кто-то другой может причинить нам счастье или несчастье».60-Они всегда являются продуктом нашего собственного поведения и наших собственных желаний. Он отказывается основывать свой моральный кодекс на сверхъестественных санкциях любого рода; он не предлагает ни рая, ни чистилища, ни ада.61 Он слишком чувствителен к страданиям и убийствам, связанным с биологическим процессом, чтобы полагать, что они были сознательно предначертаны личным божеством; эти космические промахи, по его мнению, перевешивают доказательства замысла.62 В этой сцене порядка и беспорядка, добра и зла он не находит ни принципа постоянства, ни центра вечной реальности,63 но лишь вихрь и поток упрямой жизни, в которой единственным метафизическим пределом является изменение.

Как он предлагает теологию без божества, так он предлагает психологию без души; он отвергает анимизм в любой форме, даже в случае с человеком. Он согласен с Гераклитом и Бергсоном в отношении мира и с Юмом в отношении разума. Все, что мы знаем, — это наши ощущения; поэтому, насколько мы можем судить, вся материя — это сила, все вещество — это движение. Жизнь — это изменение, нейтральный поток становления и исчезновения; «душа» — это миф, который, для удобства нашего слабого мозга, мы необоснованно помещаем за потоком сознательных состояний.64 Это «трансцендентальное единство апперцепции», этот «разум», сплетающий ощущения и восприятия в мысль, — призрак; все, что существует, — это сами ощущения и восприятия, автоматически распадающиеся на воспоминания и идеи.65 Даже драгоценное «я» не является сущностью, отличной от этих ментальных состояний; это просто непрерывность этих состояний, воспоминание о более ранних состояниях более поздними, вместе с умственными и моральными привычками, склонностями и наклонностями организма.66 Преемственность этих состояний обусловлена не мифической «волей», добавленной к ним, а детерминизмом наследственности, привычки, среды и обстоятельств.67 Этот изменчивый разум, который есть только ментальные состояния, эта душа или «я», которая есть только характер или предрассудки, сформированные беспомощной наследственностью и преходящим опытом, не может иметь бессмертия в любом смысле, который подразумевает непрерывность личности».68 Даже святой, даже сам Будда, как личность, не переживет смерти.69

Но если это так, то как может происходить перерождение? Если души нет, то как она может переходить в другие существования, чтобы быть наказанной за грехи этого воплощения? Здесь находится самое слабое место в философии Будды; он так и не смог преодолеть противоречие между своей рационалистической психологией и некритическим принятием реинкарнации. Эта вера настолько универсальна в Индии, что почти каждый индус принимает ее как аксиому или предположение и почти не утруждает себя доказательствами; краткость и множественность поколений там неотразимо предполагает переселение жизненной силы, или, говоря теологическим языком, души. Будда принял это понятие вместе с воздухом, которым он дышал; это единственное, в чем он, кажется, никогда не сомневался.70 Он принимал Колесо перерождений и закон кармы как должное; его единственной мыслью было, как вырваться из этого Колеса, как достичь нирваны здесь и уничтожения в будущем.

Но что такое Нирвана? Трудно найти ошибочный ответ на этот вопрос; ведь Учитель оставил этот вопрос неясным, а его последователи придали этому слову все возможные значения под солнцем. В общем санскрите оно означает «погасший» — как лампа или огонь. В буддийских писаниях оно означает: (1) состояние счастья, достижимое в этой жизни благодаря полному устранению эгоистических желаний; (2) освобождение человека от перерождений; (3) уничтожение индивидуального сознания; (4) единение человека с Богом; (5) рай счастья после смерти. В учении Будды оно, по-видимому, означало уничтожение всех индивидуальных желаний и награду за такую самоотверженность — избавление от перерождений.71 В буддийской литературе этот термин часто имеет земной смысл, поскольку архат, или святой, неоднократно описывается как достигший его в этой жизни, приобретя семь его составных частей: самообладание, исследование истины, энергию, спокойствие, радость, концентрацию и великодушие73.73 Это его содержание, но едва ли его производящая причина: причиной и источником нирваны является угасание эгоистического желания; а нирвана, в большинстве ранних контекстов, означает безболезненный покой, который вознаграждает моральное уничтожение «я».74 «Итак, — говорит Будда, — вот благородная истина о том, что боль проходит. Воистину, это уход, так что не остается ни одной страсти, отказ, избавление, освобождение от этой жажды».75-этой лихорадки самоистязающего желания. В тексте учения Мастера оно почти всегда является синонимом блаженства,76 спокойной удовлетворенности души, которая больше не беспокоится о себе. Но полная Нирвана включает в себя аннигиляцию: награда высшей святости — никогда не перерождаться.77

В конце концов, говорит Будда, мы постигаем абсурдность морального и психологического индивидуализма. Наши беспокоящиеся «я» на самом деле не отдельные существа и силы, а проходящая рябь на потоке жизни, маленькие узелки, образующиеся и распутывающиеся в раздуваемой ветром сетке судьбы. Когда мы видим себя как части целого, когда мы переосмысливаем себя и свои желания с точки зрения целого, тогда наши личные разочарования и поражения, наши разнообразные страдания и неизбежная смерть уже не печалят нас так горько, как прежде; они теряются в амплитуде бесконечности. Когда мы научимся любить не свою отдельную жизнь, а всех людей и все живые существа, тогда мы наконец обретем покой.

V. ПОСЛЕДНИЕ ДНИ БУДДЫ

Его чудеса — Он посещает дом своего отца — Буддийские монахи — Смерть

От этой возвышенной философии мы переходим к простым легендам, которые являются всем, что мы имеем о жизни и смерти Будды. Несмотря на его презрительное отношение к чудесам, его ученики сочинили тысячу историй о чудесах, которые он творил. Он в одно мгновение волшебным образом переплыл Ганг; зубочистка, которую он выпустил из рук, проросла в дерево; в конце одной из его проповедей «тысячекратная мировая система содрогнулась».80 Когда его враг Девадатта послал против него свирепого слона, Будда «пронизал его любовью», и тот был полностью усмирен.81 Аргументируя эти приятности, Сенарт и другие пришли к выводу, что легенда о Будде была сформирована на основе древних мифов о солнце.82 Это неважно; Будда означает для нас идеи, приписываемые Будде в буддийской литературе; и этот Будда существует.

Буддийские писания рисуют о нем приятную картину. Вокруг него собралось множество учеников, и слава о нем как о мудреце распространилась по городам Северной Индии. Когда его отец узнал, что Будда находится недалеко от Капилавасту, он послал к нему гонца с приглашением приехать и провести день в доме его детства. Он отправился в путь, и его отец, оплакивавший потерю принца, на некоторое время обрадовался возвращению святого. Жена Будды, хранившая ему верность во время всей их разлуки, пала перед ним ниц, обхватила его за лодыжки, поставила его ноги себе на голову и почитала его как бога. Затем царь Шуддходхана поведал Будде о своей великой любви: «Господи, моя дочь (невестка), услышав, что ты носишь желтые одежды (как монах), надела желтые одежды; услышав, что ты ешь один раз в день, сама приняла одну порцию; узнав, что ты отказался от большой кровати, легла на узкую кушетку; узнав, что ты отказался от гирлянд и ароматов, отказалась от них». Будда благословил ее и пошел своей дорогой.83

Но вот к нему пришел его сын, Рахула, и тоже полюбил его. «Приятна твоя тень, аскет», — сказал он. Хотя мать Рахулы надеялась, что юноша станет царем, Учитель принял его в буддийский орден. Затем другого принца, Нанду, призвали для посвящения в наследники престола; но Нанда, словно в трансе, оставил церемонию незавершенной, отказался от царства и, отправившись к Будде, попросил, чтобы и ему разрешили вступить в орден. Когда царь Шуддходхана услышал об этом, он опечалился и попросил у Будды благословения. «Когда Господь покинул этот мир, — сказал он, — мне было очень больно; так же было, когда ушел Нанда, и еще больше — Рахула. Любовь к сыну проникает сквозь кожу, сквозь шкуру, плоть, сухожилия, костный мозг. Даруй, Господи, чтобы благородные твои не могли наделять сына посвящением без разрешения его отца и матери». Будда согласился и сделал такое разрешение обязательным условием для посвящения в сан.84

Уже сейчас, похоже, в этой религии без священнослужителей сформировался орден монахов, опасно похожий на индуистских священников. Не успел умереть Будда, как они окружили себя всей атрибутикой брахманов. И действительно, именно из рядов брахманов пришли первые новообращенные, а затем из числа богатейшей молодежи Бенареса и соседних городов. Во времена Будды эти бхиккху, или монахи, придерживались простого правила. Они приветствовали друг друга и всех, с кем разговаривали, восхитительной фразой: «Мир всем существам».* Они не должны были убивать ни одно живое существо; они никогда не должны были брать ничего, кроме того, что им давали; они должны были избегать лжи и клеветы; они должны были устранять разногласия и поощрять согласие; они должны были всегда проявлять сострадание ко всем людям и всем животным; Они должны были избегать всех развлечений чувств и плоти, музыки, танцев, зрелищ, игр, роскоши, праздных разговоров, споров и гаданий; они не должны были иметь никакого отношения к бизнесу, к любой форме купли-продажи; прежде всего, они должны были отказаться от недержания и жить отдельно от женщин, в совершенном целомудрии.85 Уступая многим мягким мольбам, Будда разрешил женщинам вступать в Орден в качестве монахинь, но он так и не смог полностью примириться с этим шагом. «Если бы, Ананда, — сказал он, — женщины не получили разрешения вступить в Орден, чистая религия продержалась бы долго, добрый закон продержался бы тысячу лет. Но поскольку они получили это разрешение, то теперь он будет стоять только пятьсот лет».86 Он был прав. Великий Орден, или Сангха, дожил до наших дней; но он уже давно испортил учение Мастера магией, многобожием и бесчисленными суевериями.

К концу его долгой жизни его последователи уже начали обожествлять его, несмотря на то, что он призывал их сомневаться в нем и думать самостоятельно. Теперь, говорится в одном из последних «Диалогов»,

почтенный Сарипутта подошел к месту, где находился Возвышенный, и, поприветствовав его, почтительно сел рядом с ним и сказал:

«Господи, я так верю в Возвышенного, что, кажется, никогда не было, нет и не будет другого, будь то Странник или Брахман, кто был бы более великим и мудрым, чем Возвышенный… в том, что касается высшей мудрости».

«Велики и смелы слова твоих уст, Сарипутта» (ответил Учитель); «поистине, ты разразился песней экстаза! Конечно же, ты познал всех Возвышенных в прошлом… постиг их умы вместе с твоим, и знаешь, каково было их поведение, какова была их мудрость… и какого освобождения они достигли?»

«Не так, Господи!»

«Конечно же, ты постиг всех Возвышенных существ будущего… постигнув все их умы своим?»

«Не так, Господи!»

«Но, по крайней мере, тогда, о Сарипутта, ты знаешь меня… и проник в мой разум?».

«Даже не это, Господи».

«Итак, ты видишь, Сарипутта, что не знаешь сердец Способных, Пробужденных в прошлом и будущем. Почему же твои слова столь величественны и смелы? Почему ты разражаешься такой песней экстаза?»87

И Ананде он преподал свой величайший и благороднейший урок:

«И кто бы, Ананда, ни сейчас, ни после моей смерти, не был светильником для себя и прибежищем для себя, не прибегал бы ни к какому внешнему прибежищу, но, держась за Истину как за свой светильник… не будут искать убежища ни у кого, кроме себя, — именно они… достигнут самой большой высоты! Но они должны стремиться к познанию!»88

Он умер в 483 году до н. э. в возрасте восьмидесяти лет. «Итак, о монахи, — обратился он к ним с последними словами, — я обращаюсь к вам. Все составные вещи подвержены распаду. Стремитесь к этому с усердием».89

ГЛАВА XVI. От Александра до Аурангзеба

I. CHANDRAGUPTA

Александр в Индии — Чандрагупта Освободитель — Народ — Университет Таксилы — Царский дворец — День из жизни царя — Пожилой Макиавелли — Администрация — Право — Здравоохранение — Транспорт и дороги — Муниципальное управление

В 327 году до н. э. Александр Македонский, продвигаясь из Персии, перевалил через Гиндукуш и обрушился на Индию. В течение года он вел кампанию среди северо-западных государств, составлявших одну из богатейших провинций Персидской империи, добывая провиант для своих войск и золото для своей казны. В начале 326 года до н. э. он переправился через Инд, медленно пробился через Таксилу и Равалпинди на юг и восток, столкнулся с армией царя Поруса, разбил 30 000 пехоты, 4000 конницы, 300 колесниц и 200 слонов и уничтожил 12 000 человек. Когда Порус, сражаясь до последнего, сдался, Александр, восхищенный его мужеством, ростом и прекрасными чертами лица, велел ему сказать, какое обращение он желает получить. «Обращайся со мной, Александр, — ответил он, — по-царски». «Ради меня, — сказал Александр, — ты будешь так обращаться; ради себя самого требуй того, что тебе приятно». Но Порус ответил, что все входит в то, что он просил. Александр был очень доволен таким ответом; он сделал Поруса царем всей завоеванной Индии в качестве данника Македонии и нашел его впоследствии верным и энергичным союзником.1 Тогда Александр пожелал продвинуться даже до восточного моря, но его солдаты запротестовали. После долгих ораторских выступлений он уступил им и повел их через враждебные патриотически настроенные племена, которые заставляли его измученные войска сражаться почти на каждом шагу, вниз по Гидаспу и вверх по побережью через Гедросию в Белуджистан. Когда он прибыл в Сузы, через двадцать месяцев после отступления от своих завоеваний, его армия была лишь жалким фрагментом той, что перешла с ним в Индию за три года до этого.

Семь лет спустя все следы македонской власти уже исчезли из Индии.2 Главным виновником ее исчезновения стала одна из самых романтичных фигур в индийской истории, не столь великий воин, но более великий правитель, чем Александр. Чандрагупта был молодым знатным кшатрием, изгнанным из Магадхи правящей семьей Нанда, с которой он состоял в родстве. С помощью своего тонкого макиавеллистского советника Каутильи Чанакья организовал небольшую армию, разгромил македонские гарнизоны и объявил Индию свободной. Затем он двинулся на Паталипутру,* столицу царства Магадха, разжег революцию, захватил трон и основал династию Маурьев, которой предстояло править Индостаном и Афганистаном в течение ста тридцати семи лет. Подчинив свое мужество беспринципной мудрости Каутильи, Чандрагупта вскоре сделал свое правительство самым могущественным из существовавших тогда в мире. Когда Мегастен прибыл в Паталипутру в качестве посла от Селевка Никатора, царя Сирии, он был поражен, обнаружив цивилизацию, которую он описал недоверчивым грекам — все еще находящимся в состоянии зенита — как полностью равную их собственной.3

Грек дал приятный, возможно, снисходительный отчет о жизни индусов в его время. Ему показалось выгодным контрастом с его собственным народом то, что в Индии не было рабства;† и что, хотя население разделено на касты по роду занятий, оно принимает это разделение как естественное и терпимое. «Они живут достаточно счастливо», — сообщал посол,

Они просты в своих манерах и бережливы. Они никогда не пьют вино, кроме как во время жертвоприношения. Простота их законов и договоров доказывается тем, что они редко обращаются в суд. У них нет исков о залогах и вкладах, они не требуют ни печатей, ни свидетелей, а заключают свои вклады и доверяют друг другу. Истина и добродетель у них одинаково почитаемы. Большая часть земли находится под орошением и поэтому приносит два урожая в течение года. Соответственно, утверждается, что голод никогда не посещал Индию и что никогда не было общего недостатка в поставках сытной пищи.5

Древнейший из двух тысяч городов6 Северной Индии времен Чандрагупты была Таксила, расположенная в двадцати милях к северо-западу от современного Равалпинди. Арриан описывает его как «большой и процветающий город»; Страбон говорит, что «велик и имеет прекрасные законы».7 Это был одновременно военный и университетский город, стратегически расположенный на главной дороге в Западную Азию и содержавший самый известный из нескольких университетов, которыми располагала Индия в то время. Студенты стекались в Таксилу, как в средние века стекались в Париж; здесь можно было изучать все искусства и науки под руководством выдающихся профессоров, и особенно медицинская школа пользовалась большим авторитетом во всем восточном мире.*

Мегастен описывает столицу Чандрагупты, Паталипутру, как девять миль в длину и почти две мили в ширину.10 Дворец царя был деревянным, но греческий посол оценил его как превосходящий царские резиденции в Сузах и Экбатане, превзойдя только Персеполис. Его колонны были покрыты золотом и украшены узорами из птиц и листвы; внутреннее убранство было роскошно обставлено и украшено драгоценными металлами и камнями.11 В этой культуре присутствовала некая восточная показность, как, например, в использовании золотых сосудов диаметром в шесть футов;12 Но английский историк на основании литературных, изобразительных и материальных остатков заключает, что «в четвертом и третьем веках до Рождества Христова владычество монарха Маурья над роскошью всех видов и искусным мастерством во всех ремесленных искусствах не уступало тому, которым пользовались могольские императоры восемнадцать веков спустя» 13.13

В этом дворце Чандрагупта, завоевав трон насильственным путем, прожил двадцать четыре года, как в позолоченной тюрьме. Время от времени он появлялся на публике, одетый в тонкий муслин, расшитый пурпуром и золотом, и перевозимый в золотом паланкине или на великолепно убранном слоне. За исключением тех случаев, когда он выезжал на охоту или иным образом развлекался, его время было занято делами растущего королевства. Его дни были разделены на шестнадцать периодов по девяносто минут каждый. В первый он вставал и готовился к размышлениям; во второй изучал доклады своих агентов и издавал секретные инструкции; третий проводил со своими советниками в Зале частных аудиенций; в четвертый занимался государственными финансами и обороной страны; В пятом он выслушивал прошения и иски своих подданных; в шестом он купался и обедал, читал религиозную литературу; в седьмом он принимал налоги и дань и делал официальные назначения; в восьмом он снова собирал свой Совет и выслушивал доклады своих шпионов, включая куртизанок, которых он использовал для этой цели;14 Девятый день он посвящал отдыху и молитве, десятый и одиннадцатый — военным делам, двенадцатый — секретным сообщениям, тринадцатый — вечерней бане и трапезе, четырнадцатый, пятнадцатый и шестнадцатый — сну.15 Возможно, историк рассказывает нам о том, каким мог бы быть Чандрагупта или каким Каутилья хотел представить его людям, а не о том, каким он был на самом деле. Истина не часто покидает дворцы.

Фактическое управление государством находилось в руках хитроумного визиря. Каутилья был брахманом, знавшим политическую ценность религии, но не черпавшим из нее моральных наставлений; подобно современным диктаторам, он считал, что любые средства оправданы, если используются на благо государства. Он был беспринципен и вероломен, но только не по отношению к своему королю; он служил Чандрагупте, пройдя через изгнания, поражения, приключения, интриги, убийства и победы, и своей хитрой мудростью сделал империю своего господина величайшей из всех, которые когда-либо знала Индия. Как и автор «Принца», Каутилья счел нужным сохранить в письменном виде свои формулы ведения войны и дипломатии; традиция приписывает ему «Артхашастру», самую древнюю книгу в сохранившейся санскритской литературе.16 В качестве примера тонкого реализма можно привести список средств для захвата форта: «Интриги, шпионы, победа над людьми противника, осада и штурм».17- мудрая экономия физических усилий.

Правительство не претендовало на демократию и было, вероятно, самым эффективным из всех, что когда-либо были в Индии.18 Акбар, величайший из Моголов, «не имел ничего подобного, и можно сомневаться, что какой-либо из древнегреческих городов был организован лучше».19 Она была основана исключительно на военной силе. Чандрагупта, если мы можем доверять Мегастену (который должен быть столь же подозрителен, как и любой иностранный корреспондент), содержал армию из 600 000 пеших, 30 000 конных, 9000 слонов и неназванного количества колесниц.20 Крестьянство и брахманы были освобождены от военной службы; Страбон описывает крестьян, обрабатывающих землю в мире и безопасности в разгар войны.21 Теоретически власть царя была неограниченной, но на практике она ограничивалась Советом, который — иногда вместе с царем, иногда в его отсутствие — принимал законы, регулировал национальные финансы и внешние дела, а также назначал всех важнейших государственных чиновников. Мегастен свидетельствует о «высоком характере и мудрости» советников Чандрагупты, а также об их эффективной власти.22

Правительство состояло из департаментов с четко определенными обязанностями и тщательно выстроенной иерархией чиновников, управлявших соответственно доходами, таможней, границами, паспортами, коммуникациями, акцизами, рудниками, сельским хозяйством, скотоводством, торговлей, складами, навигацией, лесами, публичными играми, проституцией и монетным двором. Акцизный суперинтендант контролировал продажу наркотиков и опьяняющих напитков, ограничивал количество и местоположение таверн, а также количество спиртных напитков, которые они могли продавать. Суперинтендант рудников сдавал участки под добычу полезных ископаемых в аренду частным лицам, которые платили фиксированную арендную плату и часть прибыли государству; аналогичная система действовала и в сельском хозяйстве, поскольку вся земля принадлежала государству. Суперинтендант общественных игр следил за игорными залами, поставлял кости, взимал плату за их использование и собирал в казну пять процентов от всех денег, поступавших в «банк». Суперинтендант проституции присматривал за публичными женщинами, контролировал их расходы, присваивал их заработок за два дня каждого месяца и держал двух из них в королевском дворце для развлечения и разведки. Все профессии, занятия и отрасли облагались налогами; кроме того, богатых людей время от времени убеждали делать «благодеяния» королю. Правительство регулировало цены и периодически проводило сопоставление мер и весов; оно занималось некоторыми производствами на государственных фабриках, продавало овощи и сохраняло монополию на рудники, соль, древесину, тонкие ткани, лошадей и слонов».23

В деревнях закон вершили старосты или панчаяты — деревенские советы из пяти человек; в городах, округах и провинциях — суды низшей и высшей инстанции; в столице — королевский совет как верховный суд и король как суд последней инстанции. Наказания были суровыми и включали в себя увечья, пытки и смерть, обычно по принципу lex talionis, или эквивалентного возмездия. Но правительство не было просто двигателем репрессий; оно заботилось о санитарии и здоровье населения, содержало больницы и пункты помощи бедным, распределяло в голодные годы продовольствие, хранившееся на государственных складах для таких случаев, заставляло богатых делать взносы в помощь обездоленным, а в годы депрессии организовывало большие общественные работы по уходу за безработными.24

Департамент судоходства регулировал водный транспорт и защищал путешественников на реках и морях; он обслуживал мосты и гавани, а также предоставлял государственные паромы в дополнение к тем, которые находились в частном управлении и владении».25- восхитительное соглашение, благодаря которому государственная конкуренция могла сдерживать частное разграбление, а частная — чиновничью расточительность. Департамент коммуникаций строил и ремонтировал дороги по всей империи, от узких тележных тропинок в деревнях до торговых путей шириной в тридцать два фута и королевских дорог шириной в шестьдесят четыре фута. Одна из таких имперских магистралей протянулась на двенадцать сотен миль от Паталипутры до северо-западной границы26- расстояние, равное половине трансконтинентальной протяженности Соединенных Штатов. Примерно через каждую милю, говорит Мегастен, эти дороги были отмечены столбами, указывающими направления и расстояния до различных пунктов назначения.27 Через регулярные интервалы вдоль маршрута располагались тенистые деревья, колодцы, полицейские участки и гостиницы.28 Перевозки осуществлялись на колесницах, паланкинах, повозках с быками, лошадях, верблюдах, слонах, ослах и людях. Слоны были роскошью, обычно присущей только королевским особам и чиновникам, и ценились так высоко, что женская добродетель считалась умеренной ценой за одного из них.*

Тот же метод ведомственного управления был применен и к управлению городами. Паталипутрой управляла комиссия из тридцати человек, разделенных на шесть групп. Одна группа регулировала промышленность; другая следила за чужестранцами, назначая им жилье, прислугу и наблюдая за их передвижениями; третья вела учет рождений и смертей; четвертая выдавала лицензии купцам, регулировала продажу продуктов, проверяла меры и весы; пятая контролировала продажу промышленных изделий; пятая взимала налог в размере десяти процентов со всех продаж. «Короче говоря, — говорит Хэвелл, — Паталипутра в четвертом веке до нашей эры, похоже, была тщательно организованным городом, управляемым в соответствии с лучшими принципами социальной науки».28a «Совершенство указанных механизмов, — говорит Винсент Смит, — поражает даже в общих чертах. Изучение деталей по отделам усиливает наше удивление, что такая организация могла быть спланирована и эффективно функционировать в Индии в 300 году до нашей эры».28b

Единственным недостатком этого правительства была автократия, а значит, постоянная зависимость от силы и шпионов. Как и всякий самодержец, Чандрагупта держался за свою власть неуверенно, постоянно опасаясь восстаний и убийств. Каждую ночь он использовал другую спальню, и всегда его окружала охрана. Индуистская традиция, принятая европейскими историками, рассказывает, что, когда на его царство обрушился долгий голод (паче Мегастена), Чандрагупта в отчаянии от своей беспомощности отрекся от престола, двенадцать лет после этого жил как джайнский аскет, а затем уморил себя голодом. «С учетом всех обстоятельств, — сказал Вольтер, — жизнь гондольера предпочтительнее жизни дожа; но я считаю, что разница настолько ничтожна, что не стоит того, чтобы ее исследовать».29

II. КОРОЛЬ-ФИЛОСОФ

Ашока — Эдикт о веротерпимости — Миссионеры Ашоки — Его неудача — Его успех

Преемник Чандрагупты, Биндусара, был, по-видимому, человеком с определенными интеллектуальными наклонностями. Говорят, что он попросил Антиоха, царя Сирии, сделать ему подарок в виде греческого философа; за настоящего греческого философа, писал Биндусара, он заплатил бы высокую цену.30 Предложение не было выполнено, поскольку Антиох не нашел философов на продажу; но случай искупил вину, подарив Биндусаре философа для его сына.

Ашока Вардхана взошел на трон в 273 году до н. э. Он оказался правителем огромной империи, чем любой индийский монарх до него: Афганистан, Белуджистан и вся современная Индия, кроме крайнего юга — Тамилакама, или Земли тамилов. Некоторое время он правил в духе своего деда Чандрагупты, жестоко, но хорошо. Юань Чванг, китайский путешественник, который провел много лет в Индии в седьмом веке нашей эры, рассказывает, что тюрьма, которую Ашока содержал к северу от столицы, до сих пор вспоминается в индуистской традиции как «Ад Ашоки». Там, по словам его информаторов, для наказания преступников применялись все пытки ортодоксального Инферно, к которым царь добавил указ о том, что ни один человек, попавший в эту темницу, не должен выходить из нее живым. Но однажды буддийский святой, заключенный туда без причины и брошенный в котел с горячей водой, отказался вариться. Тюремщик послал весть Ашоке, который пришел, увидел и изумился. Когда царь собрался уходить, тюремщик напомнил ему, что, согласно его собственному указу, он не должен покидать тюрьму живым. Царь признал правоту этого замечания и приказал бросить тюремщика в котел.

По возвращении в свой дворец Ашока, как нам рассказывают, пережил глубокое обращение. Он отдал распоряжение снести тюрьму и сделать уголовный кодекс более мягким. В то же время он узнал, что его войска одержали великую победу над мятежным племенем Калинга, уничтожили тысячи повстанцев и взяли множество пленных. Ашоку охватили угрызения совести при мысли об этом «насилии, резне и разлуке» пленников «с теми, кого они любят». Он приказал освободить пленников, вернул Калингам их земли и направил им послание с извинениями, которое не имело прецедентов и не имело подражаний. Затем он вступил в буддийский орден, на время облачился в монашеское одеяние, отказался от охоты и употребления мяса и вступил на Восьмеричный благородный путь.31

В настоящее время невозможно сказать, сколько в этом мифов, а сколько истории; мы также не можем определить мотивы короля на таком расстоянии. Возможно, он видел, как развивается буддизм, и подумал, что его кодекс великодушия и мира может стать удобным режимом для его народа, сэкономив бесчисленное количество полицейских. На одиннадцатом году своего правления он начал издавать самые примечательные эдикты в истории государства и повелел высечь их на скалах и столбах простыми фразами и на местных диалектах, чтобы любой грамотный индус мог их понять. Наскальные эдикты были найдены почти во всех частях Индии; десять столбов остались на месте, а положение двадцати других было определено. В этих эдиктах мы видим, что император полностью принял буддийскую веру и решительно применял ее в последней сфере человеческих дел, в которой мы должны были ожидать ее найти — в государственном управлении. Это как если бы какая-нибудь современная империя вдруг объявила, что отныне она будет исповедовать христианство.

Хотя эти эдикты и являются буддийскими, они не кажутся нам полностью религиозными. Они предполагают будущую жизнь и тем самым говорят о том, как скоро скептицизм Будды сменился верой его последователей. Но они не выражают веры в личного Бога и не упоминают о нем.32 В них также нет ни слова о Будде. Эдикты не интересуются богословием: Сарнатхский эдикт требует гармонии внутри Церкви и предписывает наказания для тех, кто ослабляет ее расколом;33 Но другие эдикты неоднократно призывают к религиозной терпимости. Нужно подавать милостыню как брахманам, так и буддийским священникам; нельзя плохо отзываться о чужих верованиях. Король объявляет, что все его подданные — его любимые дети и что он не будет дискриминировать никого из них из-за их различных вероисповеданий.34 Рок-эдикт XII звучит почти современно:

Его Святое и Милостивое Величество Король оказывает почтение людям всех сект, будь то аскеты или домохозяева, дарами и различными формами почтения.

Его Священное Величество, однако, заботится не столько о дарах или внешнем почтении, сколько о том, чтобы во всех сектах происходил рост сути дела. Рост сути дела принимает различные формы, но корнем его является сдержанность речи; то есть человек не должен оказывать почтение своей собственной секте или без причины пренебрегать сектой другой. Пренебрежение должно быть только по конкретным причинам, потому что секты других людей заслуживают почтения по тем или иным причинам.

Поступая таким образом, человек возвышает свою собственную секту и в то же время оказывает услугу сектам других людей. Поступая противоположным образом, человек вредит своей секте и оказывает услугу сектам других людей…. Согласие — это заслуга.

«Суть дела» более четко объясняется в Эдикте Второго Столпа. «Закон благочестия превосходен. Но в чем состоит закон благочестия? В этих вещах: мало нечестия, много добрых дел, сострадание, либеральность, правдивость, чистота». Чтобы показать пример, Ашока приказал своим чиновникам повсюду относиться к людям как к своим детям, обращаться с ними без нетерпения и суровости, никогда не пытать их и не заключать в тюрьму без веской причины; и он велел чиновникам периодически зачитывать эти инструкции народу.35

Привели ли эти моральные эдикты к улучшению поведения людей? Возможно, они имели отношение к распространению идеи ахимсы и поощрению воздержания от мяса и алкогольных напитков среди высших классов Индии.36 Сам Ашока был уверен в действенности своих окаменевших проповедей, как реформатор: в скальном эдикте IV он объявляет, что чудесные результаты уже появились; а его резюме дает нам более четкое представление о его доктрине:

Теперь, благодаря практике благочестия Его Священного и Милостивого Величества Короля, звук военных барабанов стал звуком Закона. Как много лет до этого не происходило, так и теперь, благодаря насаждению Закона Благочестия Его Святым и Милостивым Величеством Королем, (усилилось) воздержание от жертвенного заклания живых существ, воздержание от убийства одушевленных существ, благопристойное поведение с родственниками, благопристойное поведение с брахманами, прислушивание к отцу и матери, прислушивание к старшим. Таким образом, как и во многих других отношениях, практика Закона (Благочестия) возросла, и Его Святое и Милостивое Величество Король сделает так, чтобы эта практика Закона возросла еще больше.

Сыновья, внуки и правнуки Его Священного и Милостивого Величества Короля сделают так, что эта практика Закона будет усиливаться до эона всеобщего уничтожения.

Добрый король преувеличивал благочестие людей и преданность сыновей. Он сам усердно трудился для новой религии; он сделал себя главой буддийской церкви, осыпал ее дарами, построил для нее 84 000 монастырей,37 и во имя этой религии основал по всему своему царству больницы для людей и животных.38 Он отправил буддийских миссионеров во все части Индии и Цейлона, даже в Сирию, Египет и Грецию,39 где, возможно, они помогли подготовиться к этике Христа;40 А вскоре после его смерти миссионеры покинули Индию, чтобы проповедовать Евангелие Будды в Тибете, Китае, Монголии и Японии. Помимо религиозной деятельности, Ашока ревностно занимался светским управлением своей империей; его рабочие дни были длинными, и он был доступен своим помощникам для государственных дел в любое время суток.41

Его выдающимся недостатком был эгоизм; трудно быть одновременно скромным и реформатором. Его самодовольство проявляется в каждом эдикте и делает его в большей степени братом Марка Аврелия. Он не понимал, что брахманы ненавидят его и только оттягивают время, чтобы уничтожить его, как за тысячу лет до этого жрецы Фив уничтожили Икхнатона. Не только брахманы, привыкшие убивать животных для себя и своих богов, но и многие тысячи охотников и рыболовов возмущались эдиктами, устанавливавшими столь жесткие ограничения на добычу животных; даже крестьяне возмущались повелением о том, что «мякину нельзя поджигать вместе с живыми существами в ней».42 Половина империи с надеждой ждала смерти Ашоки.

Юань Чванг рассказывает, что, согласно буддийской традиции, Ашока в последние годы жизни был свергнут своим внуком, который действовал с помощью придворных чиновников. Постепенно вся власть перешла к старому царю, а его дары буддийской церкви прекратились. Ашока сам урезал свое жалованье, даже еду, пока однажды вся его порция не превратилась в половину плода амалаки. Царь с грустью посмотрел на него, а затем отправил его своим буддийским братьям, как все, что он мог дать.43 Но на самом деле мы ничего не знаем о его последних годах жизни, даже год его смерти. Уже через поколение после его кончины его империя, как и империя Икхнатона, распалась на части. По мере того как становилось очевидным, что суверенитет царства Магадха поддерживается скорее инерцией традиции, чем организацией силы, государство за государством отказывалось от приверженности царю царей в Паталипутре. Потомки Ашоки продолжали править Магадхой до седьмого века после Рождества Христова; но династия Маурьев, которую основал Чандрагупта, прекратилась, когда царь Брихадратха был убит. Государства строятся не на идеалах, а на характере людей.

В политическом смысле Ашока потерпел неудачу, но в другом смысле он выполнил одну из величайших задач в истории. В течение двухсот лет после его смерти буддизм распространился по всей Индии и начал бескровное завоевание Азии. Если и по сей день от Канди на Цейлоне до Камакуры в Японии спокойное лицо Гаутамы призывает людей быть мягкими друг с другом и любить мир, то это отчасти потому, что когда-то трон Индии занимал мечтатель, возможно, святой.

III. ЗОЛОТОЙ ВЕК ИНДИИ

Эпоха вторжений — Кушанские цари — Империя Гуптов — Путешествия Фа-Хиена — Возрождение письменности — Гунны в Индии — Харша Щедрый — Путешествия Юань Чвана

От смерти Ашоки до империи Гуптов — т. е. на протяжении почти шестисот лет — индуистские надписи и документы настолько малочисленны, что история этого промежутка времени теряется в неясности.44 Это не обязательно был темный век; великие университеты, такие как в Таксиле, продолжали функционировать, а в северо-западной части Индии влияние Персии в архитектуре и Греции в скульптуре привело к расцвету цивилизации после вторжения Александра. В первом и втором веках до нашей эры сирийцы, греки и скифы пришли в Пенджаб, завоевали его и создали там на триста лет греко-бактрийскую культуру. В первом веке той эпохи, которую мы так провинциально называем христианской, кушаны, центральноазиатское племя, родственное туркам, захватили Кабул и из этого города как столицы распространили свою власть на северо-западную Индию и большую часть Центральной Азии. Во времена правления их величайшего царя Канишки искусство и наука развивались: Греко-буддийская скульптура создала некоторые из своих самых прекрасных шедевров, прекрасные здания были возведены в Пешаваре, Таксиле и Матхуре, Чарака развил искусство медицины, а Нагарджуна и Ашвагхоша заложили основы буддизма Махаяны (Великой Веды), который помог Гаутаме завоевать Китай и Японию. Канишка терпимо относился ко многим религиям и экспериментировал с различными богами; в конце концов он выбрал новый мифологический буддизм, который превратил Будду в божество и наполнил небо бодхисаттвами и архатами; он созвал большой совет буддийских богословов, чтобы сформулировать это вероучение для своих царств, и стал почти вторым Ашокой в распространении буддийской веры. Совет составил 300 000 сутр, низвел философию Будды до эмоциональных потребностей обычной души и возвысил его до божественности.

Тем временем Чандрагупта I (совершенно отличный, несмотря на свое имя и номер, от Чандрагупты Маурьи) основал в Магадхе династию местных царей Гуптов. Его преемник Самудрагупта за пятьдесят лет правления стал одним из самых выдающихся монархов за всю долгую историю Индии. Он перенес свою столицу из Паталипутры в Айодхью, древнюю родину легендарного Рамы; отправил свои завоевательные армии и сборщиков налогов в Бенгалию, Ассам, Непал и Южную Индию; потратил сокровища, полученные от вассальных государств, на развитие литературы, науки, религии и искусства. Сам он, в перерывах между войнами, достиг выдающихся успехов как поэт и музыкант. Его сын, Викрамадитья («Солнце силы»), расширил эти завоевания оружия и ума, поддержал великого драматурга Калидасу и собрал вокруг себя в своей столице в Уджджайне блестящий круг поэтов, философов, художников, ученых и исследователей. При этих двух царях Индия достигла непревзойденного со времен Будды уровня развития и политического единства, с которым могли соперничать только Ашока и Акбар.

Мы видим некоторые очертания цивилизации Гуптов из рассказа Фа-Хиена о его визите в Индию в начале пятого века нашей эры. Он был одним из многих буддистов, прибывших из Китая в Индию в этот Золотой век; и эти паломники были, вероятно, менее многочисленны, чем купцы и послы, которые, несмотря на горные преграды, проникали в умиротворенную Индию с Востока и Запада, даже из далекого Рима, и привносили в нее стимулирующий контакт с иностранными обычаями и идеями. Фа-Хиен, рисковавший жизнью, проезжая через западный Китай, оказался в Индии в полной безопасности, путешествуя повсюду, не встречая приставаний и воровства.45 В его дневнике рассказывается, как он шесть лет ехал, шесть лет провел в Индии, и еще три года ему понадобилось для возвращения через Цейлон и Яву в свой китайский дом.46 Он с восхищением описывает богатство и процветание, добродетель и счастье индусов, а также социальную и религиозную свободу, которой они пользовались. Он был поражен количеством, размерами и населением больших городов, бесплатными больницами и другими благотворительными учреждениями, которыми усеяна земля,* количеством студентов в университетах и монастырях, а также внушительными масштабами и великолепием императорских дворцов.48 Его описание вполне утопично, за исключением вопроса о правых руках:

Люди многочисленны и счастливы; им не нужно регистрировать свои хозяйства, подчиняться магистратам и их правилам; только те, кто обрабатывает королевскую землю, должны платить часть прибыли с нее. Если они хотят уйти, то уходят; если хотят остаться, то остаются. Король управляет без обезглавливания и телесных наказаний. Преступников просто штрафуют;…даже в случае повторных попыток нечестивого восстания им лишь отрубают правую руку…. По всей стране люди не убивают ни одного живого существа, не едят ни лука, ни чеснока. Исключение составляют лишь чандалы. В той стране не держат свиней и птиц и не продают живой скот; на рынках нет мясных лавок и торговцев опьяняющими напитками.49

Фа-Хиен почти не обратил внимания на то, что брахманы, которые были в немилости у династии Маурьев со времен Ашоки, снова росли в богатстве и могуществе под терпимым правлением царей Гупты. Они возродили религиозные и литературные традиции добуддийских времен и превратили санскрит в эсперанто ученых всей Индии. Именно под их влиянием и при покровительстве двора были записаны в современном виде великие индуистские эпосы — «Махабхарата» и «Рамаяна».50 При этой династии буддийское искусство также достигло своего зенита во фресках пещер Аджанты. По мнению современного индуиста, «одних имен Калидасы и Варахамихиры, Гунавармана и Вашубанду, Арьябхаты и Брахмагупты достаточно, чтобы обозначить эту эпоху как апогей индийской культуры».51 «Беспристрастный историк, — говорит Хэвелл, — вполне может считать, что величайшим триумфом британской администрации было бы восстановление в Индии всего того, чем она наслаждалась в пятом веке нашей эры».52

Этот расцвет отечественной культуры был прерван волной гуннских нашествий, которые теперь охватили и Азию, и Европу, разорив на время как Индию, так и Рим. Пока Аттила совершал набеги на Европу, Торамана захватывал Мальву, а ужасный Михирагула свергал с трона правителей Гупты. На целый век Индия погрузилась в рабство и хаос. Затем отпрыск рода Гуптов, Харша-Вардхана, отвоевал северную Индию, построил столицу в Канаудже и в течение сорока двух лет обеспечивал мир и безопасность обширному царству, в котором вновь расцвели родные искусства и письменность. О размерах, великолепии и процветании Канауджа можно догадаться по одному невероятному факту: когда мусульмане разграбили его (1018 г. н. э.), они разрушили 10 000 храмов.53 Его прекрасные общественные сады и бесплатные купальни были лишь малой частью благодеяний новой династии. Сам Харша был одним из тех редких королей, благодаря которым монархия на какое-то время кажется самой восхитительной из всех форм правления. Он был человеком с личным обаянием и достижениями, писал стихи и драмы, которые читают в Индии по сей день; но он не позволял этим недостаткам мешать грамотному управлению своим королевством. «Он был неутомим, — говорит Юань Чванг, — и день был слишком короток для него; он забывал сон в своей преданности добрым делам».54 Начав как поклонник Шивы, он позже обратился в буддизм и стал еще одним Ашокой в своих благочестивых делах. Он запретил есть животную пищу, основал по всей территории своих владений приюты для путешественников и воздвиг тысячи топи, или буддийских святынь, на берегах Ганга.

Юань Чванг, самый известный из китайских буддистов, посетивших Индию, рассказывает, что Харша каждые пять лет провозглашал великий праздник благотворительности, на который приглашал всех чиновников всех религий, а также всех бедных и нуждающихся королевства. На этом празднике он имел обычай раздавать в виде публичной милостыни все излишки, поступившие в государственную казну со времени последнего пятилетнего праздника. Юань был удивлен, увидев огромное количество золота, серебра, монет, драгоценностей, тонких тканей и изысканных парчей, сваленных на открытой площади, окруженной сотней павильонов, каждый из которых вмещал тысячу человек. Три дня были отданы религиозным упражнениям, а на четвертый день (если верить невероятному паломнику) началась раздача. Десять тысяч буддийских монахов были накормлены, и каждый получил жемчужину, одежду, цветы, благовония и сто золотых. Затем брахманы получили почти такую же обильную милостыню; потом джайны; потом другие секты; потом все бедные и осиротевшие миряне, пришедшие со всех концов королевства. Иногда раздача длилась три или четыре месяца. В конце Харша избавлялся от своих дорогих одеяний и украшений и добавлял их к милостыне.55

Мемуары Юань Чвана свидетельствуют об определенном теологическом воодушевлении как ментальном духе эпохи. Это приятная картина и значительная для репутации Индии в других странах — этот китайский аристократ, оставивший свои удобства и привилегии в далеком Чанг-ане, проехавший через полуцивилизованный западный Китай, через Ташкент и Самарканд (тогда процветающий город), через Гималаи в Индию, а затем три года ревностно учившийся в монастырском университете в Наланде. Его слава ученого и знатного человека принесла ему множество приглашений от принцев Индии. Когда Харша узнал, что Юань находится при дворе Кумары, царя Ассама, он вызвал Кумару, чтобы тот приехал с Юанем в Канаудж. Кумара отказался, сказав, что Харша может получить его голову, но не гостя. Харша ответил: «Я беспокою тебя из-за твоей головы», и Кумара пришел. Харша был очарован ученостью и прекрасными манерами Юаня и созвал собор буддийских знатных людей, чтобы послушать, как Юань излагает доктрину Махаяны. Юань прибил свои тезисы к воротам павильона, в котором должна была состояться беседа, и добавил постскриптум на манер того времени: «Если кто-нибудь из присутствующих найдет хоть один неверный аргумент и сможет его опровергнуть, я позволю отрубить себе голову». Дискуссия продолжалась восемнадцать дней, но Юань (по сообщениям Юаня) ответил на все возражения и посрамил всех еретиков. (По другой версии, его противники закончили конференцию, поджегши павильон).56 После многих приключений Юань вернулся в Чан-ань, где просвещенный император поместил в богатом храме буддийские реликвии, которые привез с собой этот святой Поло, и дал ему корпус ученых для перевода манускриптов, которые он приобрел в Индии.57

Однако вся слава правления Харши была искусственной и шаткой, поскольку зависела от способностей и щедрости смертного короля. Когда он умер, трон захватил узурпатор, продемонстрировавший всю подноготную монархии. Наступил хаос, который продолжался почти тысячу лет. Индия, как и Европа, переживала Средневековье, была наводнена варварами, завоевана, разделена и опустошена. Только после великого Акбара она вновь познала мир и единство.

IV. ЛЕТОПИСИ РАДЖПУТАНЫ

Самураи Индии — Эпоха рыцарства — Падение Читора

Эту темную эпоху на мгновение осветил эпос Раджпутаны. Здесь, в штатах Мевар, Марвар, Амбер, Биканер и многих других с мелодичным названием, народ, наполовину родной по происхождению, наполовину происходящий от вторгшихся скифов и гуннов, построил феодальную цивилизацию под управлением воинственных раджей, которые больше заботились об искусстве жизни, чем о жизни искусства. Они начали с признания сюзеренитета Маурьев и Гуптов, а закончили тем, что отстояли свою независимость, и всю Индию, от нашествия мусульманских орд. Их кланы отличались воинским пылом и мужеством, которые обычно не ассоциируются с Индией;* Если верить их восхищенному историку Тоду, каждый мужчина из них был бесстрашным кшатрием, а каждая женщина — героиней. Само их имя, Раджпуты, означало «сыновья королей»; и если иногда они называли свою землю Раджастханом, то это означало, что она является «домом королевской власти».

Все нелепости и гламур — вся храбрость, верность, красота, вражда, яды, убийства, войны и подчинение женщин, — которые наши традиции связывают с эпохой рыцарства, можно найти в анналах этих удачливых государств. «Раджпутские вожди, — говорит Тод, — были наделены всеми родственными добродетелями западного кавалериста и намного превосходили его в умственных способностях».59 У них были прекрасные женщины, ради которых они без колебаний шли на смерть и которые считали делом вежливости сопровождать своих мужей в могилу по обряду сатти. Некоторые из этих женщин были образованными и утонченными; некоторые раджи были поэтами или учеными; некоторое время среди них процветал тонкий жанр акварельной живописи в средневековом персидском стиле. На протяжении четырех веков их богатство росло, пока они не смогли потратить 20 000 000 долларов на коронацию короля Мевара.60

Их гордость и трагедия заключались в том, что они наслаждались войной как высшим искусством, единственным, подобающим раджпутскому джентльмену. Этот воинский дух позволил им защищаться от мусульман с исторической доблестью,† Но их маленькие государства были настолько разобщены и ослаблены раздорами, что в конце концов их не спасла никакая храбрость. Рассказ Тода о падении Читора, одной из раджпутских столиц, столь же романтичен, как и легенда об Артуре или Карле Великом; и действительно (поскольку он основан исключительно на сведениях туземных историков, слишком преданных своей родине, чтобы любить правду) эти чудесные «Анналы Раджастхана» могут быть столь же легендарны, как «Морте д'Артур» или «Шансон де Роланд». В этой версии магометанский захватчик Алау-д-дин хотел заполучить не Читора, а принцессу Пудмини — «титул, даруемый только сверхпрекрасным». Мусульманский вождь предложил снять осаду, если регент Читора выдаст принцессу. Получив отказ, Алауд-дин согласился отступить, если ему будет позволено увидеть Пудмини. Наконец он согласился уйти, если сможет увидеть Пудмини в зеркале; но и в этом ему было отказано. Вместо этого женщины Читора встали на защиту своего города, и когда раджпуты увидели, что их жены и дочери умирают рядом с ними, они сражались до тех пор, пока каждый из них не был мертв. Когда Алауд-дин вошел в столицу, он не обнаружил в ее воротах ни малейшего признака человеческой жизни: все мужчины погибли в бою, а их жены, совершив ужасный обряд, известный как джохур, сожгли себя до смерти.62

V. ЗЕНИТ ЮГА

Королевства Декана — Виджаянагар — Кришна Райя — средневековая метрополия — законы — искусство — религия — трагедия

По мере продвижения мусульман в Индию туземная культура отступала все дальше и дальше на юг, и к концу Средневековья лучшие достижения индуистской цивилизации остались в Декане. Некоторое время племя Чалюка сохраняло независимое царство, простиравшееся через всю центральную Индию, и достигло при Пулакешине II могущества и славы, достаточных для победы над Харшей, привлечения Юань Чвана и получения почтительного посольства от Хосру II из Персии. Именно в правление Пулакешина и на его территории были завершены величайшие индийские картины — фрески Аджанты. Пулакешин был свергнут царем Паллавов, который на короткий период стал верховной властью в центральной Индии. На крайнем юге, уже в первом веке после Рождества Христова, Пандьи основали царство, включавшее Мадуру, Тинневелли и часть Траванкора; они сделали Мадуру одним из лучших средневековых индуистских городов, украсили ее гигантским храмом и тысячей более мелких произведений архитектурного искусства. В свою очередь, они тоже были свергнуты, сначала Чолами, а затем магометанами. Чолы правили регионом между Мадурой и Мадрасом, а затем на запад до Майсура. Они были очень древними, упоминаются в эдиктах Ашоки, но мы ничего не знаем о них до девятого века, когда они начали долгую завоевательную карьеру, принесшую им дань со всей южной Индии, даже с Цейлона. Затем их могущество пошло на убыль, и они перешли под контроль величайшего из южных государств, Виджаянагара.*

Виджаянагар — название королевства и его столицы — представляет собой меланхоличный пример забытой славы. В годы своего величия оно включало все нынешние штаты нижнего полуострова, а также Майсур и все президентство Мадрас. О его силе и ресурсах можно судить по тому, что король Кришна Райя вывел на битву при Таликоте 703 000 пеших, 32 600 конных, 551 слона и около сотни тысяч купцов, проституток и других походников, которые в то время обычно сопровождали армию в походах.63 Самодержавие короля смягчалось автономией деревень и периодическим появлением на троне просвещенного и человечного монарха. Кришна Райя, правивший Виджаянагаром во времена Генриха VIII, выгодно отличается от этого постоянного любовника. Он вел жизнь, исполненную справедливости и учтивости, раздавал обильные милостыни, терпимо относился ко всем индуистским верованиям, любил и поддерживал литературу и искусство, прощал павших врагов и щадил их города, а также усердно занимался административными делами. Португальский миссионер Домингуш Паэш (1522 г.) описывает его так

Самый боязливый и совершенный король, какой только может быть; веселого нрава и очень веселый; он стремится почитать иностранцев и принимает их любезно…. Он великий правитель и человек справедливый, но подвержен внезапным приступам гнева. По званию он больше всех, поскольку владеет армиями и территориями; но кажется, что на самом деле у него нет ничего по сравнению с тем, что должен иметь человек, подобный ему, настолько он галантен и совершенен во всем.64*

Столица, основанная в 1336 году, была, вероятно, самым богатым городом, который когда-либо знала Индия. Николо Конти, посетивший ее в 1420 году, оценил ее окружность в шестьдесят миль; Паес назвал ее «такой же большой, как Рим, и очень красивой на вид». По его словам, в нем было «много рощ деревьев и много водопроводов»; инженеры построили огромную плотину на реке Тунгабадра и создали резервуар, из которого вода поступала в город по акведуку длиной пятнадцать миль, вырубленному на несколько миль в твердой скале. Абду-р-Раззак, видевший город в 1443 году, сообщил, что он «таков, что ни глаз не видел, ни ухо не слышало ни об одном месте, напоминающем его на всей земле». Паес считал его «самым благоустроенным городом в мире… Ибо в нем все изобилует». Домов, по его словам, насчитывается более ста тысяч, что означает население в полмиллиона душ. Он восхищается дворцом, в котором одна из комнат была полностью построена из слоновой кости; «он настолько богат и красив, что вряд ли вы найдете где-либо еще подобный».66 Когда Фироз-шах, султан Дели, женился на дочери короля Виджаянагара в столице последнего, дорога на протяжении шести миль была устлана бархатом, атласом, золотой тканью и другими дорогими вещами.67 Однако каждый путешественник — лжец.

Под этим богатством население крепостных и рабочих жило в бедности и суевериях, подчиняясь кодексу законов, который сохранял некоторую коммерческую мораль при варварской суровости. Наказания варьировались от отсечения рук или ног до бросания человека на растерзание слонам, отсечения головы, вбивания живьем кола в живот или подвешивания на крюк под подбородком до самой смерти;68 Изнасилование, как и крупная кража, наказывалось именно таким образом. Проституция была разрешена, регулировалась и превращалась в царский доход. «Напротив монетного двора, — рассказывает Абду-р-Раззак, — находится канцелярия префекта города, к которой, как говорят, приставлены двенадцать тысяч полицейских; их жалованье… получают из доходов публичных домов. Великолепие этих домов, красота развратительниц сердец, их обольщение и ослепление не поддаются никакому описанию».69 Женщины имели статус подданных и должны были покончить с собой после смерти мужа, иногда позволяя похоронить себя заживо.70

При Райях, или царях Виджаянагара, процветала литература, как на классическом санскрите, так и на южном диалекте телугу. Кришна Райя сам был поэтом, а также щедрым покровителем литературы; его поэт-лауреат Аласани-Педдана считается одним из самых высоких певцов Индии. Живопись и архитектура процветали; строились огромные храмы, и почти каждый фут их поверхности был украшен статуями или барельефами. Буддизм утратил свою власть, и верой народа стала форма брахманизма, особо почитающая Вишну. Корова считалась священной, и ее никогда не убивали; но многие виды крупного и мелкого рогатого скота приносились в жертву богам и употреблялись в пищу людьми. Религия была жестокой, а манеры — утонченными.

В один день все это могущество и роскошь были уничтожены. Медленно мусульмане-завоеватели продвигались на юг; теперь султаны Биджапура, Ахмаднагара, Голконды и Бидара объединили свои силы, чтобы уничтожить этот последний оплот родных индуистских королей. Их объединенные армии встретились с полумиллионным войском Рамы Раджи у Таликоты; превосходящие силы нападавших взяли верх; Рама Раджа был схвачен и обезглавлен на глазах у своих сторонников, а те, потеряв мужество, бежали. Почти сто тысяч из них были убиты при отступлении, пока все ручьи не окрасились их кровью. Завоевательные войска разграбили богатую столицу и нашли добычу столь обильной, «что каждый частный человек в союзной армии стал богат золотом, драгоценностями, вещами, палатками, оружием, лошадьми и рабами».71 В течение пяти месяцев продолжался грабеж: победители без разбора резали беспомощных жителей, опустошали лавки и магазины, громили храмы и дворцы, старательно уничтожали все статуи и картины в городе; затем они проходили по улицам с горящими факелами и поджигали все, что могло гореть. Когда они наконец удалились, Виджаянагар был полностью разрушен, как будто его посетило землетрясение и не оставило камня на камне. Это было свирепое и абсолютное разрушение, олицетворяющее то ужасное мусульманское завоевание Индии, которое началось за тысячу лет до этого и теперь было завершено.

VI. МУСУЛЬМАНСКОЕ ЗАВОЕВАНИЕ

Ослабление Индии — Махмуд Газни — Делийский султанат — его культурные особенности — его жестокая политика — меньшинство индийской истории

Магометанское завоевание Индии — это, пожалуй, самая кровавая история в истории. Это нерадостная история, поскольку ее очевидная мораль заключается в том, что цивилизация — вещь шаткая, чей тонкий комплекс порядка и свободы, культуры и мира может быть в любой момент низвергнут варварами, вторгшимися извне или размножившимися внутри. Индусы позволили растратить свои силы на внутренние раздоры и войны; они приняли такие религии, как буддизм и джайнизм, которые отвратили их от жизненных задач; они не смогли организовать свои силы для защиты своих границ и своих столиц, своих богатств и своей свободы от полчищ скифов, гуннов, афганцев и турок, которые витали у границ Индии и ждали национальной слабости, чтобы впустить их. На протяжении четырехсот лет (600-1000 гг. н. э.) Индия приглашала к завоеванию, и наконец оно пришло.

Первым нападением мусульман стал мимолетный набег на Мултан в западном Пенджабе (664 г. н. э.) Подобные набеги происходили по желанию захватчиков в течение последующих трех столетий, в результате чего мусульмане утвердились в долине Инда примерно в то же время, когда их арабские соплеменники на Западе вели битву при Туре (732 г. н. э.) за господство над Европой. Но настоящее мусульманское завоевание Индии произошло лишь на рубеже первого тысячелетия после Рождества Христова.

В 997 году турецкий вождь по имени Махмуд стал султаном маленького государства Газни, расположенного в восточном Афганистане. Махмуд знал, что его трон молод и беден, и видел, что Индия, расположенная по ту сторону границы, стара и богата; вывод был очевиден. Притворяясь святым рвением в уничтожении индуистского идолопоклонства, он пронесся через границу с войском, вдохновленным благочестивым стремлением к добыче. Он встретил неподготовленных индусов в Бхимнагаре, вырезал их, разграбил их города, разрушил их храмы и унес накопленные веками сокровища. Вернувшись в Газни, он поразил послов иностранных держав, показав «драгоценные камни и неограненный жемчуг, и рубины, сияющие как искры или как вино, застывшее во льду, и изумруды как свежие веточки мирта, и бриллианты размером и весом как гранаты».72 Каждую зиму Махмуд спускался в Индию, наполнял свой сундук с сокровищами добычей и развлекал своих людей полной свободой грабежей и убийств; каждую весну он возвращался в свою столицу еще богаче, чем прежде. В Матхуре (на Джумне) он забрал из храма золотые статуи, инкрустированные драгоценными камнями, и опустошил его казну от огромного количества золота, серебра и драгоценностей; он выразил свое восхищение архитектурой великой святыни, рассудил, что ее повторение будет стоить сто миллионов динаров и труда двухсот лет, а затем приказал пропитать ее нафтой и сжечь дотла.73 Шесть лет спустя он разграбил другой богатый город Северной Индии, Сомнатх, убил все его пятьдесят тысяч жителей и перетащил его богатства в Газни. В итоге он стал, возможно, самым богатым царем, которого когда-либо знала история. Иногда он щадил жителей разоренных городов и уводил их домой, чтобы продать в рабство; но число таких пленников было так велико, что через несколько лет не нашлось никого, кто предложил бы за раба больше нескольких шиллингов. Перед каждым важным делом Махмуд преклонял колени в молитве и просил Божьего благословения на свое оружие. Он царствовал треть века, и когда он умер, преисполненный лет и почестей, мусульманские историки назвали его величайшим монархом своего времени и одним из величайших государей любой эпохи.74

Видя канонизацию, которую успех принес этому великолепному вору, другие мусульманские правители воспользовались его примером, хотя ни одному из них не удалось превзойти его наставления. В 1186 году гури, турецкое племя из Афганистана, вторглось в Индию, захватило город Дели, разрушило его храмы, конфисковало богатства и обосновалось в его дворцах, чтобы основать Делийский султанат — чужеземную деспотию, закрепившуюся на севере Индии на три столетия и сдерживаемую только убийствами и восстаниями. Первый из этих кровавых султанов, Кутб-д-дин Айбак, был нормальным образцом своего рода — фанатичным, свирепым и безжалостным. Его дары, как говорит магометанский историк, «дарились сотнями тысяч, и его убийства также исчислялись сотнями тысяч». В одной победе этого воина (который был куплен в рабство) «пятьдесят тысяч человек оказались под ошейником рабства, а равнина стала черной, как смола, от индусов».75 Другой султан, Балбан, наказывал мятежников и разбойников, бросая их под ноги слонам или снимая с них шкуры, набивая их соломой и подвешивая на воротах Дели. Когда некоторые монголы, поселившиеся в Дели и принявшие ислам, попытались восстать, султан Алау-д-дин (завоеватель Читора) в один день перебил всех мужчин — от пятнадцати до тридцати тысяч. Султан Мухаммад бен Туглак получил трон, убив своего отца, стал великим ученым и изящным писателем, занимался математикой, физикой и греческой философией, превзошел своих предшественников в кровопролитии и жестокости, скормил плоть племянника мятежника его жене и детям, разорил страну безрассудной инфляцией, опустошил ее грабежами и убийствами, пока жители не убежали в джунгли. Он убил так много индусов, что, по словам мусульманского историка, «перед его королевским павильоном и гражданским судом постоянно лежали кучи трупов, а подметальщики и палачи изнемогали от работы по перетаскиванию» жертв «и предавали их смерти толпами».76 Чтобы основать новую столицу в Даулатабаде, он выгнал всех жителей из Дели и оставил его пустыней; а узнав, что в Дели остался слепой, он приказал перетащить его из старой столицы в новую, так что после последнего путешествия у несчастного осталась только нога.77 Султан жаловался, что народ не любит его и не признает его непоколебимой справедливости. Он правил Индией четверть века и умер в постели. Его преемник, Фироз-шах, вторгся в Бенгалию, предложил награду за каждую голову индуса, заплатил за 180 000 из них, совершал набеги на индусские деревни за рабами и умер в зрелом возрасте восьмидесяти лет. Султан Ахмад-шах пировал три дня, когда число беззащитных индусов, убитых на его территории за один день, достигало двадцати тысяч.78

Эти правители часто были людьми способными, а их последователи отличались яростным мужеством и трудолюбием; только так мы можем понять, как они могли поддерживать свое правление среди враждебного народа, так сильно превосходящего их по численности. Все они были вооружены религией, милитаристской по своему действию, но намного превосходящей по своему стоическому монотеизму любой из народных культов Индии; они скрывали ее привлекательность, делая публичное исполнение индуистских религий незаконным и тем самым еще глубже загоняя их в душу индусов. Некоторые из этих жаждущих власти деспотов обладали не только способностями, но и культурой; они покровительствовали искусствам, привлекали художников и ремесленников, как правило, индусского происхождения, чтобы те строили для них великолепные мечети и гробницы; некоторые из них были учеными и с удовольствием общались с историками, поэтами и учеными. Один из величайших ученых Азии, Альберуни, сопровождал Махмуда Газнийского в Индию и написал научный обзор Индии, сравнимый с «Естественной историей» Плиния и «Космосом» Гумбольдта. Мусульманские историки были почти так же многочисленны, как и полководцы, и ни в чем не уступали им в наслаждении кровопролитием и войной. Султаны брали с народа все рупии дани, которые можно было вытребовать с помощью древнего искусства налогообложения, а также прямого грабежа; но они оставались в Индии, тратили свои трофеи в Индии и тем самым возвращали их в экономическую жизнь Индии. Тем не менее, их терроризм и эксплуатация способствовали ослаблению физического и морального духа индусов, начало которому положили изнуряющий климат, неправильное питание, политическая разобщенность и пессимистичные религии.

Обычная политика султанов была четко очерчена Алауд-дином, который потребовал от своих советников разработать «правила и предписания для уничтожения индусов и лишения их богатства и имущества, которые способствуют недовольству и мятежам».80 Половина валового продукта земли собиралась правительством; туземные правители забирали себе шестую часть. «Ни один индус, — пишет мусульманский историк, — не мог поднять голову, и в их домах не было видно ни следа золота или серебра… или каких-либо излишеств. Удары, заключение в колодки, тюремное заключение и цепи — все это использовалось для принуждения к уплате». Когда один из его собственных советников выразил протест против такой политики, Алауд-дин ответил: «О, доктор, ты ученый человек, но у тебя нет опыта; я же человек неграмотный, но у меня его много. Будьте уверены, что индусы никогда не станут покорными и послушными, пока их не доведут до нищеты. Поэтому я отдал приказ, чтобы из года в год им оставляли достаточное количество кукурузы, молока и творога, но не позволяли накапливать запасы и имущество».81

В этом секрет политической истории современной Индии. Ослабленная расколом, она поддалась захватчикам; обедневшая от захватчиков, она потеряла всякую способность к сопротивлению и укрылась в сверхъестественных утешениях; она утверждала, что и господство, и рабство — поверхностные заблуждения, и пришла к выводу, что свободу тела или нации вряд ли стоит защищать в столь короткой жизни. Горький урок, который можно извлечь из этой трагедии, заключается в том, что вечная бдительность — это цена цивилизации. Нация должна любить мир, но держать порох сухим.

VII. АКБАР ВЕЛИКИЙ

Тамерлан — Бабур — Хумаюн — Акбар — его правительство — его характер — покровительство искусствам — его страсть к философии — его дружба с индуизмом и христианством — его новая религия — последние дни Акбара

В природе правительств заложено вырождение, ведь власть, как сказал Шелли, отравляет все руки, которые к ней прикасаются.82 Эксцессы делийских султанов лишили их поддержки не только индуистского населения, но и их мусульманских последователей. Когда с севера пришли новые вторжения, султаны были разбиты с той же легкостью, с которой они сами завоевали Индию.

Первым их завоевателем стал сам Тамерлан — правильнее сказать, Тимур-и-Ланг — тюрк, принявший ислам как достойное оружие и ведущий свою родословную от Чингисхана, чтобы заручиться поддержкой своей монгольской орды. Достигнув самаркандского трона и ощутив потребность в большом количестве золота, он понял, что Индия все еще полна неверных. Его генералы, помня о мужестве мусульман, возразили, указав, что неверные, до которых можно добраться из Самарканда, уже находятся под властью магометан. Муллы, сведущие в Коране, решили этот вопрос, процитировав вдохновляющий стих: «О Пророк, веди войну с неверными и неверующими и обращайся с ними сурово».83 После этого Тимур перешел Инд (1398 г.), истребил или обратил в рабство тех жителей, которые не смогли от него убежать, разбил войска султана Махмуда Туглака, занял Дели, хладнокровно убил сто тысяч пленных, разграбил город, собрав все богатства афганской династии, и унес их в Самарканд вместе с множеством женщин и рабов, оставив после себя анархию, голод и мор.84

Делийские султаны вновь взошли на свой трон и еще столетие облагали Индию налогами, прежде чем пришел настоящий завоеватель. Бабур, основатель великой Могольской державы * Бабур, основатель великой династии Моголов, был человеком, ничуть не уступающим Александру в храбрости и очаровании. Потомок Тимура и Чингисхана, он унаследовал все способности этих бичей Азии без их жестокости. Он страдал от избытка энергии в теле и уме; он ненасытно сражался, охотился и путешествовал; для него не составляло труда в одиночку убить пять врагов за пять минут.87 За два дня он проскакал на лошади сто шестьдесят миль и дважды переплыл Ганг; в последние годы жизни он заметил, что с одиннадцати лет не соблюдал пост Рамадана дважды в одном и том же месте.88

«На двенадцатом году жизни, — начинает он свои «Мемуары», — я стал правителем в стране Фаргана».89 В пятнадцать лет он осадил и взял Самарканд; снова потерял его, когда не смог заплатить своим войскам; чуть не умер от болезни; некоторое время скрывался в горах, а затем с двумястами сорока людьми вернул город; снова потерял его из-за предательства; два года скрывался в безвестной нищете и думал уйти на крестьянскую жизнь в Китай; организовал другое войско и, заразившись собственной храбростью, на двадцать втором году взял Кабул; разгромил сто тысяч солдат султана Ибрагима при Панипате двенадцатью тысячами человек и несколькими прекрасными лошадьми, тысячами убивал пленных, захватил Дели, основал там величайшую и самую благодетельную из иностранных династий, правивших Индией, четыре года наслаждался миром, сочинил прекрасные стихи и мемуары и умер в возрасте сорока семи лет, прожив в действиях и опыте целый век.

Его сын, Хумаюн, был слишком слаб и непостоянен, а также пристрастился к опиуму, чтобы продолжить дело Бабура. Шер-Шах, афганский вождь, победил его в двух кровопролитных сражениях и на время восстановил власть афганцев в Индии. Шер-шах, хотя и был способен на резню в лучшем исламском стиле, отстроил Дели в прекрасном архитектурном вкусе и провел правительственные реформы, подготовившие просвещенное правление Акбара. Два малолетних шаха удерживали власть в течение десятилетия; затем Хумаюн, после двенадцати лет лишений и скитаний, организовал войско в Персии, снова вошел в Индию и вернул себе трон. Восемь месяцев спустя Хумаюн упал с террасы своей библиотеки и умер.

Во время его изгнания и нищеты жена родила ему сына, которого он благочестиво назвал Мухаммедом, но Индия должна была назвать его Акбаром, то есть «Очень Великим». Чтобы сделать его великим, не пожалели никаких усилий; даже его родословная приняла все меры предосторожности, ведь в его жилах текла кровь Бабура, Тимура и Чингисхана. Ему в изобилии поставляли наставников, но он отвергал их и отказывался учиться читать. Вместо этого он воспитывал себя для царствования непрерывными и опасными занятиями спортом; он стал превосходным наездником, играл в поло и знал искусство управления самыми свирепыми слонами; он всегда был готов отправиться на охоту на льва или тигра, перенести любую усталость и встретить любую опасность лицом к лицу. Как хороший турок, он не испытывал слабого отвращения к человеческой крови; когда в возрасте четырнадцати лет ему предложили получить титул Гази — Погубителя неверных, убив пленного индуса, он сразу же отрубил ему голову одним ударом своего скимитара. Таково было варварское начало человека, которому суждено было стать одним из самых мудрых, гуманных и культурных королей, известных истории.*

В возрасте восемнадцати лет он принял от регента все управление делами. Его владения тогда простирались на восьмую часть Индии — территорию шириной около трехсот миль, идущую от северо-западной границы в Мултане до Бенареса на востоке. С рвением и жадностью своего деда он принялся расширять эти границы; в результате ряда беспощадных войн он стал правителем всего Индостана, за исключением маленького раджпутского королевства Мевар. Вернувшись в Дели, он отложил свои доспехи и посвятил себя реорганизации управления своим королевством. Его власть была абсолютной, и все важные должности, даже в отдаленных провинциях, занимались по его назначению. Его главными помощниками были четыре человека: премьер-министр или вакир; министр финансов, называемый иногда вазиром (визирем), иногда диваном; мастер двора, или бахши; и примас или садр, который был главой магометанской религии в Индии. По мере того как его правление приобретало традиции и престиж, он все меньше зависел от военной силы и довольствовался постоянной армией численностью около двадцати пяти тысяч человек. Во время войны эти скромные силы пополнялись войсками, набранными военными губернаторами провинций, — шаткое соглашение, которое в какой-то мере повлияло на падение Могольской империи при Аурангзебе.* Взяточничество и растраты процветали среди этих губернаторов и их подчиненных, так что большая часть времени Акбара уходила на борьбу с коррупцией. Он со строгой экономией регулировал расходы своего двора и домочадцев, устанавливая цены на продукты и материалы, закупаемые для них, а также на оплату труда нанятых государством рабочих. После смерти он оставил в казне состояние, эквивалентное миллиарду долларов, а его империя была самой могущественной на земле.90

И законы, и налоги были суровыми, но гораздо менее жесткими, чем раньше. От одной шестой до одной трети валовой продукции земли изымалось у крестьян, что составляло около 100 000 000 долларов в год в виде земельного налога. Император был законодателем, исполнителем и судьей; в качестве верховного судьи он проводил много часов, давая аудиенцию важным тяжбам. Его законы запрещали детские браки и обязательное сутти, разрешали повторные браки вдов, отменяли рабство пленников и забой животных для жертвоприношений, давали свободу всем религиям, открывали карьеру для каждого талантливого человека любого вероисповедания или расы и отменяли налог на голову, которым афганские правители облагали всех индусов, не обратившихся в ислам.91 В начале его правления закон включал такие наказания, как калечение; в конце — это был, вероятно, самый просвещенный кодекс из всех правительственных законов шестнадцатого века. Любое государство начинается с насилия и (если оно становится безопасным) смягчается до свободы.

Но сила правителя часто является слабостью его правительства. Система так сильно зависела от превосходных качеств ума и характера Акбара, что, очевидно, грозила распасться после его смерти. Конечно, он обладал большинством достоинств, поскольку им занималось большинство историков: он был лучшим атлетом, лучшим наездником, лучшим фехтовальщиком, одним из величайших архитекторов и, по общему мнению, самым красивым мужчиной в королевстве. На самом деле у него были длинные руки, ноги-бабочки, узкие монголоидные глаза, голова, склоненная влево, и бородавка на носу.92 Он делал себя презентабельным благодаря опрятности, достоинству, спокойствию и блестящим глазам, которые могли сверкать (по словам современника) «как море в лучах солнца» или вспыхивать так, что заставляли обидчика трепетать от ужаса, как Вандамме перед Наполеоном. Одевался он просто: парчовая шапочка, блуза и брюки, драгоценности и босые ноги. Он мало заботился о мясе, а в последние годы жизни почти полностью отказался от него, заявив, что «не следует, чтобы человек делал свой желудок могилой для животных». Тем не менее он был силен телом и волей, преуспел во многих активных видах спорта и не задумывался о том, чтобы пройти тридцать шесть миль за день. Ему так нравилось поло, что он изобрел светящийся мяч, чтобы в него можно было играть ночью. Он унаследовал жестокие порывы своей семьи, и в юности (как и его современники-христиане) был способен решать проблемы с помощью убийств. Постепенно он научился, по выражению Вудро Вильсона, сидеть на собственном вулкане; и он намного превзошел свое время в том духе честной игры, который не всегда отличает восточных правителей. «Его милосердие, — говорит Фиришта, — не имело границ; эту добродетель он часто переступал за грань благоразумия».93 Он был щедр, тратил огромные суммы на милостыню; он был приветлив со всеми, но особенно со скромными людьми; «их маленькие подношения, — говорит миссионер-иезуит, — он принимал с таким довольным видом, обрабатывая их и кладя в свою грудь, как он не делал с самыми щедрыми дарами знати». Один из современников описывал его как эпилептика; многие говорили, что меланхолия овладела им в болезненной степени. Возможно, чтобы придать реальности более яркие краски, он умеренно пил спиртное и принимал опиум; его отец и его дети имели схожие привычки, не обладая подобным самоконтролем.* У него был гарем, соответствующий размерам его империи; одна сплетница сообщает нам, что «король держит в Агре и Фатхпур-Сикри, как достоверно сообщают, тысячу слонов, тридцать тысяч лошадей, четырнадцать сотен прирученных оленей, восемьсот наложниц». Но, похоже, у него не было чувственных амбиций или вкусов. Он женился широко, но политически; он угодил раджпутским князьям, взяв в жены их дочерей, и тем самым связал их обязательствами по поддержке своего трона; с этого времени династия Моголов наполовину состояла из туземцев по крови. Раджпут стал его главным полководцем, а раджа — величайшим министром. Его мечтой была объединенная Индия.94

Его ум не был таким реалистичным и холодно-точным, как у Цезаря или Наполеона; он увлекался метафизикой и, если бы его свергли, мог бы стать мистическим затворником. Он постоянно думал, постоянно делал изобретения и предлагал усовершенствования.95 Как и Харун-аль-Рашид, он совершал ночные прогулки, маскируясь, и возвращался, полный реформ. В разгар своей сложной деятельности он нашел время собрать огромную библиотеку, состоящую исключительно из рукописей, прекрасно написанных и гравированных теми искусными мастерами пера, которых он считал художниками, полностью равными живописцам и архитекторам, украшавшим его царствование. Он презирал печать как механическую и безличную вещь и вскоре избавился от лучших образцов европейского книгопечатания, подаренных ему друзьями-иезуитами. В его библиотеке насчитывалось всего двадцать четыре тысячи томов, но они были оценены в 3 500 000 долларов.97 теми, кто считал, что такие клады духа можно оценить в материальном выражении. Он без конца покровительствовал поэтам, а одного из них — индуса Бирбала — полюбил так сильно, что сделал его придворным фаворитом и, наконец, генералом; после этого Бирбал устроил беспорядок в кампании и был зарублен без лирического налета.*98 Акбар поручил своим литературным помощникам перевести на персидский язык, который был языком его двора, шедевры индуистской литературы, истории и науки, и сам руководил переводом бесконечной «Махабхараты».100 Под его покровительством и стимулом расцвели все виды искусства. Индусская музыка и поэзия пережили один из своих величайших периодов, а живопись, как персидская, так и индусская, достигла своего второго зенита благодаря его поддержке.101 В Агре он руководил строительством знаменитого форта, а в его стенах возвел (по доверенности) пятьсот зданий, которые его современники считали одними из самых красивых в мире. Они были снесены стремительным Шахом Джеханом, и об архитектуре Акбара можно судить только по таким остаткам, как гробница Хумаюна в Дели и остатки в Фатхпур-Сикри, где мавзолей любимого друга Акбара, аскета Шайка Салима Чисти, относится к самым красивым сооружениям в Индии.

Глубоче этих интересов была его склонность к спекуляциям. Этот почти всемогущий император втайне мечтал стать философом, как философы мечтают стать императорами и не могут понять глупость Провидения, лишающего их законных тронов. Покорив мир, Акбар был несчастен, потому что не мог его понять. «Хотя, — говорил он, — я хозяин столь обширного королевства, и все средства управления находятся под моей рукой, но поскольку истинное величие состоит в исполнении воли Божьей, мой разум не успокаивается в этом разнообразии сект и вероисповеданий; и если не считать этой внешней пышности обстоятельств, с каким удовлетворением, в этом унынии, я могу взять на себя управление империей? Я жду прихода какого-нибудь благоразумного и принципиального человека, который разрешит трудности моей совести. Философские диспуты обладают для меня таким очарованием, что отвлекают меня от всего остального, и я насильно удерживаю себя от их прослушивания, чтобы не пренебречь необходимыми часовыми обязанностями».102 «Толпы ученых людей из всех стран, — рассказывает Бадаони, — и мудрецов различных религий и сект, приходили ко двору и удостаивались частных бесед. После расспросов и расследований, которые были их единственным делом и занятием днем и ночью, они говорили о глубоких положениях науки, тонкостях откровения, курьезах истории и чудесах природы».103 «Превосходство человека, — сказал Акбар, — покоится на жемчужине разума».104

Став философом, он глубоко интересовался религией. Внимательное чтение «Махабхараты» и близость с индуистскими поэтами и мудрецами привлекли его к изучению индийских верований. По крайней мере, на какое-то время он принял теорию переселения и скандализировал своих мусульманских последователей, появляясь на публике с индуистскими религиозными знаками на лбу. Он умел с юмором относиться ко всем вероисповеданиям: угодил зороастрийцам, надев под одежду их священную рубашку и пояс, позволил джайнам убедить его отказаться от охоты и запретить в определенные дни убивать животных. Когда он узнал о новой религии, называемой христианством, которая пришла в Индию с захватом Гоа португальцами, он отправил послание миссионерам-паулистам, предлагая им прислать к нему двух своих ученых людей. Позже в Дели приехали иезуиты, которые так заинтересовали его Христом, что он приказал своим писцам перевести Новый Завет.105 Он предоставил иезуитам полную свободу в обращении в христианство и разрешил им взять на воспитание одного из своих сыновей. Пока католики убивали протестантов во Франции, а протестанты при Елизавете убивали католиков в Англии, инквизиция убивала и грабила евреев в Испании, а Бруно сжигали на костре в Италии, Акбар пригласил представителей всех религий своей империи на конференцию, обязал их соблюдать мир, издал эдикты о терпимости к каждому культу и вероисповеданию и, в доказательство собственного нейтралитета, женился на женах из брахманской, буддийской и магометанской вер.

После того как пыл молодости угас, он с большим удовольствием принимал участие в свободном обсуждении религиозных верований. Он полностью отбросил догмы ислама, причем до такой степени, что его мусульманские подданные пришли в ярость под его беспристрастным правлением. «Этот король, — сообщал святой Франциск Ксаверий с некоторым преувеличением, — уничтожил ложную секту Магомета и полностью дискредитировал ее. В этом городе нет ни мечети, ни Корана — книги их законов; а мечети, которые там были, превратились в конюшни для лошадей и склады». Король не верил в откровения и не принимал ничего, что не могло быть оправдано наукой и философией. Нередко он собирал друзей и прелатов из разных сект и обсуждал с ними религию с вечера четверга до полудня пятницы. Когда мусульманские муллы и христианские священники ссорились, он упрекал их обоих, говоря, что Богу следует поклоняться с помощью разума, а не слепого следования мнимым откровениям. «Каждый человек, — говорил он в духе — возможно, под влиянием — Упанишад и Кабира, — в соответствии со своим состоянием дает Высшему существу имя; но в действительности называть Непознаваемое — тщета». Некоторые мусульмане предложили испытание огнем в качестве проверки христианства против ислама: мулла, держащий Коран, и священник, держащий одно из Евангелий, должны были войти в огонь, и тот, кто выйдет невредимым, должен был быть признан учителем истины. Акбар, которому не нравился мулла, предложенный для этого эксперимента, горячо поддержал это предложение, но иезуит отверг его как богохульное и нечестивое, не говоря уже об опасности. Постепенно соперничающие группы богословов стали избегать этих конференций, оставив их Акбару и его приближенным рационалистам.106

Озадаченный религиозными разногласиями в своем королевстве и обеспокоенный мыслью о том, что они могут нарушить его после его смерти, Акбар в конце концов решил провозгласить новую религию, содержащую в простой форме основные положения враждующих верований. Иезуитский миссионер Бартоли рассказывает об этом так:

Он созвал Генеральный совет и пригласил на него всех ученых мастеров и военных комендантов окрестных городов, исключив только отца Ридольфо, от которого напрасно было ожидать иной враждебности к его святотатственному замыслу. Когда все они собрались перед ним, он заговорил в духе проницательной и ловкой политики, сказав:

«Для империи, управляемой одним главой, было плохо, если бы ее члены были разделены между собой и враждовали друг с другом;…отсюда и произошло, что существует столько же фракций, сколько религий. Поэтому мы должны объединить их все в одну, но так, чтобы они были одновременно и «одной», и «всеми»; с тем большим преимуществом, что мы не потеряем того, что хорошо в одной религии, и приобретем то, что лучше в другой. Таким образом, честь будет воздана Богу, мир будет обеспечен народу, а безопасность — империи».107

С согласия Собора он издал декрет, провозглашающий себя непогрешимым главой церкви; это был главный вклад христианства в новую религию. Вероучение представляло собой пантеистический монотеизм в лучших индуистских традициях, с искрой поклонения солнцу и огню от зороастрийцев и полуджайнистской рекомендацией воздерживаться от мяса. Убийство коров считалось смертным преступлением: ничто не могло порадовать индусов больше, а мусульман меньше. Более поздний эдикт сделал вегетарианство обязательным для всего населения по крайней мере в течение ста дней в году; и, чтобы еще больше учесть туземные идеи, чеснок и лук были запрещены. Строительство мечетей, пост Рамадан, паломничество в Мекку и другие магометанские обычаи были запрещены. Многие мусульмане, сопротивлявшиеся эдиктам, были изгнаны.108 В центре Двора Мира в Фатхпур-Сикри был построен (и стоит до сих пор) Храм Единой Религии как символ горячей надежды императора на то, что теперь все жители Индии могут быть братьями, поклоняющимися одному Богу.

Как религия Дин Илахи так и не стал успешным; Акбар счел традицию слишком сильной для своей непогрешимости. Несколько тысяч человек присоединились к новому культу, в основном для того, чтобы заручиться благосклонностью властей; подавляющее большинство придерживалось своих унаследованных богов. В политическом плане этот удар имел некоторые благотворные результаты. Отмена налога на голову и налога на паломников для индусов, свобода, предоставленная всем религиям,* ослабление расового и религиозного фанатизма, догматизма и раскола, намного перевесили эгоизм и излишества нового откровения Акбара. И это обеспечило ему такую лояльность даже со стороны индусов, не принявших его вероучение, что его главная цель — политическое единство — была в значительной степени достигнута.

Однако среди своих соотечественников-мусульман Дин Илахи был источником горького недовольства, что в свое время привело к открытому восстанию и подтолкнуло принца Джехангира к вероломным махинациям против своего отца. Принц жаловался, что Акбар правит уже сорок лет и имеет настолько крепкое телосложение, что нет никаких шансов на его скорую смерть. Джехангир собрал армию из тридцати тысяч всадников, убил Абу-1 Фазла, придворного историка и самого близкого друга короля, и провозгласил себя императором. Акбар уговорил юношу покориться и через день простил его, но неверность сына, а также смерть матери и друга сломили его дух и сделали легкой добычей для Великого врага. В последние дни его жизни дети игнорировали его и отдавали все свои силы борьбе за его трон. Лишь несколько приближенных были рядом с ним, когда он умер — предположительно от дизентерии, возможно, от отравления Джехангиром. Муллы приходили к его смертному одру, чтобы обратить его в ислам, но им это не удалось; король «скончался, не получив пользы от молитв какой-либо церкви или секты».109 На его простых похоронах не было толпы; сыновья и придворные, надевшие траур по этому случаю, в тот же вечер сбросили его и радовались, что унаследовали его королевство. Это была горькая смерть для самого справедливого и мудрого правителя, которого когда-либо знала Азия.

VIII. УПАДОК МАГНАТОВ

Дети великих людей — Джехангир — Шах Джехан — его великолепие — его падение — Аурангзеб — его фанатизм — его смерть — приход англичан

Детям, которые с таким нетерпением ждали его смерти, было трудно удержать империю, созданную его гением. Почему у великих людей так часто в потомстве оказываются посредственности? Может быть, потому, что азартная игра генов, породившая их, — смешение черт предков и биологических возможностей — была всего лишь случайностью, и нельзя ожидать, что она повторится? Или потому, что гений исчерпывает в мыслях и труде силы, которые могли бы пойти на воспитание, и оставляет наследникам лишь свою разбавленную кровь? Или же дело в том, что дети загнивают под легкостью, а ранняя удача лишает их стимула к честолюбию и росту?

Джехангир был не столько посредственностью, сколько способным дегенератом. Рожденный от отца-турка и индусской принцессы, он пользовался всеми возможностями законного наследника, предавался алкоголю и разврату и давал волю той садистской радости от жестокости, которая была рецессивной в Бабуре, Хумаюне и Акбаре, но всегда таилась в татарской крови. Он получал удовольствие, видя, как людей заживо разрывают на куски слоны. В своих «Мемуарах» он рассказывает, как из-за того, что их неосторожный выход на сцену напугал его добычу на охоте, он приказал убить конюха, а слугам конюха перерезать сухожилия за коленями, то есть сделать их калеками на всю жизнь; сделав это, он говорит: «Я продолжил охоту».110 Когда его сын Хусру устроил заговор против него, он приказал семьсот сторонников мятежника повесить в ряд вдоль улиц Лахора; он с удовольствием отмечает, сколько времени потребовалось этим людям, чтобы умереть.111 Его сексуальную жизнь обслуживал гарем из шести тысяч женщин,112 а впоследствии он был привязан к своей любимой жене, Нур Джехан, *-которую он получил, убив ее мужа. Он отправлял правосудие беспристрастно и сурово, но расточительность его расходов легла тяжелым бременем на государство, ставшее самым процветающим на планете благодаря мудрому руководству Акбара и многолетнему миру.

К концу своего правления Джехангир все больше и больше уходил в свои кубки и пренебрегал государственными делами. Неизбежно возникали заговоры с целью заменить его; уже в 1622 году его сын Джехан попытался захватить трон. Когда Джехангир умер, Джехан поспешил из Декана, где он скрывался, провозгласил себя императором и убил всех своих братьев, чтобы обеспечить себе спокойствие. Отец передал ему свои привычки к экстравагантности, невоздержанности и жестокости. Расходы на двор Джехана и высокие зарплаты его многочисленных чиновников поглощали все больше и больше доходов, получаемых от процветающей промышленности и торговли народа. Религиозная терпимость Акбара и безразличие Джехангира сменились возвращением к мусульманской вере, преследованием христиан, безжалостным и массовым разрушением индуистских святынь.

Шах Джехан в какой-то мере искупил свою вину щедростью по отношению к друзьям и бедным, художественным вкусом и страстью к украшению Индии самой прекрасной архитектурой, которую она когда-либо видела, а также преданностью своей жене Мумтаз Махал — «украшению дворца». Он женился на ней на двадцать первом году жизни, когда у него уже было двое детей от предыдущей супруги. Мумтаз подарила своему неутомимому мужу четырнадцать детей за восемнадцать лет и умерла в возрасте тридцати девяти лет, родив последнего. Шах Джехан построил безупречный Тадж-Махал как памятник ее памяти и ее плодовитости, а сам впал в скандальную распущенность.113 Самая прекрасная из всех гробниц мира была лишь одним из сотни шедевров, возведенных Джеханом, в основном в Агре и в новом Дели, который вырос при нем. Дороговизна этих дворцов, роскошь двора, экстравагантные украшения Павлиньего трона,† предполагали разорительный для Индии уровень налогообложения. Тем не менее, хотя в правление Шах-Джехана случился один из самых страшных голодов в истории Индии, тридцать лет его правления стали зенитом процветания и престижа Индии. Властный шах был способным правителем, и, хотя он растратил много жизней на чужие войны, на его собственной земле наступило целое поколение мира. Как писал великий британский администратор Бомбея Маунтстюарт Элфинстоун,

Те, кто смотрит на Индию в ее нынешнем состоянии, могут быть склонны подозревать местных писателей в преувеличении ее былого процветания; но опустевшие города, разрушенные дворцы и засорившиеся акведуки, которые мы все еще видим, большие водохранилища и насыпи посреди джунглей, обветшавшие проезды, колодцы и караван-сараи королевских дорог, согласуются со свидетельствами современных путешественников и убеждают нас, что у этих историков были веские основания для их похвалы.115

Джехан начал свое правление с убийства своих братьев; но он не позаботился об убийстве своих сыновей, одному из которых было суждено свергнуть его. В 1657 году самый способный из них, Аурангзеб, поднял восстание в Декане. Шах, подобно Давиду, дал указания своим генералам разбить армию мятежников, но по возможности сохранить жизнь своему сыну. Аурангзеб одолел все посланные против него силы, захватил отца и заточил его в форте Агры. В течение девяти горьких лет свергнутый король оставался там, никогда не навещаемый сыном, посещаемый только своей верной дочерью Джаханарой, и проводил дни, глядя из Жасминовой башни своей тюрьмы на Джумну, где в ее украшенной драгоценностями гробнице лежала его некогда возлюбленная Мумтаз.

Сын, который так безжалостно сверг его с престола, был одним из величайших святых в истории ислама и, возможно, самым уникальным из могольских императоров. Воспитавшие его муллы настолько пропитали его религией, что одно время молодой принц подумывал отречься от империи и мира и стать религиозным затворником. Всю свою жизнь, несмотря на деспотизм, тонкую дипломатию и представление о морали как о применимой только к его собственной секте, он оставался благочестивым мусульманином, читал молитвы наизусть, выучил весь Коран и боролся с неверностью. Он проводил часы в набожности, а дни — в постах. По большей части он исповедовал свою религию так же искренне, как и исповедовал ее. Правда, в политике он был холоден и расчетлив, умел ловко лгать ради своей страны и своего бога. Но он был наименее жестоким из Моголов, а — самым мягким; в его правление утихла резня, и он почти не применял наказаний в борьбе с преступностью. Он был неизменно скромен в поведении, терпелив в провокациях и смирен в несчастьях. Он скрупулезно воздерживался от любой пищи, питья или роскоши, запрещенной его верой; хотя он был искусен в музыке, он отказался от нее как от чувственного удовольствия; и, очевидно, он выполнил свое решение ничего не тратить на себя, кроме того, что он смог заработать трудом своих рук.116 Он был Святым Августином на троне.

Шах Джехан отдавал половину своих доходов на развитие архитектуры и других искусств; Аурангзеб не заботился об искусстве, с грубым фанатизмом разрушал «языческие» памятники и в течение полувекового правления боролся за искоренение в Индии почти всех религий, кроме своей собственной. Он отдавал приказы губернаторам провинций и другим своим подчиненным сровнять с землей все храмы индусов и христиан, разбить всех идолов и закрыть все индуистские школы. За один год (1679-80) только в Амбере было разрушено шестьдесят шесть храмов, в Читоре — шестьдесят три, в Удайпуре — сто двадцать три;117 А на месте особо священного для индусов храма в Бенаресе он построил, в знак намеренного оскорбления, магометанскую мечеть.118 Он запретил все публичные поклонения индуистским верованиям и обложил каждого необращенного индуса тяжелым налогом.119 В результате его фанатизма тысячи храмов, в которых на протяжении тысячелетий было представлено или хранилось искусство Индии, превратились в руины. Глядя на сегодняшнюю Индию, мы никогда не узнаем, каким величием и красотой она когда-то обладала.

Аурангзеб обратил в ислам горстку робких индусов, но погубил свою династию и страну. Немногочисленные мусульмане поклонялись ему как святому, но немые и запуганные миллионы жителей Индии смотрели на него как на чудовище, бежали от его сборщиков налогов и молились о его смерти. Во время его правления Могольская империя в Индии достигла своего расцвета, простираясь до Декана; но это была держава, не имевшая опоры в привязанности народа и обреченная пасть при первом же враждебном и энергичном прикосновении. Сам император в последние годы жизни начал осознавать, что узостью своего благочестия он разрушил наследие своих отцов. Его предсмертные письма — жалкие документы.

Я не знаю, кто я, куда мне идти и что будет с этим грешником, полным грехов…. Мои годы прошли без пользы. Бог был в моем сердце, но мои омраченные глаза не узнали Его света…. Для меня нет надежды на будущее. Лихорадка прошла, но осталась только кожа. Я сильно согрешил и не знаю, какие муки меня ожидают. Да пребудет над вами мир Божий.120

Он оставил распоряжение, чтобы его похороны были аскетически простыми и чтобы на его саван не тратили никаких денег, кроме четырех рупий, которые он заработал, сшив шапки. Верх его гроба должен был быть покрыт простым куском холста. Бедным он оставил триста рупий, заработанных на переписывании Корана,121 Он умер в возрасте восьмидесяти девяти лет, давно отжив свой век на земле.

За семнадцать лет после его смерти империя распалась на части. Поддержка народа, столь мудро завоеванная Акбаром, была утрачена из-за жестокости Джехангира, расточительности Джехана и нетерпимости Аурангзеба. Мусульманское меньшинство, и без того изнуренное индийской жарой, утратило воинский пыл и физическую силу своего расцвета, а с севера не прибывало новых рекрутов, чтобы поддержать их слабеющую мощь. Тем временем далеко на западе маленький остров отправил своих торговцев за богатствами Индии. Скоро он пришлет свои пушки и захватит эту огромную империю, в которой индуисты и мусульмане объединились, чтобы построить одну из величайших цивилизаций в истории.

ГЛАВА XVII. Жизнь народа

I. СОЗДАТЕЛИ БОГАТСТВА

Джунгли — Сельское хозяйство — Добыча — Ремесла — Торговля — Деньги — Налоги — Семья — Бедность и богатство

Почва Индии не была готова к цивилизации. Большая ее часть представляла собой джунгли, ревностно охраняемые львами, тиграми, слонами, змеями и другими индивидуалистами, презирающими цивилизацию в духе Руссо. Биологическая борьба за освобождение земли от этих врагов продолжалась под всеми поверхностными драмами экономических и политических разборок. Акбар стрелял в тигров возле Матхуры и ловил диких слонов во многих местах, где сегодня их не найти. В ведические времена льва можно было встретить в любой точке северо-западной или центральной Индии; сейчас он почти вымер на всем полуострове. Змея и насекомое, однако, все еще продолжают войну: в 1926 году около двух тысяч индусов были убиты дикими животными (875 — тиграми-мародерами); но двадцать тысяч индусов встретили смерть от клыков змей.1

Постепенно, по мере того как земля отвоевывалась у зверя, на ней стали выращивать рис, бобовые, просо, овощи и фрукты. На протяжении большей части индийской истории большинство населения воздержанно питалось этими естественными продуктами, оставляя мясо, рыбу и птицу для изгоев и богачей.2† Чтобы сделать их рацион более интересным и, возможно, чтобы помочь Афродите,3 индусы выращивали и употребляли в необычайном изобилии карри, имбирь, гвоздику, корицу и другие специи. Европейцы ценили эти специи так высоко, что в поисках их наткнулись на целое полушарие; кто знает, не была ли Америка открыта ради любви? В ведические времена земля принадлежала людям,5 но со времен Чандрагупты Маурьи у царей вошло в привычку заявлять о царской собственности на всю землю и сдавать ее земледельцам за ежегодную арендную плату и налог.6 Ирригация обычно была государственным делом. Одна из плотин, возведенных Чандрагуптой, функционировала до 150 г. н. э.; остатки древних каналов можно увидеть повсюду сегодня; сохранились следы искусственного озера, которое Радж Синг, раджпутский рана Мевара, построил в качестве ирригационного резервуара (1661 г.) и которое он окружил мраморной стеной длиной в двенадцать миль.7

Индусы, похоже, были первыми людьми, которые стали добывать золото.8 Геродот9 и Мегасфен10 рассказывают о великих «муравьях-золотоискателях, размером меньше собаки, но больше лисицы», которые помогали шахтерам находить металл, поднимая его при царапании песка.* Большая часть золота, использовавшегося в Персидской империи в пятом веке до нашей эры, поступала из Индии. Серебро, медь, свинец, олово, цинк и железо также добывались — железо уже в 1500 году до нашей эры.11 Искусство закалки и литья железа развилось в Индии задолго до его появления в Европе; Викрамадитья, например, воздвиг в Дели (ок. 380 г. н. э.) железный столб, который и сегодня, спустя пятнадцать веков, стоит нетронутым; а качество металла или способ его обработки, сохранивший его от ржавчины или гниения, до сих пор остается загадкой для современной металлургической науки.12 До европейского вторжения выплавка железа в небольших печах на древесном угле была одной из основных отраслей промышленности Индии.13 Промышленная революция научила Европу выполнять эти процессы более дешево и в больших масштабах, и индийская промышленность погибла под натиском конкурентов. Только в наше время богатые минеральные ресурсы Индии вновь начинают разрабатываться и исследоваться.14

Выращивание хлопка в Индии началось раньше, чем в других странах; по-видимому, его использовали для производства тканей в Мохенджо-Даро.15 В нашем самом древнем классическом упоминании о хлопке Геродот говорит с приятным невежеством: «Некоторые дикие деревья там приносят вместо плодов шерсть, которая по красоте и качеству превосходит овечью; и индийцы делают свою одежду из этих деревьев».16 Именно их войны на Ближнем Востоке познакомили римлян с этой «шерстью», выращенной на деревьях.17 Арабские путешественники, побывавшие в Индии в IX веке, сообщали, что «в этой стране шьют одежду такого необычайного совершенства, что нигде больше нельзя увидеть ничего подобного — сшитую и сотканную с такой степенью тонкости, что ее можно протянуть через кольцо умеренного размера» 18.18 Средневековые арабы переняли это искусство из Индии, и от их слова quttan произошло наше слово «хлопок».19 Название «муслин» первоначально применялось к тонким хлопчатобумажным тканям, изготовленным в Мосуле по индийским образцам; бязь была названа так потому, что ее привезли (впервые в 1631 году) из Каликута, на юго-западных берегах Индии. «Вышивка, — говорит Марко Поло, рассказывая о Гуджарате в 1293 году, — здесь выполняется с большей изысканностью, чем в любой другой части света».20 Платки Кашмира и ковры Индии и сегодня свидетельствуют о превосходстве индийского ткачества в фактуре и дизайне.* Но ткачество было лишь одним из многочисленных ремесел Индии, а ткачи — лишь одной из многочисленных ремесленных и купеческих гильдий, которые организовывали и регулировали промышленность Индии. Европа считала индусов экспертами почти во всех областях производства — деревообработка, слоновая кость, металлообработка, отбеливание, крашение, дубление, мыловарение, стеклодувное производство, производство пороха, фейерверков, цемента и т. д.21 Китай импортировал очки из Индии в 1260 году н. э. Бернье, путешествовавший по Индии в XVII веке, описывал ее как гудящую промышленностью. Фитч в 1585 году видел флот из ста восьмидесяти лодок, перевозивших по реке Джумна множество разнообразных товаров.

Внутренняя торговля процветала; на каждой дороге был и есть базар. Внешняя торговля Индии так же стара, как и ее история;22 Предметы, найденные в Шумере и Египте, указывают на то, что торговля между этими странами и Индией осуществлялась еще в 3000 году до нашей эры.23 Торговля между Индией и Вавилоном через Персидский залив процветала с 700 по 480 год до н. э.; и, возможно, «слоновая кость, обезьяны и павлины» Соломона прибыли тем же путем из того же источника. Во времена Чандрагупты индийские корабли ходили по морю в Бирму и Китай; а греческие купцы, которых индусы называли яванами (ионийцами), заполонили рынки дравидийской Индии в века до и после рождения Христа.24 Рим в дни своего эпикурейства зависел от Индии в плане пряностей, духов и благовоний и платил огромные цены за индийские шелка, парчу, муслины и золотые ткани; Плиний осуждал расточительность, из-за которой из Рима в Индию ежегодно отправлялось 5 000 000 долларов на такие предметы роскоши. Индийские гепарды, тигры и слоны помогали в гладиаторских играх и жертвенных обрядах Колизея.25 Парфянские войны велись Римом в основном для того, чтобы сохранить открытым торговый путь в Индию. В седьмом веке арабы захватили Персию и Египет, и с тех пор торговля между Европой и Азией шла через руки мусульман; отсюда крестовые походы и Колумб. При Моголах внешняя торговля вновь возросла; богатство Венеции, Генуи и других итальянских городов выросло благодаря тому, что они служили портами для европейской торговли с Индией и Востоком; эпоха Возрождения в большей степени обязана богатству, полученному от этой торговли, чем манускриптам, привезенным в Италию греками. У Акбара было адмиралтейство, которое следило за строительством кораблей и регулированием океанских перевозок; порты Бенгалии и Синда славились кораблестроением и делали свою работу настолько хорошо, что султан Константинополя счел более дешевым строить свои суда там, чем в Александрии; даже Ост-Индская компания построила многие свои корабли в бенгальских доках.26

Развитие монетного дела для облегчения этой торговли заняло много веков. Во времена Будды грубые прямоугольные монеты выпускались различными экономическими и политическими властями; но только в четвертом веке до Рождества Христова Индия под влиянием Персии и Греции пришла к чеканке монет, гарантированной государством.27 Шер-шах выпустил хорошо оформленные экземпляры из меди, серебра и золота и установил рупию в качестве основной монеты королевства.28 При Акбаре и Джехангире чеканка индийских монет по художественному исполнению и чистоте металла превосходила чеканку любого современного европейского государства.29 Как и в средневековой Европе, в средневековой Индии развитию промышленности и торговли мешала религиозная антипатия к получению процентов. «Индийцы, — говорит Мегасфен, — не отдают деньги под ростовщичество (проценты) и не умеют брать в долг. Для индийца противоречит установленному обычаю делать или терпеть зло; поэтому они не заключают договоров и не требуют ценных бумаг».30 Когда индус не мог вложить свои сбережения в собственные экономические предприятия, он предпочитал прятать их или покупать драгоценности в качестве удобного клада.31 Возможно, эта неспособность разработать простую кредитную систему помогла Промышленной революции установить европейское господство в Азии. Однако постепенно, несмотря на враждебность брахманов, денежное кредитование расширялось. Ставки варьировались, в зависимости от касты заемщика, от двенадцати до шестидесяти процентов, но обычно составляли около двадцати.32 Банкротство не допускалось в качестве избавления от долгов; если должник умирал несостоятельным, его потомки до шестого поколения продолжали отвечать по его обязательствам.33

Как сельское хозяйство, так и торговля облагались высокими налогами, чтобы поддержать правительство. Крестьянин должен был отдавать от одной шестой до половины своего урожая; и, как в средневековой и современной Европе, многие пошлины были наложены на поток и обмен товаров.34 Акбар повысил налог на землю до одной трети, но отменил все остальные поборы.35 Земельный налог был горьким сбором, но у него было то спасительное свойство, что он повышался при процветании и понижался при депрессии; а в голодные годы бедняки могли, по крайней мере, умереть, не облагаясь налогом. Ведь голод случался даже в лучшие времена Акбара; голод 1556 года, похоже, привел к каннибализму и повсеместному опустошению. Дороги были плохими, перевозки медленными, и излишки одного региона с трудом использовались для восполнения недостатка в другом.

Как и везде, здесь были крайности бедности и богатства, но вряд ли такие большие, как в Индии или современной Америке. В самом низу находилось небольшое меньшинство рабов; выше стояли шудры — не столько рабы, сколько наемные работники, хотя их статус, как и статус почти всех индусов, был наследственным. Нищета, описанная Пэром Дюбуа (1820)36 была результатом пятидесяти лет политического хаоса; при Моголах положение народа было относительно благополучным.37 Заработная плата была скромной, в период правления Акбара она составляла от трех до девяти центов в день; но и цены были соответственно низкими. В 1600 году за одну рупию (обычно 32,5 цента) можно было купить 194 фунта пшеницы или 278 фунтов ячменя; в 1901 году — только 29 фунтов пшеницы или 44 фунта ячменя.38 Англичанин, проживавший в Индии в 1616 году, описал «изобилие всех продуктов» как «очень большое во всей монархии» и добавил, что «каждый там может есть хлеб без недостатка».39 Другой англичанин, путешествовавший по Индии в XVII веке, обнаружил, что его расходы составляют в среднем четыре цента в день.40

Богатство страны достигло двух вершин при Чандрагупте Маурье и Шахе Джехане. Богатство Индии при царях Гупта стало пословицей во всем мире. Юань Чванг изобразил индийский город, украшенный садами и бассейнами, институтами литературы и искусств; «жители были в достатке, и среди них были семьи с большим богатством; фрукты и цветы были в изобилии. Люди имели изысканный вид и одевались в блестящие шелковые наряды; они были…..ясны и убедительны в речах; они делились поровну на ортодоксов и гетеродоксов».41 «Индусские королевства, свергнутые мусульманами, — говорит Элфинстоун, — были настолько богаты, что историки не устают рассказывать об огромном количестве драгоценностей и монет, захваченных захватчиками».42 Николо Конти описал берега Ганга (ок. 1420 г.) как выстроенные один за другим процветающие города, каждый из которых был хорошо спланирован, богат садами и огородами, серебром и золотом, торговлей и промышленностью.43 Сокровищница Шаха Джехана была настолько полна, что он держал две подземные сильные комнаты, каждая объемом около 150 000 кубических футов, почти заполненные серебром и золотом.44 «Современные свидетельства, — говорит Винсент Смит, — не позволяют сомневаться в том, что городское население важнейших городов было хорошо обеспечено».45 Путешественники описывали Агру и Фатхпур-Сикри как города, каждый из которых был больше и богаче Лондона.46 Анкетиль-Дюперрон, путешествуя по районам Махратты в 1760 году, оказался «посреди простоты и счастья Золотого века. Люди были веселы, энергичны и здоровы».47 Клайв, посетив Муршидабад в 1759 году, считал эту древнюю столицу Бенгалии равной по площади, населению и богатству Лондону своего времени, с дворцами, намного превосходящими европейские, и людьми, более богатыми, чем любой человек в Лондоне.48 Индия, по словам Клайва, была «страной неисчерпаемых богатств».49 Судимый парламентом за то, что слишком охотно приобщался к этим богатствам, Клайв оправдывал себя: он описывал богатства, которые нашел в Индии — богатые города, готовые предложить ему любую взятку, чтобы избежать беспорядочного грабежа, банкиров, открывающих его взору хранилища, заваленные драгоценностями и золотом; и заключал: «В этот момент я удивляюсь своей собственной умеренности».50

II. ОРГАНИЗАЦИЯ ОБЩЕСТВА

Монархия — Закон — Кодекс «Ману» — Развитие кастовой системы — Возвышение брахманов — Их привилегии и полномочия — Их обязанности — Защита касты

Поскольку дороги были плохими, а связь затруднена, Индию было легче завоевать, чем управлять ею. Топография страны предопределила, что до появления железных дорог этот полуконтинент будет представлять собой мешанину разделенных государств. В таких условиях правительство могло обеспечить себе безопасность только с помощью компетентной армии; а поскольку армия в частых кризисах требовала диктаторского лидера, невосприимчивого к политическому красноречию, форма правления, сложившаяся в Индии, естественно, была монархической. При туземных династиях народ пользовался значительной свободой, отчасти благодаря автономным общинам в деревнях и торговым гильдиям в городах, а отчасти благодаря ограничениям, которые брахманская аристократия накладывала на власть короля.51 Законы Ману, хотя и были скорее этическим кодексом, чем системой практического законодательства, выражали основные представления Индии о монархии: она должна быть беспристрастно строгой и по-отечески заботиться об общественном благе.52 Магометанские правители уделяли меньше внимания этим идеалам и сдерживающим факторам, чем их индуистские предшественники; они были завоевательным меньшинством и опирались в своем правлении исключительно на превосходство своего оружия. «Армия, — с очаровательной ясностью говорит один мусульманский историк, — это источник и средство правления» 53.53 Акбар был исключением, поскольку полагался в основном на добрую волю народа, процветавшего под его мягким и благожелательным деспотизмом. Возможно, в сложившихся обстоятельствах его правительство было лучшим из возможных. Его жизненно важный недостаток, как мы видели, заключался в зависимости от характера короля; верховная централизованная власть, оказавшаяся благотворной при Акбаре, стала губительной при Аурангзебе. Будучи возведенными насилием, афганские и могольские правители всегда были подвержены отзыву путем убийства; а войны за престолонаследие были почти такими же дорогостоящими — хотя и не так мешали экономической жизни, — как современные выборы.*

При мусульманах закон был всего лишь волей императора или султана; при индуистских королях он представлял собой запутанную смесь королевских повелений, деревенских традиций и кастовых правил. Суд выносил глава семьи, глава деревни, старосты касты, суд гильдии, губернатор провинции, министр короля или сам король.55 Судебный процесс был коротким, решение — быстрым; адвокаты приезжали только с англичанами.56 Пытки применялись при каждой династии, пока их не отменил Фироз-шах.57 Смерть была наказанием за любое из множества преступлений, таких как взлом дома, порча королевской собственности или воровство в таких масштабах, которые сейчас сделали бы человека самым настоящим столпом общества. Наказания были жестокими и включали в себя ампутацию рук, ног, носа или ушей, вырывание глаз, заливание расплавленного свинца в горло, дробление костей рук и ног молотком, сжигание тела огнем, вбивание гвоздей в руки, ноги или грудь, перерезание сухожилий, распиливание мужчин на части, четвертование, вбивание гвоздей, зажаривание заживо, отдача их на растерзание слонам или на съедение диким и голодным собакам.58†

Ни один свод законов не распространялся на всю Индию. В обычной жизни место закона занимали дхарма-шастры — метрические учебники кастовых предписаний и обязанностей, составленные брахманами со строго брахманской точки зрения. Самый древний из них — так называемый «Кодекс Ману». Ману был мифическим предком племени (или школы) брахманов Манава близ Дели; он представлялся сыном бога и получал свои законы от самого Брахмы.59 Этот кодекс из 2685 стихов, который когда-то относили к 1200 году до н. э., теперь неопределенно относят к первым векам нашей эры.60 Изначально задуманный как пособие или руководство по правильному кастовому поведению для этих манава-брахманов, он постепенно был принят в качестве кодекса поведения всей индуистской общиной; и хотя мусульманские короли так и не признали его, в рамках кастовой системы он приобрел всю силу закона. Его характер в некоторой степени проявится в ходе последующего анализа индуистского общества и нравов. В целом он был отмечен суеверным принятием суда через испытание,* суровым применением lex talionis и неустанным насаждением добродетелей, прав и полномочий касты брахманов.63 В результате кастовая система чрезвычайно укрепилась в индуистском обществе.

Эта система стала более жесткой и сложной с ведических времен не только потому, что институтам свойственно становиться жесткими с возрастом, но и потому, что нестабильность политического порядка и захват Индии чужими народами и вероисповеданиями усилили кастовость как барьер на пути смешения мусульманской и индуистской крови. В ведические времена кастой была варна, или цвет кожи, в средневековой Индии она превратилась в джати, или рождение. Суть ее была двоякой: наследование статуса и принятие дхармы, то есть традиционных обязанностей и занятий родной касты.

Главными бенефициарами этой системы были восемь миллионов мужчин, принадлежавших к касте брахманов.64 Ослабленные на некоторое время усилением буддизма при Ашоке, брахманы с тем терпеливым упорством, которое характерно для священников, выждали время и вернули себе власть и лидерство при Гуптах. Начиная со II века н. э. мы находим записи о больших подарках, обычно земельных, касте брахманов.65† Эти дары, как и вся собственность брахманов, были освобождены от налогов до прихода англичан.66a Кодекс Ману предупреждает царя никогда не облагать брахмана налогами, даже если все другие источники дохода не помогают; ведь брахман, спровоцированный на гнев, может мгновенно уничтожить царя и все его войско, произнося проклятия и мистические тексты.67 Индусы не имели обыкновения составлять завещания, поскольку по их традициям имущество семьи должно было быть общим и автоматически переходить от умершего к оставшимся в живых мужчинам;68* Но когда под влиянием европейского индивидуализма были введены завещания, брахманы отдали им предпочтение, как случайному средству обеспечения собственности для церковных целей.7 °Cамым важным элементом любого жертвоприношения богам была плата, которую платили жрецу-министранту; высшей вершиной благочестия была щедрость в таких сборах.71 Чудеса и тысячи суеверий были еще одним благодатным источником богатства священнослужителей. За определенную плату брахман мог сделать бесплодную женщину плодовитой; оракулами манипулировали в финансовых целях; людей привлекали, чтобы они симулировали безумие и признавались, что их судьба — наказание за пристрастие к жрецам. При любой болезни, судебном процессе, дурном предзнаменовании, неприятном сне или новом предприятии совет брахмана был желателен, а советчик был достоин своей платы.72

Власть брахманов основывалась на монополии на знание. Они были хранителями и создателями традиций, воспитателями детей, составителями и редакторами литературы, экспертами, сведущими в вдохновенных и непогрешимых Ведах. Если шудра слушал чтение Писаний, его уши (согласно брахманистским сводам законов) должны были быть залиты расплавленным свинцом; если он читал их, его язык должен был быть раздвоен; если он запоминал их, его должны были разрубить на две части;73 Таковы были угрозы, редко приводимые в исполнение, которыми жрецы охраняли свою мудрость. Таким образом, брахманизм стал исключительным культом, тщательно огражденным от всякого вульгарного участия.75 Согласно Кодексу Ману, брахман по божественному праву стоял во главе всех существ;76 Однако он не пользовался всеми полномочиями и привилегиями ордена, пока после долгих лет подготовки не становился «дважды рожденным» или возрожденным путем торжественного облечения в тройной шнур.77 С этого момента он стал святым существом; его личность и имущество были неприкосновенны; действительно, согласно Ману, «все, что существует в этой вселенной, является собственностью Брахмана».78 Брахманы должны были содержаться за счет общественных и частных даров — не как благотворительность, а как священная обязанность;79 Гостеприимство по отношению к брахману было одной из высших религиозных обязанностей, и брахман, не оказавший гостеприимства, мог уйти со всеми накопленными заслугами домохозяина за его добрые дела.80* Даже если брахман совершал любое преступление, его нельзя было убивать; царь мог изгнать его, но должен был позволить ему сохранить свое имущество.83 Тот, кто попытается ударить брахмана, будет мучиться в аду сто лет; тот, кто действительно ударит брахмана, будет мучиться в аду тысячу лет.85 Если шудра развратничал с женой брахмана, имущество шудры должно было быть конфисковано, а его гениталии отрезаны.86 Шудра, убивший шудру, мог искупить свое преступление, отдав брахманам десять коров; если он убил вайшью, то должен был отдать брахманам сто коров; если он убил кшатрия, то должен был отдать брахманам тысячу коров; если он убил брахмана, то должен был умереть; только убийство брахмана было настоящим убийством.87

Функции и обязанности, которые соответствовали этим привилегиям, были многочисленными и обременительными. Брахман не только выступал в роли жреца,† но и готовил себя к священнической, педагогической и литературной профессиям. Он должен был изучать законы и Веды; все остальные обязанности были подчинены этому;89 Даже повторение Вед давало брахману право на блаженство, независимо от обрядов и дел;90 а если он заучивал Риг-Веду, то мог уничтожить весь мир, не понеся за это никакой вины.91 Он не должен жениться вне своей касты; если он женится на шудре, его дети будут изгоями;‡ Ибо, сказал Ману, «человек, который хорош по рождению, становится низким из-за низких ассоциаций, но человек, который низок по рождению, не может стать высоким из-за высоких ассоциаций».92 Брахман должен был мыться каждый день, а после бритья — бриться у цирюльника из низшей касты; он должен был очищать коровьим навозом место, где собирался спать; и он должен был следовать строгому гигиеническому ритуалу при выполнении обязанностей, возложенных на него природой.93 Он должен был воздерживаться от любой животной пищи, включая яйца, а также от лука, чеснока, грибов и лука-порея. Он не должен был пить ничего, кроме воды, причем ее должен был черпать и нести брахман.94 Он должен был воздерживаться от благовоний, духов, чувственных удовольствий, любостяжания и гнева.95 Если он прикасался к нечистой вещи или к человеку любого иностранца (даже генерал-губернатора Индии), он должен был очистить себя церемониальным омовением. Если он совершал преступление, то должен был принять более суровое наказание, чем постигшее бы низшую касту: например, если шудра украл, то должен был быть оштрафован в восьмикратном размере суммы или стоимости кражи; если вайшья украл, то должен был быть оштрафован в шестнадцатикратном размере; кшатрий — в тридцатикратном; брахман — в шестидесятичетырехкратном.96 Брахман не должен был причинять вреда ни одному живому существу.97

При умеренном соблюдении этих правил и наличии народа, слишком обремененного обработкой полей и, следовательно, слишком подверженного личным капризам стихий, чтобы подняться из суеверия к образованию, власть жрецов росла из поколения в поколение и сделала их самой стойкой аристократией в истории. Нигде больше мы не найдем этого удивительного явления, столь характерного для медленных темпов изменений в Индии, — высшего класса, сохраняющего свое превосходство и привилегии при всех завоеваниях, династиях и правительствах на протяжении 2500 лет. Только отверженные чандалы могут соперничать с ними вечно. Древние кшатрии, доминировавшие как в интеллектуальной, так и в политической сфере во времена Будды, исчезли после эпохи Гуптов; и хотя брахманы признали раджпутских воинов как более поздний эквивалент старой боевой касты, кшатрии после падения Раджпутаны вскоре вымерли. Наконец, остались только два великих подразделения: брахманы как социальные и ментальные правители Индии, а под ними три тысячи каст, которые в действительности были промышленными гильдиями.*

Многое можно сказать в защиту того, что, после моногамии, должно быть, является самым злоупотребляемым из всех социальных институтов. Кастовая система имела евгеническое значение, сохраняя предположительно лучшие сорта от разбавления и исчезновения в результате беспорядочного смешения; она устанавливала определенные привычки в питании и чистоте как правило чести, которое все могли соблюдать и подражать; она придавала порядок хаотическому неравенству и различиям людей и избавляла душу от современной лихорадки восхождения и выгоды; Она придала порядок каждой жизни, предписав каждому человеку дхарму, или кодекс поведения для его касты; она придала порядок каждой профессии и ремеслу, возвела каждое занятие в ранг призвания, которое нельзя легко изменить, и, сделав каждую отрасль кастой, предоставила ее членам средство для совместных действий против эксплуатации и тирании. Она давала возможность избежать плутократии или военной диктатуры, которые, по-видимому, являются единственными альтернативами аристократии; она давала стране, лишенной политической стабильности в результате сотни вторжений и революций, социальный, моральный и культурный порядок и преемственность, с которыми могут соперничать только китайцы. В условиях сотни анархических изменений в государстве брахманы поддерживали через систему каст стабильное общество, сохраняли, приумножали и передавали цивилизацию. Народ терпеливо и даже с гордостью сносил их, потому что каждый знал, что в конечном итоге они — единственное незаменимое правительство Индии.

III. МОРАЛЬ И БРАК

«Дхарма» — Дети — Детский брак — Искусство любви — Проституция — Романтическая любовь — Брак — Семья — Женщина — Ее интеллектуальная жизнь — Ее права — «Пурда» — Сатти — Вдова

Когда кастовая система умрет, нравственная жизнь Индии переживет долгий период расстройства, ведь там моральный кодекс был почти неразрывно связан с кастовым. Мораль была дхармой — правилом жизни для каждого человека, определяемым его кастой. Быть индусом означало не столько принять вероучение, сколько занять место в кастовой системе и принять дхарму или обязанности, связанные с этим местом древними традициями и правилами. У каждой должности были свои обязанности, свои ограничения и свои права; с ними и в их рамках благочестивый индус вел свою жизнь, находя в них определенное удовлетворение от рутины и никогда не думая о том, чтобы перейти в другую касту. «Лучше работа твоя, хотя и сделанная с ошибками», — говорится в «Бхагавад-гите»,98 «Чем делать чужую работу, пусть даже превосходно». Дхарма для человека — это то же, что нормальное развитие для семени: упорядоченное исполнение заложенной в нем природы и судьбы.99 Это представление о морали настолько древнее, что даже сегодня всем индусам трудно, а большинству и невозможно думать о себе иначе, как о членах определенной касты, руководствующихся ее правилами и связанных ими. «Без каст, — говорит один английский историк, — индуистское общество немыслимо».100

В дополнение к дхарме каждой касты индус признавал общую дхарму или обязательство, затрагивающее все касты, и включающее в себя, прежде всего, уважение к брахманам и почитание коров.101 Следующей среди этих обязанностей была обязанность рожать детей. «Только тогда человек становится совершенным человеком», — гласит кодекс Ману,102 «когда он состоит из трех человек — себя, своей жены и своего сына». Дети не только были экономическим активом для своих родителей и поддерживали их в старости, но и продолжали бы домашнее поклонение своим предкам и периодически предлагали бы им пищу, без которой эти призраки умерли бы от голода.103 Поэтому в Индии не существовало контроля над рождаемостью, а аборт клеймился как преступление, равное убийству брахмана.104 Распространено детоубийство,105 но оно было исключительным; отец был рад иметь детей и гордился тем, что у него их много. Нежность стариков к молодым — одна из самых прекрасных сторон индуистской цивилизации.106

Ребенок еще не родился, когда родители начали задумываться о его женитьбе. Ведь брак в индуистской системе был обязательным; неженатый мужчина был изгоем, не имел социального статуса и внимания, а длительная девственность была позором.107 Брак также нельзя было отдавать на волю индивидуального выбора или романтической любви; это была жизненно важная забота общества и расы, и ее нельзя было доверять близорукости страсти или случайности близости;108 Он должен быть устроен родителями до того, как сексуальная лихорадка успеет ускорить союз, обреченный, по мнению индусов, на разочарование и горечь. Ману дал название «брак Гандхарвы» союзам по взаимному выбору и заклеймил их как рожденные желанием; они были допустимы, но едва ли достойны уважения.

Раннее созревание индусов, в результате которого двенадцатилетняя девочка становилась такой же взрослой, как четырнадцати- или пятнадцатилетняя в Америке, создавало сложную проблему морального и социального порядка.* Должен ли брак совпадать с половой зрелостью, или его следует отложить, как в Америке, до достижения мужчиной экономической зрелости? Первое решение, очевидно, ослабляет национальное телосложение,110 неоправданно ускоряет рост населения и почти полностью приносит женщину в жертву воспроизводству; второе решение оставляет проблемы неестественной задержки, сексуальной неудовлетворенности, проституции и венерических заболеваний. Индусы выбрали детский брак как меньшее зло и попытались смягчить его опасность, установив между браком и его завершением период, в течение которого невеста должна оставаться со своими родителями до наступления половой зрелости.111 Этот институт был старым, а значит, святым; в его основе лежало желание предотвратить межкастовые браки из-за случайного сексуального влечения;112 Позднее он был поощрен тем фактом, что завоевательные и безжалостные в других отношениях мусульмане были ограничены своей религией от увода замужних женщин в рабство;113 и, наконец, оно приняло жесткую форму в родительской решимости защитить девушку от эротических чувств мужчины.

О том, что они были достаточно острыми и что мужчине можно было доверять, что его биологические функции будут выполняться при малейшей провокации, можно судить по индуистской литературе о любви. Камасутра, или «Учение о желании», — самое известное из длинного списка произведений, демонстрирующих определенную озабоченность физической и психической техникой секса. Она была написана, как уверяет нас автор, «в соответствии с предписаниями Священного писания, на благо мира, Ватсьяяной, когда он вел жизнь религиозного ученика в Бенаресе и был полностью занят созерцанием Божества».114 «Тот, кто пренебрегает девушкой, считая ее слишком стыдливой, — говорит этот анкорит, — презирается ею как зверь, не знающий работы женского ума».115 Ватсьяяна дает восхитительную картину влюбленной девушки,116 но его мудрость сводится главным образом к родительскому искусству выдать ее замуж и мужскому искусству держать ее в физическом довольстве.

Не стоит полагать, что сексуальная чувствительность индусов привела к каким-то необычным разрешениям. Детские браки воздвигали барьер против добрачных связей, а сильные религиозные санкции, используемые для привития супружеской верности, делали прелюбодеяние гораздо более трудным и редким, чем в Европе или Америке. Проституция по большей части была ограничена храмами. На юге потребности эскулапов удовлетворялись благодаря провиденциальному институту девадаси — буквально «слуги богов», а на самом деле проститутки. В каждом тамильском храме был отряд «священных женщин», нанятых сначала для танцев и пения перед идолами, а затем, возможно, для развлечения брахманов. Некоторые из них, по-видимому, вели жизнь почти монастырского уединения; другим разрешалось оказывать свои услуги всем, кто мог заплатить, при условии, что часть их заработка будет отчисляться в пользу духовенства. Многие из этих храмовых куртизанок, или наутч* Многие из этих храмовых куртизанок, или наутч, танцевали и пели на публичных и частных мероприятиях в стиле японских гейш; некоторые из них научились читать и, подобно греческим гетайрам, вели культурные беседы в домах, где замужних женщин не поощряли к чтению и не позволяли общаться с гостями. В 1004 году н. э., как сообщает нам священная надпись, в храме чольского царя Раджараджи в Танджоре было четыреста девадаси. Обычай приобрел святость времени, и, похоже, никто не считал его аморальным; уважаемые женщины время от времени посвящали дочь в профессию храмовой проститутки во многом в том же духе, в каком сын мог быть посвящен в священники.117 Дюбуа в начале XIX века описывал храмы юга как в некоторых случаях «превращенные в простые бордели»; девадаси, каковы бы ни были их первоначальные функции, в народе откровенно назывались блудницами и использовались как таковые. Если верить старому аббату, у которого не было причин быть предубежденным в пользу Индии,

Их официальные обязанности заключаются в танцах и пении в храмах дважды в день… а также во время всех общественных церемоний. Первое они исполняют с достаточным изяществом, хотя их позы развратны, а жесты непристойны. Что касается их пения, то оно почти всегда сводится к непристойным стихам, описывающим какой-нибудь развратный эпизод из истории их богов.118

В этих условиях храмовой проституции и детских браков было мало возможностей для того, что мы называем «романтической любовью». Эта идеалистическая преданность одного пола другому появляется в индийской литературе — например, в поэмах Чанди Даса и Джаядевы, — но обычно как символ отдачи души Богу; в реальной же жизни она чаще всего принимала форму полной преданности жены своему супругу. Любовная поэзия иногда представляет собой неземной тип, изображаемый Теннисонами и Лонгфеллоу нашей пуританской традиции; иногда это полноводная и чувственная страсть елизаветинской сцены.119 Один автор объединяет религию и любовь и видит в экстазе обоих признание идентичности; другой перечисляет триста шестьдесят различных эмоций, наполняющих сердце влюбленного, и считает узоры, которые его зубы оставляют на плоти возлюбленной, или показывает, как он украшает ее грудь нарисованными цветами из сандаловой пасты; а автор эпизода о Нале и Дамаянти в «Махабхарате» описывает меланхоличные вздохи и бледную диспепсию влюбленных в лучшем стиле французских трубадуров.120

Такие прихотливые страсти редко определяли брак в Индии. Ману допускал восемь различных форм брака, в которых брак по захвату и брак «по любви» занимали низшие позиции в моральной шкале, а брак по покупке признавался разумным способом организации союза; в конечном счете, считал индусский законодатель, те браки наиболее прочны, которые опираются на экономическую основу.121 Во времена Дюбуа «жениться» и «купить жену» были «синонимичными выражениями в Индии».*122 Самым мудрым считался брак, заключенный родителями с полным соблюдением правил эндогамии и экзогамии: юноша должен жениться в пределах своей касты и вне своей готры или группы.123 Он может взять несколько жен, но только одну из своей касты, которая должна иметь приоритет перед остальными; желательно, говорил Ману, чтобы он был моногамным,†124 Женщина должна была любить своего мужа с терпеливой преданностью; муж должен был оказывать жене не романтическую привязанность, а заботливую защиту.126

Индуистская семья была типично патриархальной, отец был полным хозяином своей жены, детей и рабов.127 Женщина была прекрасным, но неполноценным существом. В самом начале, гласит индуистская легенда, когда Тваштри, божественный мастер, пришел к созданию женщины, он обнаружил, что исчерпал свои материалы при создании человека, и у него не осталось твердых элементов. В этой дилемме он создал ее эклектично из всего, что было создано:

Он взял в руки ротонду луны, и изгибы ползучих растений, и цепкие усики, и трепет травы, и стройность тростника, и цветение цветов, и легкость листьев, и утонченность хобота слона, и взгляды оленей, и скопление рядов пчел, и радостное веселье солнечных лучей, и плач облаков, и переменчивость ветров, и робость зайца, и тщеславие павлина, и мягкость груди попугая, и твердость адаманта, и сладость меда, и жестокость тигра, и теплое сияние огня, и холод снега, и щебетание соек, и воркование кокилы, и лицемерие журавля, и верность чакраваки; И, соединив все это вместе, он создал женщину и дал ее мужчине.129

Тем не менее, несмотря на все это оборудование, женщине в Индии приходилось несладко. Ее высокий статус в ведические времена был утрачен под влиянием священников и магометанского примера. Кодекс Ману задал тон против нее в выражениях, напоминающих ранний этап христианской теологии: «Источник бесчестия — женщина; источник раздоров — женщина; источник земного существования — женщина; поэтому избегайте женщины».130 «Женщина, — говорится в другом отрывке, — способна сбить с правильного пути в этой жизни не только глупца, но даже мудреца, и может подчинить его желанию или гневу».131 Закон устанавливал, что всю свою жизнь женщина должна находиться под опекой, сначала отца, затем мужа и, наконец, сына.132 Жена смиренно обращалась к мужу «господин», «повелитель», даже «мой бог»; на людях она шла на некотором расстоянии позади него и редко получала от него слова.133 От нее ожидали, что она будет демонстрировать свою преданность самым тщательным образом: готовить еду, есть — после того, как она закончила, — еду, оставленную мужем и сыновьями, и обнимать ноги мужа перед сном.134 «Верная жена, — говорит Ману, — должна служить… своему господину, как богу, и никогда не причинять ему боли, в каком бы состоянии он ни находился и даже если он лишен всех добродетелей».135 Жена, ослушавшаяся своего мужа, в следующем воплощении станет шакалом.136

Как и их сестры в Европе и Америке до нашей эры, женщины Индии получали образование только в том случае, если они были высокопоставленными дамами или храмовыми проститутками.137 Искусство чтения считалось неподобающим для женщины; ее власть над мужчинами не могла быть увеличена этим, а ее привлекательность уменьшена. Читра в пьесе Тагора говорит: «Когда женщина — просто женщина, когда она окрыляет сердца мужчин своими улыбками, рыданиями, услугами и ласками — тогда она счастлива. Какая ей польза от учебы и великих достижений?»138 Ей было отказано в знании Вед;139 «Для женщины изучать Веды, — говорится в «Махабхарате», — признак смятения в царстве».140* Во времена Чандрагупты Мегастен сообщал, что «брахманы держат своих жен — а у них много жен — в неведении относительно всякой философии; ведь если бы женщины научились философски смотреть на удовольствие и боль, жизнь и смерть, они бы развратились, а то и вовсе перестали бы быть подвластными».141

В Кодексе Ману три человека не имели права владеть собственностью: жена, сын и раб; все, что они могли заработать, становилось собственностью их хозяина.142 Жена, однако, могла оставить себе приданое и подарки, полученные на свадьбе; мать принца могла управлять вместо него в период его несовершеннолетия.143 Муж мог развестись с женой за нецеломудрие; женщина не могла развестись с мужем ни по какой причине.144 Жена, которая пила спиртное, или была больна, или мятежна, или расточительна, или ссорилась, могла быть в любое время (не разведена, но) заменена другой женой». Пассажи Кодекса пропагандируют просвещенную мягкость по отношению к женщинам: их нельзя бить «даже цветком»; за ними не следует следить слишком строго, ибо тогда их тонкость найдет путь к беде; и если они любят изысканные наряды — разумно потакать им, ибо «если жена не будет изысканно одета, она не будет радовать мужа», тогда как когда «жена нарядно украшена, весь дом украшен».145 К женщине, как и к пожилому человеку или священнику, должен быть проделан путь; «беременные женщины, невесты и девицы должны получать пищу раньше всех остальных гостей».146 Хотя женщина не могла править как жена, она могла править как мать; величайшая нежность и уважение воздавались многодетной матери; даже патриархальный кодекс Ману гласил: «Мать превосходит тысячу отцов в праве на почитание».147

Несомненно, приток исламских идей имел отношение к снижению статуса женщины в Индии после ведических времен. Обычай пурды (занавеса) — уединения замужних женщин — пришел в Индию с персами и магометанами, и поэтому на севере он был сильнее, чем на юге. Отчасти для того, чтобы защитить своих жен от мусульман, мужья-индусы разработали настолько жесткую систему пурдаха, что уважаемая женщина могла показываться только мужу и сыновьям, а на людях передвигаться только под тяжелой вуалью; даже врач, который лечил ее и измерял пульс, должен был делать это через занавеску.148 В некоторых кругах считалось нарушением хороших манер расспрашивать о жене мужчины или разговаривать с дамами дома в качестве гостя.149

Обычай сжигать вдов на кострах их мужей также был завезен в Индию. Геродот описывает его как практикуемый древними скифами и фракийцами; если верить ему, жены фракийцев сражались за привилегию быть закланными над его могилой.150 Вероятно, этот обряд произошел от распространенного почти по всему миру первобытного обычая умерщвлять одну или несколько жен или наложниц принца или богача, вместе с рабами и другими привилегиями, чтобы они заботились о нем в загробном мире.151 Атхарва-веда говорит об этом как о старом обычае, но Риг-веда указывает, что в ведические времена он был смягчен до требования, чтобы вдова легла на костер мужа на мгновение перед его кремацией.152 В «Махабхарате» этот институт показан восстановленным и неприкаянным; в ней приводится несколько примеров сутти,* и устанавливает правило, согласно которому целомудренная вдова не желает пережить своего мужа, а гордо входит в огонь.153 Жертвоприношение совершалось путем сжигания жены в яме или, у телугу на юге, путем погребения ее заживо.154 Страбон сообщает, что сутти преобладало в Индии во времена Александра, и что катхеи, племя из Пенджаба, установили закон о сутти, чтобы не дать женам отравить своих мужей.155 Ману не упоминает об этой практике. Брахманы сначала выступали против нее, затем приняли ее и, наконец, придали ей религиозную санкцию, истолковав ее как связанную с вечностью брака: женщина, однажды вышедшая замуж за мужчину, остается его навсегда и будет воссоединена с ним в последующих жизнях.156 В Раджастане абсолютное обладание женой мужем приняло форму джохура, в котором раджпут, столкнувшись с поражением, сжигал своих жен, прежде чем идти на верную смерть в бою.157 Этот обычай был широко распространен при Моголах, несмотря на отвращение мусульман; и даже могущественный Акбар не смог его искоренить. Однажды сам Акбар пытался отговорить индусскую невесту, которая хотела быть сожженной на костре своего мертвого суженого; но хотя брахманы добавили свои мольбы к мольбам короля, она настояла на жертвоприношении; когда пламя достигло ее, а сын Акбара Даниял продолжал спорить с ней, она ответила: «Не досаждай, не досаждай». Другая вдова, отвергнув подобные мольбы, держала палец в пламени лампы до тех пор, пока он полностью не сгорел; не подавая никаких признаков боли, она таким образом выражала свое презрение к тем, кто советовал ей отказаться от обряда.158 В Виджаянагаре сутти иногда принимала массовый характер: не одна или несколько, а все многочисленные жены принца или капитана шли за ним на смерть. Конти сообщает, что Райя, или король, выбрал три тысячи из двенадцати тысяч своих жен в качестве фавориток, «с условием, что после его смерти они должны добровольно сжечь себя вместе с ним, что считается для них большой честью».159 Трудно сказать, насколько основательно средневековая индуистская вдова примирилась с сутти благодаря религиозным внушениям и вере, а также надежде на воссоединение с мужем в другой жизни.

Сатти становились все менее популярными по мере того, как Индия развивала контакты с Европой; но индуистская вдова продолжала страдать от многих недостатков. Поскольку брак навечно привязывал женщину к мужу, ее повторный брак после его смерти был смертельным преступлением и должен был внести путаницу в его последующие существования. Поэтому по брахманистским законам вдова должна была оставаться незамужней, обрить голову и прожить свою жизнь (если она не предпочитала сатти) в заботе о детях и в делах частной благотворительности.160 Ее не оставляли без средств к существованию; напротив, она имела право первого залога на имущество мужа для своего содержания.161 Этим правилам следовали только ортодоксальные женщины среднего и высшего классов — то есть около тридцати процентов населения; мусульмане, сикхи и низшие касты их игнорировали.162 Индуистское мнение уподобляло вторую девственность вдовы безбрачию монахинь в христианстве; в обоих случаях некоторые женщины отказывались от брака и посвящали себя благотворительной деятельности.*

IV. НРАВЫ, ОБЫЧАИ И ХАРАКТЕР

Сексуальная скромность — Гигиена — Платье — Внешний вид — Нежное искусство у индусов — Поступки и добродетели — Игры — Праздники — Смерть

Провинциальному уму покажется невероятным, что тот же народ, который терпел такие институты, как детские браки, храмовая проституция и сатти, был также преобладающим в мягкости, порядочности и вежливости. За исключением нескольких девадаси, проститутки в Индии были редкостью, а сексуальные приличия были исключительно высоки. «Следует признать, — говорит несимпатичный Дюбуа, — что законы этикета и социальной вежливости гораздо более четко изложены и гораздо лучше соблюдаются всеми классами индусов, даже самыми низкими, чем людьми соответствующего социального положения в Европе».164 Ведущая роль, которую играет пол в разговоре и остроумии западных народов, была совершенно чужда индусским нравам, которые запрещали любую публичную близость между мужчинами и женщинами и рассматривали физический контакт полов в танце как неприличный и непристойный.165 Индуистская женщина могла посещать любое место на публике, не опасаясь приставаний или оскорблений;166 Действительно, риск, с точки зрения восточного человека, был на другой стороне. Ману предупреждает мужчин: «Женщина по своей природе всегда склонна искушать мужчину; поэтому мужчина не должен сидеть в уединенном месте даже со своей ближайшей родственницей»; и он никогда не должен смотреть выше лодыжек проходящей мимо девушки.167

Чистота в Индии была буквально рядом с благочестием; гигиена не была, как считал Анатоль Франс, la seule morale, но она стала неотъемлемой частью благочестия. Ману много веков назад установил строгий кодекс физической утонченности. «Рано утром, — гласит одно из наставлений, — пусть он (брахман) искупается, украсит свое тело, почистит зубы, намажет глаза коллорием и поклонится богам».168 В местных школах хорошие манеры и личная чистота стали первыми предметами в учебной программе. Каждый день кастовый индус должен был мыть свое тело и стирать простой халат, который он должен был носить; ему казалось отвратительным использовать одну и ту же одежду, не стиранную, более одного дня.169 «Индусы, — говорит сэр Уильям Губер, — являются примером телесной чистоты среди азиатских рас и, можно сказать, среди рас всего мира. Омовение индуса превратилось в пословицу».170*

Юань Чванг, 1300 лет назад, описал таким образом пищевые привычки индусов:

Они чисты сами по себе, а не по принуждению. Перед каждым приемом пищи они обязательно моются; осколки и остатки пищи не подаются на стол; посуда не передается по наследству; глиняная или деревянная посуда после использования выбрасывается, а золотая, серебряная, медная или железная еще раз полируется. Как только трапеза окончена, они жуют зубную палочку и приводят себя в порядок. До совершения омовения они не вступают в контакт друг с другом.172

Брахман обычно мыл руки, ноги и зубы до и после каждого приема пищи; он ел пальцами с листа и считал нечистым дважды пользоваться тарелкой, ножом или вилкой; а когда заканчивал, то семь раз полоскал рот.173 Зубная щетка всегда была новой — веточка, только что сорванная с дерева; индусу казалось неприличным чистить зубы шерстью животного или использовать одну и ту же щетку дважды:174 так много способов, с помощью которых люди могут презирать друг друга. Индус почти непрерывно жевал лист растения бетель, который чернил зубы так, что это было неприятно европейцам, но приятно ему самому. Это и периодическое употребление опиума утешало его от обычного воздержания от табака и опьяняющих напитков.

Индуистские книги законов содержат четкие правила менструальной гигиены,175 и для удовлетворения требований природы. Ничто не может превзойти по сложности и торжественности ритуал испражнения брахмана.176 Дваждырожденный должен был использовать в этом обряде только левую руку и очищать ее водой; он считал свой дом оскверненным самим присутствием европейцев, которые довольствовались бумагой.177 Изгои, однако, и многие шудры были менее требовательны и могли превратить в уборную любую обочину дороги.178 В кварталах, занимаемых этими классами, общественная канализация сводилась к открытому сточному каналу посреди улицы.179

В таком теплом климате одежда была излишеством, и нищие и святые преодолевали социальную шкалу, соглашаясь обходиться без нее. Одна южная каста, подобно канадским духоборам, угрожала переселиться, если ее членов заставят носить одежду.180 До конца XVIII века в Южной Индии (как и на Бали), вероятно, существовал обычай для обоих полов обнажаться выше пояса.181 Дети были одеты в основном в бусы и кольца. Большинство населения ходило босиком; если ортодоксальный индус носил обувь, она должна была быть из ткани, так как ни при каких обстоятельствах он не использовал обувь из кожи. Многие мужчины довольствовались набедренными повязками; когда им требовалось большее прикрытие, они обвязывали талию тканью, а свободный конец перекидывали через левое плечо. Раджпуты носили шаровары всех цветов и форм, тунику, подпоясанную кителем, шарф на шее, сандалии или сапоги на ногах и тюрбан на голове. Тюрбан появился вместе с мусульманами и был перенят индусами, которые тщательно наматывали его вокруг головы в зависимости от касты, но всегда с великодушием фокусника, разматывающего бесконечный шелк; иногда один тюрбан, распущенный, достигал длины семидесяти футов.182 Женщины носили струящиеся одеяния — разноцветные шелковые сари или домотканые хаддары, — которые перекидывались через оба плеча, плотно обхватывали талию и опускались к ногам; часто под грудью оставалось обнаженным несколько дюймов бронзовой плоти. Волосы смазывали маслом, чтобы защитить их от иссушающего солнца; мужчины разделяли их по центру и собирали в хохолок за левым ухом; женщины наматывали часть волос на голову, а остальные оставляли свободно свисать, часто украшая их цветами или покрывая платком. Мужчины были красивы, молодые женщины — прекрасны, и все они представляли собой великолепный экипаж;183 Обычный индус в набедренной повязке зачастую выглядел более достойно, чем полностью экипированный европейский дипломат. Пьер Лоти считал «неоспоримым, что красота арийской расы достигает своего наивысшего развития совершенства и утонченности среди высшего класса» в Индии.184 Представители обоих полов были искусны в косметике, а женщины чувствовали себя голыми без украшений. Кольцо в левой ноздре означало брак. На лбу, в большинстве случаев, красовался символ религиозной веры.

Трудно проникнуть под эти поверхностные проявления и описать характер индусов, ведь каждый народ таит в себе все добродетели и все пороки, а свидетели склонны выбирать те из них, которые укажут на их мораль и украсят их рассказ. «Я думаю, мы можем считать их самым большим пороком, — говорит премьер Дюбуа, — недоверчивость, обман и двуличие… которые присущи всем индусам. Я уверен, что в мире нет народа, который бы так легкомысленно относился к клятве или лжесвидетельству».185 «Ложь, — говорит Вестермарк, — была названа национальным пороком индусов».186 «Индусы хитры и лживы», — говорит Маколей.187 Согласно законам Ману и мировой практике, ложь, сказанная из добрых побуждений, простительна; если, например, смерть священника стала бы результатом того, что он сказал правду, ложь оправдана.188 Но Юань Чван говорит нам: «Они не практикуют обман и выполняют свои клятвенные обязательства. Они не берут ничего несправедливого и уступают больше, чем требует справедливость».189 Абу-1 Фазл, не предвзято относящийся к Индии, сообщает, что индусы XVI века «религиозны, приветливы, веселы, любят справедливость, любят отдыхать, умеют вести дела, почитают истину, благодарны и отличаются беспредельной верностью».190 «Их честность, — говорит честный Кейр Харди, — достойна похвалы. Они берут и дают в долг по слухам, и отказ от долга почти неизвестен».191 «Передо мной, — говорит британский судья в Индии, — сотни дел, в которых собственность, свобода и жизнь человека зависели от того, скажет ли он ложь, а он отказывался ее говорить».192 Как же примирить эти противоречивые свидетельства? Возможно, очень просто: некоторые индусы честны, а некоторые — нет.

И снова индусы очень жестоки и нежны. Английский язык заимствовал короткое и уродливое слово от того странного тайного общества — почти касты — головорезов, которые в XVIII и XIX веках совершили тысячи зверских убийств, чтобы (по их словам) принести жертвы в жертву богине Кали.193 Винсент Смит пишет об этих головорезах (буквально «обманщиках») в терминах, не совсем актуальных для нашего времени:

Банды мало чего боялись и пользовались почти полной неприкосновенностью;… у них всегда были могущественные покровители. Нравственные чувства людей опустились так низко, что не было никаких признаков всеобщего осуждения хладнокровных преступлений, совершенных бандитами. Их принимали как часть установленного порядка вещей; и пока секреты организации не были раскрыты… обычно было невозможно получить доказательства против даже самых известных головорезов.193a

Тем не менее в Индии сравнительно мало преступлений и насилия. По всеобщему признанию, индусы мягки до робости;194 слишком благоговейны и добродушны, слишком долго ломались под колесами завоеваний и чужих деспотий, чтобы быть хорошими бойцами, разве что в том смысле, что они могут переносить боль с непревзойденной храбростью.195 Их самые большие недостатки — это, пожалуй, вялость и лень; но у индусов это не недостатки, а климатические потребности и приспособления, как dolce far niente латинских народов и экономическая лихорадка американцев. Индусы чувствительны, эмоциональны, темпераментны, изобретательны; поэтому они лучшие художники и поэты, чем правители или руководители. Они могут эксплуатировать своих собратьев с тем же рвением, которое характерно для предпринимателя во всем мире; в то же время они склонны к безграничной благотворительности и являются самыми гостеприимными хозяевами по эту сторону варварства.196 Даже их враги признают их любезность,197 и один великодушный британец подводит итог своему долгому опыту, приписывая высшим классам Калькутты «отточенные манеры, ясность и полноту понимания, либеральность чувств и независимость принципов, которые могли бы наложить на них печать джентльменов в любой стране мира».198

Индусский гений, на взгляд стороннего наблюдателя, кажется мрачным, и, несомненно, у индусов было не так много поводов для смеха. Диалоги Будды свидетельствуют о большом разнообразии игр, включая одну, странно напоминающую шахматы;199* но ни они, ни их преемники не проявляют той живости и жизнерадостности, которая присуща западным играм. Акбар в XVI веке ввел в Индии игру поло,* которая, по-видимому, пришла из Персии и пробиралась через Тибет в Китай и Японию;202 И ему доставляло удовольствие играть в пачиси (современное «парчиси») на квадратах, вырезанных в мостовой дворцового четырехугольника в Агре, с хорошенькими девушками-рабынями в качестве живых фигур.203

Частые религиозные праздники придавали красок общественной жизни. Самым большим из них была Дурга-пуджа в честь великой богини-матери Кали. В течение нескольких недель до ее наступления индусы пировали и пели, но кульминацией праздника была процессия, в которой каждая семья несла изображение богини к Гангу, бросала его в реку и возвращалась домой со всем весельем.204 Праздник Холт, отмечавшийся в честь богини Васанти, приобрел сатурналийский характер: фаллические эмблемы несли на параде и имитировали движения совокупления.205 В Чота-Нагпуре сбор урожая был сигналом к всеобщей свободе; «мужчины отбросили все условности, женщины — всю скромность, и девушкам была дана полная свобода». Парганаиты, каста крестьян на холмах Раджмахал, проводили ежегодный сельскохозяйственный фестиваль, на котором незамужним разрешалось свободно предаваться беспорядочным связям206.206 Несомненно, перед нами снова реликты растительной магии, призванной способствовать плодородию семьи и полей. Более благопристойными были свадебные праздники, которые знаменовали великое событие в жизни каждого индуса; многие отцы доводили себя до разорения, устраивая роскошный пир по случаю бракосочетания дочери или сына.207

На другом конце жизни была заключительная церемония — кремация. Во времена Будды обычным способом ухода было зороастрийское предание трупа хищным птицам; но особо выдающихся людей после смерти сжигали на костре, а их прах хоронили под топой или ступой, то есть в поминальном святилище.208 В более поздние времена кремация стала привилегией каждого человека; каждую ночь можно было видеть, как собирают факелы для сожжения умерших. Во времена Юань Чвана нередко старики брали смерть за шкирку и в сопровождении детей гребли к середине Ганга, где бросались в спасительный поток.209 Самоубийство при определенных условиях всегда находило больше одобрения на Востоке, чем на Западе; по законам Акбара оно было разрешено старикам или неизлечимо больным, а также тем, кто хотел принести себя в жертву богам. Тысячи индусов совершили свое последнее жертвоприношение, уморив себя голодом, или похоронив себя в снегу, или покрыв себя коровьим навозом и поджегши его, или позволив крокодилам сожрать их в устьях Ганга. Среди брахманов возникла форма харакири, когда самоубийство совершалось, чтобы отомстить за обиду или указать на несправедливость. Когда один из раджпутских царей обложил касту священников субсидиями, несколько самых богатых брахманов закололись в его присутствии, наложив на него якобы самое страшное и действенное проклятие — проклятие умирающего священника. Согласно брахманистским учебникам, тот, кто решил умереть от собственной руки, должен был поститься три дня, а тот, кто пытался покончить с собой и потерпел неудачу, должен был совершать самые суровые наказания.210 Жизнь — это сцена с одним входом, но многими выходами.

ГЛАВА XVIII. Рай богов

Ни в одной другой стране религия не имеет такого влияния или такого значения, как в Индии. Если индусы снова и снова позволяли устанавливать над собой чужие правительства, то отчасти потому, что им было все равно, кто ими правит или эксплуатирует — туземцы или иностранцы; решающим фактором была религия, а не политика; душа, а не тело; бесконечные последующие жизни, а не эта мимолетная. Когда Ашока стал святым, а Акбар почти принял индуизм, власть религии обнаружилась даже над самыми сильными людьми. В нашем веке именно святой, а не государственный деятель, впервые в истории объединил всю Индию.

I. ПОЗДНЕЙШАЯ ИСТОРИЯ БУДДИЗМА

Зенит буддизма — Два пути — «Махаяна» — Буддизм, стоицизм и христианство — Упадок буддизма — Его миграции: Цейлон, Бирма, Туркестан, Тибет, Камбоджа, Китай, Япония

Через двести лет после смерти Ашоки буддизм достиг пика своего развития в Индии. Период расцвета буддизма от Ашоки до Харши во многом стал кульминацией индийской религии, образования и искусства. Но буддизм, который преобладал, не был буддизмом Будды; мы могли бы лучше описать его как буддизм его мятежного ученика Субхадды, который, услышав о смерти Учителя, сказал монахам: «Довольно, господа! Не плачьте и не сетуйте! Мы избавились от великого Саманы. Раньше нас раздражало, когда нам говорили: «Это вам положено, это вам не положено». Но теперь мы сможем делать все, что захотим; а то, что нам не понравится, мы не должны будем делать!»1

Первое, что они сделали со своей свободой, — разделились на секты. За два столетия после смерти Будды наследие Учителя разделили восемнадцать разновидностей буддийской доктрины. Буддисты южной Индии и Цейлона некоторое время придерживались более простого и чистого вероучения Основателя, которое получило название Хинаяна, или «Меньшая ветвь»: они поклонялись Будде как великому учителю, но не как богу, а их Писаниями были палийские тексты более древней веры. Но на севере Индии, в Тибете, Монголии, Китае и Японии преобладал буддизм Махаяны, или «Большая веха», определенный и распространяемый Советом Канишки; Эти (политически) вдохновленные богословы провозгласили божественность Будды, окружили его ангелами и святыми, приняли йоговский аскетизм Патанджали и издали на санскрите новый свод Священного писания, которое, хотя и легко поддавалось метафизическим и схоластическим изыскам, провозглашало и удостоверяло более популярную религию, чем суровый пессимизм Шакья-муни.

Махаяна — это буддизм, смягченный брахманическими божествами, практиками и мифами и приспособленный к нуждам кушанских татар и монголов Тибета, над которыми распространил свое владычество Канишка. Был задуман рай, в котором обитало множество Будд, из которых Амида Будда, Искупитель, стал самым любимым в народе; этот рай и соответствующий ему ад должны были быть наградой или наказанием за добро или зло, совершенные на земле, и таким образом освобождать некоторых из царских ополченцев для других служб. Величайшими из святых в этой новой теологии были бодхисаттвы, или будущие будды, которые добровольно воздерживались от достижения нирваны (то есть свободы от перерождений), что было в их силах и заслугах, чтобы перерождаться в жизни после жизни и помогать другим на земле найти Путь.* Как и в средиземноморском христианстве, эти святые стали настолько популярны, что почти вытеснили главу пантеона в поклонении и искусстве. Почитание реликвий, использование святой воды, свечей, ладана, розария, облачения священнослужителей, литургический мертвый язык, монахи и монахини, монашеский постриг и безбрачие, исповедь, постные дни, канонизация святых, чистилище и заупокойные мессы процветали в буддизме, как и в средневековом христианстве, и, похоже, появились в буддизме первыми.† Махаяна стала для Хинаяны, или примитивного буддизма, тем же, чем католицизм был для стоицизма и примитивного христианства. Будда, как и Лютер, совершил ошибку, полагая, что драматизм религиозного ритуала можно заменить проповедями и моралью; и победа буддизма, богатого мифами, чудесами, церемониями и святыми-посредниками, соответствует древнему и нынешнему триумфу красочного и драматичного католицизма над строгой простотой раннего христианства и современного протестантизма.

То же самое народное предпочтение многобожия, чудес и мифов, которое разрушило буддизм Будды, в конце концов разрушило в Индии и сам буддизм Большого пути. Ибо — если говорить с ретроспективной мудростью историка — если бы буддизм перенял так много от индуизма, так много его легенд, его обрядов и его богов, то вскоре осталось бы очень мало, чтобы различать эти две религии; и та, которая имела более глубокие корни, более популярную привлекательность, более богатые экономические ресурсы и политическую поддержку, постепенно поглотила бы другую. Суеверие, которое, кажется, является самой жизненной силой нашей расы, быстро перелилось из более старой веры в более молодую, пока даже фаллические энтузиасты секты шакти не нашли место в ритуале буддизма. Постепенно терпеливые и упорные брахманы вернули себе влияние и императорское покровительство; а успех молодого философа Шанкары в восстановлении авторитета Вед как основы индуистской мысли положил конец интеллектуальному лидерству буддистов в Индии.

Последний удар пришел извне, и в некотором смысле был нанесен самим буддизмом. Престиж Сангхи, или Буддийского ордена, после Ашоки привлек лучшую кровь Магадхи в безбрачное и миролюбивое духовенство; даже во времена Будды некоторые патриоты жаловались, что «из-за монаха Гаутамы у отцов не рождаются сыновья, а семьи вымирают».55 Рост буддизма и монашества в первый год нашей эры ослабил мужское начало в Индии и, сговорившись с политическими разногласиями, оставил Индию открытой для легкого завоевания. Когда пришли арабы, пообещавшие распространить простой и стоический монотеизм, они с презрением смотрели на ленивых, продажных, творящих чудеса буддийских монахов; они разгромили монастыри, убили тысячи монахов и сделали монашество непопулярным среди осторожных. Оставшиеся в живых были вновь поглощены породившим их индуизмом; древняя ортодоксия приняла кающуюся ересь, и «брахманизм убил буддизм братскими объятиями».6 Брахманизм всегда был терпим; во всей истории подъема и падения буддизма и сотни других сект мы находим много споров, но ни одного случая преследования. Напротив, брахманизм облегчил возвращение блудного человека, провозгласив Будду богом (как аватару Вишну), прекратив жертвоприношения животных и приняв в ортодоксальную практику буддийскую доктрину о святости всего животного мира. Тихо и мирно, после полутысячи лет постепенного упадка, буддизм исчез из Индии.*

Тем временем он завоевывал почти весь остальной азиатский мир. Его идеи, литература и искусство распространились на Цейлоне и Малайском полуострове на юге, в Тибете и Туркестане на севере, в Бирме, Сиаме, Камбодже, Китае, Корее и Японии на востоке; таким образом, все эти регионы, кроме Дальнего Востока, получили столько цивилизации, сколько смогли переварить, точно так же, как Западная Европа и Россия получили цивилизацию от римских и византийских монахов в Средние века. Культурный зенит большинства этих народов наступил под влиянием буддизма. Со времен Ашоки и до своего упадка в IX веке Анурадхапура на Цейлоне была одним из главных городов восточного мира; дереву Бо поклоняются уже две тысячи лет, а храм на высотах Канди — одна из Мекк для 150 000 000 буддистов Азии.† Буддизм Бирмы, вероятно, является самым чистым из ныне существующих, а его монахи часто приближаются к идеалу Будды; под их руководством 13 000 000 жителей Бирмы достигли уровня жизни, значительно превышающего уровень жизни в Индии.7 Свен Хедин, Аурел Штайн и Пеллиот раскопали в песках Туркестана сотни буддийских рукописей и другие свидетельства культуры, процветавшей там со времен Канишки до XIII века н. э. В VII веке нашей эры просвещенный воин Срон-цан Гампо создал в Тибете умелое правительство, присоединил Непал, построил Лхасу в качестве своей столицы и сделал ее богатой как перевалочный пункт в китайско-индийской торговле. Пригласив буддийских монахов из Индии и распространив буддизм и образование среди своего народа, он на четыре года отошел от дел, чтобы научиться читать и писать, и открыл Золотой век Тибета. В горах и на большом плато были построены тысячи монастырей; был издан обширный тибетский канон буддийских книг в трехстах тридцати трех томах, сохранивший для современной науки многие произведения, индуистские оригиналы которых были давно утрачены.8 Здесь, в строгой изоляции от остального мира, буддизм развился в лабиринт суеверий, монашества и экклезиастики, с которым может соперничать только раннесредневековая Европа; а Далай-лама (или «Всеобъемлющий священник»), скрытый в великом монастыре Потала, возвышающемся над Лхасой, до сих пор считается добрыми людьми Тибета живым воплощением бодхисаттвы Авалокитешвафы.9 В Камбодже, или Индо-Китае, буддизм в сговоре с индуизмом создал религиозную основу для одной из самых богатых эпох в истории восточного искусства. Буддизм, как и христианство, одержал свои величайшие триумфы за пределами страны своего рождения; и он одержал их, не пролив ни капли крови.

II. НОВЫЕ БОЖЕСТВА

Индуизм — Брахма, Вишну, Шива — Кришна — Кали — Боги животных — священная корова — политеизм и монотеизм

Индуизм», пришедший на смену буддизму, не был единой религией, да и не только религией; это была мешанина верований и обрядов, приверженцев которых объединяли всего четыре качества: они признавали кастовую систему и лидерство брахманов, почитали корову как особого представителя божества, принимали закон кармы и переселение душ и заменяли новыми богами божества Вед. Эти верования отчасти предшествовали ведическому культу природы и пережили его; отчасти они выросли из попустительства брахманов обрядам, божествам и верованиям, неизвестным Писаниям и во многом противоречащим ведическому духу; они варились в котле индуистской религиозной мысли, даже когда буддизм сохранял мимолетное интеллектуальное превосходство.

Боги индуизма отличались неким анатомическим избытком, смутно символизирующим необычайные знания, деятельность или силу. У нового Брахмы было четыре лица, у Картикеи — шесть; у Шивы — три глаза, у Индры — тысяча; почти у каждого божества было по четыре руки.10 Во главе этого пересмотренного пантеона стоял Брахма, рыцарски чистый, признанный повелитель богов, но не более заметный в фактическом поклонении, чем конституционный монарх в современной Европе. Вместе с ним и Шивой в триаде — не троице — главенствующих божеств был Вишну, бог любви, который неоднократно становился человеком, чтобы помочь человечеству. Его величайшим воплощением был Кришна; в этом качестве он родился в тюрьме, совершил множество чудес героизма и романтики, исцелял глухих и слепых, помогал прокаженным, защищал бедных и воскрешал людей из могилы. У него был любимый ученик Арджуна, перед которым он преобразился. Он умер, по одним данным, от стрелы, по другим — от распятия на дереве. Он сошел в ад, воскрес на небесах и вернется в последний день, чтобы судить бывших и мертвых.11

Для индуса существует три основных процесса в жизни и во вселенной: создание, сохранение и разрушение. Поэтому божество принимает для него три основные формы: Брахма-создатель, Вишну-сохранитель и Шива-разрушитель; это Тримурти, или «три формы», которые обожают все индусы, кроме джайнов.* Народное почитание разделяется на вайшнавизм, религию Вишну, и шиваизм, религию Шивы. Эти два культа мирно соседствуют и иногда проводят жертвоприношения в одном и том же храме;13 А мудрые брахманы, за которыми следует большинство народа, одинаково почитают обоих этих богов. Благочестивые вайшнавы каждое утро рисуют на лбу красной глиной знак трезубца Вишну; благочестивые шиваиты проводят горизонтальные линии через брови пеплом коровьего навоза или носят линга — символ мужского органа — закрепленным на руке или подвешенным на шее.14

Поклонение Шиве — один из самых древних, глубоких и страшных элементов индуизма. Сэр Джон Маршалл сообщает о «безошибочных доказательствах» культа Шивы в Мохенджо-Даро, частично в виде трехголового Шивы, частично в виде маленьких каменных колонн, которые, как он предполагает, были такими же фаллическими, как и их современные аналоги. «Шиваизм, — заключает он, — является, таким образом, самой древней живой верой в мире».†15 Имя бога — это эвфемизм; буквально оно означает «благоприятный», тогда как сам Шива рассматривается главным образом как бог жестокости и разрушения, олицетворение той космической силы, которая уничтожает одну за другой все формы, которые принимает реальность — все клетки, все организмы, все виды, все идеи, все произведения, все планеты и все вещи. Никогда еще ни один народ не осмеливался так откровенно взглянуть в лицо непостоянству форм и беспристрастности природы, не признавал так ясно, что зло уравновешивает добро, что разрушение идет шаг за шагом с созиданием и что всякое рождение — это смертное преступление, караемое смертью. Индус, измученный тысячей несчастий и страданий, видит в них дело рук бодрой силы, которая, кажется, находит удовольствие в разрушении всего, что создал Брахма — творческая сила природы. Шива танцует под мелодию вечно формирующегося, растворяющегося и вновь формирующегося мира.

Как смерть является наказанием за рождение, так и рождение является разочарованием в смерти; и тот же самый бог, который символизирует разрушение, для индуистского ума представляет также ту страсть и поток воспроизводства, который преодолевает смерть индивидуума с продолжением рода. В некоторых частях Индии, особенно в Бенгалии, эта творческая или репродуктивная энергия (шакти) Шивы или природы персонифицирована в фигуре жены Шивы, Кали (Парвати, Ума, Дурга), и ей поклоняются в одном из многочисленных культов шакти. До прошлого века это поклонение представляло собой кровавый ритуал, часто включавший человеческие жертвоприношения; в последнее время богиня довольствуется козлами.17 Для населения божество изображается в виде черной фигуры с зияющим ртом и высунутым языком, украшенной змеями и танцующей на трупе; ее серьги — мертвецы, ожерелье — черепа, лицо и грудь измазаны кровью.18 Две из четырех ее рук несут меч и отрубленную голову; две другие протянуты в благословении и защите. Ведь Кали-Парвати — богиня материнства, а также невеста разрушения и смерти; она может быть нежной и жестокой, улыбаться и убивать; когда-то, возможно, она была богиней-матерью в Шумере и была завезена в Индию, прежде чем стала такой ужасной.19 Несомненно, ее и ее повелителя делают как можно более ужасными, чтобы напугать робких поклонников, заставить их соблюдать приличия и, возможно, проявлять щедрость по отношению к жрецам.*

Это великие боги индуизма, но они — всего лишь пять из тридцати миллионов божеств индуистского пантеона; чтобы составить их каталог, потребовалось бы сто томов. Некоторых из них правильнее называть ангелами, некоторых — дьяволами, некоторые — небесными телами, например солнцем, некоторые — талисманами, например Лакшми (богиня удачи), многие — полевыми или воздушными зверями. Для индуистского ума не существовало реальной пропасти между животными и людьми; животные, как и люди, имели души, и души постоянно переходили от людей к животным и обратно; все эти виды были сплетены в одну бесконечную паутину кармы и реинкарнации. Слон, например, стал богом Ганешей и был признан сыном Шивы;21 Он олицетворял животную природу человека, и в то же время его образ служил талисманом против злой судьбы. Обезьяны и змеи были ужасными, а потому божественными. Особым почитанием пользовалась кобра или нага, чей укус вызывает почти мгновенную смерть; ежегодно жители многих районов Индии устраивали религиозные праздники в честь змей и делали подношения молока и подорожника кобрам у входа в их норы22.22 В честь змей возводятся храмы, как, например, в восточном Майсуре; огромное количество рептилий поселяется в этих зданиях, и жрецы кормят их и заботятся о них.23 Крокодилы, тигры, павлины, попугаи и даже крысы получают свою порцию поклонения.24

Самое священное из всех животных для индуса — корова. Изображения быков, любого материала и размера, появляются в храмах и домах, на городских площадях; сама корова — самый популярный организм в Индии и имеет полную свободу на улицах; ее навоз используется в качестве топлива или священной мази; ее моча — священное вино, которое смывает всю внутреннюю или внешнюю нечистоту. Ни при каких обстоятельствах эти животные не должны быть съедены индусом, их плоть не должна использоваться в качестве одежды, головного убора, перчаток или обуви; когда они умирают, их хоронят с пышностью религиозного ритуала.25 Возможно, мудрые государственные деятели когда-то установили это табу, чтобы сохранить сельскохозяйственных тягловых животных для растущего населения Индии;20 Однако сегодня их число почти на четверть превышает численность населения.27 Индуисты считают, что испытывать глубокую привязанность к коровам и глубокое отвращение при мысли об их поедании не более разумно, чем испытывать подобные чувства по отношению к домашним кошкам и собакам; циничный взгляд на этот вопрос состоит в том, что брахманы считали, что коров никогда не следует забивать, насекомых никогда не следует обижать, а вдов сжигать заживо. Правда в том, что поклонение животным встречается в истории каждого народа, и если уж обожествлять какое-то животное, то добрую и спокойную корову, похоже, в меру ее преданности. Мы не должны слишком высокомерно шокироваться зверинцем индуистских богов; у нас тоже был свой эдемский змей-дьявол, свой ветхозаветный золотой телец, своя священная рыба в катакомбах и свой милостивый Агнец Божий.

Секрет политеизма — в неспособности простого ума мыслить безличными категориями; он легче понимает личности, чем силы, воли, чем законы.28 Индус подозревает, что наши человеческие чувства видят только внешнюю сторону событий, о которых они сообщают; за завесой этих явлений, думает он, скрываются бесчисленные сверхфизические существа, которых, по выражению Канта, мы можем только вообразить, но никогда не воспринять. Определенная философская терпимость брахманов пополнила многочисленный пантеон Индии; местные или племенные боги были приняты в индуистскую Валгаллу путем усыновления, обычно интерпретируя их как аспекты или аватары принятых божеств; каждая вера могла получить свои полномочия, если она платила свои взносы. В конце концов почти каждый бог становился фазой, атрибутом или воплощением другого бога, пока все эти божества, по мнению взрослых индусов, не сливались в одно; политеизм становился пантеизмом, почти монотеизмом, почти монизмом. Как добрый христианин может молиться Мадонне или одному из тысячи святых и при этом быть монотеистом в том смысле, что он признает одного Бога верховным, так и индус молится Кали, Раме, Кришме или Ганеше, ни на минуту не предполагая, что это верховные божества.* Некоторые индусы признают Вишну верховным, а Шиву называют просто подчиненным божеством; некоторые называют Шиву верховным, а Вишну — ангелом; если лишь немногие поклоняются Брахме, то это из-за его безличности, неосязаемости, удаленности, и по той же причине, по которой большинство церквей в христианстве было воздвигнуто Марии или святому, в то время как христианство ждало Вольтера, чтобы воздвигнуть часовню Богу.

III. ВЕРОВАНИЯ

Пураны» — Реинкарнации вселенной — Переселения души — «Карма» — Ее философские аспекты — Жизнь как зло — Освобождение

К этой сложной теологии примешивается сложная мифология, одновременно суеверная и глубокая. Поскольку Веды умерли на том языке, на котором были написаны, а метафизика брахманских школ оказалась недоступной пониманию людей, Вьяса и другие в течение тысячи лет (500 до н. э. — 500 н. э.) сочинили восемнадцать пуран — «старых историй» — в 400 000 двустиший, излагающих мирянам точные истины о сотворении мира, его периодическом развитии и распаде, генеалогии богов и истории героического века. Эти книги не претендовали на литературную форму, логическую последовательность или числовую умеренность; они утверждали, что влюбленные Урваши и Пуруравас провели 61 000 лет в удовольствии и наслаждении.30 Но благодаря доходчивости языка, привлекательности притч и ортодоксальности доктрины они стали второй Библией индуизма, великим хранилищем его суеверий, мифов и даже философии. Вот, например, в «Вишнупуране» — древнейшая и постоянно повторяющаяся тема индуистской мысли: индивидуальная обособленность — это иллюзия, а вся жизнь — едина:

Через тысячу лет пришел Рибху.

В город Нидага, чтобы передать ему новые знания.

Он увидел его за городом.

Как раз в этот момент король собирался войти в дом с большим количеством сопровождающих,

Стоял вдалеке и держался особняком от толпы,

Его шея затекла от голодания, когда он возвращался из леса с топливом и травой.

Когда Рибху увидел его, он подошел к нему, поприветствовал его и сказал:

«О брахман, почему ты стоишь здесь один?»

Нидага сказал: «Посмотрите, как толпа теснится вокруг короля,

Кто только входит в город. Вот почему я стою один».

Рибху сказал: «Кто из них царь?

А кто остальные?

Скажи мне об этом, ибо ты, кажется, осведомлен».

Нидага сказал: «Тот, кто восседает на огненном слоне, возвышающемся подобно горной вершине,

Это король. Остальные — его сопровождающие».

Рибху сказал: «Эти двое, царь и слон, указаны тобой.

Без разделения по знакам различия;

Дайте мне знак различия между ними.

Я бы знал, кто здесь слон, а кто король».

Нидага сказал: «Слон — внизу, король — над ним;

Кто не знает, как соотносятся рожденный и рожденный?»

Рибху сказал: «Чтобы я мог знать, научи меня.

Что такое то, что обозначается словом «внизу», и что такое «вверху»?»

Прямой Нидагха набросился на Учителя,* и сказал ему:

«Слушай, я скажу тебе то, что ты от меня требуешь:

Я наверху, как король. Ты внизу, как слон.

В назидание тебе я даю тебе этот пример».

Рибху сказал: «Если ты в положении царя, а я в положении слона,

Так скажи же мне: кто из нас ты, а кто я?»

Тогда Нидага, стремительно упав перед ним, прижался к его ногам и заговорил:

«Воистину ты Рибху, мой учитель.

По этому я знаю, что ты, мой Учитель, пришел».

Рибху сказал: «Да, чтобы дать тебе учение,

Из-за твоей прежней готовности служить мне,

Я, Рибху по имени, пришел к тебе.

И то, чему я только что научил тебя вкратце…

Сердце высшей истины — это полная недвойственность».*

Поговорив с Нидагхой, Гуру Рибху удалился.

Но сразу же Нидагха, наученный этим символическим учением, полностью обратил свой ум к недвойственности.

Отныне все существа он видел не отличными от себя.

Так он увидел Брахмана. Так он достиг высшего спасения.31

В этих Пуранах и родственных им писаниях средневековой Индии мы находим очень современную теорию мироздания. Здесь нет творения в смысле Бытия; мир вечно развивается и растворяется, растет и распадается, проходя цикл за циклом, как и каждое растение в нем, и каждый организм. Брахма — или, как чаще называют Творца в этой литературе, Праджапат — это духовная сила, поддерживающая этот бесконечный процесс. Мы не знаем, как началась Вселенная, если она вообще началась; возможно, говорится в пуранах, Брахма снес ее как яйцо, а затем вылупился из него, сев на него; возможно, это мимолетная ошибка Создателя или маленькая шутка.32 Каждый цикл, или кальпа, в истории Вселенной делится на тысячу махаюг, или великих эпох, по 4 320 000 лет каждая; и каждая махаюга содержит четыре юги, или эпохи, в которых человеческая раса претерпевает постепенную деградацию. В нынешней махаюге прошло уже три эпохи, в общей сложности 3 888 888 лет; мы живем в четвертой эпохе, Кали-юге, или Эпохе страданий; 5035 лет этой горькой эпохи уже прошли, но осталось 426 965. Затем мир переживет одну из своих периодических смертей, и Брахма начнет очередной «день Брахмы», то есть Кальпу продолжительностью 4 320 000 000 лет. В каждом цикле кальпы вселенная развивается естественными путями и процессами и естественными путями и процессами распадается; гибель всего мира так же несомненна, как гибель мыши, и, для философа, не более важна. Нет конечной цели, к которой движется все творение; нет никакого «прогресса»; есть только бесконечное повторение.33

На протяжении всех этих веков и великих эпох миллиарды душ переходили от вида к виду, от тела к телу, от жизни к жизни в изнурительном переселении. Человек — не совсем человек, он — звено в цепи жизни, страница в летописи души; вид — не совсем отдельный вид, ибо души этих цветов или блох вчера могли быть, а завтра могут стать духами людей; вся жизнь едина. Человек лишь отчасти человек, он также и животное; в нем сохранились обрывки и отголоски прошлых низших существований, которые делают его более похожим на скотину, чем на мудреца. Человек — лишь часть природы, а не ее центр или хозяин;34 Жизнь — это только часть пути души, а не весь путь; каждая форма преходяща, но каждая реальность непрерывна и едина. Множество реинкарнаций души подобны годам или дням одной жизни и могут привести душу то к росту, то к упадку. Как может отдельная жизнь, столь краткая в тропическом потоке поколений, вместить всю историю души или дать ей должное наказание и награду за ее зло и добро? А если душа бессмертна, как может одна короткая жизнь навсегда определить ее судьбу?*

Жизнь можно понять, говорит индус, только исходя из того, что каждое существование несет наказание или наслаждается плодами порока или добродетели в какой-то предшествующей жизни. Ни один поступок, малый или великий, хороший или плохой, не может остаться без последствий; все будет иметь результат. Это закон кармы — закон поступка — закон причинности в духовном мире; и это самый высокий и самый страшный закон из всех. Если человек творит справедливость и доброту без греха, его награда не может прийти за один смертный день; она растягивается на другие жизни, в которых, если его добродетель сохранится, он возродится в более высоком месте и в большей удаче; но если он будет жить дурно, он возродится как изгой, или ласка, или собака.35† Этот закон Кармы, как и греческая Мойра или Судьба, выше богов и людей; даже боги не могут изменить его абсолютного действия; или, как говорят богословы, Карма и воля или действие богов — одно.38 Но Карма — это не Судьба; Судьба подразумевает беспомощность человека в определении своей судьбы; Карма же делает его (принимая все его жизни в целом) творцом своей судьбы. Небеса и ад также не завершают работу Кармы, или цепь рождений и смертей; душа после смерти тела может попасть в ад для особого наказания или в рай для быстрого и особого вознаграждения; но ни одна душа не остается в аду, и лишь немногие души остаются в раю навсегда; почти каждая душа, попавшая в них, должна рано или поздно вернуться на землю и отработать свою Карму в новых воплощениях.39*

С биологической точки зрения в этой доктрине было много правды. Мы — реинкарнации наших предков, и мы будем реинкарнированы в наших детях; и недостатки отцов в какой-то степени (хотя, возможно, не так сильно, как полагают добрые консерваторы) передаются детям, даже через много поколений. Карма была прекрасным мифом, отучающим человека от убийства, воровства, промедления или скупости; кроме того, она распространяла чувство морального единства и обязательств на все живое и давала моральному кодексу гораздо более широкую и логичную сферу применения, чем в любой другой цивилизации. Добрые индусы не убивают насекомых, если могут этого избежать; «даже те, чьи стремления к добродетели скромны, относятся к животным как к смиренным братьям, а не как к низшим существам, над которыми они властвуют по божественному повелению».41 С философской точки зрения карма объясняла для Индии многие факты, которые иначе были бы неясны по смыслу или горько несправедливы. Все эти вечные неравенства между людьми, которые так расстраивают вечные требования равенства и справедливости; все разнообразные формы зла, которые чернят землю и красят поток истории; все страдания, которые входят в человеческую жизнь с рождением и сопровождают ее до самой смерти, казались понятными индусу, принимающему Карму; эти зло и несправедливость, эти колебания между идиотизмом и гением, бедностью и богатством были результатами прошлых существований, неизбежным исполнением закона, несправедливого в течение жизни или мгновения, но совершенно справедливого в конце.† Карма — одно из тех многочисленных изобретений, с помощью которых люди пытались терпеливо переносить зло и смотреть на жизнь с надеждой. Объяснить зло и найти для людей некую схему, по которой они могли бы принять его если не с радостью, то с душевным спокойствием — вот задача, которую пыталось решить большинство религий. Поскольку реальной проблемой жизни является не страдание, а незаслуженное страдание, религия Индии смягчает человеческую трагедию, придавая смысл и ценность горю и боли. Душа, согласно индуистской теологии, имеет по крайней мере такое утешение: она должна нести последствия только своих собственных поступков; если она не ставит под сомнение все существование, то может принять зло как преходящее наказание и с нетерпением ожидать ощутимого вознаграждения за перенесенные добродетели.

Но на самом деле индусы ставят под сомнение все существование. Угнетенные изнуряющей окружающей средой, национальным подчинением и экономической эксплуатацией, они склонны смотреть на жизнь скорее как на горькое наказание, чем как на возможность или награду. Веды, написанные выносливой расой, пришедшей с севера, были почти такими же оптимистичными, как Уитмен; Будда, представлявший ту же расу пятьсот лет спустя, уже отрицал ценность жизни; Пураны, пятью веками позже, представляли взгляд более глубоко пессимистичный, чем все, что известно на Западе, за исключением редких моментов философского сомнения.* Восток, пока его не настигла промышленная революция, не мог понять, с каким рвением Запад воспринимает жизнь; он видел лишь поверхностность и ребячество в нашей беспощадной занятости, недовольном честолюбии, нервирующих трудосберегающих устройствах, прогрессе и скорости; он не больше мог постичь это глубокое погружение в поверхность вещей, этот умный отказ смотреть в лицо конечным результатам, чем Запад может постичь спокойную инерцию, «стагнацию» и «безнадежность» традиционного Востока. Тепло не может понять холод.

«Что самое прекрасное в мире?» — спрашивает Яма у Юдиштхиры; и Юдиштхира отвечает: «Человек за человеком умирает; видя это, люди все еще двигаются, как будто они бессмертны».44 «Смертью страдает мир, — говорится в «Махабхарате», — старость держит его в узде, а ночи — это Непреходящие, которые постоянно приходят и уходят. Когда я знаю, что смерть не может остановиться, чего я могу ожидать от хождения под покровом преданий?»45 А в «Рамаяне» Сита просит в награду за верность всем искушениям и испытаниям только смерть:

Если в истине перед мужем я оказалась верной женой,

Мать-Земля, освободи Ситу от бремени этой жизни!46

Поэтому последнее слово индуистской религиозной мысли — мокша, освобождение — сначала от желаний, затем от жизни. Нирвана может быть одним или другим освобождением; но наиболее полно она проявляется в обоих. Мудрец Бхартри-хари выражает первое:

Все на земле вызывает страх, и единственную свободу от страха можно найти в отказе от всех желаний. Когда-то дни казались мне долгими, когда мое сердце было изранено просьбами о милости к богатым; и еще дни казались мне слишком короткими, когда я стремился осуществить все свои мирские желания и цели. Но теперь я, как философ, сижу на твердом камне в пещере на склоне горы и снова и снова смеюсь, вспоминая свою прежнюю жизнь.47

Ганди выражает вторую форму освобождения: «Я не хочу перерождаться», — говорит он.48 Высшее и окончательное стремление индуса — избежать реинкарнации, потерять тот жар эго, который возрождается с каждым отдельным телом и рождением. Спасение приходит не через веру и не через дела; оно приходит через такое непрерывное самоотречение, через такое бескорыстное постижение частичного Всеобъемлющего Целого, что в конце концов «я» мертво, и возрождаться нечему. Ад индивидуальности переходит в гавань и рай единства, полного и безличного поглощения Брахманом, душой или Силой мира.

IV. КУРЬЕЗЫ РЕЛИГИИ

Суеверия — Астрология — Фаллический культ — Ритуал — Жертвоприношение — Очищение — Священные воды

На фоне всей этой теологии страха и страданий суеверие — первая помощь сверхъестественного в мелких жизненных неурядицах — процветало с необычайной плодовитостью. Обязательства, чары, экзорцизм, астрология, оракулы, заклинания, обеты, пальмия, гадания, 2 728 812 священников, миллион гадалок, сто тысяч заклинателей змей, миллион факиров, йогов и других святых людей — вот одна часть исторической картины Индии. На протяжении двенадцатисот лет индусы имели огромное количество тантр (руководств), излагающих мистику, колдовство, гадание и магию, а также формулирующих священные мантры (заклинания), с помощью которых можно достичь почти любой цели магическим путем. Брахманы с молчаливым презрением смотрели на эту религию магии; они терпели ее отчасти потому, что боялись, что суеверие в народе может оказаться необходимым для их собственной власти, отчасти, возможно, потому, что верили, что суеверие неистребимо, оно умирает в одной форме только для того, чтобы возродиться в другой. Ни один здравомыслящий человек, считали они, не станет ссориться с силой, способной на такое количество перевоплощений.

Простой индус, как и многие культурные американцы,* принимал астрологию и считал само собой разумеющимся, что каждая звезда оказывает особое влияние на тех, кто родился под ее влиянием.50 Менструирующим женщинам, как и Офелии, следовало держаться подальше от солнечного света, так как от этого они могли забеременеть.51 Секрет материального процветания, говорится в «Каушитаки Упанишад», заключается в регулярном поклонении новой луне. Колдуны, некроманты и прорицатели за гроши предсказывали прошлое и будущее, изучая пальмы, орду, сны, знаки на небе или дыры, прогрызенные мышами в ткани. Напевая заклинания, которые умели произносить только они, они усыпляли призраков, умиляли кобр, завораживали птиц и заставляли самих богов приходить на помощь жертвователю. Маги за соответствующую плату вселяли демона в своего врага или изгоняли его из себя; они вызывали внезапную смерть врага или избавляли его от неизлечимой болезни. Даже брахман, когда зевал, щелкал пальцами вправо и влево, чтобы отпугнуть злых духов, которые могли попасть ему в рот,† Индус, как и многие европейские крестьяне, всегда был начеку: в любой момент его могло постигнуть несчастье или смерть, навлеченная на него врагами с помощью магии. Прежде всего, маг мог восстановить сексуальную силу, внушить любовь любому человеку к любому человеку или подарить детей бесплодным женщинам.52

Ничто, даже нирвана, не было так сильно желанно индусу, как дети. Отсюда, в частности, его стремление к сексуальной силе и ритуальное поклонение символам воспроизводства и плодородия. Фаллический культ, который в то или иное время преобладал в большинстве стран, сохранялся в Индии с древнейших времен до двадцатого века. Шива был его божеством, фаллос — его иконом, тантры — его талмудом. Шакти, или энергетическая сила Шивы, представлялась иногда как его супруга Кали, иногда как женский элемент в природе Шивы, которая включала в себя как мужские, так и женские силы; эти две силы были представлены идолами, называемыми линга или йони, представляющими соответственно мужские или женские органы порождения.53 Повсюду в Индии можно увидеть признаки этого поклонения полу: в фаллических фигурах на непальских и других храмах в Бенаресе; в гигантских лингамах, украшающих или окружающих шиваитские храмы на юге; в фаллических процессиях и церемониях, а также в фаллических изображениях, носимых на руке или на шее. Камни лингама можно увидеть на дорогах; индусы разбивают об них кокосовые орехи, которые собираются принести в жертву.54 В храме Рамешварам камень лингама ежедневно омывается водой Ганга, которая затем продается благочестивым,55 как святая или зачарованная вода продается в Европе. Обычно фаллический ритуал прост и незатейлив; он заключается в помазании камня освященной водой или маслом и украшении его листьями.56

Несомненно, низшие порядки в Индии получают от фаллических процессий некое профанное развлечение;57 но в большинстве своем люди, похоже, находят в лингаме или йони не больше непристойного стимула, чем христианин в созерцании Мадонны, кормящей ребенка грудью; обычай придает всему уместность, а время — святость. Сексуальная символика этих объектов, похоже, давно забыта людьми; теперь эти изображения — всего лишь традиционные и священные способы представления силы Шивы.58 Возможно, разница между европейским и индуистским представлениями об этом вопросе возникла из-за различий в возрасте вступления в брак; ранний брак высвобождает те импульсы, которые, будучи долго не реализованными, обращаются сами в себя и порождают распущенность, а также романтическую любовь. Сексуальная мораль и нравы Индии в целом выше, чем в Европе и Америке, и гораздо более благопристойны и сдержанны. Поклонение Шиве — одно из самых строгих и аскетичных среди всех индуистских культов; а самыми набожными поклонниками лингама являются лингаяты — самая пуританская секта в Индии.59 «Нашим западным гостям, — говорит Ганди, — осталось лишь ознакомить нас с непристойностью многих практик, которым мы до сих пор беззаботно предавались». Именно из миссионерской книги я впервые узнал, что Шивалингам вообще имеет какое-то непристойное значение».60

Использование лингама и йони было лишь одним из бесчисленных ритуалов, которые для постороннего взгляда казались не просто формой, а половиной сущности индийской религии. Почти каждый акт жизни, вплоть до мытья и одевания, имел свой религиозный обряд. В каждом благочестивом доме были личные и особые боги, которым следовало поклоняться, и предки, которых следовало почитать, каждый день; действительно, религия для индуса была скорее вопросом для домашних наблюдений, чем для храмовых церемоний, которые были зарезервированы для священных дней. Но люди радовались многочисленным праздникам, отмечавшим церковный год и приносившим их в больших процессиях или паломничествах к древним святыням. Там они не понимали службы, так как она велась на санскрите, но они могли понять идола. Они украшали его, покрывали красками и инкрустировали драгоценностями; иногда они обращались с ним как с человеком: будили его, купали, одевали, кормили, ругали и укладывали спать в конце дня.61

Великим общественным ритуалом было жертвоприношение или подношение; великим частным ритуалом было очищение. Жертвоприношение для индуса не было пустой формой; он верил, что если не приносить им пищу, то боги умрут от голода.62 Когда люди становились каннибалами, в Индии, как и в других странах, приносились человеческие жертвы; Кали особенно жаждала мужчин, но брахманы объяснили, что она будет есть только мужчин из низших каст.63* По мере улучшения нравов богам пришлось довольствоваться животными, которых им приносили в жертву в огромном количестве. Особое предпочтение для этих церемоний отдавалось козе. Буддизм, джайнизм и ахимса положили конец жертвоприношениям животных в Индостане,67 Но замена буддизма индуизмом восстановила этот обычай, который в уменьшенной степени сохранился до наших дней. К чести брахманов, они отказывались принимать участие в любых жертвоприношениях, связанных с пролитием крови.68

Обряды очищения занимали многие часы жизни индусов, ведь страх перед загрязнением был столь же частым явлением в индийской религии, как и в современной гигиене. В любой момент индус мог стать нечистым — из-за неправильной пищи, из-за субпродуктов, из-за прикосновения шудры, изгоя, трупа, менструирующей женщины или сотней других способов. Сама женщина, конечно, осквернялась во время менструации или родов; брахманический закон требовал в таких случаях изоляции и сложных гигиенических мер предосторожности.69 После всех таких загрязнений — или, как мы должны сказать, возможных заражений — индус должен был пройти ритуальное очищение: в незначительных случаях с помощью таких простых церемоний, как окропление святой водой;70 в крупных случаях — более сложными методами, кульминацией которых была ужасная Панчагавия. Это очищение назначалось в качестве наказания за нарушение важных кастовых законов (например, за выезд из Индии) и заключалось в питье смеси «пяти веществ» из священной коровы: молока, творога, топленого масла, мочи и навоза71.71*

Немного больше нам по вкусу пришлось религиозное предписание ежедневно купаться; и здесь гигиеническая мера, весьма желательная в полутропическом климате, была облечена в религиозную форму для более успешного привития. Строились «священные» бассейны и резервуары, многие реки назывались священными, и людям говорили, что если они искупаются в них, то очистятся душой и телом. Уже во времена Юань Чвана миллионы людей каждое утро купались в Ганге;73 С того века и до наших дней эти воды никогда не видели восхода солнца, не слыша молитв купальщиков, ищущих чистоты и освобождения, поднимающих руки к священному шару и терпеливо взывающих: «Ом, Ом, Ом». Бенарес стал священным городом Индии, целью миллионов паломников, пристанищем стариков и женщин, приезжающих со всех концов страны, чтобы искупаться в реке и встретить смерть безгрешным и чистым. Есть элемент благоговения, даже ужаса, в мысли о том, что такие люди приходят в Бенарес на протяжении двух тысяч лет, и с дрожью спускаются в его воды на зимнем рассвете, и с опаской вдыхают запах плоти мертвых на горящих гхатах, и произносят одни и те же доверительные молитвы, век за веком, к одним и тем же молчаливым божествам. Безответность бога — не препятствие для его популярности; сегодня Индия верит в богов, которые так долго с невозмутимым спокойствием взирали на ее нищету и запустение, так же сильно, как и раньше.

V. СВЯТЫЕ И СКЕПТИКИ

Методы святости — Еретики — Терпимость — Общий взгляд на индуистскую религию

В Индии святых, кажется, больше, чем в других странах, так что в конце концов посетителю кажется, что они — естественный продукт страны, как мак или змея. Индуистское благочестие признает три основных пути к святости: Джнанайога, путь медитации, Карма-йога, путь действия, и Бхакти-йога, путь любви. Брахманы допускали все три пути, руководствуясь правилом четырех ашрамов, или стадий святости. Молодой брахман должен был начинать как брахмачари, давая обет добрачного целомудрия, благочестия, учебы, правдивости и любовного служения своему Гуру или учителю. После женитьбы, которую не следовало откладывать после восемнадцати лет, он должен был вступить во вторую стадию брахманической жизни как грихастха, или домохозяин, и родить сыновей для заботы и поклонения себе и своим предкам. На третьей стадии (ныне редко практикуемой) претендент на святость удалялся вместе с женой жить как ванапрастха, или житель джунглей, с радостью принимая тяжелые условия и ограничивая сексуальные отношения рождением детей. Наконец, брахман, желающий достичь высшей ступени, мог в старости оставить даже жену и стать санньяси, или «покинувшим мир»; отказавшись от всего имущества, всех денег и всех связей, он должен был оставить только шкуру антилопы для своего тела, посох для руки и кувшин с водой для утоления жажды. Он должен каждый день обмазывать свое тело пеплом, часто пить Пять субстанций и жить исключительно милостыней. «Он должен, — говорится в брахманическом правиле, — относиться ко всем людям как к равным. На него не должно влиять ничего, что происходит, и он должен уметь с совершенным спокойствием смотреть даже на революции, свергающие империи. Его единственной целью должно быть обретение той степени мудрости и духовности, которая окончательно воссоединит его с Высшим Божеством, от которого нас отделяют наши страсти и материальное окружение».74*

Среди всего этого благочестия время от времени раздается голос скептика, резко выбивающийся из торжественности обычной индуистской ноты. Несомненно, когда Индия была богата, скептиков было много, ведь человечество больше всего сомневается в своих богах, когда процветает, и больше всего поклоняется им, когда бедствует. Мы уже упоминали о чарваках и других еретиках времен Будды. Почти столь же древней является работа, называемая, в свойственной индусам манере, «Швасамвед и панишад», которая упрощает теологию до четырех положений: (1) что не существует ни реинкарнации, ни бога, ни рая, ни ада, ни мира; (2) что вся традиционная религиозная литература — работа тщеславных глупцов; (3) что Природа — создатель и Время — разрушитель — управляют всем сущим и не принимают во внимание ни добродетели, ни пороки, когда присуждают людям счастье или несчастье; и (4) что люди, введенные в заблуждение цветистыми речами, цепляются за богов, храмы и священников, в то время как на самом деле нет никакой разницы между Вишну и собакой.76 При всей непоследовательности Библии, хранящей Екклесиаста, палийский канон буддизма предлагает нам замечательный трактат, вероятно, такой же древний, как и христианство, под названием «Вопросы царя Милинды», в котором буддийский учитель Нагасена дает весьма тревожные ответы на религиозные вопросы, заданные ему греко-бактрийским царем Менандром, правившим Северной Индией в начале первого века до нашей эры. Религия, говорит Нагасена, не должна превращаться в простой способ спасения для страдающих людей; она должна быть аскетическим поиском святости и мудрости, не предполагая наличия небес или бога, ибо на самом деле, уверяет нас этот святой, их не существует.77 Махабхарата осуждает сомневающихся и атеистов, которые, как она говорит нам, отрицают реальность душ и презирают бессмертие; такие люди, говорит она, «бродят по всей земле»; и она предупреждает их о будущем наказании на ужасном примере шакала, который объясняет свой вид, признавая, что в предыдущем воплощении он был «рационалистом, критиком Вед…..порицателем и противником священников…неверующим, сомневающимся во всем».78 В «Бхагавад-гите» говорится о еретиках, которые отрицают существование бога и описывают мир как «не что иное, как дом вожделения».79 Сами брахманы часто были скептиками, но слишком абсолютными, чтобы нападать на религию народа. И хотя поэты Индии, как правило, очень набожны, некоторые из них, например Кабир и Вемана, выступают в защиту весьма эмансипированного теизма. Вемана, южноиндийский поэт XVII века, презрительно пишет об аскетах-отшельниках, паломничествах и кастах:

Одиночество собаки! Размышления журавля! Пение осла! Купание лягушки!. Чем вы лучше, если обмажете свое тело пеплом? Твои мысли должны быть устремлены только к Богу, а в остальном осел может погрязнуть в грязи не хуже тебя. Книги, называемые Ведами, подобны куртизанкам, обманывающим мужчин, и совершенно непостижимы; но сокровенное знание Бога подобно почтенной жене…. Разве присыпание белым пеплом избавит от запаха винного горшка? Разве шнур, накинутый на шею, сделает тебя дважды рожденным?. Почему мы должны постоянно поносить изгоя? Разве его плоть и кровь не такие же, как наши собственные? И к какой касте принадлежит Тот, Кто пронизывает изгоя?… Тот, кто говорит: «Я ничего не знаю», — самый проницательный из всех.80

Стоит отметить, что подобные заявления могли безнаказанно делаться в обществе, где ментально правила каста священников. За исключением иностранных репрессий (и, возможно, из-за чужеземных правителей, равнодушных к местным теологиям) Индия пользовалась свободой мысли, гораздо большей, чем средневековая Европа, которой соответствует ее цивилизация; и брахманы осуществляли свою власть с дискриминацией и снисходительностью. Они полагались на консерватизм бедняков, чтобы сохранить ортодоксальную религию, и не были разочарованы. Когда ереси или странные боги становились опасно популярными, они терпели их, а затем поглощали в просторные пещеры индуистской веры; один бог больше или меньше не мог иметь большого значения в Индии. Поэтому внутри индуистской общины было сравнительно мало сектантской вражды, хотя между индусами и мусульманами ее было много; и за религию в Индии не проливалось крови, кроме как ее захватчиками.81 Нетерпимость пришла с исламом и христианством; мусульмане предложили купить рай за кровь «неверных», а португальцы, захватив Гоа, ввели в Индии инквизицию.82

Если мы будем искать общие определяющие элементы в этих джунглях верований, то найдем их в практическом единодушии индусов в поклонении Вишну и Шиве, в почитании Вед, брахманов и коровы, а также в принятии Махабхараты и Рамаяны не просто как литературных эпосов, а как вторичных священных писаний расы.83 Важно, что божества и догмы современной Индии — это не те, что были в Ведах; в некотором смысле индуизм представляет собой триумф аборигенов дравидской Индии над арийцами ведической эпохи. В результате завоеваний, разорений и нищеты Индия была изранена телом и душой и искала убежища от суровых земных поражений в легких победах мифа и воображения. Несмотря на элементы благородства, буддизм, как и стоицизм, был рабской философией, даже если его озвучивал принц; он означал, что все желания или борьба, даже за личную или национальную свободу, должны быть оставлены, и что идеалом является безвольная пассивность; очевидно, что изнуряющая жара Индии говорила в этом рационализации усталости. Индуизм продолжил ослабление Индии, связав себя через кастовую систему постоянным рабством жречеству; он представлял своих богов в безнравственных терминах и веками поддерживал жестокие обычаи, такие как человеческие жертвоприношения и сутти, которые многие народы уже давно изжили; он изображал жизнь как неизбежное зло, ломал мужество и омрачал дух своих приверженцев; он превращал все земные явления в иллюзию и тем самым уничтожал различие между свободой и рабством, добром и злом, разложением и совершенствованием. По словам одного отважного индуса, «индуистская религия… теперь выродилась в идолопоклонство и условный ритуализм, в котором форма рассматривается как все, а ее содержание — как ничто».84 Индия — нация, переполненная священниками и зараженная святыми, — с неопределенной тоской ожидает своего Ренессанса, своей Реформации и своего Просвещения.

Однако, думая об Индии, мы должны сохранять историческую перспективу; мы тоже когда-то были в Средневековье и предпочитали мистику науке, жречество — плутократии, и можем сделать то же самое снова. Мы не можем судить этих мистиков, поскольку наши суждения на Западе обычно основаны на телесном опыте и материальных результатах, которые кажутся индусскому святому неуместными и поверхностными. Что, если богатство и власть, войны и завоевания — лишь поверхностные иллюзии, недостойные зрелого ума? Что, если эта наука о гипотетических атомах и генах, о причудливых протонах и клетках, о газах, порождающих Шекспира, и химических соединениях, превращающихся в Христа, — всего лишь еще одна вера, причем одна из самых странных, самых невероятных и самых преходящих из всех? Восток, возмущенный подчинением и нищетой, может заняться наукой и промышленностью в то самое время, когда дети Запада, уставшие от машин, которые их обедняют, и от наук, которые их разочаровывают, могут разрушить свои города и свои машины в хаотической революции или войне, вернуться, избитые, усталые и голодные, на землю и выковать для себя другую мистическую веру, чтобы придать себе мужества перед лицом голода, жестокости, несправедливости и смерти. Нет такого юмориста, как история.

ГЛАВА XIX. Жизнь разума

I. НАУКА ХИНДУ

Религиозные истоки — астрономы — математика — «арабские» цифры — десятичная система — алгебра — геометрия — физика — химия — физиология — ведическая медицина — врачи-хирурги — анестезия — вакцинация — гипноз

Научная деятельность ИНДИИ одновременно и очень стара, и очень молода: молода как независимое и светское занятие, стара как вспомогательный интерес ее жрецов. Религия была основой жизни индусов, поэтому в первую очередь развивались те науки, которые способствовали религии: астрономия выросла из поклонения небесным телам, а наблюдение за их движением было направлено на составление календаря праздников и жертвенных дней; грамматика и филология развились из настойчивого требования, чтобы каждая молитва и формула, хотя и написанная на мертвом языке, была текстуально и фонетически правильной.1 Как и в наше средневековье, учеными Индии, к лучшему и к худшему, были ее жрецы.

Астрономия была случайным детищем астрологии и постепенно эмансипировалась под греческим влиянием. Самые ранние астрономические трактаты, «Сиддханты» (ок. 425 г. до н. э.), были основаны на греческой науке,3 А Варахамихира, чей сборник был значительно озаглавлен «Полная система естественной астрологии», откровенно признал свою зависимость от греков. Величайший из индусских астрономов и математиков, Арьябхата, в стихах обсуждал такие поэтические темы, как квадратные уравнения, синусы и значение π; он объяснял затмения, солнцестояния и равноденствия, заявлял о шарообразности Земли и ее суточном вращении вокруг своей оси и писал, дерзко предвосхищая науку эпохи Возрождения: «Сфера звезд неподвижна, а Земля своим вращением производит ежедневный восход и заход планет и звезд».4 Его самый известный преемник, Брахмагупта, систематизировал астрономические знания Индии, но препятствовал их развитию, отвергнув теорию Арьябхаты о вращении Земли. Эти люди и их последователи приспособили к индусским обычаям вавилонское деление неба на зодиакальные созвездия; они составили календарь из двенадцати месяцев, каждый из которых состоял из тридцати дней и тридцати часов, вставляя интеркальный месяц каждые пять лет; они с замечательной точностью вычислили диаметр луны, затмения луны и солнца, положение полюсов, положение и движение основных звезд.5 Они изложили теорию, хотя и не закон, гравитации, написав в «Сиддхантах»: «Земля, благодаря своей силе притяжения, притягивает к себе все вещи».6

Для выполнения этих сложных расчетов индусы разработали систему математики, превосходящую во всем, кроме геометрии, систему греков.7 Среди наиболее важных частей нашего восточного наследия — «арабские» цифры и десятичная система, которые пришли к нам из Индии через арабов. Так называемые «арабские» цифры встречаются на наскальных эдиктах Ашоки (256 г. до н. э.), за тысячу лет до их появления в арабской литературе. Великий и великодушный Лаплас сказал:

Именно Индия подарила нам гениальный метод выражения всех чисел десятью символами, каждый из которых имеет значение позиции, а также абсолютную величину; глубокая и важная идея, которая сейчас кажется нам настолько простой, что мы не замечаем ее истинных достоинств. Но сама ее простота, огромная легкость, которую она придает всем вычислениям, ставит нашу арифметику в первый ряд полезных изобретений; и мы тем больше оценим величие этого достижения, если вспомним, что оно принадлежит гению Архимеда и Аполлония, двух величайших людей, созданных античностью.8

Десятичная система была известна Арьябхате и Брахмагупте задолго до ее появления в трудах арабов и сирийцев; Китай перенял ее у буддийских миссионеров; а Мухаммад ибн Муса аль-Хваразми, величайший математик своего времени (ум. ок. 850 г. н. э.), по-видимому, ввел ее в Багдаде. Самое древнее известное использование нуля в Азии или Европе* содержится в арабском документе, датированном 873 годом н. э., что на три года раньше, чем его первое появление в Индии; но, по общему мнению, арабы тоже заимствовали его из Индии,9 И самая скромная и самая ценная из всех цифр — один из тонких даров Индии человечеству.

Алгебра была разработана индусами и греками в условиях кажущейся независимости;* Но принятое нами арабское название (аль-джабр, корректировка) указывает на то, что она пришла в Западную Европу от арабов — т. е. из Индии, а не из Греции.10 Великими индусскими лидерами в этой области, как и в астрономии, были Арьябхата, Брахмагупта и Бхаскара. Последний (р. 1114 г. н. э.), по-видимому, изобрел знак радикала и многие алгебраические символы.12 Эти люди создали концепцию отрицательной величины, без которой алгебра была бы невозможна;13 Они сформулировали правила нахождения перестановок и сочетаний, нашли квадратный корень из 2 и в восьмом веке нашей эры решили неопределенные уравнения второй степени, которые были неизвестны Европе до времен Эйлера тысячу лет спустя.14 Они изложили свою науку в поэтической форме и придали математическим проблемам изящество, характерное для золотого века Индии. Эти две работы могут служить примерами более простой индусской алгебры:

Из роя пчел пятая часть осела на цветке кадамбы, третья — на цветке силиндры; разница между этими числами в три раза перелетела на цветок кутаджи. Одна пчела, которая осталась, зависла в воздухе. Скажи мне, очаровательная женщина, сколько пчел…. Восемь рубинов, десять изумрудов и сто жемчужин, которые находятся в ушном кольце твоем, возлюбленная моя, были куплены мною для тебя за равную сумму; и сумма цен трех видов драгоценных камней была на три меньше полусотни; скажи мне цену каждого, благоприятная женщина.15

Индусы не были столь успешны в геометрии. При измерении и строительстве алтарей жрецы сформулировали пифагорейскую теорему (по которой квадрат гипотенузы прямоугольного треугольника равен сумме квадратов остальных сторон) за несколько сотен лет до рождения Христа.16 Арьябхата, вероятно, под влиянием греков, нашел площадь треугольника, трапеции и круга и вычислил значение π (отношение диаметра к окружности круга), равное 3,1416 — цифра, равной которой по точности не было до времен Пурбаха (1423-61) в Европе.17 Бхаскара грубо предвосхитил дифференциальное исчисление, Арьябхата составил таблицу синусов, а в «Сурья-сиддханте» представлена система тригонометрии, более совершенная, чем все, что было известно грекам.18

Две системы индуистской мысли выдвигают физические теории, схожие с греческими. Канада, основатель философии вайшешики, считал, что мир состоит из атомов, таких же многочисленных, как и различные элементы. Джайны более близки к Демокриту, считая, что все атомы одного рода, но производят различные эффекты при различных способах комбинации.19 Канада считал свет и тепло разновидностями одного и того же вещества; Удаяна учил, что все тепло исходит от солнца; а Вачаспати, подобно Ньютону, трактовал свет как состоящий из мельчайших частиц, испускаемых веществами и попадающих в глаза.20 Музыкальные ноты и интервалы были проанализированы и математически вычислены в индуистских трактатах о музыке;* Был сформулирован «пифагорейский закон», согласно которому число колебаний, а значит и высота ноты, изменяется обратно пропорционально длине струны между точкой крепления и точкой касания. Есть некоторые свидетельства того, что индусские мореплаватели первых веков нашей эры использовали компас, сделанный из железной рыбы, плавающей в сосуде с маслом и указывающей на север.21

Химия развивалась из двух источников — медицины и промышленности. Кое-что было сказано о химическом совершенстве чугуна в Древней Индии и о высоком промышленном развитии времен Гуптов, когда на Индию смотрели даже в императорском Риме как на самую искусную из наций в таких химических отраслях, как крашение, дубление, производство мыла, стекла и цемента. Уже во втором веке до нашей эры Нагарджуна посвятил целый том ртути. К шестому веку индусы значительно опередили Европу в промышленной химии; они были мастерами кальцинирования, дистилляции, возгонки, выпаривания, фиксации, получения света без тепла, смешивания обезболивающих и усыпляющих порошков, приготовления металлических солей, соединений и сплавов. Закалка стали была доведена в Древней Индии до совершенства, неизвестного в Европе до наших дней; говорят, что царь Порус выбрал для Александра в качестве особо ценного подарка не золото или серебро, а тридцать фунтов стали.22 Мусульмане перенесли многое из индусской химической науки и промышленности на Ближний Восток и в Европу; секрет изготовления «дамасских» клинков, например, был заимствован арабами у персов, а персами — у Индии.22a

Анатомия и физиология, как и некоторые аспекты химии, были побочными продуктами индуистской медицины. Еще в шестом веке до нашей эры индусские врачи описали связки, швы, лимфатические пути, нервные сплетения, фасции, жировую и сосудистую ткани, слизистые и синовиальные оболочки, а также гораздо больше мышц, чем может показать любой современный труп.23 Врачи дохристианской Индии разделяли ошибочную концепцию Аристотеля о сердце как месте и органе сознания и полагали, что нервы восходят к сердцу и нисходят от него. Но они прекрасно понимали процессы пищеварения — различные функции желудочных соков, превращение химуса в хилу, а ее — в кровь24.24 Предвосхитив Вейсмана на 2400 лет, Атрейя (ок. 500 г. до н. э.) считал, что родительское семя не зависит от тела родителя и содержит в себе, в миниатюре, весь родительский организм.25 Проверка на мужественность была рекомендована в качестве предварительного условия для вступления в брак для мужчин, а Кодекс Ману предостерегал от брака с супругами, страдающими туберкулезом, эпилепсией, проказой, хронической диспепсией, чахоткой или болтливостью.26 Контроль рождаемости в новейшей теологической моде был предложен индуистскими медицинскими школами в 500 году до н. э. в теории, согласно которой в течение двенадцати дней менструального цикла оплодотворение невозможно.27 Развитие плода было описано с большой точностью; отмечалось, что пол плода некоторое время остается неопределенным, и утверждалось, что в некоторых случаях на пол зародыша можно повлиять с помощью пищи или лекарств.28

Записи об индуистской медицине начинаются с Атхарва-веды; здесь, среди массы магических заклинаний, приводится список болезней с их симптомами. Медицина возникла как дополнение к магии: целитель изучал и использовал земные средства лечения, чтобы помочь своим духовным формулам; позже он все больше и больше полагался на такие светские методы, продолжая использовать магические заклинания, как мы в постели, в качестве психологической помощи. К Атхарва-веде прилагается Аджур-веда («Наука долголетия»). В этой древнейшей системе индуистской медицины болезни объясняются расстройством одного из четырех гуморов (воздуха, воды, флегмы и крови), а лечение рекомендуется проводить травами и чарами. Многие из ее диагнозов и методов лечения до сих пор используются в Индии, причем с успехом, которому иногда завидуют западные врачи. В «Риг-веде» названо более тысячи таких трав, а вода считается лучшим средством от большинства болезней. Уже в ведические времена врачи и хирурги отличались от магов и жили в домах, окруженных садами, в которых выращивали лекарственные растения.29

Великие имена в индуистской медицине — Сушрута в пятом веке до нашей эры и Чарака во втором веке после Христа. Сушрута, профессор медицины в Бенаресском университете, записал на санскрите систему диагностики и терапии, элементы которой перешли к нему от его учителя Дханвантари. В его книге подробно рассматривались вопросы хирургии, акушерства, диеты, купания, лекарств, кормления и гигиены младенцев, а также медицинского образования.30 Чарака составил «Самхиту» (или энциклопедию) по медицине, которая до сих пор используется в Индии,31 и дал своим последователям почти гиппократовскую концепцию их призвания: «Не для себя, не для удовлетворения какого-либо земного желания получить выгоду, но исключительно для блага страдающего человечества должны вы лечить своих пациентов и тем превосходить всех».32 Не менее знамениты Вагбхата (625 г. н. э.), подготовивший медицинский компендиум в прозе и стихах, и Бхава Мисра (1550 г. н. э.), чей объемный труд по анатомии, физиологии и медицине за сто лет до Харви упоминает о циркуляции крови и прописывает ртуть для лечения новой болезни — сифилиса, недавно привезенной португальцами в качестве части европейского наследия Индии.33

Сушрута описал множество хирургических операций — катаракту, грыжу, литотомию, кесарево сечение и т. д. — и 121 хирургический инструмент, включая ланцеты, шомполы, щипцы, катетеры, а также ректальные и вагинальные спекуляторы.34 Несмотря на брахманические запреты, он выступал за вскрытие мертвых тел как необходимое условие для обучения хирургов. Он первым пересадил на оторванное ухо участки кожи, взятые с другой части тела; от него и его индусских преемников ринопластика — хирургическая реконструкция носа — вошла в современную медицину.35 «Древние индусы, — говорит Гаррисон, — выполняли почти все основные операции, кроме перевязки артерий».36 Ампутировали конечности, делали разрезы брюшной полости, вправляли переломы, удаляли геморроидальные узлы и свищи. Сушрута изложил подробные правила подготовки к операции, а его предложение стерилизовать рану фумигацией — одна из самых ранних известных попыток антисептической хирургии.37 И Сушрута, и Чарака упоминают об использовании лекарственных спиртных напитков, чтобы вызвать нечувствительность к боли. В 927 году н. э. два хирурга провели трепанацию черепа индусского короля и сделали его нечувствительным к операции, введя ему лекарство под названием «Самохини». *38

Для выявления 1120 болезней, которые он перечислил, Сушрута рекомендовал диагностику путем осмотра, пальпации и аускультации.40 Измерение пульса было описано в трактате, датируемом 1300 г. н. э.41 Анализ мочи был излюбленным методом диагностики; тибетские врачи считались способными вылечить любого пациента, не видя от него ничего, кроме его воды.42 Во времена Юань Чвана индуистское лечение начиналось с семидневного поста; за этот промежуток времени пациент часто выздоравливал; если болезнь продолжалась, в конце концов прибегали к лекарствам.43 Даже тогда лекарства использовались очень редко; в основном полагались на диету, ванны, клизмы, ингаляции, уретральные и вагинальные инъекции и кровопускание пиявками или чашками.44 Индусские врачи были особенно искусны в приготовлении противоядий от ядов; они до сих пор превосходят европейских врачей в лечении змеиных укусов.45 Вакцинация, неизвестная в Европе до XVIII века, была известна в Индии уже в 550 году н. э., если судить по тексту, приписываемому Дханвантари, одному из самых ранних индусских врачей: «Возьмите жидкость из язвы на вымени коровы… на острие ланцета и уколите ею руки между плечами и локтями до появления крови; затем, смешав жидкость с кровью, получите лихорадку оспы».46 Современные европейские врачи считают, что кастовая обособленность была предписана из-за веры брахманов в невидимых агентов, передающих болезни; многие законы санитарии, предписанные Сушрутой и «Ману», похоже, принимают на веру то, что мы, современные люди, любящие новые слова для старых вещей, называем микробной теорией болезней.47 Гипноз как метод лечения, по-видимому, зародился среди индусов, которые часто водили своих больных в храмы, чтобы вылечить их с помощью гипнотического внушения или «храмового сна», как в Египте и Греции.48 Англичане, которые ввели гипнотерапию в Англии, — Брейд, Эсдейл и Эллиотсон — «несомненно, почерпнули свои идеи и некоторый опыт из контакта с Индией».49

Общая картина индийской медицины — это бурное развитие в ведический и буддийский периоды, за которым последовали века медленного и осторожного совершенствования. Насколько Атрея, Дханвантари и Сушрута были обязаны Греции, а насколько Греция была обязана им, мы не знаем. Во времена Александра, говорит Гаррисон, «индусские врачи и хирурги пользовались заслуженной репутацией за превосходные знания и мастерство», и даже Аристотель, как считают некоторые студенты, был обязан им.50 Так же и с персами и арабами: трудно сказать, насколько индийская медицина обязана врачам Багдада, а через них — наследию вавилонской медицины на Ближнем Востоке; с одной стороны, некоторые средства, такие как опиум и ртуть, и некоторые способы диагностики, например, прощупывание пульса, похоже, попали в Индию из Персии; с другой стороны, в VIII веке нашей эры персы и арабы переводят на свои языки тысячелетние сборники Сушруты и Чараки.51 Великий халиф Харун-аль-Рашид признал превосходство индийской медицины и учености и импортировал индусских врачей для организации больниц и медицинских школ в Багдаде.52 Лорд Амптилл приходит к выводу, что средневековая и современная Европа обязана своей системой медицины непосредственно арабам, а через них — Индии.53 Вероятно, эта самая благородная и неопределенная из наук имела примерно одинаковую древность и развивалась в условиях современного контакта и взаимного влияния в Шумерии, Египте и Индии.

II. ШЕСТЬ СИСТЕМ БРАХМАНИЧЕСКОЙ ФИЛОСОФИИ

Древность индийской философии — ее выдающаяся роль — ее ученые — формы — концепция ортодоксии — предположения индуистской философии

В философии приоритет Индии очевиднее, чем в медицине, хотя и здесь истоки завуалированы, а каждый вывод — гипотеза. Некоторые Упанишады старше любой сохранившейся формы греческой философии, а Пифагор, Парменид и Платон, похоже, испытали влияние индийской метафизики; но рассуждения Фалеса, Анаксимандра, Анаксимена, Гераклита, Анаксагора и Эмпедокла не только предшествуют светской философии индусов, но и несут на себе печать скептицизма и физики, предполагая иное происхождение, чем Индия. Виктор Кузен считал, что «мы вынуждены видеть в этой колыбели человеческой расы родину высочайшей философии».54 Более вероятно, что ни одна из известных нам цивилизаций не была родоначальницей ни одного из элементов цивилизации.

Но нигде еще жажда философии не была так сильна, как в Индии. Для индусов она — не украшение или развлечение, а главный интерес и практика самой жизни; мудрецы пользуются в Индии почетом, который на Западе воздается людям богатым или деятельным. Какой еще народ додумался отмечать праздники гладиаторскими дебатами между лидерами соперничающих философских школ? В Упанишадах мы читаем, как царь видьев в рамках религиозного праздника выделил один день для философского диспута между Яджнавалкьей, Асвалой, Артабхагой и Гарги (Аспасией Индии); победителю царь обещал — и дал — награду в тысячу коров и множество кусков золота.56 Для философского учителя в Индии было обычным делом говорить, а не писать; вместо того чтобы нападать на своих оппонентов через безопасную печатную среду, он должен был встретиться с ними в живых дебатах и посетить другие школы, чтобы подвергнуть себя спорам и допросам; ведущие философы, такие как Шанкара, проводили большую часть своего времени в таких интеллектуальных путешествиях.57 Иногда короли присоединялись к этим дискуссиям со скромностью, присущей монарху в присутствии философа — если верить сообщениям философов. Победитель в жизненно важном споре был таким же великим героем среди своего народа, как и генерал, возвращающийся с кровавых побед на войне.58

На раджпутской картине восемнадцатого века59 мы видим типичную индийскую «философскую школу» — учитель сидит на циновке под деревом, а его ученики сидят на траве перед ним. Подобные сцены можно было наблюдать повсюду, ведь учителей философии в Индии было столько же, сколько купцов в Вавилонии. Ни в одной другой стране не было такого количества школ мысли. В одном из диалогов Будды мы узнаем, что среди философов его времени существовало шестьдесят две различные теории души.60 «Эта философская нация par excellence, — говорит граф Кейзерлинг, — имеет больше санскритских слов для обозначения философской и религиозной мысли, чем в греческом, латинском и немецком языках вместе взятых».61

Поскольку индийская мысль передавалась скорее устно, чем письменно, самая древняя форма, в которой до нас дошли теории различных школ, — это сутры — афористические «нити», которые учитель или ученик записывал не для того, чтобы объяснить свою мысль другому, а для того, чтобы помочь себе вспомнить. Эти дошедшие до нас сутры имеют разный возраст: некоторые — 200 г. н. э., некоторые — 1400 г.; во всех случаях они гораздо моложе традиций мысли, которые они обобщают, поскольку происхождение этих философских школ столь же старо, как и Будда, а некоторые из них, например санкхья, вероятно, были уже устоявшимися, когда он родился.62

Все системы индийской философии индусы делят на две категории: Астика, утверждающая, и Настика, отрицающая.* Мы уже изучали системы настики, которые были в основном у чарваков, буддистов и джайнов. Но, как ни странно, эти системы были названы настическими, гетеродоксальными и нигилистическими не потому, что они ставили под сомнение или отрицали существование Бога (что они делали), а потому, что они ставили под сомнение, отрицали или игнорировали авторитет Вед. Многие системы астики также сомневались или отрицали Бога; тем не менее их называли ортодоксальными, поскольку они признавали непогрешимость Писаний и институт каст; и не было никаких препятствий для свободной мысли, пусть даже атеистической, тех школ, которые признавали эти основы ортодоксального индуистского общества. Поскольку в толковании священных книг допускалась широкая свобода, а умные диалектики могли найти в Ведах любую доктрину, которую искали, единственным практическим требованием интеллектуальной респектабельности было признание касты; это было реальным правительством Индии, и отказ от него был изменой, а принятие его покрывало множество грехов. Таким образом, философы Индии пользовались гораздо большей свободой, чем их схоласты в Европе, хотя, возможно, и меньшей, чем мыслители христианства при просвещенных папах эпохи Возрождения.

Из «ортодоксальных» систем, или даршан («демонстраций»), шесть стали настолько выдающимися, что со временем каждый индуистский мыслитель, признававший авторитет брахманов, примыкал к той или иной из этих школ. Все шесть школ исходят из определенных предпосылок, которые лежат в основе индуистской мысли: Веды вдохновляют; рассуждения менее надежны как проводники реальности и истины, чем непосредственное восприятие и чувство человека, должным образом подготовленного к духовной восприимчивости и тонкости аскетическими практиками и годами послушного обучения; цель знания и философии — не столько контроль над миром, сколько освобождение от него; цель мысли — обрести свободу от страданий неудовлетворенного желания путем достижения свободы от самого желания. Именно к таким философиям приходят люди, когда устают от амбиций, борьбы, богатства, «прогресса» и «успеха».

1. Система ньяя

Индусский логик

Первая из «брахманических» систем в логической последовательности индийской мысли (ибо их хронологический порядок неопределен, а по существу они современны) представляет собой свод логических теорий, насчитывающий более двух тысячелетий. Ньяя означает аргумент, способ привести ум к заключению. Самый известный ее текст — «Ньяя-сутра», бездоказательно приписываемая Гаутаме, датируемая, по разным данным, третьим веком до и первым веком после Рождества Христова.63 Как и все индуистские мыслители, Гаутама объявляет целью своей работы достижение нирваны, или освобождение от тирании желаний, которое должно быть достигнуто с помощью ясного и последовательного мышления; но мы подозреваем, что его простым намерением было предложить руководство для озадаченных борцов в философских дебатах Индии. Он формулирует для них принципы аргументации, разоблачает уловки спора и перечисляет распространенные заблуждения мысли. Подобно другому Аристотелю, он ищет структуру аргументации в силлогизме и находит суть спора в среднем термине;* подобно другому Джеймсу или Дьюи, он рассматривает знание и мысль как прагматические инструменты и органы человеческих потребностей и воли, которые должны быть проверены по их способности привести к успешному действию.64 Он — реалист, и не будет иметь ничего общего с возвышенной идеей о том, что мир перестает существовать, когда никто не принимает меры предосторожности, чтобы его воспринять. Предшественники Гаутамы в ньяе были, очевидно, атеистами; его преемники стали эпистемологами.65 Его заслуга в том, что он дал Индии органон исследования и мышления, а также богатый словарь философских терминов.

2. Система Вайшешики Демокрита в Индии

Как Гаутама — Аристотель Индии, так Канада — ее Демокрит. Его имя, означающее «пожиратель атомов», наводит на мысль, что он может быть легендарным порождением исторического воображения. Дата, когда была сформулирована система Вайшешики, не установлена с чрезмерной точностью: нам говорят, что это было не ранее 300 г. до н. э. и не позднее 800 г. н. э. Ее название произошло от vishesha, что означает «особенность»: мир, по теории Канады, полон множества вещей, но все они в той или иной форме являются простыми комбинациями атомов; формы меняются, но атомы остаются неразрушимыми. Вполне демократично Канада объявляет, что не существует ничего, кроме «атомов и пустоты», и что атомы движутся не по воле разумного божества, а по безличной силе или закону — Адришты, «невидимого». Поскольку нет такого консерватора, как дитя радикала, поздние выразители Вайшешики, не понимая, как слепая сила может придать порядок и единство космосу, поместили мир мельчайших душ рядом с миром атомов и снабдили оба мира разумным Богом.66 Столь же древней является и «предустановленная гармония» Лейбница.

3. Система Санкхья

Его высокий авторитет — Метафизика — Эволюция — Атеизм — Идеализм — Дух — Тело, ум и душа — Цель философии — Влияние санкхьи

По словам одного индусского историка, «это самая значительная философская система, которую создала Индия».67 Профессор Гарбе, посвятивший значительную часть своей жизни изучению санкхьи, утешает себя мыслью, что «в учении Капилы впервые в мировой истории были продемонстрированы полная независимость и свобода человеческого разума, его полная уверенность в собственных силах» 68.68 Это самая древняя из шести систем,69 и, возможно, самая древняя из всех философских систем.* О самом Капиле ничего не известно, кроме того, что индуистская традиция, которая с презрением школьника относится к датам, приписывает ему основание философии санкхья в шестом веке до нашей эры.71

Капила — одновременно реалист и схоласт. Он начинает почти с медицинской точки зрения, излагая в своем первом афоризме, что «полное прекращение боли… является полной целью человека». Он отвергает как неадекватную попытку избежать страданий физическими средствами; он опровергает, с большим логическим престидижитаторством, взгляды всех и каждого по этому вопросу, а затем приступает к построению, в одной невразумительно сокращенной сутре за другой, своей собственной метафизической системы. Она получила свое название от его перечисления (в этом и заключается смысл санкхьи) двадцати пяти Реальностей (Таттва, «То»), которые, по мнению Капилы, составляют мир. Он выстраивает эти реальности в сложную взаимосвязь, которую, возможно, можно прояснить с помощью следующей схемы:

(1) А. СУБСТАНЦИЯ (Пракрити, «Производитель»), универсальный физический принцип, который с помощью своих эволюционных сил (гун) производит

(2) I. Интеллект (Буддхи), сила восприятия; которая, благодаря своим эволюционным способностям (гунам), производит

(3) i. Пять тонких элементов, или сенсорных способностей внутреннего мира:

(4) 1. Зрение,

(5) 2. Слух,

(6) 3. Запах,

(7) 4. Вкус, и

(8) 5. Прикосновение; (Реальности (1) — (8) взаимодействуют, чтобы создать (10) — (24))

(9) ii. Ум (манас), сила зачатия;

iii. Пять органов чувств (соответствуют реальностям (4) — (8)):

(10) 1. Глаз,

(11) 2. Ухо,

(12) 3. Нос,

(13) 4. Язык и

(14) 5. Кожа;

iv. Пять органов действия:

(15) 1. Гортань,

(16) 2. Руки,

(17) 3. Ноги,

(18) 4. Экскреторные органы, и

(19) 5. Генеративные органы;

v. Пять грубых элементов внешнего мира:

(20) 1. Эфир,

(21) 2. Воздух,

(22) 3. Огонь и свет,

(23) 4. Вода, и

(24) 5. Земля.

(25) Б. ДУХ (Пуруша, «Личность»), универсальный психический принцип, который, хотя и не может ничего сделать сам по себе, оживляет и оживляет Пракрити и побуждает ее эволюционные силы ко всем видам деятельности.

С самого начала эта система кажется чисто материалистической: мир разума и самости, а также тела и материи предстает исключительно как эволюция естественным путем, единство и преемственность элементов в вечном развитии и распаде от низшего к высшему и обратно. В мысли Капилы есть предчувствие Ламарка: потребность организма («Я») порождает функцию (зрение, слух, обоняние, вкус и осязание), а функция порождает орган (глаз, ухо, нос, язык и кожу). В этой системе нет разрыва, как нет и жизненно важного различия в любой индуистской философии между неорганическим и органическим, между растительным и животным или между животным и человеческим миром; все это звенья одной цепи жизни, спицы в колесе эволюции и распада, рождения, смерти и рождения. Ход эволюции фаталистически определяется тремя активными качествами или силами (гунами) субстанции: чистотой, активностью и слепым невежеством. Эти силы не имеют предрассудков в пользу развития против упадка; они порождают одно за другим в бесконечном цикле, подобно глупому фокуснику, который достает из шляпы бесконечное количество предметов, кладет их обратно и повторяет этот процесс до бесконечности. Каждое состояние эволюции содержит в себе, как сказал Герберт Спенсер некоторое время спустя, тенденцию к распаду как к своему сужденному аналогу и концу.

Капила, как и Лаплас, не видел необходимости призывать божество для объяснения творения или эволюции;72 В этой самой религиозной и философской нации нет ничего необычного в том, чтобы найти религии и философии без бога. Многие тексты санкхьи прямо отрицают существование личного творца; сотворение немыслимо, ибо «вещь не создается из ничего»;73 творец и сотворенное — одно.74 Капила довольствуется тем, что пишет (в точности как Иммануил Кант), что личный творец никогда не может быть доказан человеческим разумом. Ибо все существующее, говорит этот тонкий скептик, должно быть либо связанным, либо свободным, а Бог не может быть ни тем, ни другим. Если Бог совершенен, ему не нужно было создавать мир; если он несовершенен, он не Бог. Если бы Бог был благ и обладал божественными силами, он не смог бы создать столь несовершенный мир, столь богатый страданиями и столь неминуемой смертью.75 Поучительно видеть, с каким спокойствием индуистские мыслители обсуждают эти вопросы, редко прибегая к преследованиям или оскорблениям и поддерживая дискуссию в плоскости, достижимой в наше время только в спорах самых зрелых ученых. Капила защищает себя, признавая авторитет Вед: «Веды, — говорит он просто, — являются авторитетом, поскольку их автор знал установленную истину».76 После этого он продолжает, не обращая внимания на Веды.

Но он не материалист; напротив, он идеалист и спиритуалист, в своей собственной нетрадиционной манере. Он выводит реальность исключительно из восприятия; наши органы чувств и наша мысль придают миру всю реальность, форму и значение, которые он когда-либо может иметь для нас; каким мир мог бы быть независимо от них — это пустой вопрос, который не имеет смысла и никогда не может иметь ответа.77 И снова, после перечисления двадцати четырех Таттв, которые в его системе относятся к физической эволюции, он переворачивает весь свой зарождающийся материализм, вводя в качестве последней Реальности самую странную и, возможно, самую важную из них — Пурушу, «Личность» или Душу. Она, как и двадцать три другие Таттвы, не порождается Пракрити или физической силой; это независимый психический принцип, вездесущий и вечный, не способный действовать сам по себе, но необходимый для любого действия. Ибо Пракрити никогда не развивается, гуны никогда не действуют, кроме как через вдохновение Пуруши; физическое оживляется, витализируется и стимулируется к развитию психическим принципом повсюду.78 Здесь Капила говорит, как Аристотель: «Существует управляющее влияние Духа» (над Пракрити, или развивающимся миром), «вызванное их близостью, подобно тому, как грузный камень (притягивает к себе железо)». То есть близость Пуруши к Пракрити побуждает последнюю пройти через ступени производства. Подобное притяжение между ними приводит к творению, но ни в каком другом смысле Дух не является агентом и не участвует в творении вообще».79*

Дух множественен в том смысле, что он существует в каждом организме; но во всех он одинаков и не разделяет индивидуальность. Индивидуальность физическая; мы такие, какие мы есть, не из-за нашего Духа, а из-за происхождения, эволюции и опыта наших тел и умов. В Санкхье ум — такая же часть тела, как и любой другой орган. Уединенный и нетронутый Дух внутри нас свободен, в то время как ум и тело связаны законами и гунами, или качествами физического мира;81 Не Дух действует и определяется, а тело-разум. На Дух также не влияет распад и уход тела и личности; его не затрагивает поток рождения и смерти. «Ум тленен, — говорит Капила, — но не Дух»;82 Только индивидуальное «я», связанное с материей и телом, рождается, умирает и рождается вновь в том неустанном колебании физических форм, которое составляет историю внешнего мира.83 Капила, способный сомневаться во всем остальном, никогда не сомневается в трансмиграции.

Как и большинство индуистских мыслителей, он смотрит на жизнь как на весьма сомнительное благо, если это вообще благо. «Мало этих дней радости, мало этих дней печали; богатство — как вздувшаяся река, молодость — как разрушающийся берег вздувшейся реки, жизнь — как дерево на разрушающемся берегу».84 Страдание — это результат того, что индивидуальное «я» и разум связаны с материей, попавшей в плен слепых сил эволюции. Как же избавиться от этого страдания? Только через философию, отвечает наш философ; только через понимание того, что все эти боли и горести, все эти разделения и буйство стремящихся эго — это майя, иллюзия, бессодержательная декорация жизни и времени. «Привязанность возникает из-за ошибки неразличения».85-между «я», которое страдает, и Духом, который неуязвим, между поверхностью, которая нарушена, и основой, которая остается неповрежденной и неизменной. Чтобы подняться над этими страданиями, нужно лишь осознать, что наша сущность, которая есть Дух, находится в безопасности за пределами добра и зла, радости и боли, рождения и смерти. Эти действия и борьба, эти успехи и поражения беспокоят нас лишь до тех пор, пока мы не видим, что они не затрагивают Дух и не исходят от него; просветленный человек будет смотреть на них как бы со стороны, как беспристрастный зритель, наблюдающий за игрой. Дайте душе осознать свою независимость от вещей, и она сразу же станет свободной; этим самым актом понимания она вырвется из тюрьмы пространства и времени, боли и реинкарнации.86 «Освобождение, полученное через познание двадцати пяти Реальностей, — говорит Капила, — учит единственному знанию — что ни я, ни что-либо мое, ни я не существую».87 То есть личная отдельность — это иллюзия; все, что существует, — это огромная развивающаяся и растворяющаяся пена материи и ума, тел и «я», с одной стороны, и спокойная вечность неизменной и невозмутимой души — с другой.

Такая философия не принесет утешения тому, кому трудно отделить себя от больной плоти и скорбной памяти; но она, кажется, хорошо выражает настроение спекулятивной Индии. Ни одно философское учение, за исключением Веданты, не оказало столь глубокого влияния на индуистское сознание. В атеизме и эпистемологическом идеализме Будды, в его концепции нирваны мы видим влияние Капилы; мы видим его в Махабхарате и Кодексе Ману, в Пуранах* и тантрах, в которых Пуруша и Пракрити превращаются в мужской и женский принципы творения;88 прежде всего в системе Йоги, которая является всего лишь практическим развитием Санкхьи, построенной на ее теориях и изложенной ее фразами. Сегодня у Капилы мало явных приверженцев, поскольку Шанкара и Веданта захватили индуистский ум; но старая пословица все еще изредка возвышает свой голос в Индии: «Нет знания, равного санкхье, и нет силы, равной йоге».89

4. Система йоги

Святые мужи — Древность «Йоги» — Ее значение — Восемь ступеней дисциплины — Цель «Йоги» — Чудеса «Йоги» — Искренность «Йоги»

В честном, спокойном месте

Починив свою обитель, он не слишком поднялся,

Но и не слишком низко — пусть он останется, его товары

Ткань, оленья шкура и куша-трава.

Там, устремив свой ум к Единому,

Сдерживание сердца и чувств, тишина, спокойствие,

Пусть он совершит Йогу и достигнет

Чистота души, непоколебимость

Тело, шея, голова, его взгляд поглотил

На кончике его носа, восторженно озираясь по сторонам,

Спокойствие духа, отсутствие страха, намерение

По обету брахмачарьи, благочестивый,

Размышляя обо Мне, теряясь в мыслях обо Мне.†

На купальнях, разбросанных тут и там среди благоговейных индусов, равнодушных мусульман и глазеющих туристов, сидят святые люди, или йоги, в которых религия и философия Индии находят свое высшее и самое странное выражение. В меньшем количестве их можно встретить в лесу или на обочине дороги, неподвижных и поглощенных. Некоторые из них стары, другие молоды; одни носят тряпку на плечах, другие — на чреслах; некоторые одеты только в пепельную пыль, посыпанную на тело и в пестрые волосы. Они сидят на корточках, скрестив ноги, и неподвижно смотрят то на свои носы, то на пупки. Некоторые из них час за часом, день за днем смотрят прямо в лицо солнцу, медленно слепнут; некоторые окружают себя жаркими кострами во время полуденного зноя; некоторые ходят босиком по раскаленным углям или высыпают угли себе на голову; некоторые тридцать пять лет лежат обнаженными на кроватях с железными шипами; некоторые катят свои тела за тысячи миль к месту паломничества; Некоторые приковывают себя к деревьям или заключают в клетки, пока не умрут; некоторые зарываются в землю по шею и остаются в таком состоянии на годы или на всю жизнь; некоторые пропускают проволоку через обе щеки, не давая возможности разжать челюсти, и тем самым обрекают себя на жизнь в жидкости; некоторые сжимают кулаки так долго, что ногти проходят сквозь тыльную сторону кисти; некоторые держат руку или ногу, пока она не засохнет и не умрет. Многие из них спокойно сидят в одной позе, возможно, годами, едят листья и орехи, которые им приносят люди, намеренно притупляя все чувства и концентрируя все мысли в решимости понять. Большинство из них избегают зрелищных методов и ищут истину в тихом уединении своего дома.

Такие люди были и в наши средние века, но сегодня их нужно искать в закоулках Европы и Америки. В Индии они существуют уже 2500 лет — возможно, с доисторических времен, когда, возможно, они были шаманами диких племен. Система аскетической медитации, известная как йога, существовала уже во времена Вед;90 Упанишады и Махабхарата приняли ее; она процветала в эпоху Будды;91 И даже Александр, привлеченный способностью этих «гимназистов» молча переносить боль, остановился, чтобы изучить их, и пригласил одного из них жить с ним. Йог отказался так же твердо, как Диоген, сказав, что ничего не хочет от Александра, довольствуясь тем, что у него есть. Его товарищи по подвижничеству посмеялись над мальчишеским желанием македонца покорить всю землю, хотя, как они сказали ему, любому человеку, живому или мертвому, достаточно всего нескольких футов. Другой мудрец, Калан (326 г. до н. э.), сопровождал Александра в Персию; заболев там, он попросил разрешения умереть, сказав, что предпочитает смерть болезни; и спокойно взойдя на погребальный костер, он позволил сжечь себя до смерти, не проронив ни звука — к изумлению греков, которые никогда прежде не видели такой неубиваемой храбрости.92 Два века спустя (около 150 г. до н. э.) Патанджали объединил практики и традиции системы в своих знаменитых Йога-сутрах, которые до сих пор используются в качестве текста в центрах йоги от Бенареса до Лос-Анджелеса.93 Юань Чванг в седьмом веке нашей эры описывал эту систему как имеющую тысячи почитателей;94 Марко Поло, около 1296 года, дал яркое описание этой системы;95 Сегодня, по прошествии всех этих столетий, в Индии насчитывается от одного до трех миллионов ее крайних последователей,96 по-прежнему терзают себя, пытаясь обрести мир понимания. Это одно из самых впечатляющих и трогательных явлений в истории человечества.

Что такое йога? Буквально — ярмо: не столько ярмо, сколько союз души с Высшим Существом,97 а иго аскетической дисциплины и воздержания, которое налагает на себя стремящийся, чтобы очистить свой дух от всех материальных ограничений и достичь сверхъестественного интеллекта и способностей.98 Материя — корень невежества и страданий; поэтому Йога стремится освободить душу от всех чувственных явлений и всех телесных привязанностей; это попытка достичь высшего просветления и спасения в одной жизни, искупив в одном существовании все грехи прошлых воплощений души.99

Такое просветление не может быть достигнуто одним махом; стремящийся должен двигаться к нему шаг за шагом, и ни один этап процесса не может быть понят тем, кто не прошел через предшествующие ему стадии; к Йоге приходят только путем долгого и терпеливого изучения и самодисциплины. Этапов Йоги восемь:

I. Яма, или смерть желания; здесь душа принимает ограничения ахимсы и брахмачарьи, отказывается от всякого стремления к себе, освобождается от всех материальных интересов и преследований и желает добра всему сущему.100

II. Нияма — добросовестное соблюдение некоторых предварительных правил Йоги: чистота, содержание, очищение, учеба и благочестие.

III. Асана, поза; цель здесь — остановить все движения, а также все ощущения; лучшая асана для этой цели — поставить правую ногу на левое бедро, а левую — на правое, скрестить руки и взяться за два больших пальца ног, наклонить подбородок к груди, а глаза направить на кончик носа.101

IV. Пранаяма, или регуляция дыхания: с помощью этих упражнений можно забыть обо всем, кроме дыхания, и таким образом очистить свой ум для пассивной пустоты, которая должна предшествовать поглощению; в то же время можно научиться жить на минимальном количестве воздуха и позволить себе безнаказанно быть похороненным в земле в течение многих дней.

V. Пратьяхара, абстрагирование; теперь ум контролирует все органы чувств и отстраняется от всех объектов чувств.

VI. Дхарана, или концентрация, — отождествление или заполнение ума и чувств одной идеей или объектом, исключая все остальное.* Фиксация на каком-либо одном объекте достаточно долго освобождает душу от всех ощущений, всех конкретных мыслей и всех эгоистичных желаний; тогда ум, абстрагированный от вещей, становится свободным, чтобы ощутить нематериальную сущность реальности.†

VII. Дхьяна, или медитация: это почти гипнотическое состояние, возникающее после Дхараны; оно может быть вызвано, говорит Патанджали, упорным повторением священного слога Ом. Наконец, как вершина Йоги, аскет достигает

VIII. Самадхи, или созерцание в трансе; теперь даже последняя мысль исчезает из ума; пустой, ум теряет сознание себя как отдельного существа;103 он сливается с тотальностью и достигает блаженного и богоподобного постижения всех вещей в Едином. Никакие слова не могут описать это состояние для непосвященного; никакой интеллект или рассудок не может найти или сформулировать его; «через Йогу должна быть познана Йога».104

Тем не менее, йог ищет не Бога или единения с Богом; в философии Йоги Бог (Ишвара) — не создатель или хранитель вселенной, не воздаятель и не каратель людей, а всего лишь один из нескольких объектов, на которые душа может медитировать как на средство достижения концентрации и просветления. Целью, откровенно говоря, является то отделение ума от тела, то устранение всех материальных препятствий из духа, которое приносит с собой, согласно теории Йоги, сверхъестественное понимание и способность.105 Если душа очищена от всех телесных подчинений и вовлеченности, она не соединится с Брахманом, она будет Брахманом; ибо Брахман — это именно та скрытая духовная основа, та бескорыстная и нематериальная душа, которая остается, когда все привязанности чувств устранены. В той мере, в какой душа может освободиться от своего физического окружения и тюрьмы, она становится Брахманом и осуществляет интеллект и силу Брахмана. Здесь вновь появляется магическая основа религии, которая почти угрожает самой сути религии — поклонению силам, превосходящим человека.

Во времена Упанишад йога была чистым мистицизмом — попыткой осознать тождество души с Богом. В индуистской легенде говорится, что в древние времена семь мудрецов, или риши, путем покаяния и медитации обрели полное знание обо всех вещах.106 В более поздней истории Индии йоги развратились магией и больше думали о силе чудес, чем о мире понимания. Йог верит, что с помощью йоги он сможет обезболить и контролировать любую часть своего тела, сосредоточившись на ней;107 он сможет по желанию сделать себя невидимым, или предотвратить перемещение своего тела, или в мгновение ока покинуть любую часть земли, или жить столько, сколько пожелает, или знать прошлое и будущее, а также самые отдаленные звезды.108

Скептик должен признать, что во всем этом нет ничего невозможного; глупцы могут придумать больше гипотез, чем философы смогут опровергнуть, а философы часто присоединяются к ним в игре. Экстаз и галлюцинации могут быть вызваны голоданием и самоистязанием, концентрация может сделать человека локально или вообще нечувствительным к боли; и неизвестно, какие резервные энергии и способности таятся в неведомом разуме. Однако многие из йогов — простые нищие, которые совершают свои покаяния в якобы окцидентальной надежде на золото или в простой человеческой жажде внимания и аплодисментов.* Аскетизм — это ответная реакция на чувственность или, в лучшем случае, попытка контролировать ее; но сама попытка граничит с мазохистской чувственностью, в которой аскет получает почти эротическое удовольствие от своей боли. Брахманы мудро воздерживаются от подобных практик и советуют своим последователям искать святости в добросовестном выполнении обычных жизненных обязанностей.110

5. Пурва-миманса

Переход от Йоги к Пурва-Мимансе означает переход от самой известной к наименее известной и наименее важной из шести систем брахманической философии. И как Йога — это скорее магия и мистицизм, чем философия, так и эта система — не столько философия, сколько религия; это ортодоксальная реакция против нечестивых доктрин философов. Ее автор, Джаймини, протестовал против склонности Капилы и Канады игнорировать, хотя и признавать авторитет Вед. Человеческий разум, говорил Джаймини, слишком хрупкий инструмент для решения проблем метафизики и теологии; разум — это распутница, которая будет служить любому желанию; он дает нам не «науку» и «истину», а всего лишь нашу собственную рационализированную чувственность и гордыню. Путь к мудрости и миру лежит не через тщетные лабиринты логики, а в скромном принятии традиции и смиренном исполнении ритуалов, предписанных Писанием. Об этом тоже можно сказать: cela vous abêtira.

6. Система Веданты

Происхождение — Шанкара — Логика — Эпистемология — «Майя» — Психология — Теология — Бог — Этика — Трудности системы — Смерть Шанкары

Слово «веданта» первоначально означало завершение Вед, то есть Упанишад. Сегодня в Индии его применяют к той системе философии, которая стремится придать логическую структуру и поддержку основному учению Упанишад — органу, звучащему во всей индийской мысли, — о том, что Бог (Брахман) и душа (Атман) едины. Древнейшей из известных форм этой наиболее широко распространенной из всех индуистских философий является «Брахма-сутра» Бадараяны (ок. 200 г. до н. э.) — 555 афоризмов, первый из которых провозглашает цель всего: «Итак, желание познать Брахмана». Почти тысячу лет спустя Гаудапада написал комментарий к этим сутрам и передал эзотерическую доктрину системы Говинде, который научил ей Шанкару, составившего самый знаменитый из комментариев к Веданте и ставшего величайшим из индийских философов.

За свою короткую тридцатидвухлетнюю жизнь Шанкара достиг того союза мудреца и святого, мудрости и доброты, который характеризует самый возвышенный тип человека, созданный в Индии. Родившись среди образованных брахманов Намбудри из Малабара, он отверг роскошь мира и еще в юности стал санньяси, непритязательно поклоняясь богам индуистского пантеона и при этом мистически погрузившись в видение всеохватывающего Брахмана. Ему казалось, что самая глубокая религия и самая глубокая философия — это Упанишады. Он мог простить многобожие людей, но не атеизм Санкхьи или агностицизм Будды. Прибыв на север в качестве делегата от юга, он завоевал такую популярность в Бенаресском университете, что тот увенчал его высшими почестями и отправил со свитой учеников отстаивать брахманизм во всех дискуссионных залах Индии. Вероятно, в Бенаресе он написал свои знаменитые комментарии к Упанишадам и Бхагавад-гите, в которых он с теологической пылкостью и схоластической тонкостью атаковал всех еретиков Индии и вернул брахманизму то положение интеллектуального лидера, с которого его свергли Будда и Капила.

В этих рассуждениях много метафизического ветра и засушливых пустынь текстуальных изложений, но их можно простить человеку, который в тридцать лет мог быть одновременно Аквинасом и Кантом Индии. Подобно Аквинасу, Шанкара признает полный авторитет Священного Писания своей страны как божественного откровения, а затем отправляется на поиски доказательств в опыте и разуме для всех учений Писания. Однако, в отличие от Аквинского, он не считает, что разума может быть достаточно для решения такой задачи; напротив, он задается вопросом, не преувеличиваем ли мы силу и роль, ясность и надежность разума.111 Джаймини был прав: разум — это адвокат, он докажет все, что мы пожелаем; на каждый аргумент он может найти равный и противоположный аргумент, а его итогом является скептицизм, который ослабляет всю силу характера и подрывает все жизненные ценности. Шанкара говорит, что нам нужна не логика, а проницательность, способность (сродни искусству) сразу схватывать существенное из несущественного, вечное из временного, целое из части: это первая предпосылка для философии. Второе — готовность наблюдать, спрашивать и думать ради понимания, а не ради изобретений, богатства или власти; это отстранение духа от всех волнений, предрассудков и плодов действия. В-третьих, философ должен обрести самоограничение, терпение и спокойствие; он должен научиться жить выше физических соблазнов и материальных забот. Наконец, в глубине его души должно гореть желание мокши, освобождения от невежества, прекращения всякого сознания отдельного «я», блаженного поглощения Брахманом полного понимания и бесконечного единства.112 Одним словом, ученику нужна не столько логика разума, сколько очищающая и углубляющая дисциплина души. В этом, возможно, и заключался секрет всего глубокого образования.

Шанкара устанавливает источник своей философии в отдаленной и тонкой точке, которая так и осталась неясной до тех пор, пока тысячу лет спустя Иммануил Кант не написал «Критику чистого разума». Как, спрашивает он, возможно знание? Очевидно, что все наши знания приходят от органов чувств и открывают не саму внешнюю реальность, а нашу сенсорную адаптацию — возможно, — этой реальности. Таким образом, с помощью чувств мы никогда не можем познать «реальное»; мы можем познать его только в том облачении пространства, времени и причин, которое может быть паутиной, созданной нашими органами чувств и понимания, разработанной или развившейся, чтобы уловить и удержать ту текучую и неуловимую реальность, существование которой мы можем предположить, но характер которой мы никогда не сможем объективно описать; наш способ восприятия навсегда останется неразрывно связанным с воспринимаемой вещью.

Это не воздушный субъективизм солипсиста, считающего, что он может уничтожить мир, уснув. Мир существует, но это майя — не иллюзия, а феномен, видимость, частично созданная нашей мыслью. Наша неспособность воспринимать вещи иначе, чем через пленку пространства и времени, или думать о них иначе, чем в терминах причины и изменения, — это врожденное ограничение, авидья, или невежество, которое связано с самим способом нашего восприятия и которому, следовательно, подвержена вся плоть. Майя и Авидья — это субъективная и объективная стороны великой иллюзии, благодаря которой интеллект полагает, что знает реальное; именно через Майю и Авидью, через наше врожденное невежество, мы видим множественность объектов и поток изменений; на самом деле существует только одно Существо, а изменения — «простое название» для поверхностных колебаний форм. За майей, или завесой перемен и вещей, которую можно постичь не с помощью ощущений или интеллекта, а лишь с помощью проницательности и интуиции тренированного духа, находится единая универсальная реальность, Брахман.

Это естественное помрачение чувств и интеллекта органами и формами ощущений и понимания не позволяет нам также постичь единую неизменную Душу, которая стоит под всеми индивидуальными душами и умами. Наши отдельные личности, видимые для восприятия и мысли, так же нереальны, как фантасмагория пространства и времени; индивидуальные различия и отдельные личности связаны с телом и материей, они принадлежат калейдоскопическому миру перемен; и эти чисто феноменальные личности исчезнут вместе с материальными условиями, частью которых они являются. Но основополагающая жизнь, которую мы ощущаем в себе, когда забываем о пространстве и времени, о причинах и изменениях, — это сама наша сущность и реальность, тот Атман, который мы разделяем со всеми сущностями и вещами и который, безраздельный и вездесущий, тождественен Брахману, Богу.113

Но что такое Бог? Как есть два «я» — эго и Атман — и два мира — феноменальный и нуменальный, так есть и два божества: Ишвара, или Творец, которому люди поклоняются через модели пространства, причины, времени и изменений; и Брахман, или Чистое Существо, которому поклоняются философским благочестием, которое ищет и находит за всеми отдельными вещами и сущностями одну универсальную реальность, неизменную среди всех изменений, неделимую среди всех разделений, вечную, несмотря на все превратности форм, все рождения и смерти. Политеизм, даже теизм, принадлежат к миру майи и авидьи; это формы поклонения, соответствующие формам восприятия и мышления; они так же необходимы для нашей нравственной жизни, как пространство, время и причина для нашей интеллектуальной жизни, но они не имеют абсолютной обоснованности или объективной истины.114

Для Шанкары существование Бога не представляет проблемы, поскольку он определяет Бога как существование и отождествляет с ним все реальное бытие. Но существование личного Бога, творца или искупителя, по его мнению, может вызывать некоторые сомнения; такое божество, говорит этот плагиатор Канта, не может быть доказано разумом, его можно только постулировать как практическую необходимость,115 предлагая мир нашему ограниченному интеллекту и поддержку нашей хрупкой морали. Философ, хотя он может поклоняться в каждом храме и кланяться каждому богу, выйдет за пределы этих простительных форм народной веры; он почувствует иллюзорность множественности и монистическое единство всех вещей,* он будет поклоняться, как Высшему Существу, Самому Бытию — неописуемому, безграничному, беспространственному, вневременному, беспричинному, неизменному Бытию, источнику и субстанции всей реальности,† Мы можем применить к Брахману прилагательные «сознательный», «разумный», даже «счастливый», поскольку Брахман включает в себя все сущности, а они могут обладать такими качествами;116 Но все остальные прилагательные будут одинаково применимы к Брахману, поскольку он включает в себя все качества всех вещей. В сущности, Брахман не имеет ничего общего с личностью и полом, он выше добра и зла, выше всех моральных различий, всех отличий и атрибутов, всех желаний и целей. Брахман — это причина и следствие, вневременная и тайная сущность мира.

Цель философии — найти эту тайну и потерять ищущего в найденной тайне. Быть единым с Богом означает для Шанкары возвыситься над отдельностью и краткостью «я» со всеми его узкими целями и интересами — или опуститься до них; стать бессознательным по отношению ко всем частям, разделениям, вещам; безмятежно пребывать в единстве, в нирване без желаний, с тем великим океаном Бытия, в котором нет ни враждующих целей, ни соперничающих «я», ни частей, ни изменений, ни пространства, ни времени.* Чтобы обрести этот блаженный покой (Ананда), человек должен отречься не только от мира, но и от самого себя; его не должны волновать ни имущество, ни блага, ни добро, ни зло; он должен смотреть на страдания и смерть как на майю, поверхностные проявления тела и материи, времени и перемен; и он не должен думать о своих личных качествах и судьбе; один момент корысти или гордости может разрушить все его освобождение.119 Добрые дела не могут дать человеку спасения, ибо добрые дела не имеют ни силы, ни смысла, кроме как в мире майи — пространства и времени; только знание святого провидца может принести спасение, которое заключается в признании тождества себя и вселенной, Атмана и Брахмана, души и Бога, и в поглощении части в целое.120 Только когда это поглощение завершено, колесо реинкарнации останавливается; ибо тогда становится ясно, что отдельное «я» и личность, к которым приходит реинкарнация, — это иллюзия.121 Именно Ишвара, бог майи, дает перерождение «я» в наказании и награде; но «когда тождество» Атмана и Брахмана «стало известно, тогда, — говорит Шанкара, — существование души как странника и существование Брахмана как творца» (т. е. как Ишвары) «исчезло».122 Ишвара и Карма, подобно вещам и сущностям, принадлежат к экзотерической доктрине Веданты, приспособленной к нуждам обычного человека; в эзотерической, или тайной, доктрине душа и Брахман едины, никогда не блуждают, не умирают, не изменяются.123

Шанкара предусмотрительно ограничил свою эзотерическую доктрину философами; ведь как Вольтер считал, что только общество философов может выжить без законов, так и общество сверхлюдей может жить вне добра и зла. Критики жаловались, что если добро и зло — это майя, часть нереального мира, то все моральные различия отпадают, и дьяволы так же хороши, как и святые. Но эти моральные различия, ловко отвечает Шанкара, реальны в мире пространства и времени и обязательны для тех, кто живет в этом мире. Они не обязательны для души, соединившейся с Брахманом; такая душа не может совершить ничего плохого, поскольку плохое подразумевает желание и действие, а освобожденная душа, по определению, не движется в сфере желаний и (обдуманных) действий. Тот, кто сознательно причиняет вред другому, живет на плане майи и подчиняется ее различиям, ее морали и ее законам. Только философ свободен, только мудрость — это свобода.*

Это была тонкая и глубокая философия для юноши двадцати лет. Шанкара не только развил ее в письменном виде и успешно защищал в спорах, но и выразил ее фрагменты в одной из самых чувствительных религиозных поэзий Индии. Когда все трудности были преодолены, он удалился в отшельничество в Гималаях и, согласно индуистской традиции, умер в возрасте тридцати двух лет.124 Десять религиозных орденов были основаны в его честь, и многие ученики приняли и развили его философию. Один из них — по некоторым данным, сам Шанкара — написал для народа популярное изложение Веданты — Мохамудгару, или «Молот глупости», в котором основные положения системы были изложены с ясностью и силой:

Глупец! Откажись от жажды богатства, изгони все желания из своего сердца. Пусть твой ум будет удовлетворен тем, что наработано твоей кармой. Не гордись ни богатством, ни друзьями, ни молодостью; время уносит все в один миг. Быстро оставив все это, что полно иллюзий, войди в место Брахмана… Жизнь трепетна, как капля воды на листе лотоса. Время играет, жизнь идет на убыль, но дыхание надежды никогда не прекращается. Тело покрылось морщинами, волосы поседели, рот стал беззубым, палка в руке дрожит, но человек не оставляет якорь надежды. Сохраняйте спокойствие всегда. В тебе, во мне и в других обитает один лишь Вишну; бесполезно гневаться на меня или проявлять нетерпение. Видьте в каждом себя, и отбросьте все мысли о различиях.125

III. ВЫВОДЫ ИНДУИСТСКОЙ ФИЛОСОФИИ

Декаданс — Резюме — Критика — Влияние

Магометанские нашествия положили конец великому веку индуистской философии. Нападения мусульман, а затем и христиан на родную веру привели ее, в целях самозащиты, к робкому единству, которое сделало изменой все споры и подавило творческую ересь в застойном единообразии мысли. К двенадцатому веку система веданты, которая в лице Шанкары пыталась стать религией для философов, была переосмыслена такими святыми, как Рамануджа (ок. 1050 г.), в ортодоксальное поклонение Вишну, Раме и Кришне. Философия, которой было запрещено думать о чем-то новом, стала не только схоластичной, но и бесплодной; она принимала свои догмы от священства и кропотливо доказывала их с помощью различий без различий и логики без разума.126

Тем не менее брахманы, в уединении своих убежищ и под защитой своей непросвещенности, бережно сохранили старые системы в эзотерических сутрах и комментариях и передали через поколения и века выводы индуистской философии. Во всех этих системах, брахманических или иных, категории интеллекта представлены как беспомощные или обманчивые перед реальностью, которую можно сразу почувствовать или увидеть;* И весь наш рационализм XVIII века представляется индийскому метафизику тщетной и поверхностной попыткой подчинить неисчислимую вселенную понятиям салонира. «В слепую тьму уходят те, кто поклоняется невежеству; в еще большую тьму уходят те, кто довольствуется знанием».129 Индуистская философия начинается там, где заканчивается европейская, — с исследования природы знания и ограничений разума; она начинает не с физики Фалеса и Демокрита, а с эпистемологии Локка и Канта; она принимает разум как то, что познается наиболее непосредственно, и поэтому отказывается превращать его в материю, познаваемую лишь опосредованно и через разум. Она признает существование внешнего мира, но не верит, что наши органы чувств могут познать его таким, какой он есть. Вся наука — это начертанное невежество, принадлежащее Майе; она формулирует в постоянно меняющихся понятиях и фразах обоснование мира, в котором разум — лишь часть, одно изменчивое течение в бесконечном море. Даже человек, который рассуждает, — это майя, иллюзия; кто он, как не временная связь событий, проходящий узел в кривых материи и разума через пространство и время? И что такое его действия или его мысли, как не исполнение сил, намного предшествующих его рождению? Нет ничего реального, кроме Брахмана, этого огромного океана Бытия, в котором любая форма — лишь минутная волна или капелька пены на волне. Добродетель — это не спокойный героизм добрых дел и не благочестивый экстаз; это просто признание тождества своего «я» с любым другим «я» в Брахмане; нравственность — это такая жизнь, которая проистекает из чувства единения со всем сущим.* «Тот, кто видит все существа в своем Я, а свое Я — во всех существах, не испытывает от этого никакого беспокойства. Какое заблуждение, какое горе может быть с ним?»130

Некоторые характерные качества, которые с точки зрения индуизма не кажутся недостатками, не позволили этой философии оказать более широкое влияние на другие цивилизации. Ее метод, схоластическая терминология и ведические предположения мешают ей найти сочувствие среди народов с другими взглядами или более секуляризованной культурой. Ее доктрина майи мало поощряет мораль или активную добродетель; ее пессимизм — это признание того, что она, несмотря на теорию кармы, не объясняет зло; и отчасти эффект этих систем заключается в возвеличивании застойного квиетизма перед лицом зла, которое, возможно, можно было бы исправить, или работы, которая взывает к выполнению. Тем не менее в этих размышлениях есть глубина, которая, по сравнению с ними, накладывает отпечаток поверхностности на активистскую философию, порожденную в более оживленных зонах. Возможно, наши западные системы, столь уверенные в том, что «знание — сила», — это голоса некогда похотливой молодежи, преувеличивающей человеческие способности и возможности. По мере того как наши силы иссякают в ежедневной борьбе с беспристрастной природой и враждебным временем, мы с большей терпимостью смотрим на восточные философии сдачи и мира. Поэтому влияние индийской мысли на другие культуры было наибольшим в дни их ослабления или упадка. Пока Греция одерживала победы, она не обращала внимания на Пифагора или Парменида; когда Греция пришла в упадок, Платон и орфические жрецы приняли доктрину реинкарнации, а восточный Зенон проповедовал почти индуистский фатализм и смирение; когда Греция умирала, неоплатоники и гностики пили из индийских колодцев. Обеднение Европы в результате падения Рима и завоевание мусульманами путей между Европой и Индией, похоже, на тысячелетие помешали прямому обмену восточными и окцидентальными идеями. Но едва англичане утвердились в Индии, как издания и переводы Упанишад начали будоражить западную мысль. Фихте задумал идеализм, странно похожий на идеализм Шанкары;132 Шопенгауэр почти включил буддизм, Упанишады и Веданту в свою философию; а Шеллинг в старости считал Упанишады зрелой мудростью человечества. Ницше слишком долго просидел с Бисмарком и греками, чтобы интересоваться Индией, но в конце концов превыше всех других идей он ценил свое призрачное представление о вечном повторении — вариант реинкарнации.

В наше время Европа все больше и больше заимствует философию Востока,* а Восток все больше и больше заимствует у науки Запада. Еще одна мировая война может снова сделать Европу открытой (как распад империи Александра открыл Грецию, а падение Римской республики — Рим) для притока восточных философий и верований. Нарастающее восстание Востока против Запада, потеря тех азиатских рынков, которые поддерживали промышленность и процветание Запада, ослабление Европы бедностью, раздорами и революциями — все это может сделать разделенный континент созревшим для новой религии небесной надежды и земного отчаяния. Возможно, именно предрассудки заставляют Америку считать такой исход немыслимым: тишина и покорность не соответствуют ни нашей электрической атмосфере, ни жизненной силе, рожденной богатыми ресурсами и просторной местностью. Несомненно, наша погода в конце концов защитит нас.

ГЛАВА XX. Литература Индии

I. ЯЗЫКИ ИНДИИ

Санскрит — Речевые языки — Грамматика

Как философия и большая часть литературы средневековой Европы были написаны на мертвом языке, непонятном народу, так и философия и классическая литература Индии были написаны на санскрите, который давно вышел из обихода, но сохранился как эсперанто для ученых, не имеющих другого общего языка. Оторванный от жизни народа, этот литературный язык стал образцом схоластики и утонченности; новые слова образовывались не из спонтанных творений народа, а из потребностей технического дискурса в школах, пока, наконец, философский санскрит не утратил мужественную простоту ведических гимнов и не превратился в искусственного монстра, чьи sesquipedalia verba ползали по странице, как чудовищные ленточные черви.*

Тем временем жители северной Индии, примерно в пятом веке до нашей эры, превратили санскрит в пракрит, подобно тому, как Италия превратила латынь в итальянский язык. Пракрит на некоторое время стал языком буддистов и джайнов, пока не превратился в пали — язык древнейшей из дошедших до нас буддийских литератур.2 К концу десятого века нашей эры эти «среднеиндийские» языки породили различные наречия, главным из которых стал хинди. В двенадцатом веке он, в свою очередь, породил хиндустани как язык северной половины Индии. Наконец, вторгшиеся мусульмане наполнили хиндустани персидскими словами, создав тем самым новый диалект — урду. Все это были «индогерманские» языки, распространенные только в Индостане; в Декане сохранились старые дравидийские языки — тамильский, телугу, канаресский и малаялам, а тамильский стал главным литературным средством юга. В XIX веке бенгальский язык заменил санскрит в качестве литературного языка Бенгалии; романист Чаттерджи был ее Боккаччо, поэт Тагор — ее Петраркой. Даже сегодня в Индии насчитывается сто языков, а литература Свараджа† использует речь завоевателей.

Очень рано Индия начала отслеживать корни, историю, связи и сочетания слов. К четвертому веку до нашей эры она создала для себя* науку грамматики и создала, вероятно, величайшего из всех известных грамматистов — Панини. Исследования Панини, Патанджали (ок. 150 г. н. э.) и Бхартрихари (ок. 650 г.) заложили основы филологии, а эта увлекательная наука о словесной генетике практически обязана своим появлением в современную эпоху открытию санскрита заново.

Письменность, как мы уже видели, не была популярна в ведической Индии. Примерно в пятом веке до нашей эры шрифт кхаростхи был адаптирован по семитским образцам, и в эпосах и буддийской литературе мы начинаем слышать о клерках.3 Материалом для письма служили пальмовые листья и кора, а пером — железный стилус; кору обрабатывали, чтобы сделать ее менее хрупкой, пером процарапывали на ней буквы, чернила размазывали по коре, и они оставались в царапинах, когда остатки стирались.4 Бумага была завезена мусульманами (ок. 1000 г. н. э.), но окончательно заменила кору только в XVII веке. Коричневые страницы хранили в порядке, нанизывая их на шнур, а книги из таких листьев собирали в библиотеках, которые индусы называли «сокровищницами богини речи». Огромные коллекции этой деревянной литературы пережили разрушения времени и войны.†

II. ОБРАЗОВАНИЕ

Школы — Методы — Университеты — Мосульманское образование — Император об образовании

Письменность даже в XIX веке продолжала играть очень незначительную роль в индийском образовании. Возможно, жрецы не были заинтересованы в том, чтобы священные или схоластические тексты стали открытой тайной для всех.6 Насколько мы можем проследить историю Индии, мы обнаруживаем систему образования,7 всегда находившаяся в руках духовенства, открытая сначала только для сыновей брахманов, затем распространявшая свои привилегии от касты к касте, пока в наше время она не исключила только неприкасаемых. В каждой индуистской деревне был свой школьный учитель, содержавшийся за счет общественных средств; только в Бенгалии до прихода англичан насчитывалось около восьмидесяти тысяч местных школ — по одной на каждые четыре населения.8 Процент грамотности при Ашоке был, очевидно, выше, чем в современной Индии.9

Дети ходили в сельскую школу с сентября по февраль, поступая в нее в возрасте пяти лет и заканчивая в возрасте восьми лет.10 Обучение носило в основном религиозный характер, независимо от предмета; заучивание было обычным методом, а Веды — неизбежным текстом. Три «Р» были включены в программу, но не являлись главным делом образования; характер ставился выше интеллекта, а дисциплина была сутью обучения. Мы не слышим о порке или других суровых мерах; но мы видим, что прежде всего акцент делался на формировании полезных и правильных привычек жизни.11 В возрасте восьми лет ученик переходил под более формальную опеку Гуру, или личного учителя и проводника, с которым ученик должен был жить, предпочтительно до двадцати лет. От него требовались услуги, иногда самые незначительные, и он обязывался к постоянству, скромности, чистоте и питанию без мяса.12 Теперь его обучали «пяти шастрам», или наукам: грамматике, искусствам и ремеслам, медицине, логике и философии. И наконец, его отправили в мир с мудрым наставлением, что образование на одну четвертую дается от учителя, на одну четвертую — от частного обучения, на одну четвертую — от товарищей и на одну четвертую — от жизни.13

От своего Учителя ученик мог перейти в возрасте шестнадцати лет в один из великих университетов, составлявших славу древней и средневековой Индии: Бенарес, Таксила, Видарбха, Аджанта, Удджайн или Наланда. Бенарес был оплотом ортодоксальной брахманской учености как во времена Будды, так и в наши дни; Таксила во времена нашествия Александра была известна всей Азии как ведущий центр индуистской учености, прославившийся прежде всего своей медицинской школой; Удджайн пользовался большим авторитетом в астрономии, Аджанта — в преподавании искусства. Фасад одного из разрушенных зданий в Аджанте свидетельствует о великолепии этих старых университетов.14 Наланда, самый известный из буддийских высших учебных заведений, был основан вскоре после смерти Учителя, и государство выделило для его содержания доходы ста деревень. В нем было десять тысяч студентов, сто лекционных залов, огромные библиотеки и шесть огромных корпусов общежитий высотой в четыре этажа; его обсерватории, по словам Юань Чвана, «терялись в утренних испарениях, а верхние комнаты возвышались над облаками».15 Старому китайскому паломнику так понравились ученые монахи и тенистые рощи Наланды, что он остался там на пять лет. «Из тех, кто желал поступить в дискуссионные школы» в Наланде, — рассказывает он, — «большинство, побежденные трудностями проблемы, ушли; а те, кто был глубоко сведущ в древней и современной науке, были приняты, но лишь двое или трое из десяти добились успеха».16 Кандидатам, которым посчастливилось поступить, предоставлялось бесплатное обучение, питание и жилье, но они были подвергнуты почти монашеской дисциплине. Студентам не разрешалось разговаривать с женщинами или видеть их; даже желание взглянуть на женщину считалось большим грехом, в соответствии с самым жестким изречением Нового Завета. Студент, виновный в сексуальных связях, должен был целый год носить шкуру осла с задранным кверху хвостом и ходить по улицам, прося милостыню и рассказывая о своем грехе. Каждое утро все студенты должны были купаться в десяти больших бассейнах, принадлежавших университету. Курс обучения длился двенадцать лет, но некоторые студенты оставались в университете тридцать лет, а некоторые — до самой смерти.17

Магометане уничтожили почти все монастыри, буддийские или брахманские, в северной Индии. Наланда была сожжена дотла в 1197 году, и все ее монахи были вырезаны; мы никогда не сможем оценить изобилие жизни древней Индии по тому, что пощадили эти фанатики. Тем не менее, разрушители не были варварами; у них был вкус к красоте и почти современный навык использования благочестия в целях грабежа. Когда Моголы взошли на трон, они принесли с собой высокий, но узкий стандарт культуры; они любили письмо так же сильно, как меч, и знали, как сочетать успешную осаду с поэзией. Среди мусульман образование было в основном индивидуальным, через наставников, которых нанимали для своих сыновей зажиточные отцы. Это было аристократическое представление об образовании как об украшении, иногда как о помощи человеку, обладающему делами и властью, но обычно как о раздражителе и общественной опасности для того, кто обречен на бедность или скромное место. О том, каковы были методы наставников, можно судить по одному из величайших писем истории — ответу Аурангзеба своему бывшему учителю, который добивался от короля синекуры и вознаграждения:

Что вы хотите от меня, доктор? Можете ли вы обоснованно желать, чтобы я сделал вас одним из главных омрахов моего двора? Позвольте сказать вам, что если бы вы наставляли меня так, как следовало бы, ничто не было бы более справедливым; ибо я придерживаюсь того мнения, что ребенок, получивший хорошее образование и наставление, обязан своему господину не меньше, чем своему отцу. Но где же те хорошие документы* которые вы мне дали? Прежде всего, вы научили меня, что весь Франгистан (так, кажется, они называют Европу) был не чем иным, как не знаю каким маленьким островком, величайшим королем которого был король Португалии», а за ним — Голландии, а после него — Англии; что же касается других королей, таких как короли Франции и Андалузии, то вы представляли их мне как наших мелких раджей, говоря мне, что короли Индостана были намного выше их, что они (короли Индостана) были… великие, завоеватели и цари мира; и те, кто живет в Персии и Усбеке, Кашгаре, Тартарии и Катае, Пегу, Китае и Матчине, трепещут перед именем индостанских царей». Восхитительная география! Вам следовало бы научить меня точно различать все эти государства мира, хорошо понимать их силу, способы ведения войны, обычаи, религии, правительства и интересы, а также, изучив солидную историю, наблюдать их подъем, прогресс, упадок, откуда, как и благодаря каким случайностям и ошибкам происходили эти великие изменения и революции империй и королевств. Я едва узнал от вас имя моих внуков, знаменитых основателей этой империи; так далеки вы были от того, чтобы научить меня истории их жизни и тому, какой путь они прошли, чтобы совершить столь великое завоевание. У вас была мысль научить меня арабскому языку, чтению и письму. Я очень благодарен тебе за то, что ты заставил меня потерять столько времени на язык, который требует десяти или двенадцати лет для достижения совершенства; как будто сын короля должен считать за честь быть грамматиком или доктором права и изучать другие языки, кроме языков своих соседей, когда он вполне может обойтись без них; он, для которого время так дорого для стольких важных вещей, которые он должен со временем изучить. Как будто есть хоть один дух, который бы с некоторой неохотой и даже с каким-то унижением не занимался столь печальным и сухим занятием, столь долгим и утомительным, как изучение слов.18

«Таким образом, — пишет современник Бернье, — Аурангзеб возмущался педантичными наставлениями своих наставников, к которым, как утверждают при дворе… он добавил следующее замечание»;*

Не знаете ли вы, что хорошо управляемое детство, будучи состоянием, которое обычно сопровождается счастливой памятью, способно тысячи добрых наставлений и поучений, которые остаются под глубоким впечатлением всю оставшуюся жизнь человека и постоянно поднимают его ум для великих поступков? Закон, молитвы и науки, разве они не могут быть с таким же успехом изучены на нашем родном языке, как и на арабском? Вы сказали моему отцу Шах-Джехану, что будете учить меня философии. Правда, я хорошо помню, что вы много лет развлекали меня воздушными вопросами о вещах, которые не приносят никакого удовлетворения уму и не имеют никакой пользы в гуманном обществе, пустыми представлениями и причудами, в которых есть только то, что их очень трудно понять и очень легко забыть. Я до сих пор помню, что после того, как вы, не знаю как долго, развлекали меня своей прекрасной философией, я сохранил от нее лишь множество варварских и темных слов, способных привести в недоумение, озадачить и утомить самый лучший ум и придуманных лишь для того, чтобы прикрыть тщеславие и невежество таких людей, как вы, которые заставляют нас верить, что они все знают и что под этими неясными и двусмысленными словами скрыты великие тайны, которые они одни способны понять. Если бы вы напитали меня той философией, которая формирует ум к рациоцинации и незаметно приучает его довольствоваться лишь основательными доводами, если бы вы дали мне те прекрасные наставления и доктрины, которые возвышают душу над нападками судьбы, приводят ее в непоколебимый и всегда ровный нрав и позволяют ей не возвышаться от благополучия и не унижаться от невзгод; Если бы вы позаботились дать мне знание о том, что мы есть и каковы первые принципы вещей, и помогли бы мне сформировать в моем уме правильное представление о величии вселенной и о восхитительном порядке и движении ее частей; если бы, говорю я, вы привили мне такую философию, я считал бы себя несравненно более обязанным вам, чем Александр своему Аристотелю, и считал бы своим долгом вознаградить вас иначе, чем он вознаградил его. Не следовало ли тебе вместо лести научить меня кое-чему из того, что так важно для короля, а именно: каковы взаимные обязанности государя по отношению к своим подданным и подданных по отношению к своим государям; и не следовало ли тебе подумать о том, что однажды мне придется с мечом оспаривать свою жизнь и корону у моих братьев?. Не позаботился ли ты о том, чтобы я узнал, что такое осада города или выступление армии? За это я обязан другим, а вовсе не тебе. Иди и возвращайся в селение, откуда пришел, и пусть никто не знает, кто ты и что с тобой.19

III. ЭПИКИ

Махабхарата» — ее сюжет и форма — «Бхагавад-гита» — метафизика войны — цена свободы — «Рамаяна» — лесная идиллия — изнасилование Ситы — индуистские эпосы и греческие

Школы и университеты были лишь частью образовательной системы Индии. Поскольку письменность ценилась не так высоко, как в других цивилизациях, а устное обучение сохраняло и распространяло историю и поэзию нации, привычка к публичному чтению распространяла среди людей самые ценные части их культурного наследия. Как безымянные рассказчики у греков передавали и расширяли «Илиаду» и «Одиссею», так и чтецы и декламаторы Индии передавали из поколения в поколение и от двора к народу постоянно растущие эпосы, в которые брахманы вплели свои легендарные предания.

Индусский ученый назвал «Махабхарату» «величайшим произведением воображения, которое создала Азия»;20 а сэр Чарльз Элиот назвал ее «более великой поэмой, чем Илиада».21 В одном смысле последнее суждение не вызывает сомнений. Начавшись (ок. 500 г. до н. э.) как краткая повествовательная поэма разумной длины, «Махабхарата» с каждым столетием обрастала дополнительными эпизодами и гомилиями, вобрала в себя «Бхагавад-гиту» и части истории о Раме, пока наконец не достигла 107 000 куплетов октаметра — в семь раз больше, чем «Илиада» и «Одиссея» вместе взятые. Имя автора было многозначным; «Вьяса», которому традиция приписывает это имя, означает «аранжировщик».22 Сто поэтов писали ее, тысяча певцов лепили ее, пока при царях Гупта (ок. 400 г. н. э.) брахманы не вложили свои собственные религиозные и моральные идеи в произведение, изначально кшатрийское, и не придали поэме гигантскую форму, в которой мы находим ее сегодня.

Центральная тема была не совсем приспособлена для религиозного обучения, поскольку повествовала о насилии, азартных играх и войне. Первая книга представляет прекрасную Шакунталу (которой суждено стать героиней самой знаменитой индийской драмы) и ее могучего сына Бхарату; от его чресл происходят племена «великого Бхараты» (Маха-Бхараты), Куру и Пандавов, кровавые распри которых составляют многократно оборванную нить повествования. Юдхиштхира, царь Пандавов, проигрывает свое богатство, армию, царство, братьев, наконец, жену Драупади в игре, в которой его враг Куру играет с заряженными костями. По соглашению Пандавы должны получить свое царство обратно после двенадцатилетнего изгнания с родной земли. Проходит двенадцать лет, Пандавы обращаются к Куру с просьбой вернуть им их землю, но не получают ответа и объявляют войну. Союзники привлекаются с обеих сторон, пока не оказывается задействована почти вся северная Индия.* Битва длится восемнадцать дней и пять книг; все Куру убиты, и почти все Пандавы; один только героический Бхишма убивает 100 000 человек за десять дней; всего, как сообщает поэт-статистик, павших насчитывается несколько сотен миллионов человек.23 На фоне этой кровавой сцены смерти Гандхари, царица-супруга слепого царя куру Дхрита-раштры, в ужасе рыдает при виде стервятников, жадно нависших над трупом принца Дурьодхана, ее сына.

Нержавеющая королева и нержавеющая женщина, вечно праведная, вечно добрая,

В своей могучей печали на поле стояла Гандхари.

Усеянные черепами и спутавшимися локонами, потемневшие от потоков крови,

Конечности бесчисленных воинов покрывают красное поле.

И протяжный вой шакалов разносится над местом бойни,

Стервятник и ворон хлопают своими темными и отвратительными крыльями.

Пиршествуя на крови воинов, нечистые пишачи наполняют воздух,

Безглазые формы голодных ракшасов отрывают трупы от конечностей.

Через эту сцену смерти и резни провели древнего монарха,

Дамы Куру нетвердыми шагами ступали среди бесчисленных мертвецов,

И пронзительный вопль страдания разнесся по усыпанной эхом равнине,

Когда они видели своих сыновей или отцов, братьев, господ среди убитых,

Они увидели, как волки джунглей поедают предназначенную им добычу,

Темные странники полуночи, пробирающиеся к свету дня.

Крики боли и вопли страдания разносятся по ужасному полю,

Их слабые шаги затихают, и они опускаются на землю,

Разум и жизнь покидают скорбящих, и они падают в обморок от общего горя,

Смертельный обморок, сменяющий печаль, приносит кратковременное облегчение.

Тогда из груди Гандхари вырвался мощный вздох страдания,

Глядя на своих страдающих дочерей, она обратилась к Кришне:

«Помяните моих безутешных дочерей, овдовевших цариц дома Куру,

Они оплакивают своих усопших, как скопа — своего супруга;

Как каждая холодная и увядающая черта пробуждает в них женскую любовь,

Как среди безжизненных воинов все еще бродят беспокойные шаги;

Матери обнимают своих убитых детей, потерявших сознание во сне,

Вдовы склоняются над своими мужьями и в непрестанной печали плачут.»

Так царица Гандхари пыталась поведать Кришне свои горестные мысли,

Когда, увы, ее блуждающий взор упал на сына Дурьодхана.

Внезапное страдание охватило ее грудь, а чувства словно помутились;

Как дерево, пошатнувшееся от бури, она бесчувственно лежала на земле.

И снова она проснулась в печали, и снова опустила глаза.

Там, где под открытым небом спал ее сын, покрытый кровью.

И она обняла своего дорогого Дурьодхану, прижав его к своей груди,

Судорожные рыдания сотрясали ее грудь, как и безжизненная форма, в которой она находилась,

И ее слезы, как летние дожди, падали и омывали его благородную голову,

Украшенная гирляндами, которые еще не потускнели, с яркими и красными нишками.

«Мама, — сказал мой дорогой Дурьодхана, отправляясь на войну,

Пожелайте мне радости и триумфа, когда я взойду на боевую машину».

Сынок, — сказал я дорогому Дурьодхане, — Небеса предотвращают жестокую судьбу,

Yato dharma stato jayah — триумф ожидает добродетель».

Но он устремил свое сердце на битву и своей доблестью замолил свои грехи;

Теперь он обитает в небесных сферах, которые завоевывает верный воин.

И я не оплакиваю Дурьодхана: как принц, он сражался и пал,

Но мой убитый горем муж, кто может рассказать о его несчастьях?.

«Внимайте отвратительному крику шакалов, как волки несут свою вахту…

Девы, богатые песнями и красотой, всегда были готовы наблюдать за его сном.

Слышите, как стервятники с кровавыми клювами хлопают крыльями над мертвецами.

Девы обмахивали царское ложе Дурьодхана своими пернатыми панкхами….

Благородная вдова Дурьодхана, мать, гордящаяся смелым Лакшманом,

Царица в своей молодости и красоте, как алтарь из яркого золота,

Вырванная из сладких объятий мужа, из крепких объятий сына,

Обреченная на горе и муки на всю жизнь в своей молодости и очаровании.

Разорви мою твердую и каменную грудь, раздавленную этой жестокой болью,

Доживет ли Гандхари до гибели благородных сына и внука?

Вспомните вдову Дурьодхана, как она обнимает его оскаленную голову,

Как нежные руки и ласковая нежность удерживают его на кровати;

Как от дорогого покойного мужа она обращается к своему дорогому сыну,

И капли слез матери заглушают горький стон вдовы;

Как волокна лотоса, нежно-золотистый ее каркас.

О мой лотос, о моя дочь, гордость Бхарата и слава Куру!

Если истина обитает в Ведах, то храбрый Дурьодхан обитает выше;

Почему же мы в печали разлучаемся с Его заветной любовью?

Если истина живет в Шастре, она живет и в небе, мой сын-герой;

Почему мы скорбим, ведь их земная задача выполнена?»23a

На эту тему любви и битвы навешана тысяча интерполяций. Бог Кришна прерывает бойню на одно канто, чтобы рассуждать о благородстве войны и Кришны; умирающий Бхишма откладывает свою смерть, чтобы изложить законы касты, завещания, брака, даров и погребальных обрядов, объяснить философию Санкхьи и Упанишад, рассказать массу легенд, преданий и мифов и прочитать Юдиштире длинную лекцию об обязанностях царя; Пыльные участки генеалогии и географии, теологии и метафизики разделяют оазисы драмы и действия; басни и сказки, любовные истории и жития святых придают «Махабхарате» бесформенность похлеще и богаче мысли, чем в «Илиаде» или «Одиссее». То, что, очевидно, было кшатрийским воцарением действия, героизма и войны, в руках брахманов становится средством обучения людей законам Ману, принципам йоги, заповедям морали и красоте нирваны. Золотое правило выражается во многих формах;* афоризмы красоты и мудрости;† а красивые истории о супружеской верности (Нала и Дамаянти, Савитри) доносят до слушательниц брахманский идеал верной и терпеливой жены.

В повествование о великой битве вложена самая возвышенная философская поэма в мировой литературе — Бхагавад-Гита, или Песнь Господа. Этот — Новый Завет Индии, почитаемый наравне с Ведами и используемый в судах, как наша Библия или Коран, для принесения клятв.28 Вильгельм фон Гумбольдт назвал ее «самой прекрасной, возможно, единственной истинной философской песней, существующей на любом известном языке;… возможно, это самое глубокое и возвышенное, что может показать мир».29 Разделяя анонимность, которой Индия, не заботящаяся об индивидуальном и конкретном, окутывает свои творения, Гита дошла до нас без имени автора и без даты. Возможно, ей уже 400 лет до нашей эры,30 или молодым, как 200 год нашей эры.31

Мизансцена поэмы — битва между Куру и Пандавами; повод — нежелание воина Пандавов Арджуны сражаться в смертельной схватке со своими ближайшими родственниками в противоборствующей стороне. Господу Кришне, сражающемуся рядом с ним, как гомеровскому богу, Арджуна говорит о философии Ганди и Христа:

«Как я вижу — пришел сюда, чтобы пролить

Их общая кровь — собрание наших родственников,

Мои члены отказывают, мой язык сохнет во рту….

Это нехорошо, о Кешав! Ничего хорошего

Может возникнуть в результате взаимной резни! Я ненавижу

Триумф и господство, богатство и легкость

Как печальна победа! Увы, какая победа

Говинда, что может привести в восторг, какие богатые трофеи

Какая выгода, какое вознаграждение за правила, какой размах

Как сладка сама жизнь, купленная такой кровью?.

Таким образом, если мы убиваем

Родственники и друзья из любви к земной власти,

Аховат! Какая злая вина!

Я считаю, что будет лучше, если мои родственники нанесут удар,

Встретить их без оружия и обнажить грудь.

На вал и копье, чем отвечать ударом на удар».32

И тогда Кришна, чья божественность не умаляет его радости от битвы, со всем авторитетом сына Вишну объясняет, что, согласно Писаниям и лучшим ортодоксальным мнениям, убивать своих родственников на войне — это правильно и справедливо; что долг Арджуны — следовать правилам своей касты кшатриев, сражаться и убивать с доброй совестью и доброй волей; что в конце концов убивают только тело, а душа остается в живых. И он объясняет нетленного Пурушу из Санкхьи, неизменного Атмана из Упанишад:

«Неразрушимый»,

Узнайте, что есть Жизнь, распространяющая жизнь через все;

Она не может быть нигде и ни в коем случае,

Уменьшиться, остаться или измениться.

Но для этих мимолетных кадров, которые он сообщает

С духом бессмертным, бесконечным, безграничным…

Они погибают. Пусть они погибнут, принц, и сражаются!

Тот, кто скажет: «Вот, я убил человека!

Тот, кто подумает: «Вот, я убит!

Не знайте ничего. Жизнь не может убить! Жизнь не убивают!

Дух никогда не рождался; дух перестанет быть никогда;

Никогда не было времени, которого не было; конец и начало — это сны!

Не рождающийся, не умирающий и не меняющийся дух пребывает вечно;

Смерть не коснулась его, хотя дом его и кажется мертвым».33

Далее Кришна наставляет Арджуну в метафизике, соединяя санкхью и веданту в своеобразном синтезе, принятом в секте вайшнавитов. Все вещи, говорит он, отождествляют себя с Высшим Существом,

«Держись за меня

Как ряд жемчужин на нитке.

Я — свежий вкус воды; я

Серебро луны, золото солнца,

Слово поклонения в Ведах, трепет

Что проходит в эфире, и сила

Из пролитого человеком семени. Я — приятный сладкий запах

Из увлажненной земли я — красный свет огня,

Жизненный воздух, движущийся во всем, что движется,

Святость освященных душ, корень

Непреходящий, из которого возникло все, что есть;

Мудрость мудрых, интеллект

О великих, о величии великих,

Великолепие великолепия….

Тому, кто мудро видит,

Брахман со своими свитками и святынями,

Корова, слон, нечистая собака,

Изгой, питающийся собачьим мясом, — все они едины».34

Это поэма, насыщенная дополнительными цветами, метафизическими и этическими противоречиями, которые отражают противоречивость и сложность жизни. Мы немного шокированы тем, что человек занимает, как может показаться, более высокую нравственную позицию, в то время как бог ратует за войну и резню на том зыбком основании, что жизнь неубиваема, а индивидуальность нереальна. По всей видимости, автор хотел вывести душу индуса из состояния усыпляющего спокойствия буддийского благочестия и пробудить в нем готовность сражаться за Индию; это был бунт кшатрия, который чувствовал, что религия ослабляет его страну, и гордо считал, что многие вещи дороже мира. В целом это был хороший урок, который, если бы Индия его усвоила, мог бы сохранить ее свободу.

Второй из индийских эпосов — самая известная и самая любимая из всех индуистских книг,35 и легче, чем «Махабхарата», поддается пониманию западного читателя. Рамаяна короче, в ней всего тысяча страниц по сорок восемь строк в каждой; и хотя она тоже разрасталась путем присоединения с третьего века до нашей эры по второй век нашей эры, интерполяций в ней меньше, и они не сильно нарушают центральную тему. Традиция приписывает эту поэму некоему Вальмики, который, как и предполагаемый автор более крупного эпоса, предстает в ней в качестве персонажа; но более вероятно, что это произведение многих заезжих бардов, подобных тем, которые до сих пор читают эти эпосы, иногда по девяносто вечеров подряд, перед очарованными слушателями.36

Как «Махабхарата» похожа на «Илиаду» тем, что повествует о великой войне, которую вели боги и люди, и отчасти о том, что прекрасная женщина перешла от одного народа к другому, так и «Рамаяна» похожа на «Одиссею» и рассказывает о тяготах и странствиях героя и о терпеливом ожидании его жены, которая ждет воссоединения с ним.37 В самом начале мы получаем картину золотого века, когда Даса-ратха из своей столицы Айодхьи управлял царством Косала (ныне Оудх).

Богат королевскими достоинствами и доблестью, богат священными ведическими преданиями,

Даса-ратха управлял своей империей в счастливые дни давних времен.

Мирно жил праведный народ, богатый богатством, в заслугах высоких;

В их груди не жила зависть, и в их словах не было лжи.

Отцы со своими счастливыми семьями владели скотом, кукурузой и золотом;

Отвратительная нищета и голод в Айодхье не прошли бесследно.38

Неподалеку находилось еще одно счастливое царство, Видеха, где правил царь Джанак. Он сам «держал плуг и пахал землю», как какой-нибудь отважный Цинциннат; и однажды от прикосновения его плуга из борозды земли выросла прекрасная дочь Сита. Вскоре Сита должна была выйти замуж, и Джанак устроил конкурс для ее женихов: тот, кто сможет согнуть боевой лук Джанака, должен получить невесту. На состязание явился старший сын Дасаратхи — Рама, «львиногрудый, могучий, с могучими руками, лотосоглазый, величественный, как бивень в джунглях, с уложенной короной локонов».39 Только Рама склонился в поклоне, и Джанак предложил ему свою дочь с характерной для индуистского брака формулой:

Это Сита, дитя Джанака, дороже ему жизни;

Впредь разделяй добродетель твою, будь, принц, верной женой твоей;

Причастница бед и несчастий твоих, да будет она твоей во всех землях;

Береги ее в радости и печали, сжимай ее руку в своей руке;

Как тень для сущности, для своего господина она — верная жена,

И моя Сита, лучшая из женщин, следует за тобой и в смерти, и в жизни».40

И вот Рама возвращается в Айодхью со своей невестой-принцессой — «чело из слоновой кости и губы из коралла, сверкающие зубы с жемчужным блеском» — и завоевывает любовь косалов своей набожностью, мягкостью и щедростью. Внезапно в этот Эдем проникает зло в виде второй жены Даса-ратхи, Кайкейи. Даса-ратха обещал ей любые блага, о которых она попросит, и теперь, завидуя первой жене, чей сын Рама является наследником престола, она требует, чтобы Даса-ратха изгнал Раму из царства на четырнадцать лет. Даса-ратха, руководствуясь чувством чести, о котором мог бы помыслить только поэт, не знакомый с политикой, держит свое слово и, разбитый сердцем, изгоняет любимого сына. Рама великодушно прощает его и готовится уйти жить в лес, в одиночестве; но Сита настаивает на том, чтобы пойти с ним. Ее речь входит в память почти каждой индусской невесты:

«Машина и конь, и золоченый дворец — все это напрасно для жизни женщины;

Любимой и любящей жене дороже тень ее мужа.

Счастливее, чем в отцовских особняках, в лесу будет бродить Сита,

Не думая ни о доме, ни о родственниках, она покоится в любви своего мужа.

А дикие плоды она будет собирать со свежих и ароматных деревьев,

И пища, которую отведал Рама, станет заветной пищей Ситы».41

Даже его брат Лакшмана просит разрешения сопровождать Раму:

«Наедине с нежной Ситой ты пройдешь свой мрачный путь;

Даруй ей, чтобы твой верный Лакшман защищал ее днем и ночью;

Дайте ему лук и колчан, чтобы Лакшман бродил по всем лесам,

И топор его срубит джунгли, и руки его поднимут дом».42

В этот момент эпос превращается в лесные идиллии, рассказывающие о том, как Рама, Сита и Лакшмана отправляются в лес; как жители Айодхьи, оплакивая их, путешествуют с ними весь первый день; как изгнанники ночью уходят от своей заботливой компании, бросают все свои ценности и княжеские одежды, одеваются в кору и циновки, прокладывают мечами путь через лес и живут плодами и орехами деревьев.

Часто Рама обращался к своей супруге, довольный и любопытный еще больше,

Спросите название невиданного ранее дерева или растения, плода или цветка….

Вокруг них весело летали павлины, обезьяны прыгали по веткам, наклоняясь….

Рама погрузился в реку под пунцовым лучом утра,

Сита нежно искала воду, как лилия ищет ручей.43

Они строят хижину у реки и начинают любить свою жизнь в лесу. Но южная принцесса Сурпа-накха, бродя по лесу, встречает Раму, влюбляется в него, возмущается его добродетелью и подстрекает своего брата Равана прийти и похитить Ситу. Ему это удается, он увозит ее в свой далекий замок и тщетно пытается соблазнить. Поскольку для богов и авторов нет ничего невозможного, Рама собирает огромное войско, вторгается в царство Равана, побеждает его в битве, спасает Ситу, а затем (годы его изгнания закончились) летит с ней на самолете обратно в Айодхью, где другой верный брат с радостью отдает ему трон Косалы.

В более позднем эпилоге Рама уступает скептикам, которые не верят, что Сита могла так долго находиться во дворце Равана, не будучи периодически в его объятиях. И хотя она проходит через Огненное испытание, чтобы доказать свою невиновность, он отсылает ее в лесной скит с той горькой хитростью наследственности, когда одно поколение повторяет за другим те грехи и ошибки, которые оно претерпело от старших в юности. В лесу Сита встречает Вальмики и рожает Раме двух сыновей. Спустя много лет эти сыновья, будучи странствующими менестрелями, поют перед несчастным Рамой эпос, сложенный о нем Вальмики по воспоминаниям Ситы. Он признает мальчиков своими и посылает послание, умоляя Ситу вернуться. Но Сита, убитая горем из-за подозрений, которым она подверглась, исчезает в земле, которая когда-то была ее матерью. Рама царствует много лет в одиночестве и печали, и под его благосклонным влиянием Айодхья вновь обретает утопию времен Даса-ратхи:

Об этом рассказывают древние мудрецы во время счастливого царствования Рамы,

Безвременная смерть, тяжелые болезни не посещали его подданных;

Вдовы не плакали, скорбя о безвременно погибших господах,

Матери не плакали в муках по своим младенцам, которых Яма прогнал;

Грабители, мошенники и обманщики геев искушают не лживым словом,

Сосед любил своего праведного соседа, а народ любил своего господина.

Деревья приносили обильную урожайность по мере возвращения сезонов,

И земля в благодарной радости не перестает собирать урожай.

Дожди шли в свое время, но никогда не наступал злой шторм,

Богатые урожаем и пастбищами долины были мягкими и улыбчивыми.

Ткацкий станок и наковальня давали свою продукцию, а обработанная и плодородная земля,

И жил народ, радуясь труду своих предков.44

Это восхитительная история, которая может понравиться даже современному цинику, если он достаточно мудр, чтобы время от времени предаваться романтике и песне. Эти поэмы, хотя, возможно, и уступают эпосам Гомера по литературным качествам — логике структуры и великолепию языка, глубине портрета и верности сути вещей, — отличаются тонким чувством, возвышенной идеализацией женщины и мужчины и энергичным, иногда реалистичным, изображением жизни. Рама и Сита слишком хороши, чтобы быть правдой, но Драупади и Юдхиштхира, Дхрита-раштра и Гандхари — почти такие же живые, как Ахилл и Елена, Улисс и Пенелопа. Индус справедливо возразит, что ни один иностранец не может судить об этих эпосах или даже понять их. Для него это не просто истории, это галерея идеальных персонажей, на которых он может строить свое поведение; это репертуар традиций, философии и теологии его народа; в каком-то смысле это священные писания, которые следует читать, как христианин читает «Подражание Христу» или «Жития святых». Благочестивый индус верит, что Кришна и Рама были воплощениями божества, и до сих пор молится им; и когда он читает их историю в этих эпосах, он чувствует, что получает религиозные заслуги, а также литературный восторг и моральное возвышение. Он верит, что если прочтет «Рамаяну», то очистится от всех грехов и родит сына;45 И он с простой верой принимает гордый вывод «Махабхараты»:

Если человек читает «Махабхарату» и верит в ее доктрины, он становится свободным от всех грехов и после смерти возносится на небо. Как масло — для всей остальной пищи, как брахманы — для всех остальных людей… как океан — для водоема, как корова — для всех остальных четвероногих, так и Махабхарата — для всех остальных историй. Тот, кто внимательно слушает шлоки.* Махабхараты и верит в них, обретает долгую жизнь и прочную репутацию в этом мире и вечную обитель на небесах в следующем.46

IV. ДРАМА

Истоки — «Глиняная тележка» — Характерные черты индуистской драмы — Калидаса — История «Шакунталы» — Оценка индийской драмы

В каком-то смысле драма в Индии так же стара, как и Веды, ведь по крайней мере зародыш драмы заложен в Упанишадах. Несомненно, более древним, чем эти Писания, является более активный источник драмы — жертвенные и праздничные церемонии и шествия религии. Третьим источником был танец — не простое высвобождение энергии, и уж тем более не замена соитию, а серьезный ритуал, имитирующий и предполагающий действия и события, жизненно важные для племени. Возможно, четвертый источник лежал в публичном и оживленном чтении эпических стихов. В результате совместного действия этих факторов индийский театр приобрел религиозный отпечаток, который сохранялся на протяжении всей классической эпохи.† в серьезном характере драмы, ведическом или эпическом источнике ее сюжетов и благословении, которое всегда предшествовало пьесе.

Возможно, окончательный стимул к развитию драмы был получен благодаря связям, установившимся после вторжения Александра между Индией и Грецией. У нас нет никаких свидетельств об индуистских драмах до Ашоки и только неопределенные свидетельства во время его правления. Самыми древними сохранившимися индуистскими пьесами являются рукописи на пальмовых листьях, недавно обнаруженные в китайском Туркестане. Среди них три драмы, одна из которых называет своим автором Ашвагхошу, богословское светило при дворе Канишки. Техническая форма этой пьесы и сходство ее шута с типом, традиционно характерным для индуистского театра, позволяют предположить, что к моменту рождения Ашвагхоши драма в Индии уже существовала.47 В 1910 году в Траванкоре были найдены тринадцать древних санскритских пьес, которые сомнительно приписывать Бхасе (ок. 350 г. н. э.), драматическому предшественнику, которого очень почитал Калидаса. В прологе к своей «Малавике» Калидаса неосознанно, но замечательно иллюстрирует относительность времени и прилагательных: «Должны ли мы, — спрашивает он, — пренебрегать произведениями таких прославленных авторов, как Бхаса, Саумилла и Кавипутра? Может ли публика испытывать уважение к творчеству современного поэта, Калидасы?»48

До недавнего времени самой древней индуистской пьесой, известной исследователям, была «Глиняная тележка». В тексте, которому не стоит верить, автором пьесы назван малоизвестный царь Шудрака, который описывается как знаток Вед, математики, управления слонами и искусства любви.49 В любом случае он был знатоком театра. Его пьеса, несомненно, самая интересная из тех, что дошли до нас из Индии, — в ней умело сочетаются мелодрама и юмор с превосходными поэтическими пассажами и описаниями.

Краткое изложение ее сюжета лучше всяких комментариев проиллюстрирует характер индийской драмы. В первом акте мы знакомимся с Чару-даттой, некогда богатым, а теперь обедневшим от щедрости и невезения. Его друг Майтрейя, глупый брахман, выступает в роли шута в пьесе. Чару просит Майтрейю принести жертву богам, но брахман отказывается, говоря: «Что толку, если боги, которым ты поклонялся, ничего для тебя не сделали?». Внезапно во двор Чару вбегает молодая индуистка из знатного рода и огромного богатства, ища убежища от преследователя, которым оказывается брат царя, Самстханака — такое же абсолютное и невероятное зло, как Чару — абсолютное и бесповоротное добро. Чару защищает девушку, прогоняет Самстханаку и презирает его угрозы отомстить. Девушка, Васанта-сена, просит Чару сохранить для нее шкатулку с драгоценностями, чтобы враги не украли их у нее и чтобы у нее не было повода вернуться к своему спасителю. Он соглашается, берет шкатулку и провожает ее в свой роскошный дом.

Второй акт — это комическая интермедия. Азартный игрок, убегая от двух других игроков, укрывается в храме. Когда они входят, он ускользает от них, выдавая себя за идола святилища. Преследующие азартные игроки щиплют его, чтобы проверить, действительно ли он каменный бог, но он не двигается. Они бросают поиски и утешаются игрой в кости у подножия алтаря. Игра становится настолько захватывающей, что «статуя», не в силах сдержать себя, спрыгивает со своего пьедестала и просит разрешения принять участие. Остальные побеждают его, он снова на помощь по пятам, и его спасает Васанта-сена, узнавший в нем бывшего слугу Чару-датты.

В третьем акте Чару и Майтрейя возвращаются с концерта. В дом врывается вор Шарвилака и крадет ларец. Чару, обнаружив кражу, чувствует себя опозоренным и посылает Васанта-сене свою последнюю нитку жемчуга взамен.

В IV акте Шарвилака предлагает украденную шкатулку служанке Васанта-сены в качестве взятки за ее любовь. Увидев, что это ларец ее госпожи, она ругает Шарвилаку как вора. Он отвечает ей с шопенгауэровской язвительностью:

Женщина за деньги будет улыбаться или плакать

По твоей воле; она делает мужчину

Доверяет ей, но доверяет не себе, а ему.

Женщины непостоянны, как волны.

Океан, их привязанность так же бегла, как и

Как полоска заката на облаке.

Они с нетерпением цепляются за человека.

Кто приносит им богатство, которое они выжимают, как сок.

Из сочного растения, а затем они покидают его.

Служанка опровергает его, прощая его, а Васанта-сена разрешает им пожениться.

В начале V акта Васанта-сена приходит в дом Чару, чтобы вернуть ему драгоценности и ее шкатулку. Пока она там находится, разражается буря, которую она описывает на превосходном санскрите.* Буря услужливо усиливает свой гнев и вынуждает ее, во многом по ее воле, провести ночь под крышей Чару.

В VI акте Васанта покидает дом Чару на следующее утро. По ошибке она садится не в карету, которую он для нее вызвал, а в ту, что принадлежит злодею Самстханаке. Акт VII посвящен второстепенному сюжету, не имеющему отношения к теме. В VIII акте Васанта оказывается не в своем дворце, как она ожидала, а в доме, почти в объятиях своего врага. Когда она снова отвергает его любовь, он душит ее и хоронит. Затем он обращается в суд и выдвигает против Чару обвинение в убийстве Васанты из-за ее драгоценностей.

В IX акте описывается судебный процесс, в ходе которого Майтрейя невольно предает своего господина, позволив драгоценностям Васанты выпасть из своего кармана. Чару приговаривают к смерти. В X акте Чару видят на пути к казни. Его ребенок умоляет палачей разрешить ему занять его место, но те отказываются. В последний момент появляется сама Васанта. Шарвилака видел, как Самстханака хоронил ее; он вовремя эксгумировал ее и оживил. Теперь, пока Васанта спасает Чару, Шарвилака обвиняет брата царя в убийстве. Но Чару отказывается поддержать обвинение, Самстханака освобождается, и все счастливы.50

Поскольку на Востоке, где почти вся работа выполняется человеческими руками, времени больше, чем на Западе, где так много трудосберегающих приспособлений, индуистские пьесы вдвое длиннее европейских драм наших дней. Актов в них от пяти до десяти, и каждый акт ненавязчиво делится на сцены выходом одного персонажа и входом другого. Здесь нет единства времени и места, нет границ для воображения. Декорации скудны, но костюмы красочны. Иногда пьесу оживляют живые животные,51 и на мгновение искупают искусственное естественным. Представление начинается с пролога, в котором актер или распорядитель рассказывает о пьесе; Гете, по-видимому, позаимствовал у Калидасы идею пролога к «Фаусту». Пролог завершается введением первого персонажа, который вступает в центр событий. Совпадения бесчисленны, а сверхъестественные влияния часто определяют ход событий. Без любовной истории не обойтись, как и без шута. В индийском театре нет трагедии; счастливый конец неизбежен; верная любовь всегда должна торжествовать, добродетель всегда должна быть вознаграждена, хотя бы для того, чтобы уравновесить реальность. Философские рассуждения, которые так часто проникают в индуистскую поэзию, исключены из индуистской драмы; драма, как и жизнь, должна учить только действием, никогда — словами.* Лирическая поэзия чередуется с прозой в зависимости от достоинства темы, характера и действия. На санскрите в пьесе говорят представители высших каст, на пракрите — женщины и низшие касты. Описательные пассажи превосходны, прорисовка персонажей слаба. Актеры, среди которых есть и женщины, делают свою работу хорошо, без западной торопливости и без дальневосточной суетливости. Пьеса заканчивается эпилогом, в котором любимого бога автора или местности просят принести Индии процветание.

С тех пор как сэр Уильям Джонс перевел ее и Гете воспел ее, самой знаменитой индуистской драмой стала «Шакунтала» Калидасы. Тем не менее, мы знаем Калидасу только по трем пьесам и по легендам, которые благочестивая память навесила на его имя. По-видимому, он был одним из «девяти драгоценных камней» — поэтов, художников и философов, — которых лелеял царь Викрамадитья (380–413 гг. н. э.) в столице Гуптов Уджджайне.

Пьеса «Шакунтала» состоит из семи актов, написана частично в прозе, частично в ярких стихах. После пролога, в котором руководитель приглашает зрителей задуматься о красотах природы, пьеса открывается лесной поляной, на которой живет отшельник со своей приемной дочерью Шакунталой. Покой сцены нарушает шум колесницы; появляется ее владелец, царь Душьянта, и с литературной быстротой влюбляется в Шакунталу. В первом акте он женится на ней, но его внезапно вызывают в столицу; он покидает ее с обычными обещаниями вернуться при первой же возможности. Аскет говорит скорбящей девушке, что король будет помнить ее до тех пор, пока она хранит кольцо, подаренное Душьянтой; но она теряет кольцо во время купания. Собираясь стать матерью, она отправляется ко двору, но обнаруживает, что царь забыл ее, как и подобает мужчинам, к которым женщины были щедры. Она пытается освежить его память.

Шакунтала. Разве ты не помнишь, как в жасминовой беседке,

Однажды, как ты вылила дождевую воду.

Что лотос собрал в свою чашу

В дупло вашей руки?

Кинг. Рассказывайте,

Я слушаю.

Шакунтала. Только что мой приемный ребенок,

Маленький олененок подбежал с длинными, мягкими глазами,

А вы, прежде чем утолить свою жажду, дали

К маленькому существу, говоря: «Выпей сначала ты,

Нежный олененок!» Но она не хотела вырываться из чужих рук.

И все же, сразу после этого, когда

Я набрал в руку воды, она выпила,

Абсолютное доверие. Затем, с улыбкой,

Вы сказали: «Каждое существо верит в свой род.

Вы оба — дети одного и того же дикого дерева, и каждый из вас

Доверяет другому, зная, где находится его доверие».

Король. Милая, справедливая и лживая! Такие женщины соблазняют глупцов.

Женский дар хитрости может быть отмечен

У существ всех видов; больше всего у женщин.

Кукушка оставляет свои яйца, чтобы из них вылупились кукушата,

Затем улетает, окрыленный и торжествующий.53

Шакунтала, отвергнутая и подавленная, чудесным образом поднимается в воздух и уносится в другой лес, где рождает ребенка — великого Бхарату, чье потомство должно сражаться во всех битвах «Махабхараты». Тем временем рыбак нашел кольцо и, увидев на нем царскую печать, принес его Душьянте. Его память о Шакунтале восстанавливается, и он ищет ее повсюду. Путешествуя на своем аэроплане над Гималаями, он по воле драматического провидения приземляется в том самом скиту, где тоскует Шакунтала. Он видит мальчика Бхарату, играющего перед домиком, и завидует его родителям:

«Ах, счастливый отец, счастливая мать, кто,

Несут своего маленького сына, испачканного пылью.

Стертая с его тела, она прижимается к нему с нежной верой.

На их колени, в убежище, которого он так жаждет…

Белые бутоны его зубов видны

Когда он расплывается в беспричинной улыбке,

И он пробует сладкие бессловесные звуки…

Растапливает сердце сильнее любых слов».54

Появляется Шакунтала, король просит у нее прощения, получает его и делает своей королевой. Пьеса заканчивается странным, но типичным обращением:

«Пусть короли правят только ради блага своих подданных!

Пусть божественная Сарасвати, источник

Богиня речи и драматического искусства,

Будь всегда в почете у великих и мудрых!

И пусть пурпурный, самосуществующий бог,

Чья жизненная энергия пронизывает все пространство,

От будущих перевоплощений спаси мою душу!»55

После Калидасы драма не пришла в упадок, но и не породила вновь Шакунталу или Глиняную тележку. Царь Харша, если верить, возможно, вдохновенной традиции, написал три пьесы, которые продержались на сцене несколько столетий. Через сто лет после него Бхавабхути, брахман из Берара, написал три романтические драмы, которые в истории индийской сцены занимают второе место после драмы Калидасы. Однако его стиль был настолько сложным и непонятным, что ему пришлось довольствоваться узкой аудиторией — и он, конечно, протестовал против этого. «Как мало они знают, — писал он, — кто говорит о нас с осуждением. Это развлечение не для них. Возможно, существует или будет существовать кто-то, схожий со мной по вкусам; ведь время безгранично, а мир широк».56

Мы не можем поставить драматическую литературу Индии в один ряд с греческой или елизаветинской Англией, но она выгодно отличается от театра Китая или Японии. Не стоит искать в Индии и той утонченности, которая отличает современную сцену; это скорее случайность времени, чем вечная истина, и она может исчезнуть — даже превратиться в свою противоположность. Сверхъестественные силы индийской драмы так же чужды нашему вкусу, как deus ex machina просвещенного Еврипида; но и это — мода истории. Слабые стороны индусской драмы (если иностранец может их диффузно перечислить) — это искусственная дикция, обезображенная аллитерациями и словесными замашками, монохроматическая характеристика, в которой каждый человек — либо полностью хороший, либо полностью плохой, невероятные сюжеты, основанные на невероятных совпадениях, и избыток описания и рассуждений над действием, которое, почти по определению, является специфическим средством, с помощью которого драма передает значение. Ее достоинства — творческая фантазия, нежные чувства, чувствительная поэзия, сочувственное восприятие красоты и ужаса природы. О национальных типах искусства спорить не приходится, мы можем судить о них только с провинциальной точки зрения, и то в основном через призму перевода. Достаточно того, что Гете, способнейший из всех европейцев преодолевать провинциальные и национальные барьеры, нашел чтение «Шакунталы» среди глубоких переживаний своей жизни и с благодарностью писал о ней:

Ты хотел бы увидеть цветение молодого года и плоды его увядания,

И все то, что очаровывает, завораживает, пиршествует, питает душу;

Не хочешь ли ты объединить Землю и Небо в одном имени?

Я нарекаю тебя, о Шакунтала! и все сразу же было сказано.57

V. ПРОЗА И ПОЭЗИЯ

Их единство в Индии — Басни — История — Рассказы — Малые поэты — Подъем вернакулярной литературы — Чанди Дас — Тулси Дас — Поэты юга — Кабир

Проза — в значительной степени недавнее явление в индийской литературе, и ее можно назвать экзотической порчей в результате контакта с европейцами. Для поэтической души индуса все, о чем стоило писать, имело поэтическое содержание и требовало поэтической формы. Поскольку он считал, что литература должна читаться вслух, и знал, что его произведения будут распространяться и жить, если вообще будут распространяться, устным, а не письменным путем, он решил придать своим сочинениям метрическую или афористическую форму, которая бы поддавалась декламации и запоминанию. Поэтому почти вся литература Индии — стихотворная: научные, медицинские, юридические и художественные трактаты чаще всего излагаются метром, рифмой или тем и другим; даже грамматики и словари превратились в поэзию. Басни и истории, которые на Западе довольствуются прозой, в Индии обрели мелодичную поэтическую форму.

Индуистская литература особенно богата баснями; действительно, Индия, вероятно, ответственна за большинство басен, которые, как международная валюта, перешли через границы мира.* Буддизм лучше всего процветал в те времена, когда в народе были популярны легенды Джатаки о рождении и юности Будды. Самая известная книга Индии — «Панчатантра», или «Пять глав» (ок. 500 г. н. э.); она является источником многих басен, порадовавших Европу и Азию. Хитопадеша, или «Добрые советы», представляет собой подборку и адаптацию сказок из Панчатантры. Обе эти истории, как ни странно, индусы относят к рубрике «Нити-шастра» — то есть наставления по политике или морали; каждая сказка рассказывается с целью указать на мораль, принцип поведения или управления; обычно эти истории претендуют на то, что были придуманы каким-нибудь мудрым брахманом для наставления царских сыновей. Часто они обращают самых низких животных к использованию самой тонкой философии. Басня об обезьяне, которая пыталась согреться светом светлячка и убила птицу, указавшую ей на ее ошибку, является замечательно точной иллюстрацией судьбы, которая ожидает ученого, разоблачающего популярное заблуждение.†

Историческая литература не смогла подняться выше уровня голых хроник или роскошных романсов. Возможно, из-за презрения к событиям майя в пространстве и времени, возможно, из-за предпочтения устных традиций письменным, индусы не создали исторических трудов, которые могли бы сравниться с Геродотом или Фукидидом, Плутархом или Тацитом, Гиббоном или Вольтером. Детали места и даты были настолько скудны, даже в случае с известными людьми, что индусские ученые приписывали своему величайшему поэту Калидасе даты, охватывающие более тысячелетия.59 Живя до наших дней в почти неизменном мире обычаев, нравов и верований, индус почти не мечтал о прогрессе и никогда не беспокоился о древностях. Он довольствовался тем, что принимал эпосы как подлинную историю, а легенды использовал в качестве биографии. Когда Ашвагхоша написал свою жизнь Будды («Будда-чарита»), это была скорее легенда, чем история; а когда пятьсот лет спустя Бана написал свою «Харша-чариту», это снова была идеализация, а не достоверный портрет великого царя. Родные хроники Раджпутаны выглядят как упражнения в патриотизме. Только один индусский писатель, кажется, понял функцию историка. Калхана, автор «Раджатарангини», или «Потока царей», выразился следующим образом: «Лишь тот благородный поэт заслуживает похвалы, чье слово, подобно приговору судьи, сохраняет свободу от любви или ненависти при записи прошлого». Винтерниц называет его «единственным великим историком, которого создала Индия».60

Мусульмане более остро воспринимали историю и оставили несколько замечательных прозаических записей о своих деяниях в Индии. Мы уже упоминали об этнографическом исследовании Индии Альберуни и «Мемуарах» Бабура. Современником Акбара был превосходный историк Мухаммад Казим Фиришта, чья «История Индии» является нашим самым надежным путеводителем по событиям мусульманского периода. Менее беспристрастным был премьер-министр или главный политический фактотум Акбара, Абу-1 Фазл, который записал для потомков административные методы своего господина в «Айн-и Акбари», или «Институтах Акбара», и с простительной любовью рассказал о жизни своего господина в «Акбар Наме». Император ответил ему взаимностью, а когда пришло известие о том, что Джехангир убил визиря, Акбар разразился страстным горем и воскликнул: «Если бы Салим (Джехангир) хотел быть императором, он мог бы убить меня и пощадить Абу-1 Фазла».61

Между баснями и историей находятся огромные собрания поэтических сказаний, собранных трудолюбивыми поэтами для услады романтической индийской души. Еще в первом веке нашей эры некто Гунадхья написал «Брихаткатху», или «Великий роман», в сто тысяч куплетов, а тысячу лет спустя Сомадева сочинил «Катхасаритсагару», или «Океан рек истории», длиной в 21 500 куплетов. В том же одиннадцатом веке ловкий сказочник неопределенного происхождения создал основу для своей «Веталапанчавимчатики» («Двадцать пять историй о вампире»), представив царя Викрамадитью ежегодно получающим от аскета плод, содержащий драгоценный камень. Царь спрашивает, как он может доказать свою благодарность; его просят принести йогу труп человека, висящего на виселице, но предупреждают, чтобы он не говорил, если труп обратится к нему. В труп вселяется вампир, который, пока король спотыкается, увлекает его рассказом; в конце рассказа вампир задает вопрос, на который король, забыв о своих инструкциях, отвечает. Двадцать пять раз король пытается донести труп до аскета и сохранить покой; двадцать четыре раза он настолько поглощен рассказом, что вампир говорит ему, что отвечает на вопрос, заданный ему в конце.62 Это был отличный эшафот, на который можно было повесить десяток историй.

Тем временем не было недостатка в поэтах, пишущих то, что мы называем поэзией. Абу-1 Фазл описывает «тысячи поэтов» при дворе Акбара; сотни были в небольших столицах, и, несомненно, десятки в каждом доме.* Одним из самых ранних и великих был Бхартрихари, монах, грамматик и любовник, который, прежде чем уйти в объятия религии, обучал свою душу любовным утехам. Он оставил нам запись о них в своем «Веке любви» — хайнеловской последовательности из ста стихотворений. «Раньше, — пишет он одной из своих возлюбленных, — мы вдвоем считали, что ты — это я, а я — это ты; как же теперь получается, что ты — это ты, а я — это я?» Он не заботился о рецензентах и говорил им: «Легко угодить невежде, еще легче — знатоку; но не сам Творец может угодить человеку, обладающему лишь крупицей знаний».63 В «Гита-Говинде» Джаядевы, или «Песне божественного пастуха», амурные чувства индуса переходят в религию и воспевают чувственную любовь Радхи и Кришны. Это поэма полновесной страсти, но Индия благоговейно трактует ее как мистическое и символическое изображение тоски души по Богу — толкование, которое было бы понятно тем неподвижным прорицателям, которые сочинили столь благочестивые заголовки для Песни Песней.

В одиннадцатом веке народные языки стали вытеснять классический мертвый язык в качестве средства литературного выражения, как это было сделано в Европе столетием позже. Первым крупным поэтом, использовавшим живую речь народа, был Чанд Бардай, написавший на хинди огромную историческую поэму из шестидесяти канто, и прервать работу его убедил только зов смерти. Сур Дас, слепой поэт из Агры, написал 60 000 стихов о жизни и приключениях Кришны; нам рассказывают, что ему помогал сам бог, который стал его помощником и писал быстрее, чем поэт мог диктовать.64 Тем временем бедный священник Чанди Дас шокировал Бенгалию, сочиняя дантовские песни крестьянке Беатриче, идеализируя ее с романтической страстью, возвышая ее как символ божественности и превращая свою любовь в аллегорию своего стремления к поглощению Богом; в то же время он открыл использование бенгальского как литературного языка. «Я укрылся у твоих ног, моя возлюбленная. Когда я не вижу тебя, мой разум не имеет покоя… Я не могу забыть твою милость и твое очарование, и все же в моем сердце нет желания». Отлученный от церкви своими брахманами на том основании, что он скандалит в обществе, он согласился отречься от своей любви, Рами, во время публичной церемонии отречения; но когда во время этого ритуала он увидел Рами в толпе, он отказался от своего отречения и, подойдя к ней, склонился перед ней с руками, соединенными в знак обожания.64a

Высший поэт литературы хинди — Тулси Дас, почти современник Шекспира. Родители выдали его за то, что он родился под несчастливой звездой. Его усыновил лесной мистик, который обучил его легендарным преданиям о Раме. Он женился, но когда его сын умер, Тулси Дас удалился в лес, чтобы вести жизнь покаяния и медитации. Там, в Бенаресе, он написал свой религиозный эпос «Рамачарита-манаса», или «Озеро деяний Рамы», в котором вновь рассказал историю Рамы и предложил его Индии в качестве верховного и единственного бога. «Есть один Бог, — говорит Тулси Дас, — это Рама, создатель неба и земли и искупитель человечества. Ради своих верных людей сам бог, Господь Рама, воплотился как царь и для нашего освящения прожил жизнь обычного человека».65 Лишь немногие европейцы смогли прочитать это произведение в ставшем архаичным оригинале на хинди; один из них считает, что оно утвердило Тулси Даса как «самую важную фигуру во всей индийской литературе».66 Для коренных жителей Индостана поэма представляет собой популярную Библию по теологии и этике. «Я считаю «Рамаяну» Тулси Даса, — говорит Ганди, — величайшей книгой во всей религиозной литературе».67

Тем временем в Декане также рождалась поэзия. Тукарам сочинил на языке махратхи 4600 религиозных песен, которые сегодня так же актуальны в Индии, как псалмы Давида в иудаизме или христианстве. После смерти первой жены он женился на землеройке и стал философом. «Завоевать спасение несложно, — писал он, — ибо его можно легко найти в свертке на спине».68 Уже во втором веке нашей эры Мадура стала столицей тамильской письменности; там под покровительством королей Пандья был создан Сангам, или суд поэтов и критиков, который, подобно Французской академии, регулировал развитие языка, присваивал титулы и давал премии.69 Тируваллавар, отверженный ткач, написал на самом трудном из тамильских языков религиозно-философский труд — Куррал, в котором излагались нравственные и политические идеалы. Традиция уверяет, что когда члены Сангама, все брахманы, увидели успех поэзии этого парии, они утопили себя до единого человека;70 Но в это не верит ни одна академия.

Мы оставили напоследок, хотя и не на своем хронологическом месте, величайшего лирического поэта средневековой Индии. Кабир, простой ткач из Бенареса, готовился к своей задаче объединить ислам и индуизм, имея, как нам говорят, магометанина в качестве отца и девственницу-брахманку в качестве матери.71 Увлеченный проповедником Раманандой, он стал почитателем Рамы, расширил его (как это сделал бы и Тулси Дас) до вселенского божества и начал писать стихи на хинди редкой красоты, чтобы объяснить вероучение, в котором не должно быть ни храмов, ни мечетей, ни идолов, ни каст, ни обрезания, а только один бог.* «Кабир, — говорит он, дитя Рамы и Аллаха, и принимает всех Учителей и Фирсов. О Боже, будь то Аллах или Рама, я живу именем Твоим. Безжизненны все изображения богов; они не могут говорить; я знаю это, ибо я взывал к ним вслух. Что толку омывать уста, пересчитывать четки, купаться в святых потоках и кланяться в храмах, если в то время, как вы бормочете молитвы или совершаете паломничество, в ваших сердцах царит лукавство?72

Брахманы были потрясены и, чтобы опровергнуть его, послали куртизанку, чтобы соблазнить его; но он обратил ее в свою веру. Это было легко, ведь у него не было догм, а только глубокое религиозное чувство.

Мир бесконечен, о мой брат,

И есть безымянное Существо, о котором ничего нельзя сказать;

Только он знает, кто достиг этого края.

Он не похож на все то, что слышится или говорится.

Ни формы, ни тела, ни длины, ни ширины там не видно;

Как я могу сказать вам, что это такое?

Кабир говорит: «Его нельзя передать словами, его нельзя написать на бумаге;

Он подобен немому, вкусившему сладость, — как это объяснить?73

Он принял теорию реинкарнации, которая витала в воздухе вокруг него, и молился, как индус, об освобождении от цепи перерождений и искуплений. Но его этика была самой простой в мире: живи справедливо и ищи счастье в локте.

Я смеюсь, когда слышу, что рыба в воде хочет пить;

Ты не видишь, что Настоящее находится в твоем доме, и бездумно бродишь из леса в лес!

Вот истина! Куда бы вы ни отправились, в Бенарес или в Матхуру, если вы не найдете свою душу, мир для вас нереален.

К какому берегу ты переправишься, о сердце мое? Нет путника перед тобой, нет дороги.

Там нет ни тела, ни разума; и где то место, которое утолит жажду души? В пустоте вы не найдете ничего.

Будь силен и войди в тело свое, ибо там твердая опора твоя. Подумай об этом хорошенько, о сердце мое! Не уходи в другие места.

Кабир сказал: Отбросьте все фантазии и твердо стойте в том, что вы есть.74

После его смерти, гласит легенда, индусы и магометане боролись за его тело и спорили, следует ли его похоронить или сжечь. Но пока они спорили, кто-то приподнял ткань, покрывавшую труп, и взору предстала лишь масса цветов. Индусы сожгли часть цветов в Бенаресе, а мусульмане похоронили остальные.75 После его смерти его песни передавались из уст в уста в народе; Нанак Сикх вдохновился ими и основал свою крепкую секту; другие сделали из бедного ткача божество.76 Сегодня две небольшие секты, ревностно обособленные друг от друга, следуют учению и поклоняются имени этого поэта, пытавшегося объединить мусульман и индусов. Одна секта — индуистская, другая — мусульманская.

ГЛАВА XXI. Индийское искусство

I. МИНОРНЫЕ ИСКУССТВА

Великая эпоха индийского искусства — его уникальность — его связь с промышленностью — керамика — металл — дерево — ивовые изделия — ювелирные изделия — текстиль

Перед индийским искусством, как и перед каждым этапом индийской цивилизации, мы смиренно удивляемся его возрасту и преемственности. Руины Мохенджо-Даро не все утилитарны: среди них есть известняковые бородатые мужчины (очень похожие на шумеров), терракотовые фигурки женщин и животных, бусы и другие украшения из сердолика, а также ювелирные изделия из тонко отполированного золота.1 Одна печать2 изображает в барельефе быка, нарисованного так энергично и четко, что наблюдатель почти приходит к выводу, что искусство не прогрессирует, а лишь меняет свои формы.

С тех пор и по сей день, на протяжении пяти тысяч лет, Индия создавала свой особый тип красоты в сотне искусств. Эта летопись прервана и неполна не потому, что Индия когда-либо отдыхала, а потому, что войны и идолоразрушительные экстазы мусульман уничтожили бесчисленные шедевры строительства и скульптуры, а бедность пренебрегла сохранением других. Нам будет трудно наслаждаться этим искусством с первого взгляда; его музыка покажется странной, живопись — непонятной, архитектура — запутанной, скульптура — гротескной. На каждом шагу нам придется напоминать себе, что наши вкусы — это ошибочный продукт наших местных и ограниченных традиций и окружения; и что мы поступаем несправедливо, когда судим о них или об их искусстве по стандартам и целям, естественным для нашей жизни и чуждым для их собственной.

В Индии еще не отделили художника от ремесленника, сделав искусство искусственным, а работу — каторгой; как в наше Средневековье, так и в Индии, погибшей в Плассее, каждый зрелый работник был ремесленником, придавая форму и индивидуальность продукту своего мастерства и вкуса. Даже сегодня, когда фабрики заменили ремесла, а ремесленники превратились в «руки», в лавках и магазинах каждого индусского города можно увидеть сидящих на корточках ремесленников, которые бьют по металлу, отливают украшения, рисуют узоры, ткут тонкие шали и вышивки или занимаются резьбой по слоновой кости и дереву. Вероятно, ни один другой известный нам народ никогда не отличался таким богатым разнообразием искусств.3

Как ни странно, но гончарное дело в Индии не смогло превратиться из индустрии в искусство: кастовые правила накладывали столько ограничений на повторное использование одной и той же посуды* что не было стимула украшать красотой хрупкую и преходящую глиняную посуду, которая так быстро сходила с рук гончара.4 Если сосуд был изготовлен из какого-либо драгоценного металла, то художественное мастерство могло расходоваться на него без излишеств; свидетельство тому — серебряная ваза из Танджора в Институте Виктории в Мадрасе или золотое блюдо из бетеля в Канди.5 Из латуни выбивали бесконечное множество ламп, чаш и сосудов; черный сплав цинка (бидри) часто использовался для изготовления коробок, тазов и подносов; один металл инкрустировался или накладывался на другой, инкрустировался серебром или золотом.6 По дереву вырезали множество форм растений и животных. Из слоновой кости вырезали все — от божеств до игральных костей; ею инкрустировали двери и другие предметы из дерева; из нее делали изящные сосуды для косметики и духов. Ювелирные изделия были в изобилии, их носили богатые и бедные как украшение или клад; Джайпур преуспел в обжиге эмалевых цветов на золотом фоне; застежки, бусы, подвески, ножи и гребни были вылеплены в изысканных формах, с цветочными, животными или теологическими узорами; одна подвеска Брахмана вмещает в своем крошечном пространстве полсотни богов.7 Текстиль ткали с небывалым мастерством; со времен Сезара и до наших дней ткани Индии ценились во всем мире,† Иногда, по самым тонким и кропотливым, заранее рассчитанным меркам, каждая нить основы и шерсти окрашивалась перед тем, как ее помещали на ткацкий станок; рисунок появлялся по мере ткачества и был идентичен с обеих сторон.9 От домотканого хаддара до сложной парчи, пылающей золотом, от живописных пижам‡ до невидимо сшитых шалей Кашмира,§ каждая одежда, сотканная в Индии, обладает красотой, присущей только очень древнему, а теперь почти инстинктивному искусству.

II. МУЗЫКА

Концерт в Индии — Музыка и танец — Музыканты — Масштабы и формы — Темы — Музыка и философия

Американский путешественник, которому позволили вторгнуться на концерт в Мадрасе, обнаружил аудиторию из примерно двухсот индусов, по-видимому, все брахманы, сидящих на скамьях, на ковровом полу и внимательно слушающих небольшой ансамбль, рядом с которым наши оркестровые толпы казались бы созданными для того, чтобы быть услышанными на Луне. Инструменты были незнакомы гостю, и на его провинциальный взгляд они выглядели как странные и ненормальные продукты какого-то запущенного сада. Здесь были барабаны разных форм и размеров, витиеватые флейты и змеевидные рожки, а также разнообразные струнные инструменты. Большинство из них были выполнены с тончайшей искусностью, а некоторые были усыпаны драгоценными камнями. Один барабан, мриданга, по форме напоминал небольшой бочонок; оба его конца были обтянуты пергаментом, наклон которого менялся путем натягивания или ослабления его маленькими кожаными ремешками; один пергаментный наконечник был обработан марганцевой пылью, вареным рисом и соком тамаринда, чтобы вызвать у него особый тон. Барабанщик использовал только свои руки — иногда ладонь, иногда пальцы, иногда самые кончики пальцев. У другого игрока была тамбура, или лютня, четыре длинные струны которой звучали непрерывно, служа глубоким и тихим фоном для мелодии. Один из инструментов, вина, был особенно чувствительным и красноречивым; его струны, натянутые на тонкую металлическую пластину от покрытого пергаментом деревянного барабана на одном конце до гулкой полой тыквы на другом, вибрировали с помощью плектра, а левая рука игрока вычерчивала мелодию, ловко перебирая пальцами со струны на струну. Посетитель смиренно слушал и ничего не понимал.

История музыки в Индии насчитывает не менее трех тысяч лет. Ведические гимны, как и вся индуистская поэзия, были написаны для того, чтобы их пели; поэзия и песня, музыка и танец стали одним искусством в древнем ритуале. Индуистский танец, который для западного глаза кажется таким же сладострастным и непристойным, как западные танцы для индусов, на протяжении большей части индийской истории был формой религиозного поклонения, демонстрацией красоты движения и ритма в честь и назидание богам; только в новейшие времена девадаси в большом количестве выходят из храмов, чтобы развлекать светских и профанов. Для индуса эти танцы были не просто демонстрацией плоти; в одном из аспектов они были имитацией ритмов и процессов Вселенной. Сам Шива был богом танца, и танец Шивы символизировал само движение мира.*

Музыканты, певцы и танцоры, как и все артисты в Индии, принадлежали к самым низким кастам. Брахман мог петь наедине с собой, аккомпанировать себе на вине или другом струнном инструменте; он мог учить других играть, петь или танцевать; но ему и в голову не приходило играть по найму или подносить инструмент ко рту. Публичные концерты до недавнего времени были большой редкостью в Индии; светская музыка была либо спонтанным пением или грохотом народа, либо исполнялась, как камерная музыка в Европе, перед небольшими собраниями в аристократических домах. Акбар, сам искушенный в музыке, держал при дворе много музыкантов; один из его певцов, Тансен, стал популярным и богатым и умер от пьянства в возрасте тридцати четырех лет.11 Любителей не было, были только профессионалы; музыке не обучали как общественному достижению, а детей не били в Бетховена. Задача публики заключалась не в том, чтобы плохо играть, а в том, чтобы хорошо слушать.12

Ведь слушать музыку в Индии — это целое искусство, требующее долгой тренировки слуха и души. Слова могут быть не более понятны западному человеку, чем слова опер, которыми он считает своим долгом наслаждаться; они, как и везде, касаются двух тем — религии и любви; но в индуистской музыке слова не имеют большого значения, и певец, как и в нашей самой передовой литературе, часто заменяет их бессмысленными слогами. Музыка написана в более тонкой и мельчайшей гамме, чем наша. К нашей шкале из двенадцати тонов добавляется десять «микротонов», в результате чего шкала состоит из двадцати двух четвертных тонов. Индуистская музыка может быть записана нотацией, состоящей из санскритских букв; обычно она не записывается и не читается, а передается «на слух» из поколения в поколение или от композитора к ученику. Она не делится на такты, а скользит в непрерывном легато, что расстраивает слушателя, привыкшего к регулярным акцентам или ударам. В ней нет аккордов, и она не занимается гармонией; она ограничивается мелодией, возможно, с фоном из полутонов; в этом смысле она гораздо проще и примитивнее, чем европейская музыка, в то время как она более сложна в масштабе и ритме. Мелодии одновременно ограничены и безграничны: все они должны исходить из того или иного из тридцати шести традиционных ладов или воздухов, но они могут сплетаться с этими темами в бесконечную и бесшовную паутину вариаций. Каждая из этих тем, или раг * состоит из пяти, шести или семи нот, к одной из которых музыкант постоянно возвращается. Каждая рага называется по настроению, которое она хочет передать — «Рассвет», «Весна», «Вечерняя красота», «Опьянение» и т. д. — и ассоциируется с определенным временем суток или года. Индуистская легенда приписывает этим рагам оккультную силу; так, рассказывают, что бенгальская танцовщица положила конец засухе, спев в качестве своеобразной «прелюдии к каплям дождя» рагу Megh mallar, или тему дождя.13 Древность раги придала ей священный характер; тот, кто играет на ней, должен неукоснительно соблюдать ее, как формы, заложенные самим Шивой. Один игрок, Нарада, небрежно исполнявший их, был отправлен Вишну в ад, где ему показали мужчин и женщин, плачущих над своими сломанными конечностями; это, сказал бог, были раги и рагини, искаженные и разорванные неосторожной игрой Нарады. Видя это, Нарада, как нам говорят, стал смиренно стремиться к большему совершенству в своем искусстве.14

Индийский исполнитель не испытывает серьезных затруднений из-за обязанности сохранять верность раге, которую он выбрал для своей программы, так же как западный композитор сонаты или симфонии испытывает затруднения, придерживаясь своей темы; в любом случае то, что теряется в свободе, приобретается в доступе к связности структуры и симметрии формы. Индусский музыкант подобен индусскому философу; он начинает с конечного и «отправляет свою душу в бесконечное»; он вышивает на своей теме, пока через волнистый поток ритма и повторений, даже через гипнотизирующую монотонность нот, он не создаст своего рода музыкальную Йогу, забвение воли и индивидуальности, материи, пространства и времени; Душа возносится в почти мистическое единение с чем-то «глубоко слитым», неким глубоким, огромным и тихим Существом, некой первозданной и всепроникающей реальностью, которая улыбается всем стремящимся волям, всем изменениям и смерти.

Возможно, нам никогда не будет интересна индусская музыка, и мы никогда не поймем ее, пока не откажемся от стремления к бытию, от прогресса — к постоянству, от желания — к принятию, от движения — к покою. Возможно, это произойдет, когда Европа снова станет подвластной, а Азия — господином. Но тогда Азия устанет от бытия, постоянства, принятия и покоя.

III. ПОКРАСКА

Доисторические — Фрески Аджанты — Раджпутские миниатюры — Могольская школа — Художники — Теоретики

Провинциал — это человек, который судит о мире с точки зрения своего прихода и считает все незнакомое варварским. Об императоре Джехангире — человеке со вкусом и образованностью в искусстве — рассказывают, что, когда ему показали европейскую картину, он сразу же отверг ее; «будучи в ойле, она ему не понравилась».15 Приятно осознавать, что даже император может быть провинциалом, и что Джехангиру было так же трудно наслаждаться европейской масляной живописью, как нам — индийскими миниатюрами.

Из рисунков красным пигментом животных и охоты на носорога в доисторических пещерах Синганпура и Мирзапура ясно, что история индийской живописи насчитывает многие тысячи лет. Палитры с готовыми к использованию красками изобилуют среди остатков неолитической Индии.16 В истории искусства имеются большие пробелы, так как большая часть ранних работ была разрушена климатом, а большая часть оставшихся была уничтожена мусульманскими «разрушителями идолов» от Махмуда до Аурангзеба.17 В «Виная Питаке» (ок. 300 г. до н. э.) говорится о дворце царя Пасенады как о содержащем картинные галереи, а Фа-Хиен и Юань Чванг описывают многие здания, прославившиеся совершенством своих фресок;18 Но от этих сооружений не осталось и следа. На одной из древнейших фресок Тибета изображен художник, пишущий портрет Будды;19 Позднейший художник считал само собой разумеющимся, что во времена Будды живопись была общепринятым искусством.

Самой ранней датированной индийской живописью является группа буддийских фресок (около 100 г. до н. э.), найденных на стенах пещеры в Сиргуйе, в Центральных провинциях. С этого времени искусство фресковой живописи, то есть росписи по свежевыложенной штукатурке до ее высыхания, развивалось шаг за шагом, пока на стенах пещер в Аджанте не появились* оно достигло совершенства, не превзойденного даже Джотто и Леонардо. Эти храмы были вырублены в скалистом склоне горы в разные периоды с первого по седьмой век н. э. На долгие века они были потеряны для истории и человеческой памяти после упадка буддизма; джунгли разрослись вокруг них и почти похоронили их; летучие мыши, змеи и другие звери сделали там свой дом, и тысячи разновидностей птиц и насекомых загрязняли картины своими отходами. В 1819 году европейцы наткнулись на руины и были поражены, обнаружив на стенах фрески, которые сегодня причислены к шедеврам мирового искусства.20

Храмы называют пещерами, поскольку в большинстве случаев они вырублены в горах. Пещера № XVI, например, представляет собой выемку в шестьдесят пять футов в каждую сторону, поддерживаемую двадцатью колоннами; рядом с центральным залом находятся шестнадцать монашеских келий; веранда с портиком украшает переднюю часть, а святилище скрывается в задней части. Все стены покрыты фресками. В 1879 году шестнадцать из двадцати девяти храмов содержали росписи; к 1910 году фрески в десяти из этих шестнадцати были уничтожены воздействием, а в оставшихся шести — изуродованы неумелыми попытками реставрации.21 Когда-то эти фрески сияли красными, зелеными, синими и пурпурными пигментами; теперь от них не осталось ничего, кроме неярких тонов и почерневших поверхностей. Некоторые из росписей, потемневшие от времени и невежества, кажутся нам, не умеющим читать буддийские легенды буддийским сердцем, грубыми и гротескными; другие же одновременно мощны и изящны, являя собой откровение мастерства ремесленников, чьи имена погибли задолго до их работ.

Несмотря на эти разрушения, Пещера I по-прежнему богата шедеврами. Здесь, на одной из стен, изображен (вероятно) Бодхисаттва — буддийский святой, который имеет право на нирвану, но вместо этого выбирает многократные перерождения, чтобы служить людям. Никогда еще печаль понимания не была изображена так глубоко;22 Интересно, что прекраснее и глубже — эта картина или родственный ей этюд Леонардо, изображающий голову Христа.* На другой стене того же храма изображены Шива и его жена Парвати, одетые в драгоценности.23 Рядом — картина с четырьмя оленями, нежная, с буддийской симпатией к животным; а на потолке — рисунок, еще живой, с тонко нарисованными цветами и птицами.24 На стене пещеры XVII находится изящное изображение, ныне полуразрушенное, бога Вишну со свитой, спускающегося с небес, чтобы присутствовать при каком-то событии в жизни Будды;25 На другой стене — схематичный, но красочный портрет принцессы и ее служанок.26 Наряду с этими шеф-поварами много фресок явно плохой работы, описывающих юность, полет и искушение Будды.27

Но мы не можем судить об этих произведениях в их первоначальном виде по тому, что сохранилось от них сегодня; и, несомненно, существуют подсказки к их оценке, которые не открываются чужим душам. Однако даже обыватель может восхититься благородством сюжета, величественным размахом замысла, единством композиции, четкостью, простотой и решительностью линии, а также — среди многих деталей — поразительным совершенством этого бича всех художников — рук. Воображение может представить художника-священника† которые молились в этих кельях и, возможно, расписывали эти стены и потолки с любовью и благочестивым искусством, пока Европа лежала, погруженная в свою раннесредневековую тьму. Здесь, в Аджанте, религиозная преданность слила архитектуру, скульптуру и живопись в счастливое единство и создала один из величайших памятников индуистского искусства.

Когда их храмы были закрыты или разрушены гуннами и мусульманами, индусы обратили свое живописное мастерство к менее значительным формам. Среди раджпутов возникла школа художников, которые в тонких миниатюрах запечатлели эпизоды Махабхараты и Рамаяны, а также героические деяния вождей Раджпутаны; часто это были лишь наброски, но всегда они были полны жизни и совершенны по замыслу. В Музее изящных искусств в Бостоне есть очаровательный образец этого стиля, символизирующий одну из раг музыки с помощью грациозных женщин, величественной башни и падающего неба.29 Другой пример, хранящийся в Художественном институте Детройта, с уникальной деликатностью изображает сцену из Гиты-Говинды.30 Человеческие фигуры на этих и других индуистских картинах редко рисовались с моделей; художник представлял их в воображении и памяти. Обычно он писал блестящей темперой на бумаге; он использовал тонкие кисти из самых нежных волосков, которые он мог добыть у белки, верблюда, козы или мангуста;31 и добивался такой утонченности линий и декора, которая восхищает даже чужой и неопытный глаз.

Подобная работа проводилась и в других частях Индии, особенно в штате Кангра.32 Другая разновидность того же жанра развилась при Моголах в Дели. Возникнув на основе персидской каллиграфии и искусства иллюминирования манускриптов, этот стиль превратился в форму аристократического портрета, соответствующего по своей утонченности и эксклюзивности камерной музыке, процветавшей при дворе. Как и раджпутская школа, могольские художники стремились к тонкости линий, иногда используя кисть из одного волоска; они также соперничали друг с другом в искусном изображении руки. Но в их рисунках было больше цвета и меньше мистики; они редко касались религии и мифологии; они ограничивались землей и были настолько реалистичны, насколько позволяла осторожность. Их объектами были живые мужчины и женщины императорского положения и нрава, не отличавшиеся скромностью; один за другим эти сановники садились за их портреты, пока картинные галереи этого королевского дилетанта, Джехангира, не заполнились изображениями всех важных правителей и придворных со времен вступления на трон Акбара. Акбар был первым из своей династии, кто поощрял живопись; в конце его правления, если верить Абу-1 Фазлу, в Дели было сто мастеров и тысяча любителей.33 Разумное покровительство Джехангира развило искусство и расширило его область от портретов до изображения сцен охоты и других природных фонов для человеческой фигуры, которые по-прежнему доминировали в живописи; на одной миниатюре сам император изображен почти в когтях льва, который взобрался на крестец императорского слона и тянется к королевской плоти, а сопровождающий реалистично наступает ему на пятки.34 При Шахе Джехане искусство достигло своего расцвета и начало идти на спад; как и в случае с японскими гравюрами, возросшая популярность формы дала ей одновременно более широкую аудиторию и менее взыскательный вкус.35 Аурангзеб, восстановив строгое правило ислама против изображений, завершил упадок.

Благодаря разумной благосклонности могольских королей индийские художники наслаждались в Дели процветанием, которого они не знали на протяжении многих веков. Гильдия живописцев, сохранившаяся с буддийских времен, вновь обрела молодость, а некоторые ее члены вырвались из анонимности, которой забвение времени и индуистское пренебрежение к личности покрывают большую часть индийского искусства. Из семнадцати художников, считавшихся выдающимися в правление Акбара, тринадцать были индусами.36 Самым благосклонным из всех художников при дворе Великого Могола был Дасвант, чье скромное происхождение сына носильщика паланкина не вызвало предубеждения против него в глазах императора. Юноша был эксцентричен и настаивал на том, чтобы рисовать картины, где бы он ни был, и на любой поверхности, которая попадалась ему под руку. Акбар признал его гениальность и поручил обучать его своему собственному мастеру рисования. Со временем мальчик стал величайшим мастером своего века, но на пике славы он закололся насмерть.37

Там, где люди что-то делают, появляются другие люди, которые объясняют им, как все должно быть сделано. Индусы, чья философия не превозносила логику, любили ее не меньше и с удовольствием формулировали в самых строгих и рациональных правилах тонкие процедуры каждого искусства. Так, в начале нашей эры «Санданга», или «Шесть пределов индийской живописи», излагала, подобно более поздней и, возможно, подражательной китайской,* шесть канонов совершенства в живописном искусстве: (i) знание внешности; (2) правильное восприятие, мера и структура; (3) действие чувств на формы; (4) вливание грации, или художественное представление; (5) сходство; и (6) художественное использование кисти и красок. Позже появился сложный эстетический кодекс — «Шилпа-шастра», в котором были сформулированы правила и традиции каждого искусства на все времена. Художник, как нам говорят, должен быть сведущ в Ведах, «наслаждаться поклонением Богу, быть верным своей жене, избегать чужих женщин и благочестиво приобретать знания в различных науках».38

Нам поможет понять восточную живопись, если мы вспомним, во-первых, что она стремится изображать не вещи, а чувства, и не изображать, а предполагать; что она зависит не от цвета, а от линии; что она нацелена на создание эстетических и религиозных эмоций, а не на воспроизведение реальности; что ее интересует «душа» или «дух» людей и вещей, а не их материальные формы. Однако, как бы мы ни старались, мы вряд ли найдем в индийской живописи то техническое развитие, тот диапазон и глубину значения, которые характерны для изобразительного искусства Китая и Японии. Некоторые индусы объясняют это весьма причудливо: живопись пришла в упадок среди них, говорят они, потому что она была слишком легкой, недостаточно трудоемкой, чтобы принести ее в дар богам.39 Возможно, картины, такие смертельно хрупкие и преходящие, не вполне удовлетворяли тягу индуса к какому-то долговременному воплощению избранного им божества. Постепенно, по мере того как буддизм примирялся с образностью, а брахманические святилища росли и множились, живопись заменялась скульптурой, цвет и линия — прочным камнем.

IV. SCULPTURE

Примитив — Буддист — Гандхара — Гупта — «Колониальный» — Оценка

Мы не можем проследить историю индийской скульптуры от статуэток из Мохенджо-Даро до эпохи Ашоки, но можно предположить, что это скорее пробел в наших знаниях, чем в искусстве. Возможно, Индия, временно обедневшая в результате арийских вторжений, перешла от камня к дереву в своей скульптуре; или, возможно, арии были слишком увлечены войной, чтобы заботиться об искусстве. Древнейшие каменные фигуры, сохранившиеся в Индии, восходят только к Ашоке; но они демонстрируют столь высокоразвитое мастерство, что мы не можем сомневаться в том, что за этим искусством стояли многие века роста.40 Буддизм установил определенные препятствия как для живописи, так и для скульптуры в своем неприятии идолопоклонства и светских образов: Будда запретил «воображаемые рисунки, нарисованные в виде фигур мужчин и женщин»;41 и под этим почти Моисеевым запретом живописное и пластическое искусство страдало в Индии так же, как и в Иудее, и как должно было страдать в исламе. Постепенно этот пуританизм, по-видимому, ослабел, поскольку буддизм уступил своей строгости и все больше и больше принимал дравидийскую страсть к символу и мифу. Когда искусство резьбы появляется вновь (около 200 г. до н. э.), в каменных барельефах на «перилах», окружающих буддийские «ступы» или курганы в Бодх-Гайе и Бхархуте, оно выступает скорее как составная часть архитектурного проекта, чем как самостоятельное искусство; и до конца своей истории индийская скульптура оставалась по большей части аксессуаром архитектуры, предпочитая рельеф круглой резьбе.* В джайнских храмах в Матхуре и буддийских святилищах в Амаравати и Аджанте это искусство рельефа достигло высшей точки совершенства. Рельс в Амаравати, говорит один из авторитетных специалистов, «является самым сладострастным и самым нежным цветком индийской скульптуры».42

Тем временем в провинции Гандхара на северо-западе Индии под покровительством кушанских царей развивался другой тип скульптуры. Эта загадочная династия, внезапно пришедшая с севера — возможно, из эллинизированной Бактрии, — принесла с собой тенденцию к подражанию греческим формам. Буддизм Махаяны, захвативший совет Канишки, открыл путь, отменив запрет на изображения. Под руководством греческих наставников индуистская скульптура на время приобрела гладкий эллинистический облик; Будда был преобразован в подобие Аполлона и стал претендентом на Олимп; драпировки стали струиться по индуистским божествам и святым в стиле фронтонов Фидия, а благочестивые бодхисатвы терлись локтями с веселыми пьяницами Силенами.43 Идеализированные и почти женоподобные изображения Мастера и его учеников компенсировались ужасными примерами декадентского греческого реализма, такими как голодающий Будда из Лахора, в котором каждое ребро и сухожилие показано под женским лицом с женской прической и мужской бородой.44 Это греко-буддийское искусство произвело впечатление на Юань Чвана, и через него и более поздних паломников оно попало в Китай, Корею и Японию;45 Но оно не оказало большого влияния на скульптурные формы и методы самой Индии. Когда после нескольких веков процветания гандхарская школа канула в Лету, индийское искусство вновь ожило при индуистских правителях, подхватило традиции, оставленные местными художниками Бхархута, Амаравати и Матхуры, и не обратило особого внимания на греческую интермедию в Гандхаре.

Скульптура, как и почти все остальное в Индии, процветала при Гуптах. Буддизм уже забыл о своей враждебности к изображениям, а возрожденный брахманизм поощрял символизм и украшение религии любым искусством. В музее Матхуры хранится высоко отделанный каменный Будда с медитативными глазами, чувственными губами, слишком изящной формой и неуклюжими кубистическими ступнями. В музее Сарнатха находится другой каменный Будда, в сидячей позе, которой суждено было стать доминирующей в буддийской скульптуре; здесь прекрасно раскрыт эффект мирного созерцания и благочестивой доброты. В Карачи находится маленький бронзовый Брахма, скандально похожий на Вольтера.46

Повсюду в Индии за тысячелетие до прихода мусульман искусство скульптора, хотя и ограниченное, но вдохновленное подчинением архитектуре и религии, создавало шедевры. Красивая статуя Вишну из Султанпура,47 тонко высеченная статуя Падмапани,48 гигантский трехликий Шива (обычно называемый «Тримурти»), высеченный в глубоком рельефе в пещерах Элефанты,49 почти Праксительская каменная статуя, которой поклоняются в Ноккасе как богине Рукмини,50 грациозный танцующий Шива, или Натараджа, отлитый из бронзы чольскими мастерами-ремесленниками из Танджоре,51 прекрасный каменный олень из Мамаллапурама,52 и красавец Шива из Перура53- вот свидетельства распространения искусства резчика во всех провинциях Индии.

Те же мотивы и методы пересекли границы собственно Индии и породили шедевры от Туркестана и Камбоджи до Явы и Цейлона. Примером может служить каменная голова мальчика, выкопанная из песков Хотана экспедицией сэра Аурела Стейна;54 голова Будды из Сиама;55 египетская изящная «Харихара» из Камбоджи;56 великолепные бронзы Явы;57 гандхароподобная голова Шивы из Прамбанама;58 в высшей степени прекрасная женская фигура («Праджнапарамита»), хранящаяся в Лейденском музее; совершенный Бодхисаттва в Глиптотеке в Копенгагене;59 спокойный и могущественный Будда,60 и тонко высеченный Авалокитешвара («Господь, который с жалостью взирает на всех людей»),61 оба из великого яванского храма Боробудур; или массивный примитивный Будда,62 и прекрасный порог из «лунного камня»,63 из Анурадхапуры на Цейлоне. Этот скучный список произведений, которые, должно быть, стоили крови многих людей на протяжении многих веков, позволяет судить о влиянии индуистского гения на культурные колонии Индии.

Нам трудно полюбить эту скульптуру с первого взгляда; только глубокие и скромные умы могут оставить свое окружение позади себя, когда они путешествуют. Нужно быть индусом или гражданином тех стран, которые приняли культурное лидерство Индии, чтобы понять символизм этих статуй, сложные функции и сверхчеловеческие силы, обозначенные этими многочисленными руками и ногами, ужасный реализм этих причудливых фигур, выражающих индуистское ощущение сверхъестественных сил, иррационально созидательных, иррационально плодовитых и иррационально разрушительных. Нас шокирует, что в индуистских деревнях все худые, а в индуистской скульптуре все толстые; мы забываем, что статуи в основном изображают богов, которые получили первые плоды земли. Нас смущает, что индусы раскрашивают свои статуи, тем самым мы показываем свою неосведомленность о том, что греки делали то же самое, и что классическое благородство фидийских божеств объясняется случайным исчезновением краски. Мы недовольны сравнительной скудостью женских фигур в индийской галерее; мы скорбим о подчинении женщин, на которое это, кажется, указывает, и никогда не задумываемся о том, что культ обнаженной женщины не является непременной основой пластического искусства, что глубочайшая красота женщины может быть больше в материнстве, чем в юности, больше в Деметре, чем в Афродите. Или мы забываем, что скульптор вырезал не столько то, что ему снилось, сколько то, что было предписано жрецами; что любое искусство в Индии принадлежало скорее религии, чем искусству, и было подручным теологии. Или мы слишком серьезно относимся к фигурам, задуманным скульптором как карикатуры, или шутки, или людоеды, призванные отпугивать злых духов; если мы в ужасе отворачиваемся от них, то лишь подтверждаем выполнение их цели.

Тем не менее, скульптура Индии так и не обрела ни изящества ее литературы, ни возвышенности ее архитектуры, ни глубины ее философии; она отражала, главным образом, сбивчивые и неопределенные представления ее религий. Она превосходила скульптуру Китая и Японии, но никогда не сравнится с холодным совершенством египетской статуи или живой и манящей красотой греческого мрамора. Чтобы понять даже его предположения, мы должны возродить в наших сердцах искреннее и доверчивое благочестие средневековых дней. По правде говоря, мы слишком многого требуем от скульптуры, как и от живописи, в Индии; мы судим о них так, словно они были там, как и здесь, самостоятельными искусствами, тогда как на самом деле мы искусственно выделили их для обработки в соответствии с нашими традиционными рубриками и нормами. Если бы мы могли увидеть их такими, какими их знает индус, — как составные части непревзойденной архитектуры его страны, — мы бы сделали скромное начало на пути к пониманию индийского искусства.

V. АРХИТЕКТУРА

1. Индуистская архитектура

До Ашоки — Ашокан — Буддисты — Джайны — Шедевры севера — Их разрушение — Южный стиль — Монолитные храмы — Структурные храмы

От индийской архитектуры до времен Ашоки ничего не осталось. У нас есть кирпичные руины Мохенджо-Даро, но, по-видимому, здания ведической и буддийской Индии были деревянными, а Ашока, похоже, первым стал использовать камень в архитектурных целях.64 В литературе мы слышим о семиэтажных строениях,65 и о дворцах, отличавшихся некоторым великолепием, но от них не сохранилось ни следа. Мегастен описывает императорские резиденции Чандрагупты как превосходящие все в Персии, кроме Персеполиса, по образцу которого они, по-видимому, и были спроектированы.66 Это персидское влияние сохранялось до времен Ашоки; оно проявляется в плане его дворца, который соответствовал «Залу ста колонн» в Персеполисе;67 и снова проявляется в прекрасной колонне Ашоки в Лаурии, увенчанной львиной капителью.

С обращением Ашоки в буддизм индийская архитектура начала сбрасывать это чужеродное влияние и черпать вдохновение и символы из новой религии. Этот переход очевиден в большой столице, которая является всем, что сейчас осталось от другого столпа Ашокана, в Сарнатхе;68 Здесь, в композиции поразительного совершенства, которую сэр Джон Маршалл назвал равной «всему, что есть в своем роде в древнем мире».69 четыре мощных льва, стоящих спина к спине на страже, и полностью персидские по форме и лицу; но под ними находится фриз из хорошо вырезанных фигур, включая такого индийского любимца, как слон, и такой индийский символ, как буддийское Колесо Закона; а под фризом — большой каменный лотос, который раньше принимали за персидскую колокольную столицу, а теперь признают самым древним, универсальным и характерным из всех символов в индийском искусстве.70 Изображенный вертикально, с опущенными лепестками и пестиком или семенным сосудом, он обозначал утробу мира; или, как одно из самых прекрасных проявлений природы, он служил троном бога. Символ лотоса или водяной лилии перекочевал вместе с буддизмом и проник в искусство Китая и Японии. Подобная форма, использовавшаяся в качестве для оформления окон и дверей, стала «подковообразной аркой» сводов и куполов Ашокана, первоначально заимствованной из «крытой повозки» бенгальских соломенных крыш, поддерживаемых прутьями согнутого бамбука.71

От религиозной архитектуры времен буддизма осталось несколько разрушенных храмов и большое количество «топе» и «перил». В ранние времена «топе» или «ступа» представляла собой курган для захоронения; при буддизме она стала мемориальной святыней, в которой обычно хранились мощи буддийского святого. Чаще всего ступа имела форму купола из кирпича, увенчанного шпилем и окруженного каменными перилами, украшенными барельефами. Один из самых древних топе находится в Бхархуте, но рельефы на нем примитивно грубые. Самая богато украшенная из сохранившихся перил находится в Амаравати; здесь 17 000 квадратных футов были покрыты мельчайшими рельефами такой превосходной работы, что Фергюссон оценил эту перилу как «вероятно, самый замечательный памятник в Индии».72 Самая известная из ступ — ступа в Санчи, одна из группы в Бхилсе в Бхопале. Каменные ворота, очевидно, имитируют древние деревянные формы и предвосхищают pailus или toriis, которые обычно отмечают подходы к храмам Дальнего Востока. Каждый фут пространства на колоннах, капителях, перемычках и опорах изрезан дикими растительными, животными, человеческими и божественными формами. На колонне восточных ворот — тонкая резьба многолетнего буддийского символа — дерева Бодхи, места просветления Мастера; на тех же воротах, изящно перекинутых через кронштейн, — чувственная богиня (якши) с тяжелыми конечностями, полными бедрами, тонкой талией и обильной грудью.73

Пока мертвые святые спали в топах, живые монахи вырубали в горных скалах храмы, где они могли жить в уединении, лени и покое, защищенные от стихий и солнечных бликов и жары. О силе религиозного импульса в Индии можно судить по тому, что из многих тысяч пещерных храмов, построенных в первые века нашей эры, осталось более двенадцатисот, частично для джайнов и брахманов, но в основном для буддийских общин. Часто вход в эти вихары (монастыри) представлял собой простой портал в виде «подковы» или лотосовой арки; иногда, как в Насике, это был богато украшенный фасад с мощными колоннами, капителями в виде животных и искусно вырезанными наличниками; часто его украшали колонны, каменные экраны или портики восхитительного дизайна.74 Интерьер включал в себя хайтию, или зал собраний, с колоннадами, разделяющими неф и нефы, кельи для монахов по обеим сторонам и алтарь с реликвиями во внутреннем конце.* Один из самых древних пещерных храмов и, возможно, самый лучший из сохранившихся до наших дней находится в Карле, между Пуной и Бомбеем; здесь буддизм Хинаяны достиг своего шеф-повара.

Пещеры Аджанты, помимо того, что в них хранится величайшая буддийская живопись, вместе с Карле являются примером композиционного искусства, наполовину архитектуры, наполовину скульптуры, характерного для храмов Индии. В пещерах I и II есть просторные залы для собраний, чьи потолки, вырезанные и расписанные сдержанными, но элегантными узорами, поддерживаются мощными рифлеными колоннами, квадратными в основании, круглыми в верхней части, украшенными цветочными лентами и увенчанными величественными капителями;75 Пещера XIX отличается фасадом, богато украшенным живыми статуями и сложными барельефами;76 В пещере XXVI гигантские колонны поднимаются к фризу, заполненному фигурами, которые только величайшее религиозное и художественное рвение могло вырезать в таких деталях.77 Аджанте вряд ли можно отказать в звании одного из главных произведений в истории искусства.

Из других буддийских храмов, до сих пор существующих в Индии, наиболее впечатляющей является великая башня в Бодх-Гая, примечательная своими готическими арками и, тем не менее, относящаяся, по-видимому, к первому веку нашей эры.78 В целом, остатки буддийской архитектуры фрагментарны, и их слава скорее скульптурная, чем структурная; возможно, затянувшийся пуританизм сохранил их внешне запретными и голыми. Джайны уделяли архитектуре более пристальное внимание, и в одиннадцатом и двенадцатом веках их храмы были лучшими в Индии. Они не создали собственного стиля, довольствуясь копированием сначала (как в Элуре) буддийского плана строительства храмов в горных скалах, а затем храмов Вишну или Шивы, возвышающихся обычно в виде группы стен на холме. Они тоже были внешне просты, но внутренне сложны и богаты — счастливый символ скромной жизни. Благочестие помещало в эти святилища статую за статуей джайнских героев, пока в группе в Шатрунджая Фергюссон не насчитал 6449 фигур.79

Джайнский храм в Айхоле построен почти в греческом стиле, имеет прямоугольную форму, внешние колоннады, портик и камеру или центральную камеру внутри.80 В Кхаджурахо джайны, вайшнавы и шиваиты, словно иллюстрируя индуистскую терпимость, построили в непосредственной близости друг от друга около двадцати восьми храмов; среди них почти совершенный храм Паршванатха81 возвышается конус за конусом на величественную высоту и укрывает на своих резных поверхностях настоящий город джайнских святых. На горе Абу, возвышающейся на четыре тысячи футов над пустыней, джайны построили множество храмов, из которых два сохранившихся, храмы Вимала и Теджахпала, являются величайшим достижением этой секты в области искусства. Купол святилища Теджахпала — одно из тех ошеломляющих впечатлений, которые обрекают все пишущие об искусстве на бессилие и тщету.82 Храм Вимала, построенный полностью из белого мрамора, представляет собой лабиринт неправильных колонн, соединенных причудливыми кронштейнами с более простым резным антаблементом; над ним возвышается мраморный купол, слишком пышный в плане статуй, но вырезанный в каменном кружеве трогательного великолепия, «отделанный, — говорит Фергюссон, — с тонкостью деталей и уместностью орнамента, который, вероятно, не превзойден ни одним подобным примером, который можно найти где-либо еще. Те, что были представлены готическими архитекторами в капелле Генриха VII в Вестминстере или в Оксфорде, выглядят грубыми и неуклюжими».83

В этих джайнских храмах и их современниках мы видим переход от круглой формы буддийского святилища к башенному стилю средневековой Индии. Неф, или закрытый колоннами интерьер зала собраний, вынесен наружу и превращен в мандапам или портик; за ним находится келья; а над кельей возвышается, последовательно отступая на несколько уровней, резная и сложная башня. Именно по такому плану были построены индуистские храмы на севере. Самым впечатляющим из них является группа в Бхуванешваре, в провинции Орисса, а самым прекрасным — храм Раджарани, возведенный в честь Вишну в XI веке н. э. Это гигантская башня, состоящая из сопоставленных полукруглых колонн, покрытых статуями и увенчанных отступающими слоями камня; вся башня, изгибающаяся внутрь, завершается большой круглой короной и шпилем. Рядом находится храм Лингараджи, более крупный, чем Раджарани, но не такой красивый; тем не менее каждый дюйм поверхности ощутил на себе резец скульптора, так что стоимость резьбы в три раза превысила стоимость сооружения.84 Индус выражал свое благочестие не только внушительным величием своих храмов, но и их терпеливо проработанными деталями; ничто не было слишком хорошо для бога.

Было бы скучно перечислять без конкретного описания и фотоснимков другие шедевры индуистского строительства на севере. И все же ни одна летопись индийской цивилизации не может оставить незамеченными храмы Сурьи в Канараке и Мудхере, башню Джаганнатха Пури, прекрасные ворота в Ваднагаре,85 массивные храмы Сас-Баху и Тели-ка-Мандир в Гвалиоре,86 дворец раджи Ман Синга, также расположенный в Гвалиоре,87 и Башня Победы в Читоре.88 Из общей массы выделяются шиваитские храмы в Кхаджурахо, а в том же городе купол крыльца храма Кханвар Матх вновь демонстрирует мужественную силу индийской архитектуры, а также богатство и терпение индийской резьбы.89 Даже в своих руинах храм Шивы в Элефанте с его массивными рифлеными колоннами, «грибовидными» капителями, непревзойденными рельефами и мощной скульптурой,90 наводит нас на мысль об эпохе национальной бодрости и художественного мастерства, память о которой едва ли жива сегодня.

Мы никогда не сможем отдать должное индийскому искусству, потому что невежество и фанатизм уничтожили его величайшие достижения и наполовину разрушили остальные. В Элефанте португальцы подтвердили свою набожность, разбив статуи и барельефы в безудержном варварстве; и почти повсюду на севере мусульмане сравняли с землей те триумфы индийской архитектуры пятого и шестого веков, которые традиция считает намного превосходящими более поздние произведения, вызывающие наше удивление и восхищение сегодня. Мусульмане обезглавливали статуи и разрывали их на части; они использовали для своих мечетей и в значительной степени подражали изящным колоннам джайнских храмов.91 Время и фанатизм присоединились к разрушению, так как ортодоксальные индусы забросили и пренебрегли храмами, оскверненными прикосновением чужих рук.92

Об утраченном величии североиндийской архитектуры мы можем догадаться по мощным сооружениям, сохранившимся на юге, куда мусульманское владычество проникло лишь в незначительной степени и после того, как привыкание к Индии смягчило ненависть магометан к индуистским устоям. Кроме того, великая эпоха храмовой архитектуры на юге пришлась на XVI и XVII века, после того как Акбар усмирил мусульман и научил их немного ценить индийское искусство. Поэтому юг богат храмами, обычно превосходящими те, что сохранились на севере, и более массивными и впечатляющими; Фергюссон насчитал около тридцати «дравидийских» или южных храмов, любой из которых, по его оценке, должен был стоить столько же, сколько английский собор.93 Юг адаптировал стили севера, предваряя мандапам или портик гопурамом или воротами, и поддерживая портик пышным множеством колонн. Он увлеченно играл с сотней символов, начиная со свастики,* эмблемы солнца и колеса жизни, через зверинец священных животных. Змея, линяющая, символизировала реинкарнацию; бык был завидным образцом детородной силы; линга, или фаллос, представлял генеративное превосходство Шивы и часто определял форму самого храма.

Три элемента составляли структурный план этих южных храмов: ворота, портик с колоннами и башня (вимана), в которой находился главный зал собраний или келья. За редким исключением, таким как дворец Тирумала Найяка в Мадуре, вся эта южноиндийская архитектура была церковной. Люди не утруждали себя пышным строительством, а отдавали свое искусство жрецам и богам; ни одно обстоятельство не может лучше показать, насколько стихийно теократическим было реальное правительство Индии. Из множества зданий, возведенных царями Чалукьян и их людьми, не осталось ничего, кроме храмов. Только индуистский пиетист, богатый словами, мог бы описать прекрасную симметрию святилища в Иттаги, в Хайдарабаде;94* или храм в Сомнатхпуре в Майсуре,96 в котором гигантские массы камня вырезаны с изысканностью кружева; или храм Хойшалешвара в Халебиде,97 также в Майсуре — «одно из тех зданий, — говорит Фергюссон, — на котором хотел бы остановиться защитник индуистской архитектуры». Здесь, добавляет он, «художественное сочетание горизонтальных и вертикальных линий, игра контуров, света и тени намного превосходят все, что есть в готическом искусстве. Это именно тот эффект, к которому часто стремились средневековые архитекторы, но которого они никогда не достигали в таком совершенстве, как в Халебиде».98

Если мы восхитимся той кропотливой набожностью, которая позволила вырезать восемнадцать сотен футов фриза в храме Халебида и изобразить на них две тысячи слонов, каждый из которых отличается от всех остальных,99 А что мы скажем о терпении и мужестве, которые позволили высечь из твердой скалы целый храм? Но это было обычным достижением индуистских ремесленников. В Мамаллапураме, на восточном побережье близ Мадраса, они высекли несколько ратх или пагод, из которых самая прекрасная — Дхарма-раджа-ратха, или монастырь для высшей дисциплины. В Элуре, месте религиозного паломничества в Хайдарабаде, буддисты, джайны и ортодоксальные индуисты соревновались в высекании из горной породы великих монолитных храмов, высшим образцом которых является индуистская святыня Кайлаша100-названное в честь мифологического рая Шивы в Гималаях. Здесь неутомимые строители прорубили в камне сто футов вниз, чтобы выделить блок размером 250 на 160 футов, который должен был стать храмом; затем они высекли на стенах мощные колонны, статуи и барельефы; затем они высекли интерьер и украсили его самыми удивительными произведениями искусства: пусть смелая фреска «Влюбленные»101 служит образцом. И наконец, не растратив свой архитектурный пыл, они высекли ряд часовен и монастырей глубоко в скале по трем сторонам каменоломни.102 Некоторые индусы103 считают храм Кайлаша равным любому достижению в истории искусства.

Однако такое сооружение, подобно пирамидам, представляло собой грандиозное произведение искусства и должно было стоить пота и крови многих людей. Либо гильдии, либо мастера никогда не уставали, потому что они разбросали по всем провинциям южной Индии гигантские святилища, настолько многочисленные, что недоумевающий студент или путешественник теряет их индивидуальные качества в сумме их количества и мощи. В Паттадакале царица Локамахадеви, одна из жен чалукского царя Викрамадитьи II, посвятила Шиве храм Вирупакша, который занимает одно из первых мест среди великих фанатов Индии.104 В Танджоре, к югу от Мадраса, чольский царь Раджараджа Великий, завоевав всю южную Индию и Цейлон, поделился с Шивой своими трофеями, воздвигнув для него величественный храм, призванный олицетворять генеративный символ бога.*105 Недалеко от Тричинополи, к западу от Танджора, почитатели Вишну возвели на возвышенности храм Шри Рангам, отличительной особенностью которого был многоярусный мандапам в виде «Зала тысячи колонн», каждая колонна — отдельный блок гранита, искусно вырезанный; Индусские ремесленники еще достраивали храм, когда их рассеяли, а их труды закончились под пулями французов и англичан, сражавшихся за обладание Индией.106 Неподалеку, в Мадуре, братья Мутту и Тирумала Найяк возвели для Шивы просторное святилище с Залом тысячи колонн, Священным резервуаром и десятью гопурами, или воротами, четыре из которых возвышаются на огромную высоту и вырезаны в дикой природе статуй. Эти сооружения вместе составляют одну из самых впечатляющих достопримечательностей Индии; по таким фрагментарным свидетельствам мы можем судить о богатой и просторной архитектуре виджаянагарских царей. Наконец, в Рамешвараме, среди архипелага островов, проложивших «Адамов мост» из Индии на Цейлон, брахманы юга на протяжении пяти веков (1200–1769 гг. н. э.) храм, периметр которого был украшен самым внушительным из всех коридоров или портиков — четыре тысячи футов двойных колоннад, изысканно вырезанных и предназначенных для того, чтобы давать прохладную тень и вдохновляющие виды на солнце и море миллионам паломников, которые и по сей день добираются из далеких городов, чтобы возложить свои надежды и горести на колени беспечных богов.

2. «Колониальная» архитектура

Цейлон — Ява — Камбоджа — Кхмеры — Их религия — Ангкор — Падение Кхмеров — Сиам — Бирма

Тем временем индийское искусство сопровождало индийскую религию через проливы и границы на Цейлоне, Яве, в Камбодже, Сиаме, Бирме, Тибете, Хотане, Туркестане, Монголии, Китае, Корее и Японии; «в Азии все дороги ведут из Индии».107 Индусы из долины Ганга заселили Цейлон в пятом веке до нашей эры; Ашока, двести лет спустя, послал сына и дочь обратить население в буддизм; и хотя кишащему острову пришлось пятнадцать веков бороться с тамильскими нашествиями, он сохранил богатую культуру, пока в 1815 году его не захватили англичане.

Сингальское искусство началось с дагоба — купольных святилищ, подобных ступам буддийского севера; оно перешло к великим храмам, подобным тем, руины которых отмечают древнюю столицу Анурадхапуру; оно создало некоторые из лучших статуй Будды,108 и большое разнообразие предметов искусства; и он закончился, когда последний великий цейлонский король Кирти Шри Раджа Сингха построил «Храм зуба» в Канди. Потеря независимости привела к упадку высших классов, а покровительство и вкус, которые служили необходимым стимулом и сдерживающим фактором для художника, исчезли с Цейлона.109

Как ни странно, величайший из буддийских храмов — некоторые студенты назвали бы его величайшим из всех храмов, где бы то ни было.110- находится не в Индии, а на Яве. В VIII веке династия Шайлендра с Суматры завоевала Яву, установила буддизм в качестве официальной религии и профинансировала строительство массивного фанфарона Боробудур (т. е. «Множество Будд»).111 Сам храм имеет умеренные размеры и своеобразную конструкцию — небольшая купольная ступа, окруженная семьюдесятью двумя меньшими ступами, расположенными вокруг нее концентрическими кругами. Если бы это было все, Боробудур был бы ничем; грандиозность сооружения заключается в постаменте площадью четыреста футов — огромной мастабе, состоящей из семи отступающих ступеней. На каждом шагу — ниши для статуй; 436 раз скульпторы Боробудура считали нужным вырезать фигуру Будды. Все еще недовольные, они врезали в стены ступеней три мили барельефов, изображающих легендарное рождение, юность и просветление Учителя, причем с таким мастерством, что эти рельефы являются одними из лучших в Азии.112 С этой мощной буддийской святыней и расположенными неподалеку брахманическими храмами в Прамбанаме яванская архитектура достигла своего зенита и быстро пришла в упадок. На какое-то время остров стал морской державой, вознесся к богатству и роскоши и поддерживал многих поэтов. Но в 1479 году мусульмане начали заселять этот тропический рай, и с тех пор он не производил никакого значимого искусства. Голландцы набросились на него в 1595 году и поглощали провинцию за провинцией в течение следующего столетия, пока не установили полный контроль.

Только один индуистский храм превосходит Боробудур, и он тоже находится далеко от Индии — правда, затерянный в далеких джунглях, которые покрывали его на протяжении веков. В 1858 году французский исследователь, пробираясь по верхней долине реки Меконг, увидел сквозь деревья и кустарник зрелище, показавшееся ему чудесным: огромный храм, невероятно величественный по дизайну, стоял среди леса, переплетаясь и почти закрываясь кустарником и листвой. В тот день он увидел множество храмов, некоторые из которых уже заросли или были разделены деревьями; казалось, он прибыл как раз вовремя, чтобы предотвратить триумф дикой природы над этими творениями людей. Прежде чем Анри Мухоту поверили, должны были приехать другие европейцы и подтвердить его рассказ; затем на некогда безмолвное пристанище обрушились научные экспедиции, и целая школа в Париже (L'École de l'Extrème Orient) посвятила себя составлению карт и изучению находки. Сегодня Ангкор-Ват — одно из чудес света.*

В начале христианской эры Индо-Китай, или Камбоджу, населял народ, в основном китайский, частично тибетский, называемый кхамбуджами или кхмерами. Когда посол Хубилая Тхеу-та-Куан посетил столицу кхмеров Ангкор-Тхом, он обнаружил сильное правительство, управляющее народом, который черпал богатство из рисовых полей и своего пота. У короля, по словам Тчеу, было пять жен: «одна особая, а четыре другие — для кардинальных точек компаса», и около четырех тысяч наложниц для более точных показаний.114 Золото и драгоценности были в изобилии; прогулочные лодки усеивали озеро; улицы столицы были заполнены колесницами, занавешенными паланкинами, слонами в богатом убранстве, а население насчитывало почти миллион душ. К храмам были пристроены больницы, в каждой из которых был свой штат медсестер и врачей.115

Хотя народ был китайским, его культура была индуистской. Их религия основывалась на примитивном поклонении змею Нага, чья веерообразная голова повсюду встречается в камбоджийском искусстве; затем великие боги индуистской триады — Брахма, Вишну и Шива — проникли в страну через Бирму; почти в то же время появился Будда, который был объединен с Вишну и Шивой в качестве любимого божества кхмеров. Надписи рассказывают об огромном количестве риса, масла и редких масел, ежедневно приносимых народом в дар служителям богов.116

Шиве кхмеры в конце девятого века посвятили самый древний из сохранившихся храмов — Байон, ныне представляющий собой неприступные руины, наполовину заросшие цепкой растительностью. Камни, уложенные без цемента, за тысячу лет рассохлись, растянув в нечестивых ухмылках огромные лица Брахмы и Шивы, которые почти составляют башни. Спустя три века рабы и пленники королей построили Ангкор-Ват,117 шедевр, равный лучшим архитектурным достижениям египтян, греков или соборных строителей Европы. Огромный ров длиной в двенадцать миль окружает храм; через ров перекинут мощеный мост, охраняемый отпугивающими нагами из камня; затем богато украшенная ограждающая стена; затем просторные галереи, рельефы которых вновь повествуют о сказаниях Махабхараты и Рамаяны; затем само величественное сооружение, поднимающееся на широком основании, уровень за уровнем террасированной пирамиды, к святилищу бога, высотой в двести футов. Здесь масштабность не умаляет красоты, а помогает ей достичь внушительного великолепия, которое поражает западный ум слабым осознанием древнего величия, которым когда-то обладала восточная цивилизация. В воображении предстает многолюдное население столицы: рабы, режущие, тянущие и поднимающие тяжелые камни; ремесленники, высекающие рельефы и статуи так, словно время никогда не подведет их; жрецы, обманывающие и утешающие народ; девадаси (все еще изображенные на граните), обманывающие народ и утешающие жрецов; властная аристократия, строящая дворцы, подобные Финеану-Акасу, с его просторной террасой почета; и, вознесенные над всеми трудом всех, властные и безжалостные цари.

Короли, нуждаясь в большом количестве рабов, вели множество войн. Часто они побеждали; но ближе к концу тринадцатого века — «в середине пути» жизни Данте — армии Сиама разгромили кхмеров, разграбили их города и оставили в руинах великолепные храмы и дворцы. Сегодня несколько туристов бродят среди расшатанных камней и наблюдают, как терпеливо деревья погружают свои корни или просовывают ветви в расщелины скал, медленно разрывая их на части, потому что камни не могут желать и расти. Тхеу-та-Куан говорит о множестве книг, которые были написаны жителями Ангкора, но ни одной страницы этой литературы не осталось; как и мы, они писали тленные мысли на тленной ткани, и все их бессмертные существа мертвы. На чудесных рельефах изображены мужчины и женщины в вуалях и сетках, защищающих от комаров и склизких ползучих тварей. Мужчины и женщины исчезли, выжив только на камнях. А комары и ящерицы остались.

Неподалеку, в Сиаме, народ, наполовину тибетский, наполовину китайский, постепенно изгнал кхмеров-завоевателей и создал цивилизацию, основанную на индуистской религии и искусстве. После победы над Камбоджей сиамцы построили новую столицу, Аютию, на месте древнего города кхмеров. С этого места они распространили свое влияние, пока около 1600 года их империя не включила в себя южную Бирму, Камбоджу и Малайский полуостров. Их торговля доходила до Китая на востоке и до Европы на западе. Их художники создавали иллюминированные рукописи, рисовали лаком по дереву, обжигали фарфор в китайском стиле, вышивали прекрасные шелка и иногда вырезали статуи уникального мастерства.* Затем, в беспристрастном ритме истории, бирманцы захватили Аютию и уничтожили ее со всем ее искусством. В своей новой столице Бангкоке сиамцы построили огромную пагоду, избыток орнамента которой не может скрыть красоту ее дизайна.

Бирманцы были одними из величайших строителей в Азии. Придя на эти плодородные поля из Монголии и Тибета, они попали под индуистское влияние и с пятого века стали создавать множество буддийских, вайшнавских и шиваитских статуй и великих ступ, кульминацией которых стал величественный храм Ананды — одна из пяти тысяч пагод их древней столицы, Пагана. Паган был разграблен Кублай-ханом, и в течение пятисот лет бирманское правительство переезжало из столицы в столицу. Некоторое время Мандалай процветал как центр жизни Бирмы и дом художников, достигших красоты во многих областях — от вышивки и украшений до королевского дворца, который показал, на что они способны в хрупком материале из дерева.118 Англичане, недовольные отношением к своим миссионерам и купцам, приняли Бирму в 1886 году и перенесли столицу в Рангун, город, поддававшийся дисциплинирующему влиянию императорского флота. Там бирманцы построили одну из своих лучших святынь — знаменитую Шве Дагон, ту самую Золотую пагоду, которая ежегодно привлекает к своему шпилю миллионы и миллионы бирманских буддистов-паломников. Не в этом ли храме хранятся волосы с головы Шакья-муни?

3. Мусульманская архитектура в Индии

Афганский стиль — Могольский стиль — Дели — Агра — Тадж-Махал

Окончательный триумф индийской архитектуры наступил при Моголах. Последователи Мухаммеда показали себя мастерами-строителями везде, где они брали в руки оружие — в Гранаде, в Каире, в Иерусалиме, в Багдаде; следовало ожидать, что эта энергичная династия, прочно утвердившись в Индии, возведет на завоеванной земле мечети, такие же величественные, как мечеть Омара в Иерусалиме, такие же массивные, как мечеть Хасана в Каире, и такие же изысканные, как мечеть в Альгамбре. Правда, «афганская» династия использовала индусских ремесленников, копировала индусские сюжеты и даже присвоила колонны индусских храмов для своих архитектурных целей, и многие мечети были просто индусскими храмами, перестроенными для мусульманской молитвы;119 Но это естественное подражание быстро перешло в стиль, настолько типично мавританский, что можно удивиться, обнаружив Тадж-Махал в Индии, а не в Персии, Северной Африке или Испании.

Прекрасный Кутб-Минар* является примером переходного периода. Это часть мечети, начатой в Старом Дели Кутбу-д-дином Айбаком; она посвящена победам этого кровавого султана над индусами, а двадцать семь индуистских храмов были разобраны на части, чтобы обеспечить материал для мечети и башни.120 После семи веков противостояния стихиям великий минарет высотой 250 футов, построенный из прекрасного красного песчаника, идеально пропорциональный и увенчанный на самых верхних ступенях белым мрамором, до сих пор является одним из шедевров индийской техники и искусства. В целом султаны Дели были слишком заняты убийствами, чтобы иметь много времени на архитектуру, и те здания, которые они оставили нам, — это в основном гробницы, которые они возвели при жизни как напоминание о том, что даже они умрут. Лучший пример — мавзолей Шер-шаха в Сассераме, в Бихаре;121 Гигантский, массивный, мужественный, он был последней стадией более мужественной мавританской манеры, прежде чем она смягчилась до архитектурных украшений могольских королей.

Тенденция к объединению магометанского и индуистского стилей поощрялась эклектичным беспристрастием Акбара, и шедевры, которые его мастера возводили для него, сплетали индийские и персидские методы и мотивы в изысканную гармонию, символизирующую хрупкое слияние родного и мусульманского верований в синтетической вере Акбара. Первый памятник его правления, гробница, возведенная им близ Дели для своего отца Хумаюна, уже выдержана в собственном стиле — простая в линиях, умеренная в декоре, но предвосхищающая по своему изяществу более справедливые сооружения Шаха Джехана. В Фатхпур-Сикри его художники построили город, в котором вся сила ранних моголов слилась с утонченностью поздних императоров. Ступени ведут к внушительному порталу из красного песчаника, через властную арку которого можно пройти в помещение, заполненное шеф-поварами. Главное здание — мечеть, но самые прекрасные постройки — три павильона для любимых жен императора и мраморная гробница его друга, мудреца Салима Чисти; здесь художники Индии начали проявлять то мастерство в вышивке по камню, которое должно было достигнуть кульминации в ширме Тадж-Махала.

Джехангир мало что внес в историю архитектуры своего народа, но его сын Шах Джехан сделал себе имя почти таким же ярким, как и Акбар, благодаря своей страсти к красивым зданиям. Он разбрасывал деньги среди своих художников так же щедро, как Джехангир разбрасывал их среди своих жен. Подобно королям Северной Европы, он импортировал избыток художников из Италии и обучал своих собственных резчиков искусству pietra dura (то есть инкрустации мрамора мозаикой из драгоценных камней), которое стало одним из характерных элементов индийских украшений во время его правления. Джехан не был очень религиозным человеком, но под его покровительством выросли две самые прекрасные мечети в Индии: Джума Масджид — Пятничная мечеть — в Дели и Моти Масджид — Жемчужная мечеть — в Агре.

И в Дели, и в Агре Джехан построил «форты» — то есть группы королевских зданий, окруженных защитной стеной. В Дели он с презрением снес розовые дворцы Акбара и заменил их сооружениями, которые в худшем случае представляют собой мраморные кондитерские изделия, а в лучшем — чистейшую архитектурную красоту на земном шаре. Вот роскошный Зал публичных аудиенций, с панелями флорентийской мозаики на черном мраморе, с потолками, колоннами и арками, вырезанными из каменной лакировки хрупкой, но невероятной красоты. Здесь же находится Зал частных аудиенций, потолок которого выполнен из серебра и золота, колонны — из филигранного мрамора, арки — остроконечный полукруг, состоящий из более мелких полукругов, похожих на цветы, Павлиний трон, ставший легендой для всего мира, а на его стене до сих пор сохранилась драгоценная инкрустация с гордыми словами мусульманского поэта: «Если где-нибудь на земле есть рай, то он здесь, он здесь, он здесь». Мы снова получаем некоторое слабое представление о «богатствах Индии» в могольские времена, когда находим величайшего из историков архитектуры, описывающего королевскую резиденцию в Дели как занимающую площадь, вдвое превышающую площадь огромного Эскориала под Мадридом, и составляющую в то время и в своем ансамбле «самый великолепный дворец на Востоке — возможно, во всем мире».*122

Форт в Агре лежит в руинах,* и мы можем только догадываться о его первоначальном великолепии. Здесь, среди многочисленных садов, находились Жемчужная мечеть, Мечеть драгоценных камней, залы публичных и частных аудиенций, Тронный дворец, Королевские бани, Зал зеркал, дворцы Джехангира и Шаха Джехана, Жасминовый дворец Нур Джехана и Жасминовая башня, с которой плененный император Шах Джехан смотрел через Джумну на гробницу, которую он построил для своей любимой жены Мумтаз Махал.

Весь мир знает эту гробницу под ее сокращенным названием Тадж-Махал. Многие архитекторы признали его самым совершенным из всех зданий, существующих сегодня на земле. Спроектировали ее три художника: перс Устад Иса, итальянец Джеронимо Веронео и француз Остин де Бордо. Ни один индус не принимал участия в его создании; он совершенно не индусский, полностью магометанский; даже квалифицированные ремесленники были частично привезены из Багдада, Константинополя и других центров мусульманской веры.124 В течение двадцати двух лет двадцать две тысячи рабочих были вынуждены трудиться над Таджем; и хотя махараджа Джайпура отправил мрамор в подарок шаху Джехану, здание и его окружение обошлись в 230 000 000 долларов — огромную по тем временам сумму.125†

Только у собора Святого Петра есть такой подходящий подход. Пройдя через высокую крепостную стену, вы неожиданно сталкиваетесь с Таджем, возвышающимся на мраморной платформе и обрамленным с обеих сторон красивыми мечетями и величественными минаретами. На переднем плане просторные сады окружают бассейн, в водах которого перевернутый дворец вызывает трепетное восхищение. Каждая часть сооружения выполнена из белого мрамора, драгоценных металлов или дорогих камней. Здание представляет собой сложную фигуру из двенадцати сторон, четыре из которых являются порталами; на каждом углу возвышается стройный минарет, а крыша представляет собой массивный купол со шпилями. Главный вход, некогда охраняемый массивными серебряными воротами, представляет собой лабиринт с мраморной вышивкой; в стену драгоценным шрифтом вписаны цитаты из Корана, одна из которых приглашает «чистых сердцем» войти в «сады Рая». Интерьер прост; и, возможно, так же хорошо, что местные и европейские воры сотрудничали в лишении гробницы ее изобилия драгоценностей и золотых перил, инкрустированных драгоценными камнями, которые когда-то ограждали саркофаги Джехана и его королевы. Аурангзеб заменил перила восьмиугольной ширмой из почти прозрачного мрамора, вырезанной в виде чуда из алебастрового кружева; и некоторым посетителям казалось, что из всех незначительных и частичных продуктов человеческого искусства ничто никогда не превзойдет красоту этой ширмы.

Это не самое возвышенное из всех сооружений, а лишь самое красивое. На любом расстоянии, скрывающем тонкие детали, оно не впечатляет, а просто радует; только при ближайшем рассмотрении становится ясно, что его совершенство не соизмеримо с его размерами. Когда в наше торопливое время мы видим огромные сооружения в сотню этажей, возведенные за год или два, а затем задумываемся о том, как двадцать две тысячи человек трудились двадцать два года над этой маленькой гробницей, высота которой едва достигает ста футов, мы начинаем чувствовать разницу между промышленностью и искусством. Возможно, волевой акт, вовлеченный в создание такого здания, как Тадж-Махал, был более значительным и глубоким, чем волевой акт величайшего завоевателя. Если бы время было разумным, оно уничтожило бы все остальное до Таджа и оставило бы это свидетельство сплавленного благородства человека в качестве последнего утешения.

4. Индийская архитектура и цивилизация

Упадок индийского искусства — сравнение индуистской и мусульманской архитектуры — общий взгляд на индийскую цивилизацию

Несмотря на экран, Аурангзеб стал несчастьем для могольского и индийского искусства. Фанатично преданный исключительной религии, он не видел в искусстве ничего, кроме идолопоклонства и тщеславия. Уже Шах-Джехан запретил возводить индуистские храмы;127 Аурангзеб не только продолжил запрет, но и так экономно поддерживал мусульманское строительство, что оно тоже зачахло в его правление. Индийское искусство последовало за ним в могилу.

Когда мы думаем об индийской архитектуре в целом и в ретроспективе, мы находим в ней две темы, мужскую и женскую, индуистскую и магометанскую, вокруг которых вращается структурная симфония. Как в самой известной симфонии за потрясающими ударами молота в начальных тактах вскоре следует напряжение бесконечной деликатности, так и в индийской архитектуре за подавляющими памятниками индуистского гения в Бодх-Гайе, Бхуванешваре, Мадуре и Танджоре следует грация и мелодия могольского стиля в Фатхпур-Сикри, Дели и Агре; и эти две темы смешиваются в запутанной разработке до самого конца. О Моголах говорили, что они строили как гиганты, а заканчивали как ювелиры; но эту эпиграмму лучше было бы применить к индийской архитектуре в целом: индусы строили как гиганты, а Моголы заканчивали как ювелиры. Индусская архитектура поражает нас своей массой, мавританская — деталями; первая — возвышенностью силы, другая — совершенством красоты; индусы — страстью и плодородием, мавры — вкусом и сдержанностью. Индус покрывал свои здания столь пышными скульптурами, что сомневаешься, относить ли их к строительству или к скульптуре; магометанин отвергал изображения и ограничивался цветочным или геометрическим декором. Индусы были готическими скульпторами-архитекторами индийского средневековья, мусульмане — эмигрантами-художниками экзотического Ренессанса. В целом, индуистский стиль достиг больших высот, в той мере, в какой возвышенность превосходит прекрасное; если подумать, мы поймем, что Делийский форт и Тадж-Махал, а также Ангкор и Боробудур — это прекрасная лирика рядом с глубокой драмой — Петрарка рядом с Данте, Китс рядом с Шекспиром, Сапфо рядом с Софоклом. Одно искусство — изящное и частичное выражение удачливых индивидуумов, другое — полное и мощное выражение расы.

Поэтому этот небольшой обзор должен завершиться так же, как и начался, — признанием, что никто, кроме индуса, не может по достоинству оценить искусство Индии или написать о нем простительно. Европейцу, воспитанному на греческих и аристократических канонах умеренности и простоты, это популярное искусство обильного орнамента и дикой сложности покажется порой почти примитивным и варварским. Но это последнее слово — то самое прилагательное, с которым классически настроенный Гете отвергал Страсбургский собор и готический стиль; это реакция разума на чувство, рационализма на религию. Только верующий человек может ощутить величие индуистских храмов, ведь они строились не только для того, чтобы придать красоте форму, но и для того, чтобы стимулировать благочестие и поставить веру на пьедестал. Только наше Средневековье, только наши Джотто и Данте могли понять Индию.

Именно в этих терминах мы должны рассматривать всю индийскую цивилизацию — как выражение «средневекового» народа, для которого религия глубже науки, хотя бы потому, что религия с самого начала признает вечность человеческого невежества и тщетность человеческой силы. В этой набожности кроются слабость и сила индуса: его суеверие и его мягкость, его интроверсия и его проницательность, его отсталость и его глубина, его слабость в войне и его достижения в искусстве. Несомненно, климат влиял на его религию и совместно с ней приводил его в упадок; поэтому он с фаталистической покорностью уступил арийцам, гуннам, мусульманам и европейцам. История наказала его за пренебрежение наукой; и когда превосходные пушки Клайва уничтожили туземную армию при Плассее (1757), их грохот возвестил о начале промышленной революции. В наше время эта Революция будет иметь свой путь с Индией, как она начертала свою волю и характер на Англии, Америке, Германии, России и Японии; Индия тоже будет иметь свой капитализм и свой социализм, своих миллионеров и свои трущобы. Старая цивилизация Индии закончилась. Она начала умирать с приходом англичан.

ГЛАВА XXII. Христианский эпилог

I. ВЕСЕЛЫЕ БУКАНЬЕРЫ

Прибытие европейцев — Британское завоевание — Мятеж сипаев — Преимущества и недостатки британского правления

Во многих отношениях эта цивилизация была уже мертва, когда Клайв и Гастингс открыли богатства Индии. Долгое и разрушительное правление Аурангзеба, хаос и внутренние войны, последовавшие за ним, оставили Индию созревшей для повторного завоевания; и единственным вопросом, открытым для «проявленной судьбы», был вопрос о том, какая из модернизированных европейских держав должна стать ее инструментом. Французы попытались — и потерпели неудачу; они потеряли Индию, а также Канаду при Россбахе и Ватерлоо. Англичане попытались и преуспели.

В 1498 году Васко да Гама, после одиннадцатимесячного плавания из Лиссабона, бросил якорь у Каликута. Он был хорошо принят индусским раджой Малабара, который передал ему вежливое письмо к королю Португалии: «Васко да Гама, дворянин из вашего рода, посетил мое королевство и доставил мне большое удовольствие. В моем королевстве в изобилии растут корица, гвоздика, перец и драгоценные камни. В вашей стране я ищу золото, серебро, кораллы и алое». Его христианское величество ответил тем, что объявил Индию португальской колонией, по причинам, которые раджа был слишком отсталым, чтобы понять. Чтобы прояснить ситуацию, Португалия отправила в Индию флот с инструкциями распространять христианство и вести войну. В семнадцатом веке пришли голландцы и вытеснили португальцев, в восемнадцатом — французы и англичане и вытеснили голландцев. В жестоких битвах решалось, кто из них должен цивилизовать и облагать индусов налогами.

Ост-Индская компания была основана в Лондоне в 1600 году, чтобы покупать по дешевке в Индии и продавать подороже в Европе товары из Индии и Ост-Индии.* Уже в 1686 году она объявила о своем намерении «установить в Индии большое, обоснованное и надежное английское владычество на все времена».3 Он основал торговые посты в Мадрасе, Калькутте и Бомбее, укрепил их, ввез войска, вел сражения, давал и брал взятки, а также выполнял другие функции правительства. Клайв с удовольствием принимал «подарки» на сумму 170 000 долларов от индусских правителей, зависящих от его оружия; кроме того, собирал с них ежегодную дань в размере 140 000 долларов; назначил Мир Джафара правителем Бенгалии за 6 000 000 долларов; играл с одним туземным принцем против другого и постепенно присоединял их территории к собственности Ост-Индской компании; пристрастился к опиуму, был расследован и оправдан парламентом и покончил с собой (1774).4 Уоррен Гастингс, человек мужественный, образованный и способный, потребовал от туземных князей четверть миллиона долларов в казну Компании; принимал взятки, чтобы не требовать больше, требовал больше и присоединял штаты, которые не могли заплатить; занял Оудх со своей армией и продал провинцию одному князю за 2 500 000 долларов.5-Покоренный и завоеватель соперничали друг с другом в продажности. Те части Индии, которые находились под властью Компании, были обложены земельным налогом в размере пятидесяти процентов от произведенной продукции и другими требованиями, столь многочисленными и суровыми, что две трети населения бежали, а другие продавали своих детей, чтобы покрыть растущие поборы.6 «Огромные состояния, — пишет Маколей, — были быстро накоплены в Калькутте, в то время как тридцать миллионов людей были доведены до крайней степени нищеты. Они привыкли жить в условиях тирании, но никогда — в условиях такой тирании».7

К 1857 году преступления Компании настолько обессилили северо-восточную Индию, что туземцы подняли отчаянное восстание. Британское правительство вмешалось, подавило «мятеж», приняло захваченные территории в качестве колонии Короны, выплатило Компании большую сумму и добавило стоимость покупки к государственному долгу Индии.8 Это было простое, грубое завоевание, о котором не стоит судить, возможно, по заповедям, произнесенным к западу от Суэца, но которое следует понимать в терминах Дарвина и Ницше: народ, потерявший способность управлять собой или разрабатывать свои природные ресурсы, неизбежно становится жертвой наций, страдающих от силы и жадности.

Завоевание принесло Индии определенные преимущества. Такие люди, как Бентинк, Каннинг, Манро, Элфинстоун и Маколей, привнесли в управление британскими провинциями что-то от великодушного либерализма, который властвовал в Англии в 1832 году. Лорд Уильям Бентинк с помощью и под влиянием местных реформаторов, таких как Рам Мохун Рой, положил конец сатти и бандитизму. Англичане, проведя в Индии III войн, с помощью индийских денег и войск,9 чтобы завершить завоевание Индии, установили мир на всем полуострове, построили железные дороги, фабрики и школы, открыли университеты в Калькутте, Мадрасе, Бомбее, Лахоре и Аллахабаде, принесли в Индию науку и технику Англии, вдохновили Восток демократическими идеалами Запада и сыграли важную роль в раскрытии миру культурного богатства прошлого Индии. Ценой этих благодеяний стал финансовый деспотизм, при котором череда непостоянных правителей год за годом истощала богатства Индии, возвращаясь на оживающий Север; экономический деспотизм, разрушивший промышленность Индии и бросивший миллионы ее ремесленников на неполноценную почву; и политический деспотизм, который, наступив так скоро после узкой тирании Аурангзеба, на целое столетие сломил дух индийского народа.

II. СВЯТЫЕ ПОСЛЕДНЕГО ДНЯ

Христианство в Индии — «Брахма-сомадж» — магометанство — Рамакришна — Вивекананда

Вполне естественно и характерно, что в этих условиях Индия искала утешения в религии. На какое-то время она радушно приняла христианство; она нашла в нем многие этические идеалы, которые почитала на протяжении тысячелетий; и «прежде чем характер и поведение европейцев, — говорит прямолинейный аббат Дюбуа, — стали хорошо известны этим людям, казалось, что христианство может укорениться среди них».10 На протяжении всего XIX века измученные миссионеры пытались сделать голос Христа слышимым над грохотом завоевательных пушек; они строили и оборудовали школы и больницы, давали лекарства и благотворительность, а также богословие, и принесли неприкасаемым первое признание их человечности. Но контраст между христианскими заповедями и практикой христиан оставил индусов скептиками и сатириками. Они отмечали, что воскрешение Лазаря из мертвых недостойно внимания; в их собственной религии есть много более интересных и удивительных чудес, чем это; и любой истинный йог может совершать чудеса и сегодня, в то время как христианство, по-видимому, закончило свое существование.11 Брахманы гордо стояли на своем и предлагали против ортодоксии Запада систему мысли, столь же тонкую, глубокую и невероятную. «Прогресс христианства в Индии, — говорит сэр Чарльз Элиот, — был незначительным».12

Тем не менее, очаровательная фигура Христа оказала в Индии гораздо большее влияние, чем можно судить по тому факту, что за триста лет христианство обратило в свою веру шесть процентов населения. Первые признаки этого влияния появляются в «Бхагавад-гите»;13 Последние заметны в творчестве Ганди и Тагора. Самый яркий пример — реформаторская организация, известная как «Брахма-Сомадж»,* основанной в 1828 году Рамом Мохуном Роем. Никто не мог подойти к изучению религии более добросовестно. Рой выучил санскрит, чтобы читать Веды, пали, чтобы читать Трипитаку буддизма, персидский и арабский, чтобы изучать магометанство и Коран, иврит, чтобы освоить Ветхий Завет, и греческий, чтобы понять Новый.14 Затем он взялся за английский язык и писал на нем с такой легкостью и изяществом, что Джереми Бентам пожелал, чтобы Джеймс Милл взял с него пример. В 1820 году Рой опубликовал свои «Заповеди Иисуса: руководство к миру и счастью» и объявил: «Я нашел доктрины Христа более способствующими моральным принципам и лучше приспособленными для использования разумными существами, чем любые другие, которые стали мне известны».15 Он предложил своим оскандалившимся соотечественникам новую религию, которая должна отказаться от многобожия, полигамии, каст, детских браков, сутты и идолопоклонства и поклоняться одному богу — Брахману. Как и Акбар, он мечтал, что вся Индия сможет объединиться в такой простой вере; и как Акбар, он недооценил популярность суеверий. Брахма-сомадж, после ста лет полезной борьбы, теперь является угасшей силой в жизни Индии.†

Мусульмане — самое мощное и интересное из религиозных меньшинств Индии, но изучение их религии относится к более позднему разделу. Нет ничего удивительного в том, что магометанство, несмотря на ревностную помощь Аурангзеба, не смогло завоевать Индию для ислама; чудо в том, что магометанство в Индии не уступило индуизму. Выживание этого простого и мужественного монотеизма среди джунглей политеизма свидетельствует о силе мусульманского разума; нам достаточно вспомнить поглощение буддизма брахманизмом, чтобы понять силу этого сопротивления и меру этого достижения. Сейчас в Индии у Аллаха около 70 000 000 поклонников.

Индус не находит утешения ни в одной чужой вере; и фигуры, которые больше всего вдохновляли его религиозное сознание в XIX веке, были теми, кто укоренил свою доктрину и практику в древних верованиях народа. Рамакришна, бедный брахман из Бенгалии, на некоторое время стал христианином и почувствовал притяжение Христа;* В другое время он стал мусульманином и присоединился к строгому ритуалу магометанской молитвы; но вскоре его благочестивое сердце вернуло его к индуизму, даже к ужасной Кали, жрецом которой он стал и которую он превратил в Богиню-мать, переполненную нежностью и лаской. Он отверг пути интеллекта и проповедовал бхакти-йогу — дисциплину и союз любви. «Знание Бога, — говорил он, — можно сравнить с мужчиной, а любовь к Богу — с женщиной. Знание позволяет проникнуть только во внешние покои Бога, а во внутренние тайны Бога никто не может войти, кроме влюбленного».18 В отличие от Рам Мохун Роя, Рамакришна не позаботился о самообразовании; он не выучил ни санскрита, ни английского, ничего не писал и сторонился интеллектуальных дискуссий. Когда один напыщенный логик спросил его: «Что такое знание, знающий и объект знания?», он ответил: «Добрый человек, я не знаю всех этих тонкостей схоластического образования. Я знаю только свою Божественную Мать и то, что я ее сын».19 Все религии хороши, учил он своих последователей; каждая из них — путь к Богу или этап на этом пути, приспособленный к уму и сердцу ищущего. Переходить из одной религии в другую — глупость; нужно лишь продолжать свой путь и дойти до сути своей веры. «Все реки текут к океану. Теките, и пусть другие тоже текут!»20 Он сочувственно терпел многобожие людей и смиренно принимал монизм философов; но в его собственной живой вере Бог был духом, воплощенным во всех людях, и единственным истинным поклонением Богу было любовное служение человечеству.

Многие прекрасные души, богатые и бедные, брахманы и парии, выбрали его в качестве Гуру и создали орден и миссию его имени. Самым ярким из этих последователей был гордый молодой кшатрий Нарендранатх Датт, который, полный Спенсера и Дарвина, сначала предстал перед Рамакришной как атеист, несчастный в своем атеизме, но презирающий мифы и суеверия, с которыми он отождествлял религию. Покоренный терпеливой добротой Рамакришны, «Нарен» стал самым ревностным учеником молодого Учителя; он переосмыслил Бога как «совокупность всех душ».21 и призвал своих собратьев практиковать религию не через тщеславный аскетизм и медитацию, а через абсолютную преданность людям.

Оставьте для следующей жизни чтение Веданты и практику медитации. Пусть это тело, которое находится здесь, будет отдано на службу другим!. Высшая истина заключается в следующем: Бог присутствует во всех существах. Они — Его многочисленные формы. Другого Бога искать не нужно. Только тот служит Богу, кто служит всем остальным существам!22

Сменив имя на Вивекананда, он покинул Индию, чтобы искать за границей средства для Миссии Рамакришны. В 1893 году он оказался в Чикаго без средств к существованию. Через день он появился в Парламенте религий на Всемирной ярмарке, выступил на собрании как представитель индуизма и покорил всех своим величественным присутствием, евангелием единства всех религий и простой этикой служения людям как лучшего поклонения Богу; атеизм стал благородной религией под влиянием его красноречия, а ортодоксальные священнослужители обнаружили, что почитают «язычника», который говорит, что нет другого Бога, кроме душ живых существ. Вернувшись в Индию, он проповедовал своим соотечественникам более мужественное вероучение, чем то, которое предлагал им любой индус с ведических времен:

Нам нужна религия, создающая человека. Откажитесь от этих слабеющих мистицизмов и будьте сильными…. В течение следующих пятидесяти лет… пусть все другие, тщетные боги исчезнут из нашего сознания. Это единственный Бог, который бодрствует, наша собственная раса, везде Его руки, везде Его ноги, везде Его уши; Он покрывает все…. Первое из всех поклонений — это поклонение тем, кто нас окружает. Это все наши боги — люди и животные; и первые боги, которым мы должны поклоняться, — наши собственные соотечественники.23

От этого до Ганди был всего один шаг.

III. ТАГОР

Наука и искусство — семья гениев — юность Рабиндраната — его поэзия — его политика — его школа

Несмотря на угнетение, горечь и нищету, Индия продолжала создавать науку, литературу и искусство. Профессор Джагадис Чандра Боуз получил мировую известность благодаря своим исследованиям в области электричества и физиологии растений, а работы профессора Чандрасекхары Рамана в области физики света были отмечены Нобелевской премией. В нашем веке в Бенгалии возникла новая школа живописи, которая объединяет богатство красок фресок Аджанты с тонкостью линий раджпутских миниатюр. Картины Абаниндраната Тагора скромно разделяют сладострастный мистицизм и тонкий артистизм, которые принесли поэзии его дяди мировую славу.

Тагоры — одна из великих исторических семей. Давендранатх Тагор (бенгальский тхакур) был одним из организаторов, а затем и главой Брахма-Сомаджа; человек богатый, культурный и святой, он стал в старости еретиком-патриархом Бенгалии. От него произошли художники Абаниндранатх и Гогонендранатх, философ Двиджендранатх и поэт Рабиндранатх Тагор — двое последних были его сыновьями.

Рабиндранат был воспитан в атмосфере комфорта и утонченности, где музыка, поэзия и высокие разговоры были тем воздухом, которым он дышал. Он был нежен от рождения, как Шелли, который отказывался умирать молодым или стареть; он был настолько ласков, что белки забирались к нему на колени, а птицы садились на руки.24 Он был наблюдателен и восприимчив, с мистической чуткостью ощущал вихревые нотки опыта. Иногда он часами стоял на балконе, с литературным чутьем отмечая фигуру и черты лица, манеру поведения и походку каждого прохожего на улице; иногда, сидя на диване во внутренней комнате, он проводил полдня в молчаливом общении со своими воспоминаниями и мечтами. Он начал сочинять стихи на грифельной доске, радуясь мысли, что ошибки можно так легко стереть.* Вскоре он уже писал песни, полные нежности к Индии — к красоте ее пейзажей, к прелести ее женщин и к страданиям ее народа; музыку к этим песням он сочинял сам. Вся Индия пела их, и молодой поэт с восторгом слышал их из уст грубых крестьян, когда путешествовал, безвестный, по далеким деревням.25 Вот одна из них, переведенная с бенгальского языка самим автором; кто еще с таким сочувственным скептицизмом выражал божественную бессмыслицу романтической любви?

Скажи мне, правда ли все это, мой возлюбленный, скажи мне, правда ли все это.

Когда эти глаза сверкают молниями, темные тучи в вашей груди начинают бушевать.

Правда ли, что мои губы сладки, как раскрывающийся бутон первой осознанной любви?

Сохранились ли в моих конечностях воспоминания об исчезнувших месяцах мая?

Разве земля, как арфа, дрожит в песнях от прикосновения моих ног?

Правда ли, что капли росы падают с глаз ночи, когда меня видят, а утренний свет радуется, когда окутывает мое тело?

Правда ли, правда ли, что твоя любовь в одиночку прошла через века и миры в поисках меня?

Что когда ты наконец нашел меня, твое давнее желание обрело полный покой в моей нежной речи, в моих глазах, губах и струящихся волосах?

Так неужели тайна Бесконечного написана на этом моем маленьком лбу?

Скажи мне, мой возлюбленный, правда ли все это?26

В этих стихах много достоинств.*-насыщенный и в то же время трезвый патриотизм; по-женски тонкое понимание любви и женщины, природы и человека; страстное проникновение в прозрения индийских философов; теннисоновская деликатность чувств и фраз. Если в них и есть какой-то недостаток, так это то, что они слишком неизменно прекрасны, слишком однообразно идеалистичны и нежны. Каждая женщина в них прекрасна, а каждый мужчина влюблен в женщину, или смерть, или Бога; природа, хотя иногда и ужасна, всегда возвышенна, никогда не бывает мрачной, бесплодной или отвратительной,† Возможно, история Читра — это история Тагора: ее возлюбленный Арджуна устает от нее через год, потому что она совершенно и непрерывно прекрасна; только когда она теряет свою красоту и, став сильной, берется за естественные жизненные труды, бог снова любит ее — глубокий символ удовлетворенного брака.28 Тагор признается в своей ограниченности с пленительным изяществом:

Любовь моя, когда-то давно твой поэт создал в своем воображении великий эпос.

Увы, я был неосторожен, и он задел ваши звенящие браслеты и пришел в ужас.

Он распался на обрывки песен и рассыпался у ваших ног.29

Поэтому он пел лирику до конца, и весь мир, кроме критиков, с удовольствием его слушал. Индия была немного удивлена, когда ее поэт получил Нобелевскую премию (1913); бенгальские рецензенты видели только его недостатки, а калькуттские профессора использовали его стихи как примеры плохого бенгальского языка.30 Молодые националисты недолюбливали его за то, что его осуждение злоупотреблений в нравственной жизни Индии было сильнее, чем его крики о политической свободе; и когда он был посвящен в рыцари, это показалось им предательством Индии. Он недолго удерживал эту честь; когда по трагическому недоразумению британские солдаты открыли огонь по религиозному собранию в Амритсаре (1919 г.), Тагор вернул свои награды вице-королю, приложив жгучее письмо с отказом от них. Сегодня он — одинокая фигура, возможно, самая впечатляющая из всех живущих на земле людей: реформатор, у которого хватило мужества осудить самые основные институты Индии — кастовую систему и самое дорогое из ее верований — трансмиграцию;31 националист, жаждущий свободы Индии, но осмелившийся протестовать против шовинизма и корысти, которые играют роль в националистическом движении; просветитель, который устал от ораторского искусства и политики и удалился в свой ашрам и отшельничество в Шантиникетане, чтобы научить новое поколение своему евангелию нравственного самоосвобождения; поэт, разбитый преждевременной смертью жены и унижением своей страны; философ, погруженный в веданту,32 мистик, колеблющийся, подобно Чанди Дасу, между женщиной и Богом, но лишенный веры предков в силу своей образованности; влюбленный в природу, столкнувшийся с ее посланниками смерти и не имеющий иного утешения, кроме своего нестареющего песенного дара.

«Ах, поэт, близится вечер; твои волосы седеют.

Слышишь ли ты в своих одиноких размышлениях весть о будущем?»

«Сейчас вечер, — сказал поэт, — и я слушаю, потому что кто-то может позвонить из деревни, хоть и поздно.

Я наблюдаю за тем, как встречаются юные блуждающие сердца, а две пары жаждущих глаз умоляют музыку нарушить их молчание и говорить за них.

Кто будет сплетать их страстные песни, если я буду сидеть на берегу жизни и размышлять о смерти и потустороннем мире?.

То, что мои волосы седеют, — сущий пустяк.

Я всегда молод или стар, как самый молодой и самый старый житель этой деревни.

Все они нуждаются во мне, а у меня нет времени размышлять о загробной жизни.

Я в одном возрасте с каждым из них; какая разница, поседеют ли мои волосы?»33

IV. ВОСТОК — ЗАПАД

Меняющаяся Индия — Экономические изменения — Социальные — Разлагающаяся кастовая система — Касты и гильдии — Неприкасаемые — Появление женщины

То, что человек, почти до пятидесяти лет не знавший английского языка, так хорошо пишет по-английски, говорит о том, с какой легкостью можно преодолеть некоторые разрывы между тем Востоком и тем Западом, чье спаривание запретил другой поэт. Ведь со времен рождения Тагора Запад пришел на Восток сотней способов и меняет все аспекты восточной жизни. Тридцать тысяч миль железных дорог опутывают пустыри и гхаты Индии и несут западные лица в каждую деревню; телеграфные провода и печатный станок доносят до каждого студента новости о стремительно меняющемся мире; в английских школах преподают британскую историю с целью сделать британских граждан и невольно прививают английские идеи о демократии и свободе. Даже Восток теперь оправдывает Гераклита.

Доведенная до нищеты в XIX веке превосходными станками британских ткацких станков и более высоким калибром британских ружей, Индия теперь неохотно поворачивается лицом к индустриализации. Ремесла умирают, фабрики растут. В Джамсетпуре на предприятии Tata Iron and Steel Company работает 45 000 человек, и оно угрожает лидерству американских фирм в производстве стали.34 Добыча угля в Индии стремительно растет; уже через поколение Китай и Индия могут обогнать Европу и Америку в добыче из недр земли основных видов топлива и материалов для промышленности. Эти местные ресурсы не только удовлетворят потребности страны, они могут конкурировать с Западом за мировые рынки, и завоеватели Азии могут внезапно обнаружить, что их рынки исчезли, а уровень жизни их людей дома сильно снизился из-за конкуренции низкооплачиваемого труда в некогда послушных и отсталых (т. е. сельскохозяйственных) землях. В Бомбее есть фабрики в средневикторианском стиле, со старомодными зарплатами, вызывающими слезы зависти у тори-западников.* Индусские работодатели заменили британцев во многих из этих отраслей промышленности и эксплуатируют своих собратьев с такой же жестокостью, как европейцы, несущие бремя белого человека.

Экономическая основа индийского общества не изменилась, не затронув социальные институты и моральные обычаи народа. Кастовая система была задумана с точки зрения статичного и сельскохозяйственного общества; она обеспечивала порядок», но не давала простора неродовитому гению, не давала почвы для честолюбия и надежд, не стимулировала изобретательство и предприимчивость; она была обречена, когда промышленная революция достигла берегов Индии. Машина не уважает людей: на большинстве фабрик люди работают бок о бок без различия каст, поезда и трамваи предоставляют места всем, кто может заплатить, кооперативные общества и политические партии объединяют все классы, а в тесноте городского театра или улицы брахман и пария сходятся локтями в неожиданном общении. Раджа объявляет, что при его дворе будут приняты представители всех каст и вероисповеданий; шудра становится просвещенным правителем Бароды; Брахма-Сомадж осуждает касты, а Бенгальский провинциальный конгресс Национального конгресса выступает за немедленную отмену всех кастовых различий.36 Медленно машина поднимает новый класс к богатству и власти и кладет конец древнейшей из живущих аристократий.

Уже сейчас кастовые термины теряют свое значение. Слово вайшья сегодня используется в книгах, но не находит применения в реальной жизни. Даже термин «шудра» исчез на севере, в то время как на юге он является свободным обозначением всех небрахманов.37 Низшие касты прежних времен фактически заменены более чем тремя тысячами «каст», которые на самом деле являются гильдиями: банкиры, купцы, промышленники, фермеры, профессора, инженеры, путевые обходчики, студентки, мясники, цирюльники, рыбаки, актеры, угольщики, мойщики, извозчики, продавщицы, сапожники — все они организованы в профессиональные касты, которые отличаются от наших профессиональных союзов главным образом тем, что сыновья будут следовать ремеслам своих отцов.

Великая трагедия кастовой системы заключается в том, что она из поколения в поколение множит неприкасаемых, чье растущее число и непокорность подрывают институт, который их породил. Изгои приняли в свои ряды всех тех, кто попал в рабство из-за войны или долгов, всех детей от браков между брахманами и шудрами и всех тех несчастных, чей труд в качестве падальщиков, мясников, акробатов, фокусников или палачей был заклеймен брахманическим законом как унизительный;38 И они раздули свою массу за счет неразумной плодовитости тех, кому нечего терять. Из-за горькой нищеты чистота тела, одежды и пищи стала для них непозволительной роскошью, и их собратья сторонятся их во всех смыслах.* Поэтому кастовые законы запрещают неприкасаемому приближаться к шудре ближе, чем на двадцать четыре фута, а к брахману — на семьдесят четыре фута;40 Если тень парии падает на человека из касты, последний должен удалить загрязнение очистительным омовением. Все, к чему прикасается изгой, тем самым оскверняется,† Во многих частях Индии он не должен брать воду из общественных колодцев, входить в храмы, используемые брахманами, или отдавать своих детей в индуистские школы.42 Британцы, чья политика в определенной степени способствовала обнищанию изгоев, обеспечили им, по крайней мере, равенство перед законом и равный доступ ко всем колледжам и школам, находящимся под контролем британцев. Националистическое движение, вдохновляемое Ганди, сделало многое для уменьшения инвалидности неприкасаемых. Возможно, еще одно поколение увидит их внешне и поверхностно свободными.

Приход промышленности и западных идей нарушает древнее господство индусского мужчины. Индустриализация отодвигает возраст вступления в брак и требует «эмансипации» женщины; то есть женщину нельзя заманить на фабрику, пока ее не убедят, что дом — это тюрьма, и по закону она имеет право оставлять заработанное себе. Многие реальные реформы стали следствием этой эмансипации. С детскими браками было покончено официально (1929 год) путем повышения брачного возраста до четырнадцати лет для девочек и до восемнадцати лет для мужчин;43 исчезли сутти, а число повторных браков вдов растет с каждым днем;‡ разрешена полигамия, но лишь немногие мужчины практикуют ее;45 А туристы с разочарованием обнаруживают, что храмовые танцовщицы почти вымерли. Ни в одной другой стране реформа нравственности не продвигается так быстро. Индустриальная городская жизнь вытягивает женщин из пурды; сегодня едва ли шесть процентов женщин Индии согласны на такое уединение.46 В ряде оживленных периодических изданий для женщин обсуждаются самые актуальные вопросы; появилась даже лига по контролю над рождаемостью,47 и смело взялась за решение самой серьезной проблемы Индии — неразборчивой рождаемости. Во многих провинциях женщины голосуют и занимают политические должности; дважды женщины были президентом Индийского национального конгресса. Многие из них получили дипломы в университетах и стали врачами, юристами или профессорами.48 Вскоре, без сомнения, ситуация изменится, и править будут женщины. Не должно ли какое-то дикое западное влияние взять на себя вину за этот пламенный призыв, обращенный подчиненным Ганди к женщинам Индии?

Прочь древние пурды! Быстро выходите из кухонь! Разбросайте кастрюли и сковородки по углам! Сорвите покров с глаз и посмотрите на новый мир! Пусть ваши мужья и братья готовят сами. Предстоит много работы, чтобы сделать Индию нацией!49

V. НАЦИОНАЛИСТИЧЕСКОЕ ДВИЖЕНИЕ

Вестернизированные студенты — секуляризация рая — Индийский национальный конгресс

В 1923 году более тысячи индусов учились в Англии, предположительно столько же в Америке, возможно, столько же в других странах. Они удивлялись привилегиям, которыми пользовались самые низкие граждане Западной Европы и Америки; они изучали Французскую и Американскую революции, читали литературу о реформах и восстаниях; они злорадствовали по поводу Билля о правах, Декларации прав человека, Декларации независимости и Американской конституции; они возвращались в свои страны как центры распространения демократических идей и евангелия свободы. Промышленные и научные достижения Запада и победа союзников в войне придали этим идеям непреодолимый престиж; вскоре каждый школьник выкрикивал боевой клич свободы. В школах Англии и Америки индусы учились быть свободными.

Эти восточные люди, получившие образование на Западе, в процессе обучения за границей не только восприняли политические идеалы, но и избавились от религиозных идей; эти два процесса обычно связаны между собой как в биографиях, так и в истории. Они приехали в Европу благочестивыми юношами, посвященными Кришне, Шиве, Вишну, Кали, Раме…; они прикоснулись к науке, и их древние верования были разрушены, как от внезапного каталитического удара. Лишенные религиозной веры, которая является самим духом Индии, вестернизированные индусы вернулись в свою страну разочарованными и опечаленными; тысяча богов упала с небес.* Затем, неизбежно, место рая заняла утопия, демократия стала заменой нирване, свобода заменила Бога. То, что происходило в Европе во второй половине XVIII века, теперь происходило на Востоке.

Тем не менее новые идеи развивались медленно. В 1885 году несколько индуистских лидеров собрались в Бомбее и основали «Индийский национальный конгресс», но, похоже, тогда они даже не мечтали о Домашнем правлении. Попытка лорда Керзона разделить Бенгалию (то есть разрушить единство и силу самой мощной и политически сознательной общины Индии) пробудила в националистах более бунтарские настроения; и на конгрессе 1905 года бескомпромиссный Тилак потребовал Свараджа. Он создал слово50 из санскритских корней, которые до сих пор видны в его английском переводе — «самоуправление». В тот же богатый событиями год Япония одержала победу над Россией, и Восток, который на протяжении столетия испытывал страх перед Западом, начал строить планы по освобождению Азии. Китай последовал за Сунь Ят Сеном, взял в руки меч и пал в объятия Японии. Индия, лишенная оружия, приняла в качестве своего лидера одну из самых странных фигур в истории и явила миру беспрецедентный феномен революции, возглавляемой святым и совершаемой без оружия.

VI. МАХАТМА ГАНДХИ

Портрет святого — Аскет — Христианин — Образование Ганди — В Африке — Восстание 1921 года — «Я — человек» — Тюремные годы — «Молодая Индия» — Революция прялки — Достижения Ганди

Представьте себе самого уродливого, самого маленького, самого слабого человека в Азии, с лицом и плотью бронзового цвета, близко подстриженной седой головой, высокими скулами, добрыми маленькими карими глазами, большим и почти беззубым ртом, большими ушами, огромным носом, тонкими руками и ногами, облаченного в набедренную повязку, стоящего перед английским судьей в Индии на суде за проповедь «несотрудничества» среди своих соотечественников. Или представьте его сидящим на маленьком ковре в голой комнате в его Сатьяграхашраме — Школе искателей истины — в Ахмадабаде: его костлявые ноги скрещены под ним на манер йогов, подошвами вверх, его руки заняты на прялке, его лицо овеяно ответственностью, его ум активен и готов ответить на каждый вопрос о свободе. С 1920 по 1935 год этот голый ткач был одновременно духовным и политическим лидером 320 000 000 индийцев. Когда он появлялся на публике, вокруг него собирались толпы людей, чтобы прикоснуться к его одежде или поцеловать его ноги.51

Четыре часа в день он прял грубый кхаддар, надеясь своим примером убедить соотечественников использовать это простое домотканое полотно вместо того, чтобы покупать продукцию британских ткацких станков, разрушивших текстильную промышленность Индии. Его единственным имуществом были три грубых полотна — два в качестве гардероба и одно в качестве постели. Некогда богатый адвокат раздал все свое имущество бедным, и его жена после некоторых колебаний последовала его примеру. Он спал на голом полу или на земле. Он жил орехами, подорожниками, лимонами, апельсинами, финиками, рисом и козьим молоком;52 Часто в течение нескольких месяцев он не принимал ничего, кроме молока и фруктов; один раз в жизни он попробовал мясо; иногда он не ел ничего неделями. «Я могу обойтись без глаз с таким же успехом, как и без постов. Что глаза — для внешнего мира, то пост — для внутреннего».53 Он чувствовал, что по мере разжижения крови ум проясняется, несущественное отпадает, а фундаментальные вещи — иногда сама Душа мира — поднимаются из майи, как Эверест сквозь облака.

В то время как он постился, чтобы увидеть божество, он держал один палец ноги на земле и советовал своим последователям ежедневно делать клизму во время поста, чтобы не отравиться кислотными продуктами самоотравления организма, так же как они могут найти Бога.54 Когда мусульмане и индусы убивали друг друга в теологическом энтузиазме и не обращали внимания на его мольбы о мире, он три недели обходился без еды, чтобы сдвинуть их с места. Он стал настолько слабым и хрупким из-за постов и лишений, что, обращаясь к огромным аудиториям, собиравшимся послушать его, он говорил с приподнятого стула. Он перенес свой аскетизм в область секса и хотел, подобно Толстому, ограничить все физические контакты сознательным размножением. В юности он тоже слишком много потакал плоти, и известие о смерти отца застало его в объятиях любви. Теперь он со страстным раскаянием вернулся к брахмачарье, которую проповедовали ему в детстве, — полному воздержанию от всех чувственных желаний. Он убедил жену жить с ним только как сестра с братом; и «с того времени, — рассказывает он, — все раздоры прекратились».55 Когда он понял, что основной потребностью Индии является контроль рождаемости, он взял на вооружение не методы Запада, а теории Мальтуса и Толстого.

Вправе ли мы, знающие ситуацию, рожать детей? Мы только умножаем рабов и слабаков, если продолжаем процесс деторождения, пока чувствуем и остаемся беспомощными. Только после того, как Индия станет свободной нацией… мы имеем право производить на свет потомство. У меня нет ни тени сомнения в том, что женатые люди, если они желают добра стране и хотят, чтобы Индия стала нацией сильных и красивых, хорошо сложенных мужчин и женщин, будут практиковать самоограничение и прекратят на время деторождение.56

К этим элементам в его характере добавились качества, странным образом напоминающие те, которые, как нам говорят, отличали основателя христианства. Он не произносил имени Христа, но вел себя так, словно принимал каждое слово Нагорной проповеди. Со времен святого Франциска Ассизского ни одна известная истории жизнь не была так отмечена мягкостью, бескорыстием, простотой и прощением врагов. К чести его противников, но еще больше к чести его самого, его несгибаемая вежливость по отношению к ним получила в ответ прекрасную вежливость с их стороны; правительство отправило его в тюрьму с пышными извинениями. Он никогда не проявлял ни злобы, ни обиды. Трижды на него нападали толпы и избивали почти до смерти; он ни разу не ответил, а когда одного из нападавших арестовали, отказался предъявить обвинение. Вскоре после самого страшного из всех беспорядков между мусульманами и индусами, когда магометане-моплах зарезали сотни безоружных индусов и принесли их жертвы в жертву Аллаху, эти же мусульмане были охвачены голодом; Ганди собрал для них средства со всей Индии и, не обращая внимания на лучшие прецеденты, переслал каждый анна, без вычета «накладных расходов», голодающему врагу.57

Мохандас Карамчанд Ганди родился в 1869 году. Его семья принадлежала к касте вайшья и секте джайнов и исповедовала принцип ахимсы — не причинять вреда ни одному живому существу. Его отец был способным администратором, но еретическим финансистом; он терял место за местом благодаря честности, отдал почти все свое состояние на благотворительность, а остальное оставил семье.58 Еще в детстве Мохандас стал атеистом, недовольный прелюбодейными галантностями некоторых индуистских богов; чтобы продемонстрировать свое вечное презрение к религии, он ел мясо. Мясо не понравилось ему, и он вернулся к религии.

В восемь лет он был помолвлен, а в двенадцать — женат на Кастурбай, которая хранила ему верность во всех его приключениях, богатстве, бедности, тюрьмах и брахмачариях. В восемнадцать лет он сдал экзамены в университет и отправился в Лондон изучать право. За первый год обучения он прочитал восемьдесят книг о христианстве. Нагорная проповедь «запала мне в душу с первого прочтения».59 Советы воздавать добром за зло и любить даже врагов своих он воспринял как высшее проявление человеческого идеализма; и он решил скорее потерпеть неудачу с ними, чем преуспеть без них.

Вернувшись в Индию в 1891 году, он некоторое время занимался адвокатской практикой в Бомбее, отказываясь от судебного преследования за долги и всегда оставляя за собой право отказаться от дела, которое он считал несправедливым. Одно из дел привело его в Южную Африку; там он обнаружил, что его соотечественники-индусы подвергаются такому жестокому обращению, что он забыл о возвращении в Индию, но полностью, без вознаграждения, отдался делу устранения инвалидности своих соотечественников в Африке. В течение двадцати лет он боролся с этим вопросом, пока правительство не уступило. Только тогда он вернулся на родину.

Путешествуя по Индии, он впервые осознал полную нищету своего народа. Его ужасали скелеты, которые он видел, работая на полях, и ничтожные изгои, выполнявшие рутинную работу в городах. Ему казалось, что дискриминация его соотечественников за границей была лишь следствием их нищеты и порабощения дома. Тем не менее он преданно поддерживал Англию в войне; он даже выступал за призыв в армию индусов, которые не принимали принцип ненасилия. В то время он не был согласен с теми, кто призывал к независимости; он считал, что британское неправильное управление в Индии было исключением, а британское правительство в целом было хорошим; что британское правительство в Индии было плохим только потому, что оно нарушало все принципы британского управления дома; и что если английский народ сможет понять случай индусов, то он скоро примет их в полном братстве в содружество свободных доминионов.60 Он верил, что когда война закончится и Британия подсчитает жертвы, принесенные Индией ради империи в людях и богатствах, она без колебаний даст ей свободу.

Но по окончании войны агитация за внутреннее правление была встречена законами Роуланда, положившими конец свободе слова и печати, созданием бессильного законодательного органа в рамках реформ Монтагу-Челмсфорда и, наконец, резней в Амритсаре. Ганди был потрясен и начал действовать решительно. Он вернул вице-королю награды, полученные им в разное время от британских правительств, и обратился к Индии с призывом к активному гражданскому неповиновению правительству Индии. Люди ответили не мирным сопротивлением, как он просил, а кровопролитием и насилием; в Бомбее, например, они убили пятьдесят три несимпатичных прихожанина.61 Ганди, поклявшись соблюдать ахимсу, разослал второе послание, в котором призвал людей отложить кампанию гражданского неповиновения, сославшись на то, что она перерастает в самоуправство. Редко в истории человек проявлял больше мужества, действуя по принципу, презирая целесообразность и популярность. Нация была поражена его решением; она считала себя близкой к успеху и не соглашалась с Ганди в том, что средства могут быть так же важны, как и цель. Репутация Махатмы опустилась до самого низкого уровня.

Именно в этот момент (в марте 1922 года) правительство приняло решение о его аресте. Он не оказал никакого сопротивления, отказался от услуг адвоката и не предложил никакой защиты. Когда прокурор обвинил его в том, что он своими публикациями несет ответственность за насилие, которым была отмечена вспышка 1921 года, Ганди ответил в выражениях, которые сразу же вознесли его в ранг благородных.

Я хочу подтвердить всю вину, которую свалил на мои плечи уважаемый генеральный адвокат в связи с инцидентами в Бомбее, Мадрасе и Чаури Чауре. Глубоко размышляя над ними и засыпая над ними ночь за ночью, я не могу откреститься от этих дьявольских преступлений. Ученый генеральный адвокат совершенно прав, когда говорит, что как человек ответственный, как человек, получивший достаточное образование… Я должен был знать о последствиях каждого своего поступка. Я знал, что играю с огнем, я рисковал, и если бы меня освободили, я бы все равно поступил так же. Сегодня утром я почувствовал, что не выполнил бы свой долг, если бы не сказал то, что говорю сейчас.

Я хотел избежать насилия. Я хочу избежать насилия. Ненасилие — это первый пункт моей веры. Это также последняя статья моего вероучения. Но я должен был сделать выбор. Я должен был либо подчиниться системе, которая, по моему мнению, нанесла непоправимый вред моей стране, либо подвергнуться риску того, что безумная ярость моего народа вырвется наружу, когда он поймет правду из моих уст. Я знаю, что мой народ иногда сходил с ума. Я глубоко сожалею об этом, и поэтому я здесь, чтобы подчиниться не легкому, а высшему наказанию. Я не прошу о пощаде. Я не прошу о пощаде, не прошу о смягчении наказания. Поэтому я здесь, чтобы пригласить и с радостью подчиниться высшей мере наказания, которая может быть применена ко мне за то, что по закону является умышленным преступлением и что представляется мне высшим долгом гражданина».62

Судья выразил глубокое сожаление, что ему пришлось отправить в тюрьму того, кого миллионы его соотечественников считали «великим патриотом и великим лидером»; он признал, что даже те, кто расходился с Ганди, смотрели на него «как на человека высоких идеалов и благородной, даже святой жизни».63 Он приговорил его к тюремному заключению на шесть лет.

Ганди поместили в одиночную камеру, но он не жаловался. «Я не вижу никого из других заключенных, — писал он, — хотя я действительно не понимаю, как мое общество может причинить им вред». Но «я чувствую себя счастливым. Моя натура любит одиночество. Я люблю тишину. И теперь у меня есть возможность заниматься исследованиями, которыми я вынужден был пренебрегать на воле».64 Он усердно изучал труды Бэкона, Карлайла, Раскина, Эмерсона, Торо и Толстого, долгими часами уединялся с Беном Джонсоном и Вальтером Скоттом. Он читал и перечитывал «Бхагавад-гиту». Он изучал санскрит, тамильский и урду, чтобы иметь возможность не только писать для ученых, но и говорить с людьми. Он составил подробный график занятий на шесть лет своего заключения и неукоснительно следовал ему, пока не вмешалась случайность. «Я садился за книги с восторгом двадцатичетырехлетнего юноши, забывая о своих четырех с половиной годах и слабом здоровье».65

Аппендицит обеспечил ему освобождение, а западная медицина, которую он часто осуждал, обеспечила его выздоровление. Огромная толпа собралась у ворот тюрьмы, чтобы поприветствовать его при выходе, и многие целовали его грубую одежду, когда он проходил мимо. Но он избегал политики и публичного внимания, смирившись со своей слабостью и болезнью, и удалился в свою школу в Ахмадабаде, где прожил много лет в тихом уединении со своими учениками. Однако из этого уединения он еженедельно посылал через свой орган «Молодая Индия» редакционные статьи, в которых излагал свою философию революции и жизни. Он умолял своих последователей избегать насилия не только потому, что это самоубийственно, поскольку в Индии нет оружия, но и потому, что это приведет лишь к замене одного деспотизма другим. «История, — говорил он им, — учит, что те, кто, несомненно, из честных побуждений, сместил алчных людей, применив против них грубую силу, в свою очередь стали жертвой болезни побежденных. Мой интерес к свободе Индии пропадет, если она прибегнет к насильственным методам. Ибо их плодом будет не свобода, а рабство».66

Вторым элементом его вероучения был решительный отказ от современной промышленности и руссоистский призыв вернуться к простой жизни в сельском хозяйстве и домашней промышленности в деревне. Заключение мужчин и женщин в фабрики, производящие на станках, принадлежащих другим, части изделий, которые они никогда не увидят в готовом виде, казалось Ганди окольным путем похоронить человечество под пирамидой некачественных товаров. Большинство машинных изделий, считал он, не нужны; труд, сэкономленный при их использовании, расходуется на их изготовление и ремонт; а если труд действительно экономится, то это не приносит пользы труду, а только капиталу; труд ввергается собственной производительностью в панику «технологической безработицы».67 Таким образом, он возобновил движение свадеши, провозглашенное Тилаком в 1905 году; к свараджу, самоуправлению, должно было добавиться самовоспроизводство. Ганди сделал использование чарки, или прялки, проверкой верности националистическому движению; он потребовал, чтобы каждый индус, даже самый богатый, носил домотканое полотно и бойкотировал чужеродные и механические ткани Британии, чтобы дома Индии снова гудели в течение скучной зимы звуками прялки.68

Реакция не была универсальной: трудно остановить ход истории. Но Индия попыталась. Студенты-индусы повсеместно одевались в хаддар; знатные дамы отказывались от японских шелковых сари в пользу грубых тканей, сотканных ими самими; проститутки в борделях и каторжники в тюрьмах начинали прясть; во многих городах устраивались большие праздники тщеславия, как во времена Савонаролы, на которые богатые индусы и купцы выносили из своих домов и складов все привезенные ткани и бросали их в огонь. За один день только в Бомбее пламя поглотило 150 000 кусков.69

Движение за отказ от промышленности провалилось, но оно дало Индии на десятилетие символ бунта и помогло поляризовать ее немые миллионы в новое единство политического сознания. Индия сомневалась в средствах, но чтила цель; и хотя она сомневалась в Ганди-государственном деятеле, она приняла в свое сердце Ганди-святого и на мгновение стала единым целым в его почитании. Тагор сказал о нем:

Он останавливался у порогов хижин тысяч лишенных собственности людей, одетый как один из них. Он говорил с ними на их родном языке. Наконец-то здесь была живая правда, а не только цитаты из книг. Именно поэтому Махатма — имя, данное ему народом Индии, — является его настоящим именем. Кто еще, подобно ему, чувствовал, что все индийцы — его плоть и кровь?. Когда любовь пришла к дверям Индии, эти двери были широко распахнуты. По призыву Ганди Индия расцвела новым величием, как когда-то, в прежние времена, когда Будда провозгласил истину о сочувствии и сострадании ко всем живым существам.70

Задача Ганди состояла в том, чтобы объединить Индию, и он ее выполнил. Другие задачи ждут других людей.

VII. ПРОЩАНИЕ С ИНДИЕЙ

Нельзя завершить историю Индии, как нельзя завершить историю Египта, Вавилонии или Ассирии; ведь эта история все еще творится, эта цивилизация все еще созидает. В культурном плане Индия ожила благодаря ментальному контакту с Западом, и ее литература сегодня столь же плодородна и благородна, как и любая другая. В духовном плане она все еще борется с суевериями и избыточным теологическим багажом, но неизвестно, как быстро кислоты современной науки растворят этих лишних богов. В политическом плане последние сто лет принесли Индии такое единство, какого она редко имела прежде: отчасти единство одного чужого правительства, отчасти единство одной чужой речи, но прежде всего единство одного сварочного стремления к свободе. В экономическом отношении Индия, к лучшему и к худшему, переходит от средневековья к современной промышленности; ее богатство и торговля будут расти, и к концу века она, несомненно, войдет в число держав Земли.

Мы не можем требовать от этой цивилизации таких прямых даров для нашей, какие мы проследили в Египте и на Ближнем Востоке; ведь эти страны были непосредственными предками нашей собственной культуры, в то время как история Индии, Китая и Японии текла другим потоком и только сейчас начинает затрагивать и влиять на течение жизни Запада. Правда, даже через гималайский барьер Индия послала нам такие сомнительные дары, как грамматика и логика, философия и басни, гипноз и шахматы, а главное, наши цифры и десятичную систему. Но это не суть ее духа; это мелочи по сравнению с тем, чему мы можем научиться у нее в будущем. По мере того как изобретения, промышленность и торговля будут связывать континенты воедино или ввергать нас в конфликт с Азией, мы будем внимательнее изучать ее цивилизации и впитывать, даже враждуя, некоторые из ее путей и мыслей. Возможно, в обмен на завоевания, высокомерие и разорение Индия научит нас терпимости и мягкости зрелого ума, тихой довольности не пытливой души, спокойствию понимающего духа и объединяющей, умиротворяющей любви ко всему живому.

Книга 3. Дальний восток

A. КИТАЙ

Император знает, как управлять страной, когда поэты могут свободно слагать стихи, люди — играть в пьесах, историки — говорить правду, министры — давать советы, бедняки — ворчать о налогах, студенты — учить уроки вслух, рабочие — хвалить свое мастерство и искать работу, люди — говорить о чем угодно, а старики — находить недостатки во всем.

— Обращение герцога Шао к царю Ли-Вангу, ок. 845 г. до н. э.1

ХРОНОЛОГИЯ КИТАЙСКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ*

B.C.

2852–2205: Легендарные правители:

2852–2737: Фу Хси

2737–2697: Шен Нунг

2697–2597: Хуанг Ти

2356–2255: Яо

2255–2205: Шун

2205–1766: Династия Ся

2205–2197: Yü

1818–1766: Чиех Куэй

1766–1123: Династия Шан (и Инь)

1766–1753: Т'анг

1198–1194: Ву И, император-атеист

1154–1123: Чоу-Хсин, модель порочности

1122-255: Династия Чоу

1122–1115: Ву-Ван

Fl. 1123: Вэнь Ван, автор (?) «Книги перемен».

1115–1078: Чэн Ван

1115–1079: Чоу Кун, автор (?) «Чоу-ли», или «Законов Чоу».

770-255: Феодальная эпоха

683-640: Куанг Чунг, премьер-министр Цзи.

604-517: Лао-цзы (?)

551-478: Конфуций

501: Конфуций Главный магистрат Чанг-Ту

498: Конфуций исполняет обязанности начальника общественных работ в герцогстве Лу

497: Конфуций Министр преступлений

496: Отставка Конфуция

496-483: Годы странствий Конфуция

Fl. 450: Мо Цзы, философ

403-221: Период противостояния государств

Fl. 390: Ян Чу, философ

372-289: Менций, философ

B. 370: Чуань-цзы, философ

D. 350: Ч'у П'инг, поэт

B. 305: Сюнь-цзы, философ

D. 233: Хань Фэй, эссеист

230-222: Завоевание и объединение Китая Ши Хуан-ти

255-206: Династия Чин

221-211: Ши Хуан-ти, «Первый император».

206 г. до н. э.-221 г. н.э: Династия Хань

179-157 гг. до н. э: Вэнь Цзы

B. 145: Сума Чьен, историк

140-87 гг. до н. э: У Цзы, император-реформатор

5-25 гг. н.э: Ван Ман, император-социалист

67 год нашей эры: Приход буддизма в Китай

Ка. 100: Первый известный производитель бумаги в Китае

200-400: Вторжения татар в Китай

221-264: Период Троецарствия

221-618: Малые династии

365-427: Т'ао Ч'иен, поэт

Fl. 364: Ку К'ай-чи, художник

490-640: Великая эпоха буддийской скульптуры

618-905: Династия Т'анг

618-627: Као Цу

627-650: Т'ай Цун

651-716: Ли Су Сюн, художник

699-759: Ван Вэй, художник

Б. ок. 700 г: У Тао-цзе, художник

705-762: Ли По, поэт

712-770: Ту Фу, поэт

713-756: Хсуан Цун (Минг Хуанг)

755: Восстание Ань Лу-шаня

ХРОНОЛОГИЯ КИТАЙСКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ

А.Д.

768-824: Хань Юй, эссеист

770: Самые старые из сохранившихся блочных гравюр

722-846: По Чу-и, поэт

868: Самая старая из сохранившихся печатных книг

907-960: Пять «Маленьких династий»

932-953: Блочная печать китайской классики

950: Первое появление бумажных денег

960-1127: Северная династия Сун

960-976: Т'айцзы

970: Первая большая китайская энциклопедия

1069–1076: Администрация Ван Аньши, социалистического премьер-министра

1040–1106: Ли Лун-минь, художник

1041: Пи Шенг создает подвижный шрифт

B. 1100: Куо Хси, художник

1101–1126: Хуэй Цун, император-художник

1126: Татары захватывают столицу Хуэйцзуна, Пьен Ланг (К'айфэн); перенос столицы в Линь-ань (Ханьчжоу)

1127–1279: Южная династия Сун

1130–1200: Чу Си, философ

1161: Первое известное использование пороха в войне

1162–1227: Чингисхан

1212: Чингисхан вторгается в Китай

1260–1368: Династия Юань (Монгольская)

1269–1295: Хубилай Хан

1269: Марко Поло отправляется из Венеции в Китай

1295: Марко Поло возвращается в Венецию

1368–1644: Династия Мин

1368–1399: Т'айцзы

1403–1425: Ч'нг Тсу (Юнг Ло)

1517: Португальцы в Кантоне

1571: Испанцы захватывают Филиппины

А.Д.

1573–1620: Шен Цун (Ван Ли)

1637: Английские торговцы в Кантоне

1644–1912: Династия Чин (Маньчжуры)

1662–1722: К'анг Хси

1736–1796: Чэнь Лун

1795: Первый запрет на торговлю опиумом

1800: Второй запрет на торговлю опиумом

1823–1901: Ли Хунчжан, государственный деятель

1834–1908: Цзы Си, «Вдовствующая императрица»

1839–1842: Первая «опиумная война»

1850–1864: Восстание Т'ай-п'инга

1856–1860: Вторая «Опиумная война»

1858–1860: Россия захватывает китайскую территорию к северу от реки Амур

1860: Франция захватывает Индо-Китай

1866–1925: Сунь Ятсен

1875–1908: Куанг Хсу

1894: Китайско-японская война

1898: Германия берет Кяочоу; США захватывают Филиппины

1898: Реформаторские указы Куанг Хсу

1900: Боксерское восстание

1905: Отмена экзаменационной системы

1911: Китайская революция

1912: (янв. — март.): Сунь Ятсен Временный президент Китайской республики

1912–1916: Юань Ши-к'ай, президент

1914: Япония захватывает Кяочоу

1915: Двадцать одно требование

1920: Пэй-хуа («Простая речь») принята в китайских школах; разгар «нового прилива»

1926: Чан Кай-ши и Бородин покоряют север

1927: Антикоммунистическая реакция

1931: Японцы оккупируют Маньчжурию

ГЛАВА XXIII. Эпоха философов

I. НАЧАЛА

1. Оценки китайского

Интеллектуальное открытие Китая стало одним из достижений эпохи Просвещения. «Эти народы, — писал Дидро о китайцах, — превосходят все другие азиатские народы по древности, искусству, интеллекту, мудрости, политике и вкусу к философии; более того, по мнению некоторых авторов, они оспаривают пальму первенства в этих вопросах у самых просвещенных народов Европы».1a «Тело этой империи, — говорит Вольтер, — существует уже четыре тысячи лет, не претерпев ни одного заметного изменения ни в законах, ни в обычаях, ни в языке, ни даже в модах на одежду…. Организация этой империи, по правде говоря, является лучшей из всех, которые когда-либо видел мир».2 Это уважение ученых сохранилось и при более близком знакомстве, а у некоторых современных наблюдателей оно достигло уровня скромного восхищения. Граф Кейзерлинг в одной из самых поучительных и образных книг нашего времени приходит к выводу, что

В целом самый совершенный тип человечества как нормального явления был выработан в древнем Китае… Китай создал самую высокую универсальную культуру бытия из всех до сих пор известных… Величие Китая захватывает и впечатляет меня все больше и больше… Великие люди этой страны стоят на более высокой ступени культуры, чем наша;… эти господа*…стоят на необычайно высоком уровне как типы; особенно меня поражает их превосходство. Как безупречна вежливость культурного китайца!. Превосходство китайской формы неоспоримо при любых обстоятельствах. Китаец, возможно, самый глубокий из всех людей».3

Китайцы не дают себе труда отрицать это; и до нынешнего века (есть и исключения) они были единодушны в том, что считают жителей Европы и Америки варварами.4 В официальных документах до 1860 года китайцы имели мягкий обычай использовать иероглиф «варвар» при переводе термина «иностранец»; и варвары должны были оговаривать в договоре, что этот перевод должен быть улучшен.5* Как и большинство других народов Земли, «китайцы считают себя самыми образованными и цивилизованными из всех наций».7 Возможно, они правы, несмотря на политическую коррупцию и хаос, отсталую науку и потную промышленность, зловонные города и заваленные мясом поля, наводнения и голод, апатию и жестокость, нищету и суеверия, безрассудное размножение и самоубийственные войны, резню и бесславные поражения. Ибо за этой темной поверхностью, которая предстает перед чужим взором, скрывается одна из древнейших и богатейших цивилизаций: поэтическая традиция, восходящая к 1700 году до н. э.долгая история философии, идеалистичной и практичной, глубокой и понятной; мастерство керамики и живописи, не имеющее себе равных в своем роде; легкое совершенство, с которым соперничают только японцы, во всех мелких искусствах; самая эффективная мораль, которую можно найти среди народов любого времени; социальная организация, которая объединила больше людей и выдержала больше веков, чем любая другая, известная истории; форма правления, которая, пока ее не разрушила Революция, была почти идеалом философов; общество, которое было цивилизованным, когда Грецию населяли варвары, которое видело взлет и падение Вавилонии и Ассирии, Персии и Иудеи, Афин и Рима, Венеции и Испании, и, возможно, еще сохранится, когда Балканы, называемые Европой, вернутся к тьме и дикости. В чем секрет этой стойкости власти, этого мастерства рук, этого самообладания и глубины души?

2. Среднее цветочное царство

География — Расы — Предыстория

Если рассматривать Россию как азиатскую страну, какой она была до Петра и может стать снова, то Европа становится лишь зубчатым мысом Азии, промышленным выступом сельскохозяйственной глубинки, щуплыми пальцами или псевдоподиями гигантского континента. Доминирующим на этом континенте является Китай, такой же просторный, как Европа, и такой же густонаселенный. Зажатый на протяжении большей части своей истории самым большим океаном, самыми высокими горами и одной из самых обширных пустынь в мире, Китай наслаждался изоляцией, которая давала ему сравнительную безопасность и постоянство, неизменность и стагнацию. Поэтому китайцы называли свою страну не Китаем, а Тянь-хуа — «Под небесами», Шз-хай — «В пределах четырех морей», Чун-куо — «Срединное царство», Чун-хва-куо — «Срединное цветущее царство», или, по декрету революции, Чун-хва-мин-куо — «Срединное цветущее народное царство». Среднее Цветочное Народное Королевство».8 Здесь в изобилии растут цветы, а также разнообразные природные пейзажи: солнечный свет и плывущие туманы, грозные горные утесы, величественные реки, глубокие ущелья и стремительные водопады среди изрезанных холмов. Через плодородный юг протекает река Ян-цзы, длиной в три тысячи миль; дальше к северу Хоан-хо, или Желтая река, спускается с западных хребтов среди лессовых равнин, чтобы нести свой ил через изменчивые устья то в Желтое море, то в Печилийский залив, а завтра, возможно, снова в Желтое море. Вдоль этих, Вэйских и других широких потоков* Китайская цивилизация начиналась, прогоняя зверя и джунгли, сдерживая окрестных варваров, очищая почву от кустарника и зарослей, избавляя ее от губительных насекомых и едких отложений вроде селитры, осушая болота, борясь с засухами и наводнениями и разрушительными изменениями русла рек, терпеливо и изнурительно отводя воду от этих дружественных врагов в тысячи каналов, и строя день за днем на протяжении веков — хижины и дома, храмы и школы, деревни, города и государства. Как долго люди трудились, чтобы построить цивилизации, которые люди так легко разрушают!

Никто не знает, откуда пришли китайцы, какова была их раса и сколько лет их цивилизации. Останки «пекинского человека»† свидетельствуют о большой древности человекообразной обезьяны в Китае; а исследования Эндрюса привели его к выводу, что Монголия была густо заселена еще 20 000 лет до н. э. расой, чьи орудия труда соответствовали «азильскому» развитию мезолита в Европе, и чьи потомки распространились в Сибирь и Китай, когда южная Монголия высохла и превратилась в пустыню Гоби. Находки Андерссона и других ученых в Хонане и Южной Маньчжурии свидетельствуют о том, что неолитическая культура возникла на одну-две тысячи лет позже, чем аналогичные этапы в предыстории Египта и Шумерии. Некоторые каменные орудия, найденные в этих неолитических отложениях, в точности напоминают по форме и перфорации железные ножи, которые сейчас используются в северном Китае для жатвы сорго; и это обстоятельство, пусть и небольшое, показывает вероятность того, что китайская культура имеет впечатляющую преемственность в семь тысяч лет.10

Мы не должны преувеличивать однородность этой культуры или китайского народа из-за размытости расстояния. Некоторые элементы их раннего искусства и промышленности, по-видимому, пришли из Месопотамии и Туркестана; например, неолитическая керамика Хонана почти идентична керамике Анау и Сузы.11 Современный «монгольский» тип представляет собой очень сложную смесь, в которой первобытный тип был скрещен и повторно скрещен сотней вторгшихся или иммигрировавших групп из Монголии, южной России (скифы?) и центральной Азии.12 Китай, как и Индию, следует сравнивать с Европой в целом, а не с каким-либо одним европейским народом; это не объединенный дом одного народа, а смесь человеческих разновидностей, различных по происхождению, отличающихся по языку, характеру и искусству, и часто враждебных друг другу в обычаях, нравах и управлении.

3. Неизвестные века

Творение по версии Китая — Приход культуры — Вино и палочки для еды — Добродетельные императоры — Царственный атеист

Китай называют «раем для историков». На протяжении веков и тысячелетий в нем работали официальные историографы, которые записывали все, что происходило, и многое другое. Мы не можем доверять им дальше 776 года до н. э.; но если мы внимательно выслушаем их, они подробно расскажут об истории Китая с 3000 года до н. э., а более благочестивые из них, подобно нашим провидцам, опишут сотворение мира. Первый человек П'ан Ку (говорят нам), трудившийся над задачей восемнадцать тысяч лет, придал вселенной форму около 2 229 000 лет до н. э. Когда он работал, его дыхание стало ветром и облаками, его голос — громом, его вены — реками, его плоть — землей, его волосы — травой и деревьями, его кости — металлами, его пот — дождем; а насекомые, которые прилипли к его телу, стали человеческой расой.13 У нас нет никаких доказательств, опровергающих эту гениальную космологию.

Самые ранние цари, гласит китайская легенда, правили по восемнадцать тысяч лет и изо всех сил старались превратить вшей П'ан Ку в цивилизованных людей. До прихода этих «небесных императоров», говорят нам, «люди были подобны зверям, одевались в шкуры, питались сырой плотью и знали своих матерей, но не отцов» — ограничение, которое Стриндберг не считал исключительно древним или китайским. Затем, ровно в 2852 году до н. э., появился император Фу Си; с помощью своей просвещенной королевы он научил свой народ браку, музыке, письму, живописи, ловле рыбы сетями, приручению животных и кормлению шелкопрядов для выделения шелка. Умирая, он назначил своим преемником Шен Нунга, который ввел земледелие, изобрел деревянный плуг, основал рынки и торговлю, а также разработал науку медицины на основе целебных свойств растений. Так легенда, которая любит личности больше, чем идеи, приписывает нескольким людям трудовые достижения многих поколений. Затем энергичный воин-император Хуан-ти в течение всего столетия правления подарил Китаю магнит и колесо, назначил официальных историков, построил первые кирпичные здания в Китае, возвел обсерваторию для изучения звезд, исправил календарь и перераспределил земли. Яо правил еще целый век, причем настолько успешно, что Конфуций, писавший о нем восемнадцать сотен лет спустя в, должно быть, суетливо «современный» век, оплакивал вырождение Китая. Старый мудрец, который не гнушался благочестивым мошенничеством, украшая сказку, чтобы указать на мораль, сообщает нам, что китайский народ стал добродетельным, просто взглянув на Яо. В качестве первой помощи реформаторам Яо поставил у дверей своего дворца барабан, по которому они могли вызвать его, чтобы он выслушал их жалобы, и табличку, на которой они могли написать свои советы правительству. «Итак, — говорится в знаменитой «Книге истории»,

О добром Яо говорится, что он правил Чунг-Куо сто лет, а лет его жизни было сто десять и шесть. Он был добр и благосклонен, как Небо, мудр и проницателен, как боги. Издалека его сияние было подобно сияющему облаку, а приближаясь к нему, он сиял, как солнце. Богат он был без показухи и царственен без роскоши. Он носил желтый колпак и темную тунику и ездил на красной колеснице, запряженной белыми конями. Его соломенные карнизы не были подрезаны, стропила были нестругаными, а балки его дома не имели декоративных концов. Его основной пищей был суп, приготовленный на скорую руку, да и в выборе зерна он не отличался. Он пил свой бульон из чечевицы из глиняной посуды, используя деревянную ложку. Его лицо не украшали драгоценности, а одежда была без вышивки, простая и без разнообразия. Он не обращал внимания на необычные вещи и странные происшествия, не ценил то, что было редким и особенным. Он не слушал песен о баловстве, его государственная колесница не была украшена. Летом он носил свою простую одежду из хлопка, а зимой покрывался оленьими шкурами. И все же он был самым богатым, самым мудрым, самым долгоживущим и самым любимым из всех, кто когда-либо правил Чунгкуо».14

Последним из этих «пяти правителей» был Шунь, образец сыновней преданности, терпеливый герой, который боролся с наводнениями Хоанхо, усовершенствовал календарь, унифицировал вес и меру и запомнился потомкам схоластикой, уменьшив размер кнута, с помощью которого обучали китайских детей. В преклонном возрасте Шунь (китайская традиция повествует об этом) возвел на трон рядом с собой самого искусного из своих помощников, великого инженера Юя, который управлял разливами девяти рек, прорезав девять гор и образовав девять озер; «если бы не Юй, — говорят китайцы, — мы все были бы рыбами».15 В его правление, согласно священному преданию, было обнаружено рисовое вино, которое преподнесли императору, но Юй разбил его о землю, предсказав: «Настанет день, когда эта вещь будет стоить кому-то царства». Он изгнал первооткрывателя и запретил новый напиток, после чего китайцы, в назидание потомкам, сделали вино национальным напитком. Отвергнув принцип наследования по царскому назначению, Юй основал династию Ся (т. е. «цивилизованную»), сделав трон наследственным в своей семье, так что в управлении Китаем идиоты чередовались с посредственностями и гениями. Династии положил конец капризный император Чие, который развлекал себя и свою жену тем, что заставил три тысячи китайцев прыгнуть в озеро с вином, чтобы спастись от смерти.

У нас нет возможности проверить сведения, переданные нам ранними китайскими историками о династии Ся. Астрономы утверждают, что солнечное затмение, о котором говорится в записях, произошло в 2165 году до н. э., но компетентные критики оспаривают эти расчеты.16 Кости, найденные в Хонане, носят имена правителей, традиционно приписываемых ко второй династии или династии Шан, а некоторые бронзовые сосуды большой древности предварительно отнесены к этому периоду. В остальном мы вынуждены полагаться на истории, правдивость которых может быть несоизмерима с их очарованием. Согласно древней традиции, один из шанских императоров, У И, был атеистом; он бросил вызов богам и хулил Дух Неба; он играл с ним в шахматы, приказывал придворному делать ходы и насмехался над ним, когда тот проигрывал; посвятив ему кожаный мешок, он наполнил его кровью и развлекался тем, что делал из него мишень для своих стрел. Историки, более добродетельные, чем история, уверяют нас, что Ву И был поражен молнией.

Чоу Синь, королевский изобретатель палочек для еды, своим невероятным злодеянием положил конец династии. «Я слышал, — говорил он, — что сердце человека имеет семь отверстий; я бы хотел провести эксперимент на Пи Кане» — своем министре. Жена Чжоу Та-ки была образцом разврата и жестокости: при ее дворе исполнялись сладострастные танцы, а мужчины и женщины голыми гуляли в ее садах. Когда в обществе поднималась критика, она пыталась утихомирить ее новинками пыток: мятежников заставляли держать в руках раскаленные металлы или ходить по смазанным жиром шестам над ямой с живым углем; когда жертвы падали в яму, королева с большим удовольствием наблюдала, как они поджариваются.17 Чжоу Синь был свергнут в результате заговора мятежников внутри страны и захватчиков из западного государства Чжоу, которые установили династию Чжоу, самую прочную из всех королевских домов Китая. Победившие вожди вознаградили своих помощников, сделав их почти независимыми правителями многочисленных провинций, на которые было разделено новое царство; так начался тот феодализм, который оказался столь опасным для правительства и в то же время столь стимулирующим для китайской письменности и философии. Новоприбывшие смешивали свою кровь в браке с более древней, и эта смесь стала медленной биологической прелюдией к первой исторической цивилизации Дальнего Востока.

4. Первая китайская цивилизация

Феодальная эпоха в Китае — Способный министр — Борьба между обычаем и законом — Культура и анархия — Любовная лирика из «Книги од»

Феодальные государства, которые на протяжении почти тысячи лет обеспечивали политический порядок в Китае, не были творением завоевателей; они выросли из сельскохозяйственных общин первобытных времен путем поглощения более слабых сильными или объединения групп под началом общего вождя для защиты своих полей от наседавших варваров. В одно время насчитывалось более семнадцати сотен таких княжеств, обычно состоявших из обнесенного стеной города, окруженного возделанными землями, с более мелкими обнесенными стенами пригородами, составлявшими защитную окружность.18 Постепенно эти провинции объединились в пятьдесят пять, охватывавших территорию современного округа Хонань с соседними районами Шань-си, Шэнь-си и Шаньтун. Из этих пятидесяти пяти провинций наиболее важными были Цзи, заложившая основы китайского управления, и Чин (или Цинь), покорившая все остальные, создавшая единую империю и давшая Китаю название, под которым он известен почти всему миру, кроме него самого.

Гением-организатором Цзи был Куань Чун, советник герцога Хуана. Куан начал свою историческую карьеру с того, что поддержал брата Хуана против него в их борьбе за контроль над Цзи, и чуть не убил Хуана в бою. Хуан победил, захватил Куана и назначил его главным министром государства. Куань сделал своего хозяина могущественным, заменив бронзу железным оружием и инструментами, а также установив государственную монополию или контроль над железом и солью. Он обложил налогом деньги, рыбу и соль, «чтобы помочь бедным и вознаградить мудрых и способных людей».19 За время его долгого правления Цзи стал хорошо организованным государством, со стабилизированной валютой, эффективной администрацией и процветающей культурой. Конфуций, который восхвалял политиков только в эпитафии, сказал о Куане: «И по сей день народ наслаждается дарами, которыми он одарил нас. Если бы не Куан Чун, мы бы сейчас носили свои волосы взъерошенными, а ворсинки наших пальто застегивали на левую сторону».*20

При феодальных дворах была выработана характерная вежливость китайского джентльмена. Постепенно был создан кодекс манер, церемоний и чести, который стал настолько строгим, что служил заменой религии среди высших слоев общества. Были заложены основы права, и началась великая борьба между обычаем, сложившимся в народе, и законом, сформулированным государством. В княжествах Чэн и Чин (535, 512 гг. до н. э.) были изданы своды законов, к ужасу крестьянства, которое предсказывало божественную кару за подобные нарушения; и действительно, столица Чэн вскоре после этого была уничтожена огнем. Кодексы были пристрастны к аристократии, которую освободили от предписаний при условии, что она будет соблюдать дисциплину; господам убийцам разрешили покончить с собой, и большинство из них так и поступили, по примеру самураев Японии, ставших впоследствии столь популярными. Народ протестовал, что он тоже может сам себя дисциплинировать, и призывал какого-нибудь Гармодия или Аристогитона освободить его от этой новой тирании закона. В конце концов две враждебные силы, обычай и закон, пришли к разумному компромиссу: сфера действия закона была ограничена крупными или национальными вопросами, в то время как сила обычая сохранялась во всех мелких делах; а поскольку человеческие дела в основном мелкие, обычай оставался королем.

По мере того как организация государств продолжалась, она нашла формулировку в «Чжоу-ли», или «Законе Чжоу», который традиционно, но неправдоподобно приписывают Чжоу-куну, дяде и премьер-министру второго герцога Чжоу. Этот закон, подозрительно пропитанный духом Конфуция и Менция и потому, по всей вероятности, являющийся продуктом конца, а не начала правления династии Чоу, на две тысячи лет определил китайскую концепцию правления: Император, правящий как наместник и «Сын Неба», и удерживающий власть благодаря добродетели и благочестию; аристократия, частично рожденная и частично обученная, управляющая государственными должностями; народ, покорно пашущий землю, живущий в патриархальных семьях, пользующийся гражданскими правами, но не имеющий права голоса в государственных делах; и кабинет из шести министерств, контролирующих соответственно жизнь и деятельность императора, благосостояние и ранние браки народа, обряды и гадания религии, подготовку и ведение войны, отправление правосудия и организацию общественных работ.22 Это почти идеальный кодекс, скорее всего, возникший из головы какого-то анонимного и безответственного Платона, чем из практики лидеров, запятнавших себя реальной властью и имевших дело с реальными людьми.

Поскольку даже в идеальной конституции может найтись место для порока, политическая история Китая в феодальную эпоху представляла собой обычную смесь упорного плутовства с периодическими реформами. По мере роста богатства роскошь и экстравагантность развращали аристократию, а музыканты и убийцы, куртизанки и философы смешивались при дворах, а затем и в столице Лояне. Не проходило и десятилетия, чтобы на новые государства не нападали голодные варвары, постоянно наседавшие на границы.23 Война стала необходимостью обороны, а вскоре и методом нападения; из игры аристократии она превратилась в конкурентную бойню в народе; головы отрубали десятками тысяч. За два с небольшим столетия цареубийцы расправились с тридцатью шестью королями.24 Анархия росла, и мудрецы отчаялись.

Через эти древние преграды жизнь прокладывала свой нелегкий путь. Крестьянин сеял и жал, иногда для себя, обычно для своего феодала, которому принадлежали и он, и земля; только в конце династии крестьянское землевладение подняло голову. Государство — т. е. свободная ассоциация феодальных баронов, слабо признающих одного герцогского государя, — нанимало рабочую силу для общественных работ и орошало поля обширными каналами; чиновники обучали народ сельскому хозяйству и садоводству и следили за шелковой промышленностью во всех ее деталях. Рыболовство и добыча соли во многих провинциях были монополизированы правительством.25 В городах процветала внутренняя торговля, породившая мелкую буржуазию, обладавшую почти современными удобствами: они носили кожаную обувь и платья из домотканого полотна или шелка, ездили в повозках и колесницах или путешествовали по рекам на лодках, жили в хорошо построенных домах, пользовались столами и стульями и ели из тарелок и блюд из украшенной керамики;26 Их уровень жизни, вероятно, был выше, чем у их современников в Греции Солона или Риме Нумы.

В условиях разобщенности и явного хаоса умственная жизнь Китая демонстрировала жизненную силу, вызывающую сомнения у историков. Ведь в этот беспорядочный век были заложены основы китайского языка, литературы, философии и искусства; сочетание жизни, вновь ставшей безопасной благодаря экономической организации и обеспечению, и культуры, еще не закаленной в соответствии с тиранией неизбежных традиций и императорского правительства, послужило социальной основой для самого творческого периода в истории китайского ума. При каждом дворе и в тысяче городов и деревень пели поэты, гончары вращали свои колеса, литейщики отливали величественные сосуды, неторопливые писцы создавали красоту иероглифов письменного языка, софисты учили жаждущих учеников хитростям интеллекта, а философы размышляли о несовершенстве людей и упадке государств.

Искусство и язык мы изучим позже, в их более полном и характерном развитии; но поэзия и философия относятся именно к этой эпохе и представляют собой классический период китайской мысли. Большая часть стихов, написанных до Конфуция, исчезла; то, что осталось, — это в основном его собственный строгий отбор наиболее достойных образцов, собранных в «Ши-Цзин», или «Книге од», насчитывающей более тысячи лет — от древних сочинений династии Шан до современных стихов, созданных совсем недавно Пифагором. Триста пять од с непереводимой краткостью и наводящими на размышления образами воспевают благочестие религии, тяготы войны и заботу любви. Услышьте вечные сетования солдат, оторванных от родных мест и преданных неясной смерти:

Как свободны на своих крыльях дикие гуси,

А остальное они находят на кустистых деревьях Ю!

Но мы, неустанные труженики на службе у короля,

Мы даже не можем посадить просо и рис.

На что придется рассчитывать нашим родителям?

О ты, далекое и лазурное Небо!

Когда все это закончится?.

Какие листья не стали пурпурными?

Какой мужчина не отрывается от своей жены?

Милосердие к нам, солдатам:

Разве мы не мужчины?27

Несмотря на то, что эта эпоха, по нашему невежеству, кажется почти варварским младенчеством Китая, любовная поэзия изобилует в «Одах» и играет в самых разных настроениях. В одном из этих стихотворений, шепчущем нам через те погребенные века, которые казались Конфуцию такими образцовыми, мы слышим голос вечно мятежной юности, как бы говорящей, что ничто не является таким старомодным, как бунт:

Молю тебя, дорогая,

Покиньте мою маленькую деревушку,

Не ломайте мои ивовые ветви;

Не то чтобы я горевал,

Но я боюсь, что мой сир проснется.

Любовь умоляет о страсти, сбитой с толку, —

«Приказы сира должны выполняться».

Молю тебя, дорогая,

Не перепрыгивайте через мою стену,

Не ломайте мои тутовые ветви;

Не то чтобы я боялся их падения,

Но чтобы не разбудить гнев моего брата,

Любовь умоляет о страсти, сбитой с толку, —

«Словам брата нужно повиноваться».

Молю тебя, дорогая,

Не крадите сад,

Не сломайте мои сандалии;

Не то чтобы они меня интересовали,

Но, ох, как я боюсь, что обо мне заговорят в городе.

Любовники должны идти своей дорогой,

Что бы сказали соседи?28

И еще один — самый почти совершенный или самый превосходно переведенный из всех — открывает нам нестареющую древность чувств:

Утренняя слава поднимается над моей головой,

Бледные цветы белого и пурпурного, синего и красного цвета.

Я обеспокоен.

Внизу, в засохших травах, что-то зашевелилось;

Мне показалось, что я слышу его шаги.

Потом стрекотнул кузнечик.

Я поднялся на холм как раз в тот момент, когда показалась новая луна,

Я видел, как он ехал по южной дороге,

Мое сердце отдает свой груз.29

5. Философы доконфуцианской эпохи

«Книга перемен» — «ян» и «инь» — китайское просвещение — Тэн Ши, китайский Сократ

Характерным продуктом этой эпохи является философия. Не стоит позорить наш вид, что во все века его любопытство опережало мудрость, а идеалы задавали невозможный темп поведению. Еще в 1250 году до нашей эры Юй Цзы озвучивает ключевую мысль в избитом фрагменте, который тогда уже был устаревшим, а сейчас все еще свеж в советах трудолюбивым словоблудам, не знающим, что всякая слава заканчивается горечью: «Тот, кто отказывается от славы, не имеет печали».30-Счастлив тот, у кого нет истории! С тех времен и до наших дней Китай создавал философов.

Как Индия является страной метафизики и религии, так Китай — в первую очередь родина гуманистической, или нетеологической, философии. Почти единственным важным трудом по метафизике в его литературе является странный документ, с которого начинается история китайской мысли, — «И-Цзин», или «Книга перемен». Традиция настаивает на том, что она была написана в тюрьме одним из основателей династии Чжоу, Вэнь Ваном, и что ее простейшее происхождение восходит к Фу Ся: этот легендарный император, как нам говорят, изобрел восемь куа, или мистических триграмм, которые китайская метафизика отождествляет с законами и элементами природы. Каждая триграмма состояла из трех линий — одни были непрерывными и представляли мужской принцип или ян, другие — прерывистыми и представляли женский принцип или инь. В этом мистическом дуализме ян представлял собой положительный, активный, продуктивный и небесный принцип света, тепла и жизни, а инь — отрицательный, пассивный и земной принцип тьмы, холода и смерти. Вэнь Ван обессмертил себя и вскружил голову миллиарду китайцев, удвоив количество штрихов и увеличив тем самым до шестидесяти четырех число возможных комбинаций непрерывных и прерывистых линий. Каждой из этих комбинаций соответствовал свой закон природы. Вся наука и история заключены в изменчивом взаимодействии комбинаций; вся мудрость скрыта в шестидесяти четырех сянях, или идеях, символически представленных триграммами; в конечном счете вся реальность может быть сведена к противостоянию и объединению двух основных факторов во Вселенной — мужского и женского начал, ян и инь. Китайцы использовали «Книгу перемен» как руководство по гаданию и считали ее величайшей из своих классических книг; тот, кто поймет комбинации, как нам говорят, постигнет все законы природы. Конфуций, который отредактировал этот том и украсил его комментариями, ставил его выше всех других трудов и желал, чтобы он мог свободно провести пятьдесят лет в его изучении.31

Этот странный том, хотя и соответствует тонкому оккультизму китайской души, чужд позитивному и практическому духу китайской философии. Насколько мы можем заглянуть в прошлое Китая, мы находим философов; но о тех, кто предшествовал Лао-цзы, время сохранило лишь отдельные фрагменты или пустые имена. Как и в Индии, Персии, Иудее и Греции, шестой и пятый века ознаменовались в Китае блестящим всплеском философского и литературного гения; как и в Греции, он начался с эпохи рационалистического «просвещения». Эпоха войн и хаоса открыла новые пути для развития нераспространенных талантов и создала спрос среди жителей городов на учителей, способных обучать искусству разума. Эти популярные учителя вскоре обнаружили неопределенность теологии, относительность морали и несовершенство правительств и начали распространять утопии; некоторые из них были преданы смерти властями, которым было труднее отвечать, чем убивать. Согласно одной из китайских традиций, сам Конфуций, занимая пост министра по борьбе с преступностью в княжестве Лу, приговорил к смерти чиновника-мятежника на том основании, что «тот был способен собрать вокруг себя большие толпы людей; что его аргументы могли легко обратиться к толпе и сделать извращение респектабельным; и что его софистика была достаточно непокорной, чтобы выступить против общепринятых суждений о праве».32 Сума-Чьен принимает эту историю; некоторые другие китайские историки отвергают ее;33 Будем надеяться, что это неправда.

Самым известным из этих интеллектуальных бунтарей был Тэн Ши, которого казнил герцог Чэн во времена юности Конфуция. Тэн, говорится в «Книге Ли-цзе», «преподавал доктрины относительности добра и зла и использовал неисчерпаемые аргументы».34 Его враги обвиняли его в том, что он был готов доказывать одну вещь в один день и ее противоположность на следующий, если за это полагалось соответствующее вознаграждение; он предлагал свои услуги тем, кто рассматривал свои дела в суде, и не позволял никаким предрассудкам мешать своей полезности. Один враждебно настроенный китайский историк рассказывает о нем красивую историю:

Богатый человек из родного штата Тэна утонул в реке Вэй, и его тело забрал человек, который потребовал от семьи погибшего большую сумму денег за его выкуп. Семья погибшего обратилась за советом к Тэну. «Подождите», — сказал софист, — «ни одна другая семья не заплатит за тело». Совету последовали, а человек, у которого хранился труп, забеспокоился и тоже пришел за советом к Тэн Ши. Софист дал тот же совет: «Подожди; нигде больше они не смогут получить тело».35

Тенг Ши написал пенитенциарный кодекс, который оказался слишком идеалистичным для правительства Чэна. Раздраженный памфлетами, в которых Тенг критиковал его политику, премьер-министр запретил расклеивать памфлеты в общественных местах. Тогда Тэн лично доставил свои памфлеты. Министр запретил доставлять памфлеты. Тэн тайно передавал их своим читателям, пряча в других статьях. Правительство закончило спор, отрубив ему голову.36

6. Старый мастер

Лао-цзы — «Дао» — Об интеллектуалах в правительстве — Глупость законов — Руссоистская утопия и христианская этика — Портрет мудреца — Встреча Лао-цзы и Конфуция

Лао-цзы, величайший из доконфуцианских философов, был мудрее Тэн Ши; он знал мудрость молчания и прожил, мы можем быть уверены, до глубокой старости — хотя мы не уверены, что он вообще жил. Китайский историк Сзума Чьен рассказывает, как Лао-цзы, испытывая отвращение к безнравственности политиков и устав от работы хранителя королевской библиотеки Чжоу, решил покинуть Китай и отправиться в далекую и уединенную страну. Достигнув границы, начальник тюрьмы Инь Си сказал ему: «Итак, вы уходите на покой. Я прошу вас написать для меня книгу». Тогда Лао-цзы написал книгу в двух частях, о Дао и Дэ, объемом более пяти тысяч слов. Затем он ушел, и никто не знает, где он умер».37 Традиция, которая знает все, приписывает ему жизнь в восемьдесят семь лет. Все, что от него осталось, — это его имя и книга, ни одна из которых, возможно, ему не принадлежала. Лао-цзы — это описание, означающее «Старый мастер»; его настоящее имя, как нам говорят, было Ли, то есть слива. Книга, которую ему приписывают, настолько сомнительна подлинности, что ученые заученно спорят о ее происхождении.* Но все согласны с тем, что «Дао-Тэ-Цзин» — то есть «Книга пути и добродетели» — является самым важным текстом той даосской философии, которая, по мнению китайских студентов, существовала задолго до Лао-цзы, нашла много первоклассных защитников после него и стала религией значительного меньшинства китайцев с его времен до наших дней. Авторство «Дао-Тэ-Цзина» — вопрос второстепенный, но его идеи — одни из самых захватывающих в истории мысли.

Дао означает Путь: иногда — Путь природы, иногда — даосский Путь мудрой жизни; буквально — дорога. По сути, это образ мышления или отказ от мышления, поскольку, по мнению даосов, мышление — дело поверхностное, годное лишь для споров и скорее вредное, чем полезное для жизни; Путь можно найти, отвергнув интеллект и все его придумки и ведя скромную жизнь в отшельничестве, деревенской тишине и спокойном созерцании природы. Знание — не добродетель; напротив, с тех пор как распространилось образование, негодяев стало больше. Знание — не мудрость, ибо ничто так не далеко от мудреца, как «интеллектуал». Худшее правительство, какое только можно себе представить, было бы создано философами; они загромождают теорией все естественные процессы; их способность произносить речи и умножать идеи как раз и свидетельствует об их неспособности к действию.

Те, кто искусен, не спорят; спорщики не искусны. Когда мы отказываемся от обучения, у нас нет проблем. Мудрец постоянно удерживает людей без знаний и желаний, а там, где есть те, кто обладает знаниями, удерживает их от самонадеянности. Древние, демонстрировавшие свое мастерство в практике дао, делали это не для того, чтобы просветить людей, а для того, чтобы сделать их простыми и невежественными. Трудности в управлении народом возникают из-за того, что у него слишком много знаний. Тот, кто пытается управлять государством с помощью своей мудрости, становится для него бичом, а тот, кто этого не делает, — благом.40

Интеллектуал представляет опасность для государства, потому что мыслит категориями правил и законов; он хочет построить общество, подобное геометрии, и не понимает, что такая регламентация уничтожает живую свободу и энергичность частей. Более простой человек, знающий на собственном опыте удовольствие и эффективность работы, задуманной и выполненной в условиях свободы, представляет меньшую опасность, когда он находится у власти, поскольку ему не нужно объяснять, что закон — опасная вещь и может больше навредить, чем помочь.41 Такой правитель регулирует людей как можно меньше; если он и направляет нацию, то только в сторону от всех хитростей и сложностей, к нормальной и бесхитростной простоте, в которой жизнь будет следовать мудрому бездумному распорядку природы, и даже письменность будет отброшена как неестественный инструмент сбивания с толку и дебилизма. Не подвластные правительственным предписаниям, спонтанные экономические импульсы людей — их собственная жажда хлеба и любви — будут двигать колеса жизни по простому и полезному кругу. Изобретений было бы немного, ведь они только увеличивают богатство богатых и власть сильных; не было бы ни книг, ни адвокатов, ни промышленности, а только деревенская торговля.

В королевстве умножение запретов увеличивает бедность народа. Чем больше у людей орудий для увеличения прибыли, тем больше беспорядка в государстве и роду; чем больше у людей хитрости, тем больше появляется странных приспособлений; чем больше проявлений законодательства, тем больше воров и грабителей. Поэтому один мудрец сказал: «Я ничего не буду делать, и люди сами собой преобразятся; я буду любить молчать, и люди сами собой исправятся. Я не буду беспокоиться об этом, и люди сами по себе станут богатыми; я не буду проявлять честолюбия, и люди сами по себе достигнут первобытной простоты.

В маленьком государстве с небольшим населением я бы так распорядился, что, хотя в нем были бы люди со способностями десяти или ста человек, для них не нашлось бы работы; я бы заставил людей, хотя и смотреть на смерть как на тягостную вещь, все же не удаляться куда-либо (чтобы избежать ее). Хотя у них были лодки и кареты, они не должны были ездить в них; хотя у них были шубы и острое оружие, они не должны были надевать их или пользоваться ими. Я бы заставил людей вернуться к использованию узелковых шнуров.* Они должны считать свою (грубую) пищу сладкой, свою (простую) одежду красивой, свои (бедные) жилища местами отдыха, а свои общие пути источниками наслаждения. В пределах видимости должно быть соседнее государство, и голоса птиц и собак должны быть слышны на всем пути от него к нам; но я хотел бы, чтобы люди до старости, даже до смерти, не вступали с ним в сношения».42

Но что же это за природа, которую Лао-цзы хочет принять в качестве своего проводника? Старый мастер проводит такое же резкое различие между природой и цивилизацией, как Руссо в той галерее отголосков, которую называют «современной мыслью». Природа — это естественная активность, безмолвное течение традиционных событий, величественный порядок времен года и неба; это Дао, или Путь, пример и воплощение которого есть в каждом ручье, скале и звезде; это тот беспристрастный, безличный и в то же время рациональный закон вещей, которому должен соответствовать закон поведения, если люди хотят жить в мудрости и мире. Этот закон вещей — дао, или путь Вселенной, так же как закон поведения — дао, или путь жизни; на самом деле, считает Лао-цзы, оба дао едины, и человеческая жизнь, в ее существенном и благотворном ритме, является частью ритма мира. В этом космическом Дао объединены все законы природы и образуют спинозистскую субстанцию всей реальности; в нем находят свое место все природные формы и разновидности, встречаются все кажущиеся различия и противоречия; это Абсолют, в котором все частности разрешаются в одно гегелевское единство43

В древние времена, говорит Лао, природа создала людей и жизнь простой и мирной, и весь мир был счастлив. Но потом люди достигли «знания», усложнили жизнь изобретениями, потеряли всю умственную и нравственную невинность, переселились с полей в города и стали писать книги; отсюда все несчастья людей и слезы философов. Мудрый человек избегает этой городской сложности, этого развращающего и усыпляющего лабиринта закона и цивилизации и скрывается на лоне природы, вдали от городов, книг, продажных чиновников и тщеславных реформаторов. Секрет мудрости и спокойной удовлетворенности, которая является единственным прочным счастьем, которое может обрести человек, — это стоическая покорность природе, отказ от всякого артистизма и интеллекта, доверчивое принятие природных императивов в инстинктах и чувствах, скромное подражание безмолвным путям природы. Возможно, в литературе нет более мудрого высказывания, чем это:

Все вещи в природе работают беззвучно. Они появляются на свет и ничем не владеют. Они выполняют свои функции и ни на что не претендуют. Все вещи одинаково выполняют свою работу, а затем мы видим, как они затихают. Когда они достигают своего расцвета, каждая из них возвращается к своему истоку. Возвращение к своему истоку означает покой, или исполнение судьбы. Это возвращение — вечный закон. Знать этот закон — мудрость.44

Спокойствие, своего рода философское бездействие, отказ от вмешательства в естественный ход вещей — признак мудрого человека в любой области. Если государство в беспорядке, правильнее всего не реформировать его, а сделать свою жизнь упорядоченным исполнением долга; если встречается сопротивление, мудрее всего не ссориться, не воевать, а молча отступить и победить, если вообще победить, путем уступки и терпения; пассивность побеждает чаще, чем действие. Здесь Лао-цзы говорит почти с акцентом Христа:

Если вы не будете ссориться, то никто на земле не сможет с вами поссориться. Восполняйте обиду добротой. К тем, кто добр, я добр, и к тем, кто не добр, я тоже добр; таким образом (все) становятся добрыми. К тем, кто искренен, я искренен, и к тем, кто не искренен, я также искренен; и таким образом (все) становятся искренними. Самая мягкая вещь в мире сталкивается с самой твердой и побеждает ее. Нет в мире ничего мягче и слабее воды, и все же для нападения на вещи твердые и сильные нет ничего, что могло бы превзойти ее.*45

Все эти доктрины достигают кульминации в концепции мудреца Лао. Для китайской мысли характерно, что она говорит не о святых, а о мудрецах, не столько о доброте, сколько о мудрости; для китайцев идеалом является не набожный почитатель, а зрелый и спокойный ум, человек, который, хотя и может занимать высокое положение в мире, удаляется в простоту и тишину. Молчание — начало мудрости. Даже о Дао и мудрости мудрец не говорит, ибо мудрость никогда не передается словами, только примером и опытом. «Тот, кто знает (Путь), не говорит о нем; тот, кто говорит о нем, не знает его. Тот (кто знает его) будет держать рот на замке и закроет ноздри свои».47 Мудрец скромен, ибо в пятьдесят лет† человек должен был понять относительность знаний и бренность мудрости; если мудрец знает больше других людей, он старается скрыть это; «он умерит свою яркость и приведет себя в согласие с неясностью (других)»;49 Он соглашается скорее с простыми, чем с учеными, и не страдает от инстинкта противоречия новичка. Он не придает значения богатству или власти, но сводит свои желания к почти буддийскому минимуму:

У меня нет ничего, чем бы я дорожил; я хочу, чтобы мое сердце было полностью покорено, опустошено до пустоты. Состояние пустоты должно быть доведено до крайней степени, а состояние неподвижности должно охраняться с неустанной энергией. К такому человеку нельзя относиться ни фамильярно, ни отстраненно; он вне всяких соображений выгоды или вреда, благородства или подлости; он — самый благородный человек под небесами.50

Нет нужды указывать на детальное соответствие этих идей идеям Жан-Жака Руссо; эти два человека были монетами одной формы и чеканки, пусть и разной по дате. Это философия, которая периодически появляется вновь, поскольку в каждом поколении многие люди устают от борьбы, жестокости, сложности и скорости городской жизни и пишут о радостях деревенской рутины скорее с идеализмом, чем со знанием дела: чтобы писать сельскую поэзию, нужно иметь долгий городской опыт. «Природа» — это термин, который может быть использован в любой этике и любой теологии; он лучше подходит к науке Дарвина и аморализму Ницше, чем к сладкой разумности Лао-цзы и Христа. Если человек следует природе и действует естественно, он скорее убьет и съест своих врагов, чем займется философией; у него мало шансов быть смиренным, а еще меньше — молчаливым. Даже мучительная обработка почвы противоречит природе, изначально настроенной на охоту и убийство; сельское хозяйство так же «противоестественно», как и промышленность. И все же в этой философии есть что-то целебное; мы подозреваем, что и мы, когда наши костры начнут угасать, увидим в ней мудрость и захотим целебного покоя безлюдных гор и просторных полей. Жизнь колеблется между Вольтером и Руссо, Конфуцием и Лао-цзы, Сократом и Христом. После того как каждая идея отживет свой век, и мы будем бороться за нее не слишком мудро или слишком хорошо, мы, в свою очередь, устанем от борьбы и передадим молодым нашу поредевшую череду идеалов. Тогда мы уйдем в лес вместе с Жаком, Жан-Жаком и Лао-Цзы; мы подружимся с животными и будем беседовать с простыми крестьянскими умами более охотно, чем Макиавелли; мы оставим мир вариться в его собственной дряни и не будем больше думать о его реформе. Возможно, мы сожжем за собой все книги, кроме одной, и найдем свод мудрости в «Дао-Тэ-Цзине».

Мы можем представить, как раздражала эта философия Конфуция, который в возрасте тридцати четырех лет приехал в Ло-ян, столицу Чжоу, и попросил совета у старого мастера по поводу некоторых мелочей истории.* Лао-цзы, как нам рассказывают, ответил ему с суровой и загадочной краткостью:

Те, о ком вы спрашиваете, превратились в пыль вместе со своими костями. Не осталось ничего, кроме их слов. Когда наступает час великого человека, он поднимается к руководству; но прежде чем наступает его время, он сталкивается с препятствиями во всем, что пытается сделать. Я слышал, что преуспевающий торговец тщательно скрывает свое богатство и ведет себя так, словно у него ничего нет, а великий человек, хотя и изобилует достижениями, прост в своих манерах и внешности. Избавьтесь от гордыни и многочисленных амбиций, от жеманства и экстравагантных целей. Ваш характер ничего не приобретает от всего этого. Это мой вам совет.61

Китайский историк рассказывает, что Конфуций сразу почувствовал мудрость этих слов и не обиделся на них; напротив, вернувшись от умирающего мудреца, он сказал своим ученикам: «Я знаю, как птицы умеют летать, рыбы плавать, а животные бегать. Но бегуна можно поймать в ловушку, пловца — на крючок, а летуна — на стрелу. Но есть дракон — я не могу сказать, как он проносится по ветру сквозь облака и поднимается к небу. Сегодня я видел Лао-цзы и могу сравнить его только с драконом».62 После этого новый мастер отправился выполнять свою миссию и стал самым влиятельным философом в истории.

II. CONFUCIUS

1. Мудрец в поисках государства

Рождение и юность — Брак и развод — Ученики и методы — Внешность и характер — Леди и тигр — Определение хорошего правительства — Конфуций на посту — Годы странствий — Утешения старости

К'унг-фу-цзе — Мастер К'унг, как называли К'унга Ч'иу его ученики, — родился в Ч'уфу, в тогдашнем царстве Лу и нынешней провинции Шаньтун, в 551 году до н. э. Китайская легенда, не уступающая ни одному из соперников, рассказывает, как явление возвестило о его незаконнорожденности.63 его молодой матери, как драконы следили за ним, а духи-леди благоухали воздухом, пока она рожала его в пещере. Нам сообщают, что у него была спина дракона, губы быка и рот как море.64 Он происходил из древнейшего ныне рода, ибо, как уверяют китайские генеалоги, происходил по прямой линии от великого императора Хуан-ти, и ему суждено было стать отцом длинной череды К'унгов, не прерывающейся по сей день. Век назад его потомки насчитывали одиннадцать тысяч человек; город, в котором он родился, до сих пор почти полностью населен плодами его чресл или чресл его единственного сына; а один из его потомков является министром финансов нынешнего китайского правительства в Нанкине.65

Его отцу было семьдесят лет, когда родился К'унг,66 и он умер, когда мальчику было три года. Конфуций работал после школы, чтобы помочь содержать мать, и уже в детстве приобрел, возможно, ту старческую тяжесть, которой был отмечен почти каждый этап его истории. Тем не менее он успел освоить стрельбу из лука и музыку; к последней он пристрастился настолько, что однажды, услышав особенно восхитительное исполнение, дошел до вегетарианства: в течение трех месяцев он не ел мяса.67 Он не сразу согласился с Ницше в том, что философия и брак несовместимы. Он женился в девятнадцать лет, развелся с женой в двадцать три года и, похоже, больше не женился.

В двадцать два года он начал свою карьеру учителя, используя свой дом в качестве школы и взимая с учеников ту скромную плату, которую они могли заплатить. Три предмета составляли суть его учебной программы: история, поэзия и правила приличия. «Характер человека, — говорил он, — формируется одами, развивается обрядами» (правилами церемоний и вежливости), «и совершенствуется музыкой».68 Как и Сократ, он учил из уст в уста, а не письменно, и мы знаем о его взглядах в основном по недостоверным сообщениям его учеников. Он дал философам пример, к которому редко прислушиваются, — не нападать на других мыслителей и не тратить время на опровержения. Он не учил строгому логическому методу, но оттачивал ум своих учеников, мягко разоблачая их заблуждения и предъявляя суровые требования к их бдительности. Когда человек не имеет привычки спрашивать: «Что я думаю об этом? Что мне думать об этом?», я действительно ничего не могу с ним сделать».69 «Я не открываю истину тому, кто не желает, и не помогаю тому, кто не стремится объясниться. Когда я излагаю кому-нибудь один угол предмета, а он не может из него узнать три других, я не повторяю своего урока».70 Он был уверен, что только самые мудрые и самые глупые не могут извлечь пользу из обучения, и что никто не может искренне изучать гуманистическую философию, не совершенствуясь как в характере, так и в уме. «Нелегко найти человека, который учился три года и не стал хорошим».71

Сначала у него было всего несколько учеников, но вскоре разнеслась весть, что за губами быка и ртом, как море, скрывается доброе сердце и хорошо одаренный ум, и в конце концов он мог похвастаться, что три тысячи молодых людей учились у него и перешли из его дома на важные посты в мире. Некоторые из учеников — а их было семьдесят — жили с ним, как индуистские послушники со своим гуру; они прониклись к нему привязанностью, которая часто выражалась в их протестах против того, что он подвергал свою личность опасности или клеветал на свое доброе имя. Хотя он всегда был строг с ними, некоторых из них он любил больше, чем собственного сына, и безмерно плакал, когда умер Хвуй. «Был Ен Хвуй, — ответил он герцогу Гэ, спросившему, кто из его учеников учится лучше всех, — он любил учиться. Я еще не слышал ни об одном человеке, который любил бы учиться (как он). Хвуи не оказывал мне никакой помощи; не было ничего, что я говорил, что не приводило бы его в восторг…. Он не выказывал своего гнева, не повторял проступков. К сожалению, назначенное ему время было коротким, и он умер; и теперь нет (другого такого)».72 Ленивые ученики избегали его или получали от него укоризненные взгляды, ибо он был не прочь проучить нерадивого ударом своего посоха и отправить его в путь с безжалостной правдивостью. «Тяжело тому, кто целый день набивает себя едой, ни к чему не прикладывая ума…. В юности не смиряется, как подобает младшему; в зрелости не делает ничего, достойного того, чтобы его передавали по наследству; и доживает до старости — вот кто должен быть вредителем».73

Он, должно быть, представлял собой странную картину, когда стоял в своих комнатах или, с почти равной готовностью, на дороге и учил своих учеников истории и поэзии, манерам и философии. На портретах, созданных китайскими художниками, он изображен уже в зрелом возрасте, с почти безволосой головой, обрюзгшей и узловатой от опыта, и лицом, на котором с ужасающей серьезностью не было заметно ни юмора, ни нежности, ни острой эстетической чувствительности, которые делали его человеком, несмотря на невыносимое в иных случаях совершенство. Один из его учителей музыки описал его в раннем среднем возрасте:

Я заметил в Чунг-ни много признаков мудреца. У него речные глаза и драконий лоб — характерные черты Хуангти. Руки у него длинные, спина как у черепахи, а рост — девять (китайских) футов шесть дюймов…. Когда он говорит, то восхваляет древних царей. Он движется по пути смирения и вежливости. Он слышал обо всех предметах и сохраняет их в памяти. Его знания о вещах кажутся неисчерпаемыми. Не в нем ли мы видим мудреца?74

Легенда приписывает его фигуре «сорок девять замечательных особенностей». Однажды, когда случай разлучил его с учениками во время его скитаний, они сразу же нашли его по сообщению одного путешественника о том, что он видел чудовищного человека с «удрученным видом бродячей собаки». Когда они повторили это описание Конфуцию, тот очень развеселился. «Капитал!» — сказал он, — «Капитал!»75

Он был старомодным учителем, считавшим, что соблюдение дистанции необходимо для педагогики. Он не был формальным человеком, и правила этикета и вежливости были его пищей и напитком. Он пытался сбалансировать природный эпикуреизм инстинктов с пуританством и стоицизмом своей доктрины. Временами он, кажется, предавался самовосхвалению. «В деревне из десяти семей, — говорил он с некоторой сдержанностью, — может найтись один благородный и искренний, как я, но не столь любящий учиться».76 «В письмах я, пожалуй, равен другим людям, но (характер) высшего человека, осуществляющего в своем поведении то, что он исповедует, — вот чего я еще не достиг».77 «Если бы нашелся кто-нибудь из князей, кто нанял бы меня, то за двенадцать месяцев я бы сделал что-нибудь значительное. За три года (правительство) было бы доведено до совершенства».78 В целом, однако, он относился к своему величию со скромностью. «Было четыре вещи, — уверяют его ученики, — от которых Мастер был полностью свободен. У него не было ни предрешенных выводов, ни произвольных предопределений, ни упрямства, ни эгоизма».79 Он называл себя «передатчиком, а не создателем».80 и делал вид, что просто передает то, чему научился у добрых императоров Яо и Шуня. Он очень хотел славы и места, но не шел на бесчестные компромиссы, чтобы добиться или сохранить их; он снова и снова отказывался от назначения на высокие посты людей, чье правление казалось ему несправедливым. Человек должен говорить, — советовал он своим ученикам, — «Меня не волнует, что у меня нет места; меня волнует, как я могу соответствовать ему. Меня не беспокоит, что меня не знают; я стремлюсь быть достойным того, чтобы меня знали».81

Среди его учеников были сыновья Манг Хэ, одного из министров герцога Лу. Через них Конфуций был представлен ко двору Чжоу в Ло-яне; но он держался на скромном расстоянии от чиновников, предпочитая, как мы уже видели, навещать умирающего мудреца Лао-цзе. Вернувшись в Лу, Конфуций застал свою родную провинцию в таком беспорядке из-за гражданских распрей, что в сопровождении нескольких своих учеников удалился в соседнее государство Тси. Проезжая по пути через труднопроходимые и пустынные горы, они с удивлением обнаружили старую женщину, плачущую у могилы. Конфуций послал Цзе-лу узнать причину ее горя. «Отец моего мужа, — ответила она, — был убит здесь тигром, и мой муж тоже, а теперь та же участь постигла и моего сына». Когда Конфуций спросил, почему она продолжает жить в таком опасном месте, она ответила: «Здесь нет деспотичного правительства». «Дети мои, — сказал Конфуций своим ученикам, — запомните это. Деспотичное правительство свирепее тигра».82

Герцог Цай дал ему аудиенцию и остался доволен его ответом на вопрос о хорошем правительстве. «Хорошее правительство — это когда князь — князь, а министр — министр; когда отец — отец, а сын — сын».83 Герцог предложил ему в качестве поддержки доходы от города Линь-кэу, но Конфуций отказался, заявив, что не сделал ничего, что могло бы заслужить такое вознаграждение. Герцог уже собирался настаивать на том, чтобы оставить его в качестве советника, но его главный министр отговорил его. «Эти ученые, — сказал Гань Ин, — непрактичны, и им нельзя подражать. Они надменны и тщеславны в своих взглядах, поэтому не могут довольствоваться низшими должностями. У этого господина К'унга тысяча особенностей. Потребовалось бы несколько поколений, чтобы исчерпать все, что он знает о церемониях подъема и спуска».84 Из этого ничего не вышло, и Конфуций вернулся в Лу, чтобы еще пятнадцать лет учить своих учеников, прежде чем его позовут на государственную службу.

На рубеже веков его назначили главным магистратом города Чанг-Ту. Согласно китайской традиции, по городу прокатилась настоящая эпидемия честности; ценные вещи, брошенные на улице, оставались нетронутыми или возвращались владельцу.85 Получив от герцога Тинга из Лу должность исполняющего обязанности начальника общественных работ, Конфуций руководил обследованием земель государства и ввел множество улучшений в сельском хозяйстве. Его снова повысили до министра по борьбе с преступностью, и, как нам говорят, его назначение само по себе было достаточным, чтобы покончить с преступностью. «Нечестность и распущенность, — говорится в китайских записях, — были пристыжены и спрятали свои головы. Преданность и добросовестность стали характеристиками мужчин, а целомудрие и покорность — женщин. Чужестранцы толпами приходили из других государств. Конфуций стал кумиром народа».86

Это слишком хорошо, чтобы быть правдой, и в любом случае оказалось слишком хорошо, чтобы выдержать. Преступники, несомненно, собрали свои потаенные головы и расставили силки для ног Мастера. Соседние государства, говорит историк, завидовали Лу и боялись его растущего могущества. Хитрый министр Цзи предложил хитрость, чтобы отвратить герцога Лу от Конфуция. Цинский герцог отправил в Тинь целую толпу прекрасных девушек «певучих песен» и сто двадцать еще более прекрасных лошадей. Герцог Лу был очарован, проигнорировал неодобрение Конфуция (который учил его, что первый принцип хорошего управления — это хороший пример) и со скандалом пренебрег своими министрами и делами государства. «Господин, — сказал Цзе-лу, — вам пора уходить». С неохотой Конфуций подал в отставку, покинул Лу и начал тринадцатилетнее бездомное скитание. Позже он заметил, что никогда «не видел того, кто любил бы добродетель так же, как красоту».87 И действительно, с некоторых точек зрения, это одно из самых преступных упущений природы, что добродетель и красота так часто поставляются в отдельных упаковках.

Мастер и несколько верных учеников, которым больше не были рады в его родном государстве, переходили из провинции в провинцию, принимая любезности в одних, подвергаясь опасностям и лишениям в других. Дважды на них нападали разбойники, а один раз они были доведены почти до голодной смерти, так что даже Цзе-лу начал роптать, что такая участь вряд ли подобает «высшему человеку». Герцог Вэй предложил Конфуцию возглавить его правительство, но Конфуций, не одобряя принципов герцога, отказался.88 Однажды, когда маленькая группа путешествовала по Цзи, она натолкнулась на двух стариков, которые в отвращении к развращенности эпохи отошли, подобно Лао-цзы, от государственных дел и уединились в сельском хозяйстве. Один из них узнал Конфуция и упрекнул Цзе-лу за то, что тот последовал за ним. «Беспорядок, подобно бурному потоку, — сказал отшельник, — распространяется по всей империи; и кто тот, кто изменит его ради тебя? Чем следовать за тем, кто удаляется от этого государства и от того государства, не лучше ли следовать за тем, кто вообще удаляется от мира?»89 Конфуций долго размышлял над этим упреком, но продолжал надеяться, что какое-нибудь государство вновь предоставит ему возможность возглавить путь к реформам и миру.

Наконец, на шестьдесят девятом году жизни Конфуция, на престол Лу вступил герцог Гэ, который отправил к философу трех офицеров с соответствующими подарками и приглашением вернуться в родное государство. В течение пяти оставшихся ему лет жизни Конфуций жил в простоте и почете, часто советовался с правителями Лу, но мудро удалился в литературное уединение и посвятил себя благодатной работе по редактированию классики и написанию истории своего народа. Когда князь Ши спросил Цзе-лу о своем господине, а Цзе-лу не ответил ему, Конфуций, услышав об этом, сказал: «Почему ты не сказал ему? Он просто человек, который в стремлении к знаниям забывает о еде; который в радости (от их достижения) забывает о своих печалях; и который не замечает, что приближается старость».90 Он утешал свое одиночество поэзией и философией и радовался, что его инстинкты теперь согласуются с разумом. «В пятнадцать лет, — говорил он, — мой ум был склонен к учебе. В тридцать я был тверд. В сорок я был свободен от сомнений. В пятьдесят я знал постановления Небес. В шестьдесят лет мое ухо было послушным органом для восприятия истины. В семьдесят лет я мог следовать тому, чего желало мое сердце, не преступая при этом закон».91

Он умер в возрасте семидесяти двух лет. Однажды рано утром он услышал заунывную песню:

Великая гора должна рухнуть,

Прочная балка должна сломаться,

А мудрец увядает, как растение.

Когда к нему пришел его ученик Цзе-кун, он сказал: «Нет ни одного разумного монарха; нет ни одного в империи, который сделал бы меня своим господином. Пришло мое время умереть».92 Он лег на свою кушетку и через семь дней скончался. Ученики похоронили его с пышностью и церемонией, подобающими их привязанности к нему; построив хижины у его могилы, они жили там три года, оплакивая его как отца. Когда все остальные ушли, Цзе-кун, любивший его больше остальных, еще три года в одиночестве оплакивал гробницу мастера.93

2. Девять классиков

Он оставил после себя пять томов, написанных или отредактированных, по-видимому, его собственной рукой, и поэтому известных в Китае как «Пять Цзин», или Канонические книги. Во-первых, он отредактировал «Ли-цзи», или «Записи обрядов», полагая, что эти древние правила приличия являются тонким помощником в формировании и смягчении характера, а также в поддержании социального порядка и мира. Во-вторых, он написал приложения и комментарии к И-Цзин, или Книге о) Перемен», видя в ней глубочайший вклад Китая в ту неясную область метафизики, которую он сам старательно избегал в своей философии. В-третьих, он отобрал и упорядочил «Ши-Цзин», или «Книгу од», чтобы проиллюстрировать природу человеческой жизни и принципы морали. В-четвертых, он написал «Чжун-цю», или «Летопись весны и осени», чтобы с неприукрашенной краткостью описать основные события истории своего государства Лу. В-пятых, и это самое главное, он стремился вдохновить своих учеников, собрав в «Шу-цзин», или Книгу истории, наиболее важные и возвышенные события или легенды ранних царствований, когда Китай был в какой-то степени единой империей, а его лидеры, как считал Конфуций, были героическими и бескорыстными цивилизаторами расы. В этих работах он не считал себя историком; скорее, он был учителем, лепившим молодежь, и он намеренно выбирал из прошлого такие вещи, которые скорее вдохновляли, чем разочаровывали его учеников; мы поступим несправедливо, если обратимся к этим томам в поисках беспристрастного и научного изложения китайской истории. Он дополнил записи воображаемыми речами и историями, в которые вложил как можно больше своей заботы о нравственности и восхищения мудростью. Если он идеализировал прошлое своей страны, то делал это не больше, чем мы в отношении нашего собственного, менее древнего прошлого; если уже наши первые президенты стали мудрецами и святыми едва ли за столетие или два, то, несомненно, историкам через тысячу лет они покажутся такими же добродетельными и совершенными, как Яо и Шунь.

К этим пяти «Цзин» китайцы добавляют четыре «Шу», или «Книги» (философов), чтобы составить «Девять классиков». Первая и самая важная из них — «Лунь юй», или «Рассуждения и диалоги», известные английскому миру, по прихоти Легге, как «Аналекты», то есть собранные фрагменты Конфуция. Эти страницы написаны не рукой Учителя, но с образцовой ясностью и краткостью фиксируют его мнения и высказывания, запомнившиеся его последователям. Они были составлены в течение нескольких десятилетий после смерти Конфуция, возможно, учениками его учеников,94 и являются наименее ненадежным путеводителем по его философии. Самое интересное и поучительное из всех высказываний китайской классики содержится в четвертом и пятом абзацах* из второго Шу — произведения, известного китайцам как Та Сюэ, или Великое учение. Конфуцианский философ и редактор Чу Си приписывал эти параграфы Конфуцию, а остальную часть трактата — Цэн Цаню, одному из младших учеников; Кеа Квей, ученый первого века нашей эры, приписывал работу К'унг Чи, внуку Конфуция; современные скептически настроенные ученые соглашаются, что авторство неизвестно.95 Все ученые сходятся во мнении, что именно этому внуку принадлежит третья философская классика Китая — «Чжун Юн», или «Учение о среднем». Последняя из «Шу» — «Книга Менция», о которой мы еще поговорим. Этим томом заканчивается классическая литература, но не классический период китайской мысли. Как мы увидим, нашлись бунтари и еретики всех мастей, протестовавшие против этого шедевра консерватизма — философии Конфуция.

3. Агностицизм Конфуция

Фрагмент логики — Философ и ежи — Формула мудрости

Давайте попытаемся отдать справедливость этой доктрине; это тот взгляд на жизнь, который мы примем, когда нам исполнится полвека, и, насколько мы знаем, он может оказаться мудрее, чем поэзия нашей юности. Если мы сами еретики и молоды, то это та философия, которую мы должны соединить с нашей собственной, чтобы наши полуправды могли породить некоторое понимание.

Мы не найдем здесь системы философии, то есть последовательной структуры логики, метафизики, этики и политики, в которой доминировала бы одна идея (как во дворцах Навуходоносора, где на каждом кирпиче было написано имя правителя). Конфуций учил искусству рассуждать не с помощью правил или силлогизмов, а путем постоянной игры своего острого ума с мнениями учеников; когда они выходили из его школы, они ничего не знали о логике, но умели ясно и точно мыслить. Ясность и честность мысли и выражения были первыми уроками Мастера. «Вся цель речи — быть понятой».96-урок, о котором не всегда помнит философия. «Когда ты знаешь какую-то вещь, нужно утверждать, что ты ее знаешь; а когда не знаешь, нужно признать этот факт — это и есть знание».97 Неясность мыслей и неискренняя неточность речи казались ему национальными бедствиями. Если бы князь, который на деле и во власти не был князем, перестал называться князем, если бы отец, который не был отцом, перестал называться отцом, если бы нерадивый сын перестал называться сыном — тогда люди могли бы побудиться к исправлению злоупотреблений, которые слишком часто прикрываются словами. Поэтому, когда Цзе-лу сказал Конфуцию: «Вэйский князь ждет тебя, чтобы вместе с тобой управлять государством; что ты считаешь первым делом?», тот, к изумлению князя и ученика, ответил: «Необходимо исправить имена».98

Поскольку его главной страстью было применение философии к поведению и управлению государством, Конфуций избегал метафизики и старался отвлечь умы своих последователей от всяких посторонних или небесных забот. Хотя он изредка упоминал о «Небе» и молитвах,99 и советовал своим ученикам неукоснительно соблюдать традиционные обряды поклонения предкам и национальных жертвоприношений,100 он был настолько негативен в своих ответах на теологические вопросы, что современные комментаторы единодушно называют его агностиком.101 Когда Цзе-кун спросил его: «Обладают ли мертвые знанием или они лишены знания?» Конфуций отказался дать какой-либо определенный ответ.102 Когда Ке Лоо спросил о «служении духам» (умерших), Учитель ответил: «Если ты не можешь служить людям, то как ты можешь служить их духам?» Ке Лоо спросил: «Я осмелюсь спросить о смерти?», на что получил ответ: «Пока ты не знаешь жизни, как ты можешь знать о смерти?»103 Когда Фань Чэ поинтересовался: «Что такое мудрость?» Конфуций сказал: «Усердно отдавать себя обязанностям, причитающимся людям, и, уважая духовных существ, держаться от них в стороне, — это можно назвать мудростью».104 Его ученики рассказывают, что «предметами, на которые Учитель не говорил, были необычные вещи, подвиги, беспорядки и духовные существа».105 Их очень беспокоила эта философская скромность, и они, несомненно, желали, чтобы Учитель раскрыл им тайны небес. В «Книге Ли-цзе» с ликованием рассказывается басня об уличных хулиганах, которые высмеяли Учителя, когда он признался, что не может ответить на их простой вопрос: «Ближе ли солнце к земле на рассвете, когда оно больше, или в полдень, когда оно жарче? «106 Единственная метафизика, которую признавал Конфуций, — это поиск единства во всех явлениях и попытка найти некую стабилизирующую гармонию между законами правильного поведения и закономерностями природы. «Цзе, — обратился он к одному из своих любимцев, — ты, наверное, думаешь, что я тот, кто многому учится и хранит это в памяти?» Цзе-кун ответил: «Да, но, может быть, это не так?» «Нет», — был ответ; «Я ищу единства, всепроникающего».107 В этом, в конце концов, и заключается суть философии.

Его главной страстью была мораль. Хаос его времени казался ему нравственным хаосом, вызванным, возможно, ослаблением древней веры и распространением софистического скептицизма в отношении добра и зла; он должен был быть излечен не возвращением к старым верованиям, а искренним поиском более полных знаний и нравственным возрождением, основанным на разумно регулируемой семейной жизни. Конфуцианская программа глубоко и содержательно выражена в знаменитых параграфах «Великого учения»:

Древние, желавшие проиллюстрировать высшую добродетель во всей империи, сначала упорядочивали свои государства. Желая упорядочить свои государства, они сначала упорядочивали свои семьи. Желая упорядочить свои семьи, они сначала возделывали самих себя. Желая возделывать себя, они сначала исправляли свои сердца. Желая исправить свое сердце, они сначала стремились быть искренними в своих мыслях. Желая быть искренними в своих мыслях, они прежде всего расширяли до предела свои знания. Такое расширение знаний заключалось в исследовании вещей.

Исследовав вещи, знание стало полным. Когда знание стало полным, их мысли стали искренними. Когда их мысли стали искренними, их сердца исправились. Исправив сердце, они возделывали себя. Возделывая себя, они регулировали свои семьи. Когда их семьи были упорядочены, их государства были правильно управляемы. Если их государства управлялись правильно, вся империя становилась спокойной и счастливой.108

Это ключевой момент и суть конфуцианской философии; можно забыть все остальные слова Учителя и его учеников, и все же унести с собой «суть дела» и полное руководство к жизни. Мир находится в состоянии войны, говорит Конфуций, потому что государства, входящие в его состав, неправильно управляются; они неправильно управляются, потому что никакие законы не могут занять место естественного социального порядка, обеспечиваемого семьей; семья находится в беспорядке и не обеспечивает этот естественный социальный порядок, потому что люди забывают, что они не могут регулировать свои семьи, если не регулируют себя; они не регулируют себя, потому что они не исправили свои сердца — т. е, Их сердца не исправлены, потому что их мышление неискренне, оно не соответствует действительности и скрывает, а не раскрывает их собственную природу; их мышление неискренне, потому что они позволяют своим желаниям заслонять факты и определять их выводы, вместо того чтобы стремиться расширить свои знания до предела, беспристрастно исследуя природу вещей. Пусть люди стремятся к беспристрастному знанию, и их мысли станут искренними; пусть их мысли будут искренними, и их сердца очистятся от беспорядочных желаний; пусть их сердца очистятся, и они сами будут регулировать себя; пусть они сами будут регулировать себя, и их семьи автоматически будут регулироваться — не добродетельными проповедями или страстными наказаниями, а молчаливой силой самого примера; Пусть семья регулируется с помощью знаний, искренности и примера, и она породит такой спонтанный социальный порядок, что успешное правительство снова станет реальным делом; пусть государство поддерживает внутреннюю справедливость и спокойствие, и весь мир будет мирным и счастливым. — Это совет совершенства, забывающий, что человек — хищный зверь; но, как и христианство, он предлагает нам цель, к которой нужно стремиться, и лестницу, по которой нужно подниматься. Это один из золотых текстов философии.

4. Путь высшего человека

Еще один портрет мудреца — Элементы характера — Золотое правило

Мудрость, таким образом, начинается дома, и основой общества является дисциплинированный человек в дисциплинированной семье. Конфуций был согласен с Гете в том, что саморазвитие является корнем общественного развития; и когда Цзе-лу спросил его: «Что представляет собой Высший Человек?», он ответил: «Возделывание себя с благоговейной заботой».109 То тут, то там, на протяжении всех диалогов, мы видим, как он по частям собирает свою картину идеального человека — союз философа и святого, порождающий мудреца. Сверхчеловек Конфуция состоит из трех добродетелей, выбранных в качестве высших Сократом, Ницше и Христом: ума, мужества и доброй воли. «Высший человек беспокоится о том, чтобы не получить истину; он не беспокоится о том, чтобы на него не обрушилась бедность…. Он католик, а не партизан. Он требует, чтобы в том, что он говорит, не было ничего неточного».110 Но он не просто интеллектуал, не просто ученый или любитель знаний; у него есть характер, так же как и ум. «Там, где основательные качества превышают достижения, мы имеем деревенскость; там, где достижения превышают основательные качества, мы имеем манеры клерка. Когда же достижения и твердые качества смешаны в равной степени, мы имеем человека полной добродетели».111 Интеллект — это интеллект, стоящий ногами на земле.

Основа характера — искренность. «Не только ли искренность отличает Высшего человека?»112 «Он действует прежде, чем говорит, и после говорит в соответствии со своими действиями».113 «В стрельбе из лука мы имеем нечто похожее на путь Высшего Человека. Когда лучник промахивается мимо центра мишени, он поворачивается и ищет причину своей неудачи в самом себе.»114 «То, что ищет Высший человек, он ищет в себе; то, что ищет низший человек, он ищет в других. Высшего человека огорчает отсутствие способностей, не… то, что люди его не знают»; и все же «ему неприятна мысль о том, что его имя не будет упомянуто после его смерти».115 Он «скромен в своих речах, но чрезмерен в своих поступках. Он редко говорит, но когда говорит, то обязательно попадает в точку. То, в чем Высший человек не может сравниться с другими, это просто: его работа, которую другие люди не видят».116 Он умерен в словах и делах; во всем «Высший Человек придерживается пути среднего».117 Ибо «нет конца вещам, на которые человек может повлиять; и когда его симпатии и антипатии не поддаются регулированию, он изменяется в природу вещей, как они предстают перед ним».118* «Высший Человек движется так, чтобы сделать свои движения во всех поколениях универсальным путем; он ведет себя так, чтобы сделать свое поведение во всех поколениях универсальным законом; он говорит так, чтобы сделать свои слова во всех поколениях универсальной нормой».120† Он полностью принимает Золотое правило, которое здесь явно изложено за четыре века до Гиллеля и за пять веков до Христа: «Чунг-кунг спросил о совершенной добродетели. Мастер ответил:… «Не поступать с другими так, как ты не хотел бы, чтобы поступали с тобой».122 Этот принцип излагается снова и снова, всегда негативно, а один раз — одним словом. Цзе-кун спросил: «Есть ли одно слово, которое может служить правилом практики на всю жизнь? Мастер ответил: «Разве не является таким словом взаимность?»123 Тем не менее он не хотел, подобно Лао-цзы, воздавать добром за зло; и когда один из учеников спросил его: «Что вы скажете о принципе, согласно которому обида должна возмещаться добром?» — он ответил более резко, чем это было в его обычае: «Чем же вы будете возмещать доброту? Возмещайте обиду по справедливости, а доброту — по доброте».124

В основе характера Высшего человека лежит переполняющая его симпатия ко всем людям. Его не возмущают достоинства других людей; когда он видит достойных людей, он думает о том, чтобы сравняться с ними; когда он видит людей низкого достоинства, он обращается внутрь и исследует себя;124a ибо мало есть недостатков, которые мы не разделяем с ближними. Он не обращает внимания на клевету и жестокие речи.124b Он вежлив и приветлив со всеми, но не рассыпается в похвалах без разбора.125 Он относится к нижестоящим без презрения, а к вышестоящим — без стремления добиться их расположения.126 Он серьезен в поведении, ибо люди не принимают всерьез того, кто не серьезен с ними; он нетороплив в словах и серьезен в поведении; он не быстр на язык и не склонен к умным речам; он серьезен, потому что у него есть работа, и в этом секрет его незамутненного достоинства.127 Он учтив даже со своими близкими, но сохраняет сдержанность по отношению ко всем, даже к своему сыну.128 Конфуций суммирует качества своего «Высшего человека», столь похожего на Мегалопсихоса, или «Великодушного человека» Аристотеля, в таких словах:

У Высшего человека есть девять вещей, которые являются для него предметом вдумчивого рассмотрения. Что касается использования глаз, то он стремится видеть ясно. Что касается его лица, то он заботится о том, чтобы оно было благожелательным. Что касается его поведения, то он стремится к тому, чтобы оно было уважительным. В своей речи он стремится к тому, чтобы она была искренней. В своих делах он стремится к тому, чтобы они были благоговейно аккуратными. В том, в чем он сомневается, он стремится расспросить других. Когда он сердится, то думает о трудностях, в которые может вовлечь его гнев. Когда он видит, что можно получить выгоду, он думает о праведности.129

5. Конфуцианская политика

Народный суверенитет — Правительство на примере — Децентрализация богатства — Музыка и манеры — Социализм и революция

Никто, кроме таких людей, по мнению Конфуция, не сможет восстановить семью и спасти государство. Общество держится на повиновении детей родителям, а жены — мужу; когда они уходят, наступает хаос.130 Только одна вещь выше этого закона послушания, и это моральный закон. «Служа своим родителям, сын может спорить с ними, но мягко; когда он видит, что они не склонны следовать (его советам), он проявляет повышенное почтение, но не отказывается (от своей цели). Когда повеление неверно, сын должен противиться отцу, а министр — своему августейшему господину».131 В этом заключался один из корней доктрины Менция о божественном праве на революцию.

В Конфуции было мало от революционера; возможно, он подозревал, что наследники революции состоят из той же плоти, что и те, кого она свергла. Но в «Книге од» он писал достаточно смело: «Прежде чем государи династии Шан потеряли (сердца) людей, они были приближенными Бога. Примите предостережение от дома Шан. Великий указ нелегко сохранить».132 Народ — реальный и надлежащий источник политического суверенитета, ибо любое правительство, которое не сохраняет его доверие, рано или поздно падает.

Цзе-кун спросил о правительстве. Мастер сказал: «Необходимых условий для правления три: достаток пищи, достаток военного снаряжения и доверие народа к своему правителю». Цзе-кун спросил: «Если ничего нельзя поделать и нужно отказаться от одного из них, то от какого из трех следует отказаться в первую очередь?» «Военное снаряжение», — ответил Мастер. Цзе-кун снова спросил: «Если нельзя помочь и нужно отказаться от одного из двух оставшихся, от какого из них следует отказаться?» Мастер ответил: «Отказаться от пищи. Издревле смерть была уделом всех людей; но если у народа нет веры (в своих правителей), то нет и опоры (для государства)».133

Первый принцип правления, по мнению Конфуция, подобен первому принципу характера — искренности. Поэтому главным инструментом правления является хороший пример: правитель должен быть образцом поведения, от которого, путем престижного подражания, правильное поведение будет изливаться на его народ.

Ке К'анг спросил Конфуция о правительстве: «Что ты скажешь об убийстве беспринципных ради блага принципиальных?». Конфуций ответил: «Господин, при управлении государством зачем вообще прибегать к убийству? Пусть ваши (проявляемые) желания будут направлены на благо, и люди будут хорошими». Отношения между начальниками и подчиненными подобны отношениям между ветром и травой. Трава должна сгибаться, когда ветер дует на нее. Того, кто осуществляет управление посредством своей добродетели, можно сравнить с северной полярной звездой, которая сохраняет свое место, и все звезды обращаются к ней. Ке К'анг спросил, как заставить народ почитать (своего правителя), быть верным ему и побуждать себя к добродетели. Учитель сказал: «Пусть он руководит ими с серьезностью — тогда они будут его почитать. Пусть он будет сыновним и добрым ко всем — тогда они будут ему верны. Пусть он продвигает хороших и учит неумелых — тогда они будут стремиться быть добродетельными».134

Как хороший пример является первым инструментом управления, так хорошие назначения — вторым. «Нанимайте праведных и отстраняйте кривых: так можно сделать так, что кривые станут правыми».135 «Управление государством, — говорится в «Учении о смысле», — заключается в (получении) надлежащих людей. Таких людей можно получить с помощью (характера) самого правителя».136 Что не сделало бы министерство Высших Людей, даже за одно поколение, чтобы очистить государство и направить народ к более высокому уровню цивилизации?137 Прежде всего, они по возможности избегали бы внешних сношений и стремились бы сделать свое государство настолько независимым от внешних поставок, чтобы у него никогда не возникало искушения воевать за них. Они сократили бы роскошь судов и стремились бы к широкому распределению богатства, ибо «централизация богатства — это путь к рассеянию народа, а позволить ему быть рассеянным среди людей — это путь к собиранию народа».138 Они уменьшат наказания и увеличат общественное обучение, ибо «при наличии обучения не будет различия классов».139 Высшие предметы будут запрещены для посредственных, но музыка будет преподаваться всем. «Когда человек полностью овладевает музыкой и соответствующим образом регулирует свое сердце и ум, естественное, правильное, нежное и искреннее сердце легко развивается, и радость сопутствует его развитию. Лучший способ улучшить нравы и обычаи — это… обратить внимание на состав музыки, исполняемой в стране.*. Манеры и музыка ни на минуту не должны оставаться без внимания. Благожелательность сродни музыке, а праведность — хорошим манерам».140

Хорошие манеры тоже должны быть заботой правительства, ведь когда манеры приходят в упадок, вместе с ними приходит в упадок и нация. Незаметно правила приличия формируют хотя бы внешний характер,141 и добавляют мудрецу любезность джентльмена; мы становимся тем, что мы делаем. В политическом плане «правила приличия служат народу дамбой против дурных излишеств»; и «тот, кто считает старые набережные бесполезными и разрушает их, непременно пострадает от опустошения, вызванного разливом воды»:142 Почти слышен суровый голос разгневанного Мастера, повторяющего эти слова сегодня из того зала классики, где когда-то были высечены в камне все его слова, и который революция оставила оскверненным и заброшенным.

И все же у Конфуция тоже были свои утопии и мечты, и, возможно, он иногда сочувствовал людям, которые, убежденные в том, что династия утратила «великий указ» или «мандат Неба», разрушали одну систему порядка в надежде воздвигнуть на ее руинах лучшую. В конце концов он стал социалистом и дал волю своей фантазии:

Когда преобладает Великий принцип (Великого сходства), весь мир становится республикой; избирают людей талантливых, добродетельных и способных; говорят об искреннем согласии и культивируют всеобщий мир. Таким образом, люди не считают своими родителями только своих родителей, а своими детьми — только своих детей. Пожилым людям до самой смерти обеспечивается достойное пропитание, людям среднего возраста — работа, молодым — средства для взросления. Вдовцы, вдовы, сироты, бездетные мужчины и инвалиды по болезни получают достаточное содержание. Каждый мужчина имеет свои права, а каждая женщина защищает свою индивидуальность. Они производят богатство, не желая, чтобы оно было выброшено на землю, но и не стремясь сохранить его для собственного удовольствия. Не любя безделья, они трудятся, но не только ради собственной выгоды. Таким образом, корыстные замыслы подавляются и не находят выхода. Грабители, мошенники и мятежные предатели не существуют. Поэтому внешние двери остаются открытыми и не закрываются. Это и есть состояние, которое я называю Великим Подобием.143

6. Влияние Конфуция

Конфуцианские ученые — их победа над легалистами — недостатки конфуцианства — современность Конфуция

Успех Конфуция был посмертным, но полным. Его философия затронула практическую и политическую ноту, которая приглянулась китайцам после того, как смерть устранила возможность настаивать на ее реализации. Поскольку литераторы никогда не могут примириться с тем, что они литераторы, литераторы веков после Конфуция усердно придерживались его доктрины как пути к влиянию и государственной службе и создали класс конфуцианских ученых, которому суждено было стать самой влиятельной группой в империи. То тут, то там возникали школы для преподавания философии Учителя, переданной его учениками, развитой Менцием и дополненной тысячами пандитов в течение времени; и эти школы, как интеллектуальные центры Китая, поддерживали жизнь цивилизации в течение столетий политического краха, подобно тому как монахи сохранили некоторую долю древней культуры и некоторую степень социального порядка в темные века, которые последовали за падением Рима.

Конкурирующая школа, «легалисты», некоторое время оспаривала лидерство конфуцианской мысли в политическом мире и время от времени определяла политику государства. Поставить правительство в зависимость от доброго примера правителей и врожденной доброты управляемых, говорили легалисты, означало пойти на значительный риск; история не давала избытка прецедентов для успешного применения этих идеалистических принципов. Править должны не люди, а законы, утверждали они; и законы должны соблюдаться до тех пор, пока они не станут второй натурой для общества и им не будут подчиняться без принуждения. Народ недостаточно умен, чтобы хорошо управлять собой; лучше всего он процветает при аристократии. Даже торговцы не слишком умны, но преследуют свои интересы зачастую в ущерб государству; возможно, говорили некоторые из легалистов, государству было бы разумнее социализировать капитал, монополизировать торговлю, предотвратить манипулирование ценами и концентрацию богатства.144 Это были идеи, которым суждено было появиться снова и снова в истории китайского правительства.

В конечном итоге философия Конфуция одержала победу. Позже мы увидим, как могущественный Ши Хуан-ти, имея в качестве премьер-министра легалиста, попытался положить конец влиянию Конфуция, приказав сжечь всю существующую конфуцианскую литературу. Но сила слова оказалась сильнее силы меча; книги, которые «первый император» хотел уничтожить, стали святыми и ценными благодаря его вражде, и люди умирали как мученики, пытаясь сохранить их. После смерти Ши Хуан-ти и его короткой династии более мудрый император У Ти вывел конфуцианскую литературу из подполья, дал должность ее ученикам и укрепил династию Хань, внедрив идеи и методы Конфуция в образование китайской молодежи и государственное управление. В честь Конфуция были установлены жертвоприношения, тексты классиков по приказу императора были высечены на камне и стали официальной религией государства. Подвергаясь временами влиянию даосизма и затмевая на некоторое время буддизм, конфуцианство было восстановлено и возвеличено династией Танг, а великий Тхай Цун приказал воздвигнуть храм Конфуцию и принести в нем жертвы ученым и чиновникам в каждом городе и деревне империи. Во времена династии Сун возникла энергичная школа «неоконфуцианцев», чьи многочисленные комментарии к классике распространили философию Учителя в различных разбавлениях по всему Дальнему Востоку и стимулировали философское развитие в Японии. С момента возвышения династии Хань до падения маньчжуров — то есть на протяжении двух тысяч лет — учение Конфуция формировало и доминировало в сознании китайцев.

История Китая может быть написана в терминах этого влияния. Поколение за поколением труды Мастера становились учебниками для официальных школ, и почти каждый юноша, прошедший через эти школы, заучивал их наизусть. Стоический консерватизм древнего мудреца вошел почти в кровь народа и придал нации, а отдельным людям достоинство и глубину, равных которым нет ни в мире, ни в истории. С помощью этой философии Китай развил гармоничную общественную жизнь, ревностное восхищение обучением и мудростью, а также спокойную и стабильную культуру, которая сделала китайскую цивилизацию достаточно сильной, чтобы пережить любое вторжение и переделать каждого захватчика по своему образу и подобию. Только в христианстве и буддизме мы можем вновь найти столь героические усилия по преобразованию в приличия природной жестокости людей. И сегодня, как и тогда, для любого народа, страдающего от расстройства, вызванного интеллектуалистским образованием, упадком морали и ослаблением индивидуального и национального характера, нет лучшего лекарства, чем усвоение конфуцианской философии молодежью страны.

Но эта философия не могла быть полноценным питанием сама по себе. Она хорошо подходила для нации, пытающейся из хаоса и слабости превратиться в порядок и силу, но она оказалась бы кандалами для страны, вынужденной в условиях международной конкуренции меняться и расти. Правила приличия, призванные формировать характер и социальный порядок, стали смирительной рубашкой, заставляющей почти каждое жизненно важное действие вписываться в предписанную и неизменную форму. В конфуцианстве было что-то чопорное и пуританское, слишком тщательно сдерживающее естественные и энергичные порывы человечества; его добродетель была настолько полной, что приводила к стерильности. В нем не оставалось места для удовольствий и приключений, а также для дружбы и любви. Он помогал держать женщину в покорном унижении,145 а его холодное совершенство заморозило нацию в консерватизме, столь же враждебном прогрессу, сколь и благоприятном для мира.

Мы не должны обвинять во всем этом Конфуция; нельзя ожидать, что один человек будет размышлять двадцать веков. Мы требуем от мыслителя лишь того, чтобы в результате размышлений всей жизни он каким-то образом осветил нам путь к пониманию. Немногие люди сделали это с большей уверенностью, чем Конфуций. Когда мы читаем его и понимаем, как мало в нем осталось от сегодняшнего дня из-за роста знаний и изменения обстоятельств, как верно он предлагает нам руководство даже в нашем современном мире, мы забываем о его банальностях и невыносимом совершенстве и присоединяемся к его благочестивому внуку К'унг Чи в том превосходном панегирике, с которого началось обожествление Конфуция:

Чун-ни (Конфуций) передавал доктрины Яо и Шуня так, словно они были его предками, и изящно демонстрировал предписания Вэнь и У, взяв их за образец. Вверху он гармонировал с небесными временами, а внизу соответствовал воде и земле.

Его можно сравнить с небом и землей, которые поддерживают и содержат, заслоняют и покрывают все вещи. Его можно сравнить с четырьмя временами года в их чередовании, а также с солнцем и луной в их последовательном сиянии.

Всеобъемлющий и огромный, он подобен небесам. Глубокий и деятельный, как фонтан, он подобен бездне. Его видят, и все люди благоговеют перед ним; он говорит, и все люди верят ему; он действует, и все люди довольны им.

Поэтому слава о нем пронеслась по всему Срединному царству и дошла до всех варварских племен. Куда бы ни достигали корабли и повозки, куда бы ни проникала сила человека, где бы ни осеняли небеса и ни поддерживала земля, где бы ни сияли солнце и луна, где бы ни выпадали морозы и росы — все, у кого есть кровь и дыхание, искренне почитают и любят его. Поэтому сказано: «Он равен Небу».146

III. СОЦИАЛИСТЫ И АНАРХИСТЫ

Двести лет, последовавшие за Конфуцием, были веками оживленных споров и яростных ересей. Открыв для себя удовольствия философии, некоторые люди, такие как Хуэй Сзэ и Кун Сунь Лун, играли с логикой и изобретали парадоксы рассуждений, столь же разнообразные и тонкие, как у Зенона.147 Философы стекались в город Ло-ян, как в те же века стекались в Бенарес и Афины; и в китайской столице они наслаждались всей той свободой слова и мысли, которая сделала Афины интеллектуальным центром средиземноморского мира. Софисты под названием Цун-хэн-киа, или «Философы креста», заполонили столицу, чтобы научить всех и каждого искусству убеждать любого человека в чем угодно.148 В Ло-ян прибыли Менций, унаследовавший мантию Конфуция, Чуан-цзы, величайший из последователей Лао-цзы, Сюнь-цзы, апостол изначального зла, и Мо-цзы, пророк всеобщей любви.

1. Мо Ти, альтруист

Ранний логик-христианин и пацифист

«Мо Цзы, — говорил его враг, Менций, — любил всех людей и с радостью измотал бы все свое существо от головы до пят ради блага человечества».149

Как и Конфуций, он был родом из Лу и процветал вскоре после кончины мудреца. Он осуждал непрактичность мысли Конфуция и предлагал заменить ее увещеванием всех людей любить друг друга. Он был одним из самых ранних китайских логиков и самым худшим из китайских рассуждателей. Он изложил проблему логики с большой простотой:

Это то, что я называю «Три закона разумности»:

1. Где искать фундамент. Найдите его в изучении опыта мудрейших людей прошлого.

2. Как сделать общий обзор? Изучить факты реального опыта людей.

3. Как его применить? Внесите его в закон и правительственную политику и посмотрите, способствует ли он благосостоянию государства и народа.150

На этом основании Мо Цзы стал доказывать, что призраки и духи реальны, ведь многие люди видели их. Он решительно возражал против холодно-безличного взгляда Конфуция на небо и доказывал, что Бог — личность. Как и Паскаль, он считал религию хорошим пари: если предки, которым мы приносим жертву, услышат нас, мы заключили хорошую сделку; если же они совсем мертвы и не знают о наших подношениях, жертвоприношение дает нам возможность «собрать наших родственников и соседей и принять участие в наслаждении жертвенными яствами и напитками».151

Точно так же, рассуждает Мо Ти, всеобщая любовь — единственное решение социальной проблемы; ведь если бы она была применена, то, несомненно, привела бы к Утопии. «Любя друг друга, сильные не делали бы добычу из слабых, многие не грабили бы немногих, богатые не оскорбляли бы бедных, благородные не наглели бы перед низкими, а коварные не навязывались бы простым».152 Эгоизм — источник всех зол, от жадности ребенка до завоевания империи. Мо Ти удивляется, что человек, укравший свинью, повсеместно осуждается и обычно наказывается, а человек, захвативший и присвоивший себе королевство, становится героем для своего народа и примером для потомков.153 От этого пацифизма Мо Ти перешел к такой энергичной критике государства, что его доктрина граничила с анархизмом и пугала власти.154 Однажды, как уверяют его биографы, когда государственный инженер царства Чу собирался вторгнуться в государство Сун, чтобы испытать изобретенную им новую осадную лестницу, Мо Цзы отговорил его, проповедуя ему свою доктрину всеобщей любви и мира. «До встречи с вами, — сказал инженер, — я хотел завоевать государство Сун. Но с тех пор, как я увидел вас, я не хотел бы получить его, даже если бы оно было отдано мне без сопротивления, но без всякой причины». «Если так, — ответил Мо Ти, — то я как будто уже отдал тебе государство Сун. Продолжай следовать праведному пути, и я подарю тебе весь мир».155

Конфуцианские ученые, равно как и политики Ло Яна, встретили эти дружелюбные предложения смехом.156 Тем не менее у Мо Цзы были свои последователи, и на два столетия его взгляды стали религией пацифистской секты. Два его ученика, Сун Пин и Кун Сун Лун, вели активную кампанию за разоружение.157 Хань Фэй, величайший критик своей эпохи, нападал на движение с точки зрения, которую можно назвать ницшеанской, утверждая, что пока люди не прорастут крыльями всеобщей любви, война будет оставаться арбитром наций. Когда Ши Хуан-ти приказал провести свое знаменитое «сожжение книг», литература мохизма была брошена в пламя вместе с томами Конфуция; в отличие от трудов и доктрин Учителя, новая религия не пережила пожара.158

2. Ян Чу, Эгоист

Эпикурейский детерминизм — дело о нечестии

Тем временем среди китайцев нашла энергичное выражение прямо противоположная доктрина. Ян Чу, о котором мы знаем только со слов его врагов,159 парадоксальным образом объявил, что жизнь полна страданий, а ее главная цель — наслаждение. Нет ни бога, говорил Ян, ни загробной жизни; люди — беспомощные марионетки слепых природных сил, которые их создали и которые дали им их неизбранное происхождение и их неотъемлемый характер.160 Мудрый человек примет эту участь безропотно, но не станет обманываться глупостями Конфуция и Мо Цзы о врожденной добродетели, всеобщей любви и добром имени: мораль — это обман, который умные практикуют в отношении простых людей; всеобщая любовь — это заблуждение детей, не знающих всеобщей вражды, которая является законом жизни; а доброе имя — это посмертная безделушка, которой не могут пользоваться глупцы, так дорого заплатившие за нее. В жизни хорошие страдают так же, как и плохие, а злые, кажется, получают больше удовольствия, чем добрые.161 Мудрейшие люди древности были не моралистами и правителями, как полагал Конфуций, а здравомыслящими чувственниками, которым посчастливилось опередить законодателей и философов и которые наслаждались удовольствиями, порождаемыми любыми порывами. Правда, нечестивцы иногда оставляют после себя дурную славу, но это дело, которое не тревожит их костей. Подумайте, говорит Ян Чу, о судьбе добрых и злых людей:

Все сходятся во мнении, что Шунь, Юй, Чжоу-кун и Конфуций были самыми достойными восхищения людьми, а Чие и Чоу — самыми злыми.*

Теперь Шуню приходилось пахать землю на юге Хо и играть в гончара у озера Лэй. Его четыре конечности не имели даже временного отдыха; для рта и живота он не мог найти даже приятной пищи и теплой одежды. Не было на нем ни любви родителей, ни привязанности братьев и сестер. Когда Яо в конце концов передал ему трон, он был уже в преклонном возрасте, мудрость его угасла, сын его Шан-чун оказался без способностей, и в конце концов ему пришлось передать трон Юю. С горем пополам он пришел к своей смерти. Среди всех смертных не было человека, чья жизнь была бы так измотана и измучена, как его….

Все силы Юя уходили на работу с землей; у него родился ребенок, но он не мог его воспитать; он проходил мимо своей двери, не входя в нее; его тело согнулось и увяло; кожа рук и ног стала толстой и мозолистой. Когда Шунь, наконец, уступил ему трон, он жил в низком убогом доме, хотя его жертвенный фартук и шапочка были изящны. С горем пополам он пришел к своей смерти. Среди всех смертных не было человека, чья жизнь была бы так опечалена и озлоблена, как его….

Конфуций понимал пути древних государей и царей. Он отвечал на приглашения князей своего времени. В Сун над ним срубили дерево, в Вэй удалили следы его шагов, в Шан и Чжоу его довели до крайности, в Чань и Цай его окружили… в Ян Ху он был опозорен. С горем пополам он пришел к своей смерти. Среди всех смертных не было человека, чья жизнь была бы так взволнована и тороплива, как его.

Эти четыре мудреца при жизни не имели ни одного дня радости. После смерти они обрели славу, которая будет жить в мириадах веков. Но эта слава — то, что не выбрал бы ни один человек, заботящийся о настоящем. Прославляйте их — они этого не знают. Награждайте их — они не знают об этом. Их слава для них не больше, чем для ствола дерева или комка земли.

(С другой стороны) Чие приобщился к богатству, накопленному многих поколений; ему принадлежала честь царского кресла; его мудрости было достаточно, чтобы поставить на место всех нижестоящих; его власти было достаточно, чтобы потрясти мир. Он предавался удовольствиям, к которым побуждали его глаза и уши; он исполнял все, что приходило ему в голову. Он с блеском встретил свою смерть. Среди всех смертных не было человека, чья жизнь была бы столь роскошной и рассеянной, как у него. Чоу (Хсин) получил богатство, накопленное многими поколениями; ему принадлежала честь королевского кресла; его власть позволяла ему делать все, что он хотел;…он потакал своим чувствам во всех своих дворцах; он давал волю своим похотям в течение долгой ночи; он никогда не ожесточал себя мыслями о благопристойности и праведности. Он с блеском пришел к своей гибели. Среди всех смертных не было человека, чья жизнь была бы столь же заброшенной, как его.

Эти два злодея при жизни имели счастье удовлетворять свои желания. После смерти они обрели дурную славу безрассудства и тирании. Но на самом деле (наслаждение) — это то, что не может дать никакая слава. Порицайте их — они не знают этого. Хвалите их — они не знают этого. Их дурная слава для них не больше, чем ствол дерева или ком земли.162

Как все это отличается от Конфуция! И снова мы подозреваем, что время, которое является реакционером, сохранило для нас самых уважаемых китайских мыслителей, а почти всех остальных поглотило в бездну забытых душ. И, возможно, время право: само человечество не смогло бы долго просуществовать, если бы многие из них придерживались мнения Янь Чу. Единственный ответ ему: общество не может существовать, если индивид не сотрудничает со своими последователями в даче и приеме, в терпении и запрете моральных ограничений; а развитая личность не может существовать без общества; наша жизнь зависит от тех самых ограничений, которые нас сдерживают. Некоторые историки находят в распространении таких эгоистических философий часть причины того распада, которым было отмечено китайское общество в четвертом и третьем веках до нашей эры.163 Неудивительно, что Менций, доктор Джонсон своей эпохи, возвысил голос в скандальном протесте против эпикурейства Ян Чу, а также против идеализма Мо Цзы.

Слова Ян Чу и Мо Цзы заполнили весь мир. Если вы прислушаетесь к рассуждениям людей об этом, то обнаружите, что они придерживаются взглядов то одного, то другого. Принцип Яна: «Каждый сам за себя» — не признает притязаний государя. Принцип Мо: «Любить всех одинаково» — не признает особой привязанности к отцу. Не признавать ни царя, ни отца — значит находиться в состоянии зверя. Если не пресечь их принципы и не изложить принципы Конфуция, их извращенные речи введут народ в заблуждение и преградят путь благожелательности и праведности.

Встревоженный этими вещами, я решаю защищать учения прежних мудрецов и противостоять Яну и Мо. Я прогоняю их развратные высказывания, чтобы подобные извращенцы не могли проявить себя. Когда мудрецы восстанут вновь, они не изменят моих слов».164

3. Менций, наставник принцев

Образцовая мать — философ среди королей — добры ли люди от природы? — Единый налог — Менсиус и коммунисты — мотив прибыли — право на революцию

Менций, которому суждено было стать вторым по славе после Конфуция в богатой летописи китайской философии, принадлежал к древнему роду Манг; его имя Манг Ко было изменено императорским указом на Манг-цзе, то есть Манг Мастер или Философ; и европейские ученые, обученные латыни, превратили его в Менция, как они превратили К'унг-фу-цзе в Конфуция.

Мы знаем мать Менция почти так же близко, как и его самого, ведь китайские историки, прославившие ее как образец материнства, рассказывают о ней множество милых историй. Трижды, как нам рассказывают, она меняла место жительства по его вине: один раз потому, что они жили рядом с кладбищем, и мальчик стал вести себя как гробовщик; другой раз потому, что они жили рядом со скотобойней, и мальчик слишком хорошо подражал крикам убитых животных; и еще раз потому, что они жили рядом с рынком, и мальчик стал вести себя как торговец; наконец она нашла дом рядом со школой и была довольна. Когда мальчик пренебрегал учебой, она в его присутствии перерезала нить своего челнока, а когда он спросил, почему она так поступает, объяснила, что подражает его собственной небрежности, отсутствию преемственности в его учебе и развитии. Он стал усердным студентом, женился, устоял перед искушением развестись с женой, открыл философскую школу, собрал вокруг себя знаменитую коллекцию учеников и получил приглашения от разных принцев приехать и обсудить с ними его теории правления. Он не решался оставить свою мать в ее преклонном возрасте, но она послала его с речью, которая прославила ее перед всеми китайскими мужчинами и, возможно, была сочинена одним из них.

Женщина не должна ничего решать сама, но она подчиняется правилу трех послушаний. В молодости она должна слушаться родителей, в замужестве — мужа, во вдовстве — сына. Ты — мужчина в зрелом возрасте, а я — старик. Поступай так, как подсказывает тебе твое убеждение в праведности, а я буду поступать по правилам, которые принадлежат мне. Почему вы должны беспокоиться обо мне?165

Он уходил, потому что зуд учить — это часть зуда править; почеши одно и найдешь другое. Как и Вольтер, Менций предпочитал монархию демократии на том основании, что при демократии для успешного правления необходимо просвещать всех, а при монархии для создания совершенного государства философ должен довести до мудрости только одного человека — короля. «Исправьте то, что неправильно в сознании принца. Исправьте принца, и королевство будет устоявшимся».166 Сначала он отправился в Китай и попытался исправить его князя Хсуана; он принял почетную должность, но отказался от прилагавшегося к ней жалованья; вскоре обнаружив, что князь не интересуется философией, он удалился в маленькое княжество Т'анг, правитель которого стал его искренним, но неэффективным учеником. Менций вернулся в Чи и доказал свой рост в мудрости и понимании, приняв выгодную должность от князя Хсуана. Когда в эти комфортные годы умерла его мать, он похоронил ее с такой пышностью, что ученики были шокированы; он объяснил им, что это был лишь знак его сыновней преданности. Несколько лет спустя Хсуан отправился на завоевательную войну и, обидевшись на несвоевременный пацифизм Менция, прекратил его обучение. Услышав, что принц Сун выразил намерение править как философ, Менций отправился к его двору, но обнаружил, что сообщение было преувеличено. Подобно людям, приглашенным на древний свадебный пир, у разных князей было множество оправданий, чтобы не исправляться. «У меня есть недуг, — сказал один из них, — я люблю доблесть». «У меня есть недуг, — сказал другой, — я люблю богатство».167 Менций отошел от общественной жизни и посвятил свои последние годы обучению учеников и написанию труда, в котором описал свои беседы с царственными особами своего времени. Мы не можем сказать, в какой степени их следует отнести к беседам Уолтера Сэвиджа Лэндора; также мы не знаем, было ли это сочинение делом рук самого Менция, или его учеников, или ни того, ни другого, или обоих.168 Мы можем лишь сказать, что «Книга Менция» — одна из самых почитаемых философских классик Китая.

Его учение столь же сурово светское, как и учение Конфуция. Здесь нет ничего о логике, эпистемологии или метафизике; конфуцианцы оставили такие тонкости последователям Лао-цзы, а сами ограничились моральными и политическими рассуждениями. Что интересует Менция, так это описание хорошей жизни и создание правительства хорошими людьми. Его основное утверждение заключается в том, что люди по своей природе добры,169 и что социальная проблема возникает не из-за природы людей, а из-за порочности правительств. Следовательно, философы должны стать королями, или короли этого мира должны стать философами.

«Если ваше величество учредит правительство, чьи действия будут благожелательными, это заставит всех чиновников королевства захотеть предстать перед судом вашего величества, всех крестьян — пахать на полях вашего величества, всех купцов — хранить свои товары на рынках вашего величества, всех путешествующих странников — совершать поездки по дорогам вашего величества, и всех по всему королевству, кто чувствует себя обиженным своими правителями, захотят прийти и пожаловаться вашему величеству. И когда они так устремятся, кто сможет их удержать?»

Король сказал: «Я глуп и не способен дойти до этого».170

Хороший правитель будет воевать не против других стран, а против общего врага — бедности, ведь именно из бедности и невежества проистекают преступления и беспорядки. Наказывать людей за преступления, совершенные в результате отсутствия возможностей для трудоустройства, — это подлая ловушка для народа».171 Правительство несет ответственность за благосостояние своего народа и должно соответствующим образом регулировать экономические процессы.172 Оно должно облагать налогом главным образом саму землю, а не то, что на ней строится или делается;173 Оно должно отменить все тарифы и развивать всеобщее и обязательное образование как самую прочную основу цивилизованного развития; «хорошие законы не равны завоеванию народа хорошим обучением».174 «То, чем человек отличается от низших животных, очень мало. Большинство людей выбрасывают его; только высшие люди сохраняют его».175

Мы понимаем, насколько стары политические проблемы, взгляды и решения нашего просвещенного века, когда узнаем, что Менций был отвергнут князьями за свой радикализм, а социалисты и коммунисты его времени презирали его за консерватизм. Когда «южный варвар с крикливым языком» Хсу Хсин поднял флаг пролетарской диктатуры, требуя сделать рабочих главами государства («Магистраты, — говорил Хсу, — должны быть рабочими»), и многие из «Ученых», как тогда, так и сейчас, устремились к новому стандарту, Менций презрительно отверг эту идею и заявил, что правительство должно находиться в руках образованных людей».176 Но он осуждал мотив наживы в человеческом обществе и упрекал Сунг К'анга за то, что тот предлагал склонить королей к пацифизму, убеждая их, в современном стиле, в убыточности войны.

Ваша цель велика, но ваши доводы не хороши. Если вы, отталкиваясь от выгоды, предложите свои убедительные советы царям Чинь и Чжи, и если эти цари будут довольны соображениями выгоды, чтобы остановить движение своих армий, тогда все, принадлежащие к этим армиям, будут радоваться прекращению (войны) и найдут свои удовольствия в (стремлении) к выгоде. Министры будут служить государю ради выгоды, о которой они лелеют мысль; сыновья будут служить своим отцам, а младшие братья — своим старшим братьям, исходя из тех же соображений; и в результате, отказавшись от благожелательности и праведности, государь и министр, отец и сын, младший брат и старший будут вести все свои сношения с этой мыслью о выгоде, лелеемой в их груди. Но никогда еще не было такого состояния (общества), чтобы оно не приводило к гибели».177

Он признавал право на революцию и проповедовал ее перед лицом королей. Он осуждал войну как преступление и шокировал поклонников героев своего времени, написав: «Есть люди, которые говорят: «Я умею командовать войсками, я умею вести сражение». Они — великие преступники».178 «Хорошей войны никогда не было», — говорил он.179 Он осудил роскошь при дворах и сурово обличил царя, который кормил своих собак и свиней, в то время как голод пожирал его народ.180 Когда царь возразил, что не может предотвратить голод, Менций сказал ему, что он должен уйти в отставку.181 «Народ, — учил он, — самый важный элемент (в нации);… государь — самый слабый»;182 и народ имеет право смещать своих правителей, даже время от времени убивать их.

Король Хсуан спросил о высших министрах. Менций ответил: «Если у князей есть большие недостатки, они должны с ним; и если он не слушает их после того, как они делают это снова и снова, они должны свергнуть его с престола». Менций продолжал: «Предположим, что главный судья по уголовным делам не может регулировать работу подчиненных ему чиновников, как бы ты поступил с ним?» Царь ответил: «Уволить его». Менций снова сказал: «Если в четырех границах (твоего царства) нет хорошего правительства, что делать?» Царь посмотрел направо и налево и заговорил о других делах. Царь Хсуан спросил: «Так ли это, что Т'анг изгнал Чие, а царь У поразил Чжоу (Хсина)?» Менций ответил: «Так написано в записях». Царь спросил: «Может ли министр предать смерти своего государя?» Менций сказал: «Тот, кто нарушает благожелательность (свойственную его природе), называется разбойником; тот, кто нарушает праведность, называется грубияном. Разбойника и негодяя мы называем просто товарищами. Я слышал о том, как отрубают голову приятелю Чоу, но я не слышал о том, как предают смерти государя».183

Это была смелая доктрина, во многом способствовавшая утверждению принципа, признанного как царями, так и народом Китая, согласно которому правитель, вызывающий вражду своего народа, лишается «мандата Неба» и может быть смещен. Не стоит удивляться тому, что Хун-ву, основатель династии Мин, с большим негодованием прочитав беседы Менция с царем Хсуаном, приказал сместить Менция с его места в храме Конфуция, где по королевскому указу 1084 года была установлена его табличка. Но уже через год табличка была восстановлена, и до революции 1911 года Менций оставался одним из героев Китая, вторым великим именем и влиянием в истории китайской ортодоксальной философии. Ему и Чу Си* Конфуций был обязан своим интеллектуальным лидерством в Китае на протяжении более чем двух тысяч лет.

4. Сюнь-цзе, реалист

Злая природа человека — необходимость закона

В философии Менция было много слабых мест, и его современники с яростным восторгом их разоблачали. Действительно ли люди от природы добры, а к злу их приводят только порочные институты, или же сама человеческая природа ответственна за пороки общества? Это была ранняя формулировка конфликта, который вот уже несколько веков бушует между реформаторами и консерваторами. Уменьшает ли образование преступность, увеличивает ли добродетель, и ведет ли людей к утопии? Пригодны ли философы для управления государствами, или их теории еще больше запутывают то, что они пытаются излечить?

Самый умный и твердолобый из критиков Менция был государственным чиновником, умершим в возрасте семидесяти лет около 235 года до н. э. Как Менций считал человеческую природу хорошей во всех людях, так и Сюнь-цзы считал ее плохой во всех людях; даже Шунь и Яо были дикарями от рождения.184 В сохранившемся фрагменте Сюнь пишет как другой Гоббс:

Природа человека зла; добро, которое он демонстрирует, надуманно.* В нем, еще при рождении, заложена любовь к наживе, а так как действия соответствуют этому, то вырастают ссоры и грабежи, а самоотречение и уступчивость другим не встречаются (по природе); в нем заложены зависть и неприязнь, а так как действия соответствуют этому, то возникают насилие и обиды, а самоотверженность и вера не встречаются; к ней принадлежат желания ушей и глаз, ведущие к любви к звукам и красоте, а поскольку действия соответствуют им, то возникают разврат и беспорядок, а праведность и благопристойность с их различными упорядоченными проявлениями не встречаются. Таким образом, получается, что следование природе человека и повиновение его чувствам непременно приведет к ссорам и грабежам, к нарушению обязанностей, принадлежащих каждому, и к смешению всех различий, пока в итоге не наступит состояние дикости; И что должно быть влияние учителей и законов, руководство правильностью и праведностью, из которых проистекают самоотречение, уступчивость другим и соблюдение упорядоченных правил поведения, пока в результате не возникнет государство хорошего управления. Мудрые цари древности, понимая, что природа человека порочна… установили принципы праведности и благопристойности и создали законы и правила, чтобы выпрямить и украсить чувства этой природы и исправить их… чтобы все они могли идти по пути нравственного правления и в согласии с разумом».185

Сюнь-цзы, как и Тургенев, пришел к выводу, что природа — это не храм, а мастерская; она дает сырье, а остальное должен делать разум. При должном обучении, считал он, эти злые от природы люди могут быть превращены даже в святых, если этого захотят.186 Будучи также поэтом, он переложил Фрэнсиса Бэкона на язык доггеров:

Вы прославляете природу и размышляете о ней;

Почему бы не одомашнить ее и не регулировать?

Вы повинуетесь природе и воспеваете ей хвалу;

Почему бы не контролировать ее ход и не использовать его?

Вы с благоговением смотрите на времена года и ждете их;

Почему бы не ответить на них сезонными мероприятиями?

Вы зависите от вещей и удивляетесь им;

Почему бы не раскрыть свои способности и не преобразовать их?187

5. Чуань-цзы, идеалист

Возвращение к природе — общество без правительства — путь природы — пределы интеллекта — эволюция человека — пуговица — влияние китайской философии в Европе

Однако «возвращение к природе» не могло быть так легко отброшено; оно нашло голос в эту эпоху, как и во все другие, и по естественной случайности его выразителем стал самый красноречивый писатель своего времени. Чуань-цзы, любящий природу как единственную госпожу, которая всегда принимала его, независимо от его неверности или возраста, вложил в свою философию поэтическую чувствительность Руссо и в то же время отточил ее сатирическим остроумием Вольтера. Кто может представить себе Менция, настолько забывшего себя, чтобы описать человека с «большим зобом, похожим на фаянсовый кувшин?».188 Чуань принадлежит как к литературе, так и к философии.

Он родился в провинции Сун и некоторое время занимал незначительные должности в городе Хи-юань. Он посещал те же дворы, что и Менций, но ни один из них в своих сохранившихся трудах не упоминает имени другого; возможно, они любили друг друга как современники. История гласит, что он дважды отказывался от высокого поста. Когда герцог Вэй предложил ему занять пост премьер-министра, он отпустил королевских посланников с укоризной, характерной для мечтаний писателя: «Уходите скорее и не омрачайте меня своим присутствием. Лучше я буду развлекаться и веселиться в грязной канаве, чем подчиняться правилам и ограничениям при дворе государя».189 Пока он ловил рыбу, два офицера принесли ему послание от царя Кху: «Я хочу поручить вам управление всеми моими территориями». Чуан, рассказывает Чуан, ответил, не отрываясь от рыбалки:

«Я слышал, что в Кху есть черепаховый панцирь, похожий на дух, владелец которого умер три тысячи лет назад, и который король хранит в своем родовом храме в корзине, покрытой тканью. Было ли лучше, чтобы черепаха умерла и оставила свой панцирь для такой чести? Или лучше было бы ей жить и продолжать волочить за собой хвост по грязи?» Оба офицера сказали: «Лучше было бы ей жить и волочить за собой хвост по грязи». «Идите своей дорогой, — сказал Чуан, — а я буду и дальше волочить за собой хвост по грязи».190

Его уважение к правительствам равнялось уважению его духовного предка Лао-цзы. Он с удовольствием отмечал, как много общих качеств у царей и правителей с ворами.191 Если по какой-то неосторожности истинный философ окажется во главе государства, его правильным решением будет ничего не предпринимать и позволить людям в условиях свободы создать свои собственные органы самоуправления. «Я слышал, что можно позволить миру быть и проявлять терпение; я не слышал, что можно управлять миром».192 Золотой век, который предшествовал самым ранним царям, не имел правительства; и Яо и Шунь, вместо того чтобы быть столь почитаемыми Китаем и Конфуцием, должны быть обвинены в том, что они разрушили первобытное счастье человечества, введя правительство. «В век совершенной добродетели люди жили вместе с птицами и зверями и были на равных правах со всеми существами, составляя одну семью: как могли они знать между собой различия между высшими и низшими людьми?»193

Мудрый человек, считает Чуан, при первых признаках власти уйдет в пятки и будет жить как можно дальше от философов и королей. Он будет искать покоя и тишины в лесу (вот тема, которую захотят проиллюстрировать тысячи китайских художников), и пусть все его существо, без всяких помех со стороны искусства или мысли, следует божественному дао — закону и течению необъяснимой жизни природы. Он будет скуп на слова, ведь слова так же часто вводят в заблуждение, как и направляют, а Дао — Путь и Суть Природы — никогда нельзя выразить словами или сформировать в мыслях; его можно только почувствовать кровью. Он отвергнет помощь машин, предпочитая более древние и обременительные пути простых людей; ведь машины создают сложность, беспорядок и неравенство, и ни один человек не сможет жить среди машин и достичь мира.194 Он избегает владения собственностью и не находит в своей жизни применения золоту; подобно Тимону, он позволяет золоту лежать спрятанным в холмах, а жемчужинам оставаться невостребованными в глубине. «Его отличие в понимании того, что все вещи принадлежат единой сокровищнице, и что смерть и жизнь должны рассматриваться одинаково».195-как гармоничные меры в ритме Природы, волны одного моря.

В центре мысли Чуана, как и мысли полулегендарного Лао-цзы, который казался ему намного глубже Конфуция, было мистическое видение безличного единства, столь странно схожее с доктринами Будды и Упанишад, что возникает желание поверить, что индийская метафизика попала в Китай задолго до зафиксированного прихода буддизма четыреста лет спустя. Правда, Чуан — агностик, фаталист, детерминист и пессимист, но это не мешает ему быть своего рода скептическим святым, одурманенным Дао. Свой скептицизм он характерно выражает в рассказе:

Пенумбра сказала Умбре:* «В один момент ты двигаешься, в другой — покоишься. В один момент вы садитесь, в другой встаете. Откуда такая непостоянная цель?» «Я завишу, — ответила Умбра, — от чего-то, что заставляет меня делать то, что я делаю; а это что-то зависит от чего-то другого, что заставляет его делать то, что он делает. Как я могу сказать, почему я делаю одно или не делаю другое?»… Когда тело разлагается, вместе с ним разлагается и разум; не следует ли признать этот случай весьма плачевным?. Изменение — рост и распад — всех вещей (непрерывно) продолжается, но мы не знаем, кто поддерживает и продолжает этот процесс. Откуда нам знать, когда кто-либо из них начинает свой путь? Как узнать, когда он закончится? Нам остается только ждать этого, и ничего больше.196

Эти проблемы, подозревает Чуан, обусловлены не столько природой вещей, сколько ограниченностью нашего мышления; не стоит удивляться тому, что попытки нашего заключенного в тюрьму мозга понять космос, в котором он является столь незначительной частицей, заканчиваются противоречиями, «антиномиями» и смятением. Эта попытка объяснить целое с точки зрения части была гигантской нескромностью, простительной только на основании забав, которые она вызвала; ведь юмор, как и философия, — это взгляд на часть с точки зрения целого, и ни одно из них не возможно без другого. Интеллект, говорит Чуань-цзы, никогда не может помочь понять конечные вещи или какие-либо глубокие вещи, такие как рост ребенка. «Споры — это доказательство того, что человек не видит ясно», и для того, чтобы понять дао, «нужно сурово подавлять свои знания»;197 Мы должны забыть наши теории и почувствовать факт. Образование не поможет в таком понимании; главное — погрузиться в поток природы.

Что такое Дао, которое видят редкие и благосклонные мистики? Оно невыразимо словами; слабо и противоречиво мы описываем его как единство всех вещей, их спокойное течение от истоков к исполнению и закон, управляющий этим течением. «Прежде чем появились небо и земля, издревле было оно, надежно существующее».198 В этом космическом единстве разрешаются все противоречия, исчезают все различия, встречаются все противоположности; в нем и с его точки зрения нет ни хорошего, ни плохого, ни белого, ни черного, ни прекрасного, ни безобразного,* ни великого, ни малого. «Если только знать, что вселенная всего лишь (мала, как) семя тары, а кончик волоса велик, как гора, то можно сказать, что человек увидел относительность вещей».200 В этой туманной целостности ни одна форма не является постоянной, и ни одна не является настолько уникальной, чтобы не перейти в другую в неспешном цикле эволюции.

Семена (вещей) многочисленны и мельчайшие. На поверхности воды они образуют мембрану. Когда они достигают места соединения суши и воды, они становятся лишайниками, которые образуют одежду лягушек и устриц. Оживая на курганах и возвышенностях, они становятся подорожником, а получая навоз, появляются в виде вороньих лап. Корни вороньей лапки превращаются в личинки, а листья — в бабочек. Эта бабочка превращается в насекомое и оживает под печью. Затем она приобретает форму мотылька. Мать через тысячу дней становится птицей…. Иньси, соединившись с бамбуком, рождает хинь-нинг; тот — пантеру; пантера — лошадь; лошадь — человека. Затем человек вступает в великий механизм (эволюции), из которого все вещи выходят и в который они вступают после смерти.201

Она не так понятна, как Дарвин, но вполне подойдет.

В этом бесконечном круговороте сам человек может переходить в другие формы; его нынешний облик преходящ и с точки зрения вечности может быть лишь поверхностной реальностью — частью обманчивой завесы различий Майи.

Однажды мне, Чуанг-цзе, приснилось, что я — бабочка, порхающая туда-сюда, во всех смыслах и целях — бабочка. Я сознавал, что следую своим прихотям как бабочка, и не осознавал своей индивидуальности как человек. Внезапно я проснулся, и вот я уже снова лежу сам с собой. Теперь я не знаю, был ли я тогда человеком, которому снилось, что я бабочка, или я сейчас бабочка, которой снится, что я человек».202

Поэтому смерть — это лишь изменение формы, возможно, в лучшую сторону; это, как говорил Ибсен, великий формовщик, который снова сплавляет нас в печи перемен:

Цзе Лай заболел и лежал, задыхаясь, на пороге смерти, а его жена и дети стояли вокруг него и плакали. Ли пошел позвать его и сказал им: «Тише! Уйдите с дороги! Не мешайте ему в процессе трансформации». Затем, прислонившись к двери, он заговорил с (умирающим). Цзе Лай сказал: «Отношения человека с Инь и Ян — это нечто большее, чем отношения с родителями. Если они торопят мою смерть, а я не повинуюсь, то буду считаться непокорным. Есть Великая масса (природы), которая заставляет меня носить это тело, трудиться в этой жизни, отдыхать в старости и покоиться в смерти. Поэтому то, что позаботилось о моем рождении, позаботится и о моей смерти. Вот великий литейщик отливает свой металл. Если бы металл, пританцовывая, сказал: «Я должен быть сделан в Мо Йе» (знаменитый старый меч), великий основатель, несомненно, счел бы этот металл злым. Так и если человек, приняв человеческий облик, будет настаивать на том, чтобы оставаться человеком и только человеком, автор трансформации непременно сочтет его злым существом. Давайте теперь рассматривать небо и землю как великий плавильный котел, а автора трансформации — как великого основателя; и куда бы мы ни пошли, разве мы не окажемся дома? Тишина — наш сон, а спокойствие — наше пробуждение».203

Когда сам Чуан собирался умирать, его ученики готовили ему торжественные похороны. Но он запретил им это делать. «Небо и земля — мой гроб и раковина, солнце, луна и звезды — мои погребальные регалии, и все творение провожает меня в могилу — разве мои похоронные принадлежности не готовы?» Ученики возразили, что без погребения он будет съеден воздушными птицами. На что Чуанг ответил с улыбчивой иронией, присущей всем его словам: «Над землей я стану пищей для коршунов, под землей — для сверчков и муравьев. Зачем грабить одного, чтобы накормить другого?»204

Если мы так подробно рассказываем о древних философах Китая, то отчасти потому, что неразрешимые проблемы человеческой жизни и судьбы неудержимо влекут пытливый ум, а отчасти потому, что знания ее философов — самый ценный дар Китая миру. Давным-давно (в 1697 году) космически мыслящий Лейбниц, изучив китайскую философию, призвал к слиянию и взаимообогащению Востока и Запада. «Положение дел между нами, — писал он в выражениях, которые были полезны каждому поколению, — таково, что ввиду неумеренного развращения нравов я почти считаю необходимым послать к нам китайских миссионеров, чтобы они научили нас цели и практике национальной теологии. Ибо я верю, что если бы мудрый человек был назначен судьей… доброты народов, он присудил бы золотое яблоко китайцам».205 Он умолял Петра I построить сухопутный путь в Китай и способствовал созданию обществ в Москве и Берлине для «открытия Китая и обмена цивилизациями между Китаем и Европой».206 В 1721 году Христиан Вольф предпринял попытку в этом направлении, прочитав в Галле лекцию «О практической философии китайцев». Его обвинили в атеизме и отстранили от должности; но когда Фридрих взошел на трон, он призвал его в Пруссию и восстановил в правах.207

Просвещение восприняло китайскую философию в то же время, когда разбивало китайские сады и украшало свои дома шинуазерами. Физиократы, по-видимому, находились под влиянием Лао-цзы и Чуан-цзы в своей доктрине laissez-faire;208 а Руссо временами говорил так, что напоминал старого мастера.* что мы сразу соотносим его с Лао-цзы и Чуаном, как соотнесли бы Вольтера с Конфуцием и Менцием, если бы те были наделены остроумием. «Я внимательно читал книги Конфуция, — говорил Вольтер, — я делал из них выписки; я не нашел в них ничего, кроме чистейшей морали, без малейшего оттенка шарлатанства».210 Гете в 1770 году записал свое решение прочесть философскую классику Китая; и когда сорок три года спустя в Лейпциге раздались пушки половины мира, старый мудрец не обратил на них никакого внимания, будучи поглощен китайской литературой.211

Пусть это краткое и поверхностное введение подтолкнет читателя к изучению самих китайских философов, как изучал их Гете, Вольтер и Толстой.

ГЛАВА XXIV. Эпоха поэтов

I. КИТАЙСКИЙ «БИСМАРК

Период противостояния государств — самоубийство Чжу Пинь — Ших Хуан-ти объединяет Китай — Великая стена — «Сожжение книг» — неудача Ших Хуан-ти

По всей видимости, Конфуций умер несчастным человеком, ведь философы любят единство, а нация, которую он пытался объединить под властью одной могущественной династии, продолжала пребывать в хаосе, коррупции и расколе. Когда великий объединитель наконец явился и сумел своим военным и административным гением сварить китайские государства в единое целое, он приказал сжечь все имеющиеся экземпляры книг Конфуция.

Об атмосфере этого «периода противостояния государств» можно судить по истории Ч'у П'инга. Возвысившись как поэт и заняв высокое положение как чиновник, он внезапно оказался в отставке. Он удалился в деревню и стал размышлять о жизни и смерти у тихого ручья. Скажи мне, — обратился он к оракулу,

Должен ли я неуклонно следовать по пути истины и верности или идти по стопам развращенного поколения. Должен ли я работать в поле с лопатой и мотыгой или стремиться к продвижению в свите вельможи? Должен ли я открыто заявлять о своей опасности или фальшиво ластиться к богатым и великим? Должен ли я довольствоваться культивированием добродетели или практиковаться в искусстве ублажения женщин, чтобы добиться успеха? Должен ли я быть чистым и честным в своей добродетели, или же масляным, скользким, подлизывающимся ко времени подхалимом?1

Он избежал дилеммы, утопившись (ок. 350 г. до н. э.); и до наших дней китайцы ежегодно отмечали его славу в Праздник лодок-драконов, во время которого искали его тело в каждом ручье.

Человек, объединивший Китай, имел самое неблаговидное происхождение, какое только могли придумать китайские историки. Ши Хуан-ти, — сообщают нам, — был незаконнорожденным сыном королевы Чин (одного из западных государств) от знатного министра Лю, который был склонен вешать на своих воротах тысячу кусков золота в качестве награды любому, кто хоть одним словом улучшит его сочинения.2 (Его сын не унаследовал эти литературные вкусы). Ших, сообщает Шума Чьен, довел отца до самоубийства, преследовал мать и взошел на герцогский трон, когда ему было двенадцать лет. В двадцать пять лет он начал завоевывать и присоединять мелкие государства, на которые так долго был разделен Китай. В 230 году до н. э. он завоевал Хань, в 228-м — Чао, в 225-м — Вэй, в 223-м — Чжу, в 222-м — Йен, наконец, в 221-м — важное государство Чжи. Впервые за много веков, возможно, впервые в истории, Китай оказался под единой властью. Завоеватель принял титул Ши Хуан-ти и занялся созданием прочной конституции новой империи.

«Человек с очень выдающимся носом, с большими глазами, с грудью хищной птицы, с голосом шакала, лишенный благосклонности, и с сердцем тигра или волка» — вот единственное описание, которое оставили нам китайские историки о своем любимом враге.3 Это была сильная и упрямая душа, не признававшая никакого бога, кроме себя, и обещавшая, подобно какому-нибудь ницшеанскому Бисмарку, объединить свою страну кровью и железом. Выковав трон Китая и взойдя на него, одним из первых его действий стала защита страны от варваров с севера, для чего он собрал и достроил стены, уже существовавшие вдоль границы; множество его внутренних противников стали удобным источником рекрутов для этого героического символа китайского величия и терпения. Великая стена длиной 1500 миль, украшенная через определенные промежутки массивными воротами в ассирийском стиле, является самым большим сооружением, когда-либо возведенным человеком; рядом с ней, по словам Вольтера, «пирамиды Египта — лишь грубая и бесполезная масса».4 Потребовалось десять лет и бесчисленное количество людей; «это было гибелью одного поколения», говорят китайцы, «и спасением многих». Как мы увидим, это не полностью отбросило варваров, но задержало и ослабило их нападения. Гунны, на некоторое время лишившись доступа на китайскую землю, двинулись на запад, в Европу и Италию; Рим пал, потому что Китай построил стену.

Тем временем Ши Хуан-ти, подобно Наполеону, с удовольствием переключился с войны на управление и создал очертания будущего китайского государства. Он принял совет своего премьер-министра-легалиста Ли Сюя и решил построить китайское общество не на обычаях и местной автономии, как раньше, а на четком законе и мощном центральном правительстве. Он сломал власть феодальных баронов, заменив их дворянством, состоящим из чиновников, назначаемых национальным министерством, поставил в каждом округе военные силы, независимые от гражданского губернатора, ввел единые законы и правила, упростил официальные церемонии, выпустил государственную монету, разделил большинство феодальных владений, подготовил процветание Китая путем установления крестьянской собственности на землю и проложил путь к полному единству путем строительства больших дорог во всех направлениях от своей столицы в Хиен-яне. Он украсил этот город множеством дворцов и убедил 120 000 самых богатых и влиятельных семей империи жить под его бдительным оком. Путешествуя в маскировке и без оружия, он отмечал злоупотребления и беспорядки, а затем отдавал четкие приказы по их исправлению. Он поощрял науку и не поощрял буквоедство.5

Литераторы — поэты, критики, философы, прежде всего конфуцианские ученые — были его заклятыми врагами. Они страдали от его диктаторской власти и видели в установлении единого верховного правительства конец тому разнообразию и свободе мысли и жизни, благодаря которым литература процветала в условиях войн и раздоров династии Чжоу. Когда они обратились к Ши Хуан-ти с протестом против игнорирования им древних церемоний, он отрывисто послал их по своим делам.6 Комиссия мандаринов, или официальных ученых, единодушно предложила ему восстановить феодальную систему, раздав вотчины своим родственникам, и добавила: «Чтобы человек в любом деле не ориентировался на древность и при этом добился продолжительности — такого, насколько нам известно, еще не было».7 Премьер-министр Ли Сю, который в то время занимался реформированием китайской письменности и установлением ее примерно в той форме, в которой она сохранилась до наших дней, ответил на эти критические замечания исторической речью, которая не принесла пользы китайской письменности:

Пять государей не повторяли действий друг друга, три королевские династии не подражали друг другу;…ибо времена изменились. Сейчас Ваше Величество впервые совершили великое дело и основали славу, которая будет длиться десять тысяч поколений. Глупые мандарины не в состоянии понять этого. В древние времена Китай был разделен и смят, и не было никого, кто мог бы его объединить. Поэтому все вельможи процветали. Мандарины в своих рассуждениях говорят о древних временах, чтобы очернить настоящее. Они подстрекают народ к созданию клеветы. Если им не противостоять, то среди высших классов положение государя будет обесценено, а среди низших классов будут процветать ассоциации.

Я предлагаю сжечь все официальные истории, за исключением «Мемуаров Чин», а тех, кто пытается скрыть «Ши-Цзин», «Шу-Цзин» и др.* и «Учения ста школ», должны быть вынуждены принести их властям для сожжения.8

Императору эта идея пришлась по душе, и он отдал приказ; книги историков повсюду сжигались, чтобы снять груз прошлого с настоящего, и история Китая могла начаться с Ши Хуан-ти. Научные книги и труды Менция, кажется, были исключены из огня, и многие из запрещенных книг были сохранены в Императорской библиотеке, где с ними могли ознакомиться студенты, получившие официальное разрешение.9 Поскольку в то время книги писались на полосках бамбука, скрепленных шарнирными булавками, а томик мог иметь определенный вес, ученые, пытавшиеся обойти приказ, сталкивались со многими трудностями. Многие из них были обнаружены; традиция гласит, что многие из них были отправлены на работы на Великую стену, а четыреста шестьдесят были преданы смерти.10 Тем не менее некоторые из литераторов запомнили полное собрание сочинений Конфуция и передавали их из уст в уста. Вскоре после смерти императора эти тома снова стали свободно распространяться, хотя в их тексты, предположительно, вкралось множество ошибок. Единственным неизменным результатом стало придание запрещенной литературе аромата святости и непопулярность Ши Хуан-ти среди китайских историков. На протяжении многих поколений народ выражал свое мнение о нем, оскверняя его могилу.11

Уничтожение влиятельных семей, а также свободы письма и слова оставило Ши почти без друзей в его преклонные годы. На него предпринимались попытки покушения; он вовремя обнаружил их и убил нападавших собственной рукой.12 Он восседал на своем троне с мечом на коленях и не позволял никому знать, в какой комнате из своих многочисленных дворцов он будет спать.13 Как и Александр, он пытался укрепить свою династию, распространяя мнение о том, что он бог; но поскольку сравнение хромало, он, как и Александр, потерпел неудачу. Он постановил, что его династические преемники должны исчисляться от него, как «первого императора», до десятитысячного в их линии; но линия закончилась на его сыне. В старости, если верить ненавистным ему историкам, он стал суеверным и потратил немало средств, чтобы найти эликсир бессмертия. Когда он умер, его тело тайно привезли в столицу; чтобы скрыть его запах, его сопровождал караван разлагающейся рыбы. Несколько сотен девиц (как нам рассказывают) были похоронены заживо, чтобы составить ему компанию; а его преемник, благодарный за его смерть, щедро украсил гробницу искусством и деньгами. Крыша была усыпана созвездиями, а на полу из бронзы зыбучим серебром была вычерчена карта империи. В склепе были установлены машины для автоматической расправы над злоумышленниками, зажжены огромные свечи в надежде, что они будут бесконечно долго освещать деяния мертвого императора и его цариц. Рабочие, которые вносили гроб в усыпальницу, были заживо погребены вместе со своей ношей, чтобы не остаться в живых и не открыть тайный ход в могилу.14

II. ЭКСПЕРИМЕНТЫ С СОЦИАЛИЗМОМ

Хаос и бедность — династия Хань — реформы У Ти — подоходный налог — плановая экономика Ван Манга — ее свержение — татарское нашествие

За его смертью, как и за смертью почти всех диктаторов в истории, последовали беспорядки; только бессмертный может мудро взять всю власть в свои руки. Народ восстал против его сына, убил его вскоре после того, как он убил Ли Сюя, и положил конец династии Чин в течение пяти лет после смерти ее основателя. Соперничающие принцы основали соперничающие королевства, и снова воцарился беспорядок. Тогда умный кондотьер Као-цзы захватил трон и основал династию Хань, которая, с некоторыми перерывами и сменой столицы, стала править,* просуществовала четыреста лет. Вэнь Цзы (179-57 гг. до н. э.) восстановил свободу слова и письма, отменил эдикт, которым Ши Хуан-ти запретил критиковать правительство, проводил политику мира и открыл китайский обычай побеждать враждебного генерала подарками.15

Величайшим из ханьских императоров был У Цзы. За более чем полувековое правление (140-87 гг. до н. э.) он оттеснил вторгшихся варваров и распространил власть Китая на Корею, Маньчжурию, Аннам, Индо-Китай и Туркестан; теперь Китай впервые приобрел те огромные размеры, которые мы привыкли связывать с его именем. У Цзы экспериментировал с социализмом, установив национальную собственность на природные ресурсы, чтобы не дать частным лицам «оставить в своем единоличном пользовании богатства гор и моря, чтобы нажить состояние, и подчинить себе низшие классы».16 Производство соли и железа, а также изготовление и продажа ферментированных напитков стали государственными монополиями. Чтобы сломить власть посредников и спекулянтов — «тех, кто покупает в кредит и делает ссуды, тех, кто покупает, чтобы скупать в городах, тех, кто накапливает всевозможные товары», как выразился современный историк Сума Чьен, — У Ти создал национальную систему транспорта и обмена и стремился контролировать торговлю таким образом, чтобы предотвратить внезапные колебания цен. Государственные рабочие изготавливали все средства передвижения и доставки в империи. Государство хранило излишки товаров, продавая их, когда цены росли слишком быстро, и покупая их, когда цены падали; таким образом, говорит Сума Чьен, «богатые купцы и крупные лавочники лишались возможности получать большие прибыли… и цены регулировались по всей империи».17 Все доходы должны были регистрироваться в правительстве и платить ежегодный налог в размере пяти процентов. Чтобы облегчить покупку и потребление товаров, император увеличил количество денежных знаков, выпустив монеты из серебра, сплавленного с оловом. Чтобы обеспечить работой миллионы людей, которых не могла содержать частная промышленность, были проведены грандиозные общественные работы; через китайские реки были переброшены мосты, прорублены бесчисленные каналы, чтобы связать реки и оросить поля.18*

Некоторое время новая система процветала. Торговля росла в объемах, разнообразии и масштабах, связывая Китай даже с далекими странами Ближнего Востока.2 °Cтолица, Ло-ян, увеличилась в численности населения и богатстве, а государственная казна раздулась от доходов. Процветала ученость, изобиловала поэзия, а китайская керамика стала отличаться красотой. В императорской библиотеке было 3 123 тома по классике, 2 705 по философии, 1 318 по поэзии, 2 568 по математике, 868 по медицине, 790 по войне.21 Только те, кто сдал государственные экзамены, имели право на государственные должности, и эти экзамены были открыты для всех. Такого процветания Китай еще не видел.

Сочетание природных бедствий с человеческой жестокостью положило конец этому смелому эксперименту. Наводнения чередовались с засухами, а цены росли неконтролируемо. Измученные дороговизной еды и одежды, люди стали требовать возвращения к старым добрым временам идеализированного прошлого и предложили сварить изобретателя новой системы заживо. Бизнесмены протестовали против того, что государственный контроль уменьшил здоровую инициативу и конкуренцию, и возражали против того, чтобы платить за поддержку этих экспериментов высокие налоги, взимаемые с них правительством.22 Женщины вошли в двор, приобрели тайное влияние на важных функционеров и стали одним из элементов волны коррупции среди чиновников, которая распространилась далеко и широко после смерти императора.23 Фальшивомонетчики так успешно имитировали новую валюту, что ее пришлось изъять из обращения. Бизнес по эксплуатации слабых возобновился под новым руководством, и на целое столетие реформы У Цзы были забыты или преданы забвению.

В начале нашей эры — через восемьдесят четыре года после смерти У Цзы — еще один реформатор взошел на трон Китая, сначала как регент, а затем как император. Ван Манг представлял собой высший тип китайского джентльмена.* Будучи богатым, он жил умеренно, даже экономно, а свои доходы распределял между друзьями и бедняками. Поглощенный жизненно важной борьбой за реорганизацию экономической и политической жизни своей страны, он, тем не менее, находил время не только для того, чтобы покровительствовать литературе и учености, но и для того, чтобы самому стать выдающимся ученым. Придя к власти, он окружил себя не обычными политиками, а людьми, сведущими в литературе и философии; этим людям враги приписывали его неудачи, а друзья — успехи.

Потрясенный развитием рабства в крупных поместьях Китая, Ван Манг в самом начале своего правления отменил и рабство, и поместья, национализировав землю. Он разделил землю на равные участки и распределил их между крестьянами, а чтобы предотвратить повторную концентрацию богатства, запретил продажу и покупку земли.25 Он сохранил государственные монополии на соль и железо, добавил к ним государственную собственность на рудники и государственный контроль над торговлей вином. Как и У Цзы, он пытался защитить земледельца и потребителя от купца, устанавливая цены на товары. Государство покупало излишки сельскохозяйственной продукции во время изобилия и продавало их во время дефицита. Государство предоставляло ссуды под низкий процент на любые производительные предприятия.26

Ван задумывал свою политику в экономических терминах, забыв о природе человека. Он работал день и ночь, придумывая схемы, которые сделают страну богатой и счастливой, и с горечью обнаружил, что во время его правления в обществе нарастали беспорядки. Стихийные бедствия, такие как засуха и наводнения, продолжали нарушать его плановую экономику, и все группы, чья жадность была ущемлена его реформами, объединились, чтобы замышлять его падение. Вспыхивали восстания, очевидно, в народе, но, вероятно, финансируемые сверху; и пока Ван, озадаченный такой неблагодарностью, пытался контролировать эти восстания, подвластные народы ослабляли его престиж, сбрасывая китайское иго, а варвары Сюн-ну захватывали северные провинции. Богатая семья Лю встала во главе всеобщего восстания, захватила Чан-ань, убила Ван Манга и отменила его реформы. Все стало как прежде.

Линия Хань закончилась чередой слабых императоров, а за ней последовал хаос мелких династий и раздробленных государств. Несмотря на Великую стену, в Китай хлынули татары и завоевали большие территории на севере. И как гунны разрушили организацию Римской империи и на сто лет погрузили Европу в Темный век, так и нашествия этих родственных татар нарушили жизнь Китая и на некоторое время остановили рост цивилизации. О силе китайского рода, характера и культуры можно судить по тому факту, что это потрясение было гораздо более коротким и менее глубоким, чем то, которое погубило Рим. После периода войн и хаоса, а также расового смешения с захватчиками, китайская цивилизация восстановилась и пережила блестящее возрождение. Сама кровь татар, возможно, послужила оживлению уже старой нации. Китайцы приняли завоевателей, вступили с ними в брак, цивилизовали их и достигли зенита своей истории.

III. СЛАВА Т'АНГА

Новая династия — Метод Тхай Цуна по снижению преступности — Эпоха процветания — «Блистательный император» — Роман Ян Квей-фэя — Восстание Ань Лу-шаня

Великая эпоха Китая отчасти обязана своим приходом этой новой биологической смеси,* отчасти духовному стимулированию, вызванному появлением буддизма, отчасти гению одного из величайших императоров Китая, Тхайцзуна (627-50 гг. н. э.) В возрасте двадцати одного года он был возведен на трон в результате отречения своего отца, второго Као-цзу, который основал династию Тханг девятью годами ранее. Он начал с убийства братьев, угрожавших сместить его, а затем проявил свои военные способности, оттеснив вторгшихся варваров в их родные места и вновь завоевав соседние территории, которые вышли из-под власти Китая после падения Хань. Внезапно он устал от войны и, вернувшись в свою столицу Чанг-ань, предался мирным заботам. Он читал и перечитывал труды Конфуция и издал их в роскошном формате, сказав: «Пользуясь медным зеркалом, можно поправить свой головной убор; пользуясь древностью как зеркалом, можно научиться предвидеть взлет и падение империй». Он отказался от всех роскошеств и отослал три тысячи дам, которые были выбраны для его развлечения. Когда его министры рекомендовали суровые законы для подавления преступности, он сказал им: «Если я уменьшу расходы, снижу налоги, найму только честных чиновников, чтобы у народа было достаточно одежды, это сделает больше для искоренения разбоя, чем применение самых суровых наказаний».27

Однажды он посетил тюрьмы Чанг-Ана и увидел двести девяносто человек, приговоренных к смерти. Он отправил их обрабатывать поля, полагаясь только на их честное слово, что они вернутся. Все вернулись, и Тхай Цун был так доволен, что освободил их всех. Он установил, что ни один император не должен утверждать смертный приговор, пока не постится три дня. Он сделал свою столицу такой красивой, что в нее стекались туристы из Индии и Европы. Буддийские монахи в огромном количестве прибывали из Индии, а китайские буддисты, такие как Юань Чван, свободно путешествовали в Индию, чтобы изучать новую религию Китая у ее истоков. Миссионеры приезжали в Чанг-ань, чтобы проповедовать зороастризм и несторианское христианство; император, как и Акбар, приветствовал их, давал им защиту и свободу, освобождал их храмы от налогов, в то время как Европа была погружена в нищету, интеллектуальную тьму и теологические распри. Сам он оставался, без догм и предрассудков, простым конфуцианцем. «Когда он умер, — пишет блестящий историк, — скорбь народа не знала границ, и даже иностранные посланники резали себя ножами и копьем и окропляли своей кровью гроб мертвого императора».28

Он проложил путь к самому творческому веку Китая. Насыщенный пятьюдесятью годами сравнительного мира и стабильного правления, он начал экспортировать излишки риса, кукурузы, шелка и пряностей и тратить свои доходы на беспрецедентную роскошь. Ее озера были заполнены резными и расписными прогулочными лодками, ее реки и каналы были живописны для торговли, а из ее гаваней корабли отправлялись в далекие порты Индийского океана и Персидского залива. Никогда еще Китай не знал такого богатства, никогда еще он не наслаждался такой обильной пищей, такими удобными домами, такой изысканной одеждой.29 В то время как шелк продавался в Европе на вес золота,30 он был обычным предметом одежды для половины населения крупных городов Китая, а меховые шубы встречались в Чанг-ане восьмого века чаще, чем в Нью-Йорке двадцатого века. В одной из деревень, расположенных недалеко от столицы, имелись шелковые фабрики, на которых работало сто тысяч человек.31 «Какое гостеприимство!» — восклицал Ли По, — «какая расточительность! Красные нефритовые кубки и редкие яства на столах, инкрустированных зелеными драгоценными камнями!»32 Статуи вырезали из рубинов, а вычурные трупы хоронили на ложах из жемчуга.33 Великая раса внезапно прельстилась красотой и воздавала почести тем, кто умел ее создавать. «В эту эпоху, — говорит китайский критик, — кто был мужчиной, тот был поэтом».34 Императоры продвигали поэтов и художников на высокие посты, а «сэр Джон Мэнвилл»* утверждал, что никто не смел обращаться к императору, кроме «тех, кто поет и рассказывает жесты».35 В XVIII веке нашей эры маньчжурские императоры приказали подготовить антологию поэтов Т'анга; в результате вышло тридцать томов, содержащих 48 900 стихотворений 2300 поэтов; очень многое выдержало критику времени. Императорская библиотека выросла до 54 000 томов. «В это время, — говорит Мердок, — Китай, несомненно, находился в самом авангарде цивилизации. Она была самой могущественной, самой просвещенной, самой прогрессивной и самой управляемой империей на всем земном шаре».36 «Это была самая совершенная эпоха, которую когда-либо видел мир».†

Во главе и на вершине ее стоял Мин Хуан — то есть «Блистательный император», который правил Китаем с некоторыми перерывами около сорока лет (713-56 гг. н. э.). Это был человек, полный человеческих противоречий: он писал стихи и вел войны с дальними странами, взыскивая дань с Турции, Персии и Самарканда; он отменил смертную казнь и реформировал управление тюрьмами и судами; он безжалостно взимал налоги, с удовольствием терпел поэтов, художников и ученых и основал музыкальный колледж в своем «Саду грушевых деревьев». Он начал свое правление как пуританин, закрыв шелковые фабрики и запретив дворцовым дамам носить украшения и вышивку; он закончил его как эпикуреец, наслаждаясь всеми видами искусства и роскоши, и в конце концов пожертвовал своим троном ради улыбки Ян Квей-фэй.

Когда он встретил ее, ему было шестьдесят, а ей — двадцать семь; десять лет она была наложницей его восемнадцатого сына. Она была полновата и носила фальшивые волосы, но император любил ее за то, что она была упряма, капризна, властна и нахальна. Она благосклонно принимала его восхищение, познакомила его с пятью семьями своих родственников и позволила ему найти для них синекуры при дворе. Минг называл свою госпожу «Великая Чистая» и учился у нее нежному искусству распутства. Сын Неба теперь мало думал о государстве и его делах; он передал все полномочия правления в руки брата Пречистой, продажного и неспособного Ян Куо-чуна, и, пока под ним собиралась разруха, веселился дни и ночи напролет.

Ань Лу-шань, татарский придворный, также любил Ян Квей-фэя. Он завоевал доверие императора, который назначил его губернатором провинции на севере и отдал под его командование лучшие армии в королевстве. Внезапно Ань Лу-шань провозгласил себя императором и направил свои войска на Чанг-ань. Давно заброшенная оборона пала, и Мин покинул свою столицу. Сопровождавшие его солдаты взбунтовались, перебили Ян Куо-чуна и все пять семей, а выхватив из рук монарха Ян Квей-фэй, убили ее на его глазах. Старый и избитый, император отрекся от престола. Варварские полчища Ань Лу-шаня разграбили Чанг-ань и вырезали население без разбора.* Считается, что во время восстания погибло 36 миллионов человек.39 В конце концов оно провалилось; Ань Лу-шань был убит своим сыном, который был убит генералом, убитым его сыном. К 762 году н. э. волнения улеглись, и Мин Хуан с разбитым сердцем вернулся в свою разрушенную столицу. Там, спустя несколько месяцев, он умер. В этом окружении романтики и трагедии китайская поэзия расцвела как никогда.

IV. ИЗГНАННЫЙ АНГЕЛ

Анекдот о Ли По — Его юность, доблесть и любовь — На императорской барже — Евангелие винограда — Война — Странствия Ли По — В тюрьме — «Поэзия без смерти»

Однажды, в самый разгар своего правления, Минг Хуанг принял послов из Кореи, которые привезли ему важные послания, написанные на диалекте, который никто из его министров не мог понять. «Что!» — воскликнул император, — «среди стольких магистратов, стольких ученых и воинов не найдется ни одного, кто знал бы достаточно, чтобы избавить нас от досады по этому делу? Если через три дня никто не сможет расшифровать это письмо, все ваши назначения будут приостановлены».

Целый день министры совещались и волновались, опасаясь за свои кабинеты и головы. Затем к трону подошел министр Хо Ши Чан и сказал: «Ваш подданный осмеливается доложить Вашему Величеству, что в его доме живет поэт великих достоинств по имени Ли, который глубоко знаком не с одной наукой; прикажите ему прочесть это письмо, ибо нет ничего, на что он не был бы способен». Император приказал Ли немедленно явиться ко двору. Но Ли отказался явиться, заявив, что он не может быть достоин возложенной на него задачи, поскольку его сочинение было отвергнуто мандаринами на последнем экзамене на государственную должность. Император успокоил его, присвоив ему титул и мантию доктора первого ранга. Ли пришел, нашел своих экзаменаторов среди министров, заставил их снять с него сапоги, а затем перевел документ, в котором сообщалось, что Корея предлагает начать войну за возвращение своей свободы. Прочитав послание, Ли продиктовал заученный и грозный ответ, который император подписал без колебаний, почти поверив в то, что ему нашептал Хо, — что Ли был ангелом, изгнанным с небес за какую-то дерзкую провинность.40* Корейцы прислали извинения и дань, а император отправил часть дани Ли. Ли отдал ее трактирщику, ибо любил вино.

В ночь рождения поэта его мать из рода Ли увидела во сне Тай-по Хсинг, Великую Белую Звезду, которую на Западе называют Венерой. Поэтому ребенка назвали Ли, что значит «слива», и суррогатным именем Тай-по, то есть «Белая звезда». В десять лет он овладел всеми книгами Конфуция и слагал бессмертные стихи. В двенадцать лет он отправился жить как философ в горы и оставался там много лет. Он рос в здоровье и силе, упражнялся в фехтовании, а затем заявил о своих способностях всему миру: «Хотя мой рост меньше семи (китайских) футов, я достаточно силен, чтобы встретиться с десятью тысячами мужчин».41 («Десять тысяч» по-китайски означает «много».) Затем он неторопливо бродил по земле, вкушая из разных уст предания любви. Он спел песню «Деве У»:

Вино из винограда,

Бокалы из золота.

И красивая служанка У…

Она идет с пони-бэком; ей пятнадцать лет.

Брови, нарисованные синей краской.

Туфли из розовой парчи.

Невнятная речь.

Но поет она завораживающе хорошо.

Итак, пир за столом,

Инкрустирована черепаховой скорлупой,

Она напивается у меня на коленях.

Ах, дитя, какие ласки

За занавесками, расшитыми лилиями!42

Он женился, но зарабатывал так мало, что жена ушла от него, забрав с собой детей. Ей ли, или какому-то менее побежденному пламени, он написал свои тоскливые строки?

Прекрасная, когда ты была здесь, я наполнила дом цветами.

Справедливый, теперь тебя нет — остался только пустой диван.

На диване свернуто вышитое одеяло; я не могу уснуть.

Прошло три года с тех пор, как вы ушли. Духи, которые ты оставила после себя, преследуют меня до сих пор.

Духи вечно витают вокруг меня, но где же ты, Возлюбленный?

Я вздыхаю — желтые листья падают с ветки;

Я плачу — роса сверкает на зеленых мхах.43

Он утешал себя вином и стал одним из «Шести бездельников бамбуковой рощи», которые не торопились жить, а песнями и стихами зарабатывали на свой нелегкий хлеб. Услышав высокую оценку вина из Няучуна, Ли сразу же отправился в этот город, расположенный в трехстах милях от него.44 В своих странствиях он встретил Ту Фу, который должен был стать его соперником за поэтическую корону Китая; они обменивались стихами, шли рука об руку, как братья, и спали под одним покрывалом, пока слава не разлучила их. Все любили их, ибо они были безобидны, как святые, и с одинаковой гордостью и дружелюбием говорили с нищими и королями. Наконец они вошли в Чанг-ань; и веселому министру Хо так понравились стихи Ли, что он продал золотые украшения, чтобы купить ему выпивку. Ту Фу описывает его:

Что касается Ли По, дайте ему кувшин,

Он напишет сто стихотворений.

Он дремлет в винной лавке.

На одной из улиц города Чан-ань;

И хотя его государь призывает,

Он не взойдет на борт императорской баржи.

«Прошу вас, ваше величество, — говорит он,

«Я бог вина».

Это были веселые дни, когда император подружился с ним и осыпал его подарками за то, что тот воспевал хвалу Чистой, Ян Квей-фэй. Однажды Мин устроил королевский пир пионов в Павильоне алоэ и послал за Ли По, чтобы тот пришел и сочинил стихи в честь своей госпожи. Ли пришел, но был слишком пьян для стихов; придворные облили его приветливое лицо холодной водой, и вскоре поэт разразился песней, воспевая соперничество пионов с госпожой Ян:

В ее одежде — слава шлейфовых облаков,

И сияние цветка на ее лице.

О небесное явление, встречающееся лишь далеко вверху

На вершине Горы многих драгоценностей,

Или в сказочном Хрустальном дворце, когда взойдет луна!

И все же я вижу ее здесь, в земном саду.

Весенний ветер нежно обдувает балюстраду,

И капли росы сверкают густо.

Побеждены бесконечные тоски любви

Заносятся в сердце ветрами весны.45

Кому не было бы приятно стать объектом такой песни? И все же леди Ян была уверена, что поэт тонко сатирировал ее, и с этого момента она посеяла в сердце короля подозрение к нему. Он подарил Ли По кошелек и отпустил его. Поэт снова отправился в путь, утешаясь вином. Он присоединился к тем «Восьми бессмертным чашам вина», о чьих попойках говорили в Чанг-ане. Он принял мнение Лю Лина, который хотел, чтобы за ним всегда следовали двое слуг, один с вином, другой с лопатой, чтобы похоронить его там, где он упадет; ибо, говорил Лю, «дела этого мира — не более чем водоросли в реке».46 Поэты Китая были полны решимости искупить пуританство китайской философии. «Чтобы омыть и ополоснуть наши души от их вековых печалей, — говорил Ли По, — мы осушили сто кувшинов вина».47 И он, подобно Омару, произносит евангелие винограда:

Стремительный поток вливается в море и больше не возвращается.

Разве вы не видите, что на той башне

Беловолосый, скорбящий перед своим ярким зеркалом?

Утром эти локоны были похожи на черный шелк,

Вечером они все как снег на голову.

Давайте, пока есть возможность, вкушать прежние удовольствия,

И не оставляйте золотой бочонок с вином.

Стоять одному в лунном свете….

Я желаю лишь долгого экстаза от вина,

И не желать пробуждения.

А теперь позвольте нам с вами купить вина сегодня!

Зачем говорить, что у нас нет цены?

Моя лошадь украшена прекрасными цветами,

Моя шуба стоит тысячу золотых,

Я возьму их и назову своим мальчиком.

Чтобы обменять их на сладкое вино,

И с вами вдвоем, позвольте мне забыть

Печаль десяти тысяч веков!48

Что это были за печали? Агония презренной любви? Вряд ли; ведь хотя китайцы принимают любовь так же близко к сердцу, как и мы, их поэты не так часто воспевают ее страдания. Война и изгнание, Ань Лу-шань и взятие столицы, бегство императора и смерть Яна, возвращение Мин Хуана в свои опустевшие залы — вот что дало Ли почувствовать вкус человеческой трагедии. «Войне нет конца!» — скорбит он, а затем его сердце обращается к женщинам, потерявшим своих мужей на Марсе.

Наступил декабрь. Ло, задумчивая дева Ю-Чоу!

Она не поет, не улыбается, ее брови взъерошены молью.

Она стоит у ворот и наблюдает за прохожими,

Вспоминая того, кто выхватил меч и отправился спасать пограничные земли,

Тот, кто горько страдал от холода за Великой стеной,

Тот, кто пал в битве и никогда не вернется.

В золотом футляре с тигровыми полосками для ее хранения

Осталась пара стрел с белыми перьями.

Среди паутины и пыли, скопившейся за долгие годы…

О пустые мечты о любви, на которые так грустно смотреть!

Она вынимает их и сжигает в пепел.

Построив плотину, можно остановить течение Желтой реки,

Но кто сможет смягчить печаль ее сердца, когда идет снег и дует северный ветер?49

Мы представляем его странствующим из города в город, из штата в штат, как его описывал Цуй Цун-чи: «С ранцем на спине, набитым книгами, ты проходишь тысячу миль и больше, пилигрим. Под рукавами — кинжал, а в кармане — сборник стихов».50 В этих долгих странствиях старая дружба с природой давала ему утешение и непередаваемый покой; и через его строки мы видим его страну цветов и чувствуем, что городская цивилизация уже легла тяжелым грузом на китайскую душу:

Почему я живу среди зеленых гор?

Я смеюсь и не отвечаю, моя душа спокойна;

Он обитает на другом небе и на другой земле, не принадлежащей никому.

Персиковые деревья цветут, а вода течет дальше.51

Или еще раз:

Я увидел лунный свет перед своим диваном,

И подумала, не мороз ли это на земле.

Я поднял голову и посмотрел на горную луну;

Я склонил голову и подумал о своем далеком доме.52

Теперь, когда его волосы побелели, в его сердце зародилась тоска по местам юности. Сколько раз в искусственной столичной жизни он тосковал по естественной простоте родительского дома!

В стране Ву зеленеют листья тутовника,

И трижды шелкопряды засыпали.

В Восточном Лухе, где живет моя семья,

Интересно, кто засевает эти наши поля?

Я не успею вернуться к весенним праздникам,

Но я ничем не могу помочь, путешествуя по реке.

Южный ветер, дуя, развевает мой тоскующий по дому дух.

И несет его к входу в нашу знакомую таверну.

Вот я вижу персиковое дерево с восточной стороны дома,

Густые листья и ветви, развевающиеся в голубом тумане.

Это дерево я посадил перед расставанием три года назад.

Персиковое дерево уже выросло высотой с крышу таверны,

Пока я скитался без возврата.

Пинг-ян, моя прекрасная дочь, я вижу, как ты стоишь.

Подойдите к персиковому дереву и сорвите цветущую ветку.

Ты срываешь цветы, но меня там нет…

Как текут ваши слезы, словно потоки воды!

Мой маленький сын, По-чин, вырос до плеч твоей сестры,

Погуляйте с ней под персиковым деревом;

Но кто похлопает вас по спине?

Когда я думаю о таких вещах, мои чувства отказывают,

И острая боль каждый день режет мне сердце.

Теперь я отрываю кусочек белого шелка, чтобы написать это письмо,

И отправлю его тебе с любовью по реке.53

Его последние годы были горькими, ведь он никогда не стремился зарабатывать деньги, а в хаосе войны и революции у него не было короля, который мог бы уберечь его от голодной смерти. Он с радостью принял предложение Ли Лина, принца Юнга, присоединиться к его штабу; но Ли Лин восстал против преемника Мин Хуана, и когда восстание было подавлено, Ли По оказался в тюрьме, приговоренный к смерти как предатель государства. Тогда Куо Ци-и, генерал, подавивший восстание Ань Лу-шаня, попросил, чтобы жизнь Ли По была выкуплена лишением его собственного звания и титула. Император заменил приговор на вечное изгнание. Вскоре после этого была объявлена всеобщая амнистия, и поэт направил свои шаткие шаги на родину. Через три года он заболел и умер, а легенда, недовольная обычным концом столь редкой души, рассказала, что он утонул в реке, пытаясь в сильном опьянении охватить взглядом отражение луны в воде.

В целом, тридцать томов нежных и добрых стихов, которые он оставил после себя, подтверждают его репутацию величайшего поэта Китая. «Он — высокая вершина Тая, — восклицает китайский критик, — возвышающаяся над тысячей гор и холмов; он — солнце, в присутствии которого миллионы звезд небес теряют свой сверкающий блеск».54 Минг Хуанг и Леди Ян мертвы, но Ли По все еще поет.

Мой корабль построен из пряного дерева и имеет руль из мулана;*

На двух концах сидят музыканты с украшенными бамбуковыми флейтами и золотыми трубами.

Какое это удовольствие — бочонок сладкого вина.

И поющие девушки рядом со мной,

Дрейфовать по воде то в одну, то в другую сторону вместе с волнами!

Я счастливее воздушной феи,

Он катался на своем желтом журавле,

И свободен, как тритон, который бесцельно следовал за морскими чайками.

Теперь взмахами моего вдохновенного пера я сотрясаю Пять гор.

Моя поэма закончена. Я смеюсь, и мой восторг шире, чем море.

О бессмертная поэзия! Песни Ч'у П'инга† вечно великолепны, как солнце и луна,

Дворцы и башни царей Чоу исчезли с холмов.55

V. НЕКОТОРЫЕ КАЧЕСТВА КИТАЙСКОЙ ПОЭЗИИ

«Свободный стих»-«Имажизм»-«Каждое стихотворение — картина, а каждая картина — стихотворение»-Сентиментальность-Совершенство формы

Невозможно судить о китайской поэзии только по Ли; чтобы почувствовать ее (а это лучше, чем судить), нужно неторопливо отдаться многим китайским поэтам и уникальным методам их поэзии. Некоторые тонкие качества ее скрыты от нас в переводе: мы не видим живописных иероглифов, каждый из которых является односложным, но выражает сложную идею; мы не видим строк, идущих сверху вниз и справа налево; мы не улавливаем метр и рифму, которые с гордой строгостью придерживаются древних прецедентов и законов; мы не слышим тонов — бемолей и диезов, которые придают ритм китайскому стиху; по крайней мере половина искусства дальневосточного поэта теряется, когда его читает то, что мы должны назвать «иностранцем».» В оригинале китайское стихотворение в его лучшем виде — это форма, отполированная и драгоценная, как ваза с боярышником; для нас же это лишь обманчиво «свободный» или «имажистский» стих, наполовину пойманный и слабо переданный каким-то искренним, но чужим умом.

Что мы видим, так это, прежде всего, краткость. Мы склонны считать эти стихи слишком незначительными и испытывать нереальное разочарование от отсутствия величия и скуки Мильтона и Гомера. Но китайцы считают, что вся поэзия должна быть краткой, что длинное стихотворение — это противоречие в терминах, поскольку поэзия для них — это мгновенный экстаз, и она умирает, если растягивается на эпические строки. Ее миссия — увидеть и нарисовать картину одним мазком, написать философию в дюжине строк; ее идеал — бесконечный смысл в небольшом ритме. Поскольку картины — суть поэзии, а суть китайской письменности — пиктография, письменный язык Китая спонтанно поэтичен; он склонен писать картинами и избегает абстракций, которые нельзя выразить в виде видимых вещей. Поскольку абстракции множатся с развитием цивилизации, китайский язык в его письменной форме стал тайным кодом тонких предложений; и таким же образом, и, возможно, по той же причине, китайская поэзия сочетает предложение с концентрацией, и стремится раскрыть через нарисованную картину некую глубинную вещь, невидимую. Она не обсуждает, а намекает; она оставляет без внимания больше, чем говорит, и только восточный человек может восполнить это. «Древние люди, — говорят китайцы, — считали высшим совершенством поэзии то, что смысл должен быть за пределами слов и что читатель должен додуматься до него сам».56 Как и китайские нравы и искусство, китайская поэзия — это бесконечное изящество, скрытое в спокойной простоте. Она отказывается от метафор, сравнений и аллюзий, но полагается на демонстрацию самой вещи с намеком на ее последствия. Она избегает преувеличений и страстей, но обращается к зрелому уму сдержанностью и сдержанностью; она редко бывает романтически взволнованной по форме, но умеет выразить сильное чувство своим собственным спокойным классическим способом.

Мужчины проживают свои жизни врозь, как звезды, которые движутся, но никогда не встречаются.

Этот глаз, как хорошо, что одна и та же лампа освещает нас обоих!

День молодежи.

Наши храмы уже говорят об угасании жизни.

Даже сейчас половина из тех, кого мы знаем, — духи.

Я тронут до глубины души.

Временами мы можем устать от некоторой сентиментальности этих стихотворений, тщетного тоскливого сожаления о том, что время не остановится в своем беге и не позволит людям и государствам быть вечно молодыми. Мы понимаем, что во времена Мин Хуана китайская цивилизация была уже старой и усталой, а ее поэты, как и художники Востока в целом, любили повторять старые темы и тратить свой артистизм на безупречные формы. Но в других странах нет ничего подобного этой поэзии, ничто не может сравниться с ней по деликатности выражения, по нежности и в то же время умеренности чувств, по простоте и краткости фразы, облеченной в самую продуманную мысль. Нам говорят, что поэзия, написанная при императорах династии Танг, играет большую роль в обучении каждого китайского юноши, и что невозможно встретить интеллигентного китайца, который не знал бы наизусть большую часть этой поэзии. Если это так, то Ли По и Ту Фу — часть ответа, который мы должны дать на вопрос, почему почти каждый образованный китаец — художник и философ.

VI. ТУ ФУ

Т'ао Чьен — По Чу-и — Поэмы о малярии — Ту Фу и Ли По — Видение войны — Процветающие дни — Разруха — Смерть

Ли По — китайский Китс, но есть и другие певцы, почти столь же любимые его соотечественниками. Это простой и стоический Т'ао Ч'иен, который покинул правительственную должность, потому что, по его словам, он больше не мог «скривить спину за пять кусков риса в день», то есть «коу-тау».* за свою зарплату. Как и многие другие государственные люди, испытывающие отвращение к коммерции официальной жизни, он ушел жить в лес, ища там «длину лет и глубину вина» и находя в ручьях и горах Китая то же утешение и восторг, которые ее художники позже передадут на шелке.

Я срываю хризантемы под восточной живой изгородью,

Затем долго смотрите на далекие летние холмы.

Горный воздух свеж на рассвете;

Летящие птицы две за двумя возвращаются.

В этих вещах кроется глубокий смысл;

Но когда мы хотим выразить это, слова внезапно подводят нас.

Что за глупость — провести жизнь, как сброшенный лист.

Под пылью улиц!

Но тринадцать лет я жил именно так.

Долгое время я жил в клетке;

Теперь я вернулся.

Ибо человек должен вернуться

Реализовать свою природу.57

По Чу-и пошел по другому пути, выбрав государственную должность и жизнь в столице; он поднимался с места на место, пока не стал губернатором великого города Ханчжоу и президентом Военного совета. Тем не менее он дожил до семидесяти двух лет, написал четыре тысячи стихотворений, а в перерывах между изгнаниями вкушал природу в свое удовольствие.58 Он знал, как сочетать одиночество с толпой, отдых с активной жизнью. У него было не так уж много друзей, поскольку, по его словам, он обладал средними способностями в «каллиграфии, живописи, шахматах и азартных играх, которые обычно объединяют людей в приятном общении».59 Ему нравилось общаться с простыми людьми, и, по рассказам, он читал свои стихи старой крестьянке и упрощал все, что она не могла понять. Так он стал самым любимым из китайских поэтов среди простого народа; его стихи были начертаны повсюду, на стенах школ и храмов, в каютах кораблей. «Вы не думайте, — сказала одна «певунья» капитану, которого она развлекала, — что я обычная танцовщица; я могу прочесть «Вечную ошибку» мастера По».60*

Мы оставили напоследок проникновенного и любвеобильного Ту Фу. «Английские писатели о китайской литературе, — говорит Артур Уэйли, — любят заявлять, что Ли Т'ай-по — величайший поэт Китая; сами китайцы, однако, присуждают это место Ту Фу».61 Впервые мы слышим о нем в Чан-ане; он приехал сдавать экзамены на должность и потерпел неудачу. Он не расстроился, хотя его неудача была связана именно с поэзией; он объявил публике, что его стихи — хорошее лекарство от малярийной лихорадки, и, похоже, сам попробовал это лекарство.62 Мин Хуан прочитал некоторые из его стихов, лично сдал ему еще один экзамен, признал его успешным и назначил секретарем генерала Цоа. Ободренный и на мгновение забыв о жене и детях в далекой деревне, Ту Фу поселился в столице, обменивался песнями с Ли По и изучал таверны, расплачиваясь за вино стихами. Он пишет о Ли:

Я люблю своего Господа, как младший брат любит старшего,

Осенью, взбодренные вином, мы спим под одним одеялом;

Рука об руку мы ежедневно идем вместе.63

Это были дни любви Мина к Ян Квей-фэй. Ту прославлял ее, как и другие поэты; но когда разразилась революция, и соперничающие амбиции залили Китай кровью, он обратился к более грустным темам и изобразил человеческую сторону войны:

Вчера вечером пришло распоряжение правительства

Зачислять в армию юношей, достигших восемнадцати лет.

Они должны помочь защитить столицу.

Мать! Дети, не плачьте так!

Проливая такие слезы, вы навредите себе.

Когда слезы перестают течь, появляются кости,

Ни Небо, ни Земля не сострадают.

Знаете ли вы, что в Шантунге двести уездов превратились в пустыню,

Тысячи деревень, ферм, покрытых лишь кустарником, колючкой?

Мужчин убивают, как собак, а женщин гонят, как кур.

Если бы я только знал, как плоха судьба мальчиков.

Я бы родила всех своих детей девочками….

Мальчики рождаются только для того, чтобы быть погребенными под высокой травой.

Когда вы будете проезжать мимо, у берегов Синего моря все еще будут лежать кости погибших на войне.

Они дико белые и лежат на песке,

И маленькие юные призраки, и старые призраки собираются здесь, чтобы поплакать в группе.

Когда идут дожди, и осень, и холодные ветры,

Их голоса громкие, настолько громкие, что я узнаю, как горе может убить.

Птицы занимаются любовью в своих снах, пока дрейфуют в приливе,

В сумерках светлячки должны сами создавать свой свет.

Почему человек должен убивать человека только для того, чтобы жить?

Напрасно я вздыхаю в уходящей ночи.64

В течение двух лет, во время революционного перерыва, он скитался по Китаю, деля свою нужду с женой и детьми, настолько бедный, что просил хлеба, и настолько смиренный, что на коленях молил о благословении человека, который приютил его семью и кормил их некоторое время.65 Его спас добрый генерал Ен Ву, который сделал его своим секретарем, терпел его настроения и выходки, поселил его в домике у Цветочного ручья и не требовал от него ничего, кроме того, чтобы он писал стихи.* Теперь он был счастлив и с удовольствием пел о дожде и цветах, горах и луне.

Что толку от фразы или изящной строфы?

Передо мной только горы, глубокие леса, слишком черные.

Думаю, я продам свои предметы искусства, свои книги,

И пейте только из природы, когда она чиста в источнике.

Когда место так прекрасно.

Я иду медленно. Я хочу позволить красоте утонуть в моей душе.

Мне нравится трогать птичьи перья.

Я дую в них, чтобы найти мягкие волоски под ними.

Я тоже люблю считать тычинки,

И даже взвесить их золотую пыльцу.

На траве приятно сидеть.

Здесь мне не нужно вино, потому что цветы так опьяняют меня.

До глубины души я люблю старые деревья и нефритово-голубые волны моря.66

Он так понравился доброму генералу, что тот нарушил его покой, возведя его на высокий пост цензора в Чанг-ане. Но внезапно генерал умер, вокруг поэта разразилась война, и, оставшись только со своим гением, он вскоре снова оказался без гроша в кармане. Его дети, оголодавшие от голода, насмехались над ним за его беспомощность. Он пережил горькую и одинокую старость, «уродливую на вид»; крыша его хижины была сорвана ветром, и ежи грабили солому его постели, а он смотрел на это, слишком физически слабый, чтобы сопротивляться.67 Хуже всего, что он потерял вкус к вину и больше не мог решать жизненные проблемы в манере Ли По. В конце концов он обратился к религии и нашел утешение в буддизме. Преждевременно состарившись в возрасте пятидесяти девяти лет, он отправился в паломничество на священную гору Хуэнь, чтобы посетить знаменитый храм. Там его обнаружил магистрат, читавший его стихи. Чиновник отвез поэта домой и приказал устроить в его честь банкет; горячая говядина дымилась, а сладкое вино изобиловало; Ту Фу много лет не видел такого пиршества. Он ел с жадностью. Затем, по просьбе хозяина, он попытался сочинять и петь, но упал без сил. На следующий день он умер.68

VII. ПРОЗА

Изобилие китайской литературы — Романы — История — Шума Чжэнь — Эссе — Хань Юй о кости Будды

Поэты Т'анга — лишь часть китайской поэзии, а поэзия — лишь малая часть литературы Китая. Нам трудно осознать возраст и изобилие этой литературы, а также ее широкое распространение среди народа. Отсутствие законов об авторском праве и другие факторы способствовали дешевизне печати; и до прихода западных идей не было ничего необычного в том, что переплетенные комплекты из двадцати томов продавались новыми по одному доллару, энциклопедии в двадцати томах — по четыре доллара, а всю китайскую классику вместе взятую можно было приобрести за два.69 Нам еще труднее оценить эту литературу, потому что китайцы ценят форму и стиль гораздо выше содержания при оценке книги, а форму и стиль выдает любой перевод. Китайцы с полным основанием считают, что их литература превосходит любую другую, кроме греческой; и, возможно, это исключение объясняется восточной вежливостью.

Фантастика, благодаря которой окказиональные авторы наиболее охотно прославляются, не считается литературой у китайцев. До прихода монголов в Китай она практически не существовала;70 И даже сегодня лучшие китайские романы литераторы относят к разряду популярных развлечений, недостойных упоминания в истории китайской литературы. Простые жители городов не обращают внимания на эти различия и без предубеждения переходят от песен По Чу-и и Ли По к безымянным бесконечным романам, которые, как и театр, используют разговорные диалекты народа и живо воскрешают в памяти драматические события его исторического прошлого. Почти все знаменитые китайские романы имеют форму исторической беллетристики; лишь немногие из них стремятся к реализму, и еще меньше тех, кто пытается провести такой психологический или социальный анализ, который поднимает «Братьев Карамазовых» и «Волшебную гору», «Войну и мир» и «Отверженных» до уровня большой литературы. Одним из самых ранних китайских романов является «Шуй Ху Чуань», или «Повесть о водных краях», написанная целым рядом авторов в XIV веке;* Один из самых обширных — «Хун Лу Мэнь» (ок. 1650 г.), двадцатичетырехтомный «Сон о Красной палате»; один из лучших — «Ляо Чай Чжи И» (ок. 1660 г.), или «Странные истории», почитаемые за красоту и краткость стиля; самая известная — Сан Куо Чи Ен I, или «Романтика трех царств», двенадцатисотстраничное приукрашивание Ло Куан-чуном (1260–1341) войн и интриг, последовавших за падением Хань.† Эти экспансивные истории соответствуют пикаресковым романам Европы XVIII века; зачастую (если в этих вопросах можно верить слухам) они сочетают в себе веселое изображение характера Тома Джонса и живое повествование Гила Биаса. Они рекомендуются читателю для неторопливой старости.

Самой уважаемой формой литературы в Китае является история, а из всех принятых форм она еще и самая популярная. Ни у одного другого народа не было столько историков, и уж точно ни один другой народ не писал таких обширных историй. Даже при ранних дворах были свои официальные писцы, которые вели хронику достижений своих государей и предзнаменований времени; и эта должность придворного историка, дошедшая до нашего поколения, породила в Китае массу исторической литературы, равной которой по длине или скучности нет нигде на земле. Двадцать четыре официальные «Династические истории», опубликованные в 1747 году, составили 219 больших томов.71 Начиная с «Шу-цзина», или «Книги истории», столь назидательно пересказанной Конфуцием, и «Цо-чуань», комментария, написанного столетием позже, чтобы проиллюстрировать и оживить книгу мастера, и «Летописи бамбуковых книг», найденной в гробнице вэйского царя, историография быстро развивалась в Китае, пока во втором веке до Рождества Христова не создала шедевр в «Исторической записи», тщательно составленной Шума Чьенем.

Преемник своего отца на посту придворного астролога, Сзума сначала реформировал календарь, а затем посвятил свою жизнь начатому его отцом делу — изложению истории Китая от первой мифической династии до его собственных дней. Он не стремился к красоте стиля, а просто хотел сделать свою запись полной. Он разделил свою книгу на пять частей: (1) Летопись императоров; (2) Хронологические таблицы; (3) Восемь глав, посвященных обрядам, музыке, вилам, календарю, астрологии, императорским жертвоприношениям, водотокам и политической экономии; (4) Летопись феодальной знати; и (5) Биографии выдающихся людей. Все это охватывало период почти в три тысячи лет и имело форму 526 000 китайских иероглифов, терпеливо нацарапанных на бамбуковых дощечках со стилем.72 Затем Сума Чэнь, отдав жизнь своей книге, отправил свои тома императору и всему миру с таким скромным предисловием:

Физические силы вашего слуги ослабли, глаза близоруки и тусклы, зубов осталось всего несколько. Его память настолько ослабла, что события момента забываются, как только он от них отворачивается; его силы были полностью исчерпаны на создание этой книги. Поэтому он надеется, что Ваше Величество простит его тщетную попытку ради верного намерения и в минуты досуга соизволит бросить священный взгляд на этот труд, дабы узнать из взлетов и падений прежних династий секрет успехов и неудач нынешнего часа. Тогда, если эти знания будут применены на благо империи, даже если ваш слуга сложит свои кости в Желтых источниках, цель и стремление его жизни будут исполнены.73

Мы не найдем на страницах Сума Чьена ни блеска Тэйна, ни очаровательных сплетен и анекдотов в стиле Геродота, ни трезвого изложения причин и следствий, как у Фукидида, ни континентального видения, изображенного в музыке, как у Гиббона; ведь в Китае история редко поднимается от индустрии до искусства. От Сзума Чэнь до его тезки Сзума Куанга, который одиннадцатью сотнями лет позже снова попытался создать универсальную историю Китая, китайские историки трудились, чтобы достоверно — иногда ценой своих доходов или жизни — записать события династии или царствования; они тратили свои силы на правду и ничего не оставляли для красоты. Возможно, они были правы, и история должна быть наукой, а не искусством; возможно, факты прошлого затушевываются, когда они доходят до нас в пурпуре Гиббона или проповедях Карлайла. Но у нас тоже есть скучные историки, и мы можем сравниться с любой нацией по количеству томов, посвященных записи и собиранию пыли.

Более живым является китайское эссе; ведь здесь искусство не запрещено, а красноречие свободно. В этой области более других прославился великий Хань Юй, чьи книги так ценятся, что традиция требует от читателя омыть руки в розовой воде, прежде чем прикоснуться к ним. Родившись среди самых скромных, Хань Юй достиг самых высоких чинов на службе государству и пал духом только потому, что слишком вразумительно протестовал против императорских уступок буддизму. Для Ханя новая религия была всего лишь индуистским суеверием, и его конфуцианскую душу оскорбляло то, что император давал свое согласие на опьянение своего народа этим одурманивающим сном. Поэтому он подал (803 г. н. э.) императору мемориал, из которого эти строки могут служить примером китайской прозы, обесцвеченной даже честным переводом:

Ваш слуга слышал, что священникам приказано отправиться в Фэн-сян и получить кость Будды, и что с высокой башни Ваше Величество будет наблюдать за ее внесением в императорский дворец; также были разосланы приказы в различные храмы, повелевающие принять реликвию с надлежащими церемониями. И хотя ваш слуга глуп, он прекрасно понимает, что ваше величество делает это не в тщетной надежде извлечь из этого выгоду; но что в полноте нашего нынешнего изобилия и в радости, царящей в сердцах всех, есть желание совпасть с желаниями народа в праздновании в столице этой иллюзорной мумии. Ибо как может мудрость Вашего Величества опуститься до участия в столь нелепых верованиях? Все же люди медлительны и легко поддаются обману; и если бы они увидели, как Ваше Величество искренне поклоняется у ног Будды, они воскликнули бы: «Видите! Сын Неба, Всезнающий, ревностно верует; кто мы такие, его люди, чтобы щадить наши тела?» Тогда начиналось паление голов и сжигание пальцев; толпы людей собирались вместе и, срывая с себя одежду и разбрасывая деньги, проводили время с утра до вечера, подражая примеру Вашего Величества. В результате молодые и старые, охваченные тем же энтузиазмом, стали бы полностью пренебрегать делами своей жизни; и если бы ваше величество не запретили этого, они бы стекались в храмы, готовые отрубить руку или разрезать свое тело в качестве подношения богу. Таким образом, нашим традициям и обычаям будет нанесен серьезный ущерб, а мы сами станем посмешищем на земле.

Поэтому ваш слуга, переполненный стыдом за цензоров,* умоляет Ваше Величество передать эти кости на уничтожение огнем и водой, чтобы корень этого великого зла был истреблен навсегда, а люди узнали, насколько мудрость Вашего Величества превосходит мудрость простых людей. Слава такого деяния будет выше всяких похвал. А если Господь Будда будет в силах отомстить за это оскорбление каким-либо несчастьем, то пусть сосуды его гнева изольются на персону вашего слуги, который ныне призывает Небо в свидетели, что не раскается в своей клятве.74

В конфликте между суеверием и философией можно смело ставить на победу суеверия, ведь мир мудрости предпочитает счастье мудрости. Хань был сослан в деревню в Куангтуне, где люди все еще были простыми варварами. Он не стал жаловаться, а решил, следуя учению Конфуция, цивилизовать их своим примером; и ему это удалось настолько хорошо, что сегодня его изображение часто сопровождается легендой: «Где бы он ни проходил, он очищал».75 В конце концов он был отозван в столицу, хорошо послужил своему государству и умер с почестями. Его мемориальная табличка была помещена в Храме Конфуция — место, обычно отведенное для учеников или величайших выразителей идей Учителя, — потому что он так безрассудно защищал доктрины конфуцианства от вторжения некогда благородной, но теперь развращенной веры.

VIII. СЦЕНА

Низкая репутация в Китае — Происхождение — Пьеса — Публика — Актеры — Музыка

Китайскую драму трудно классифицировать, поскольку она не признается в Китае ни литературой, ни искусством. Как и многие другие элементы человеческой жизни, ее репутация не пропорциональна ее популярности. Имена драматургов редко на слуху, а на актеров, хотя они могут всю жизнь посвятить подготовке и свершениям, а также добиться громкой славы, смотрят как на представителей низшего сословия. Что-то вроде этого запаха, несомненно, было присуще актерам в каждой цивилизации, и прежде всего в те средневековые времена, когда драма бунтарски отличалась от религиозных пантомим, давших ей начало.

Аналогичное происхождение имеет и китайский театр. При династии Чоу религиозный ритуал включал в себя определенные танцы, исполняемые с жезлами. Традиция гласит, что позже эти танцы были запрещены, поскольку они стали развратными; и, очевидно, именно с этого раскола началась светская драма.76 Мин Хуан, покровитель многих искусств, способствовал развитию независимой драмы, собрав вокруг себя труппу актеров-мужчин и женщин, которых он назвал «Молодые люди из грушевого сада»; но только во времена правления хана Хубилая китайский театр приобрел масштабы национального учреждения. В 1031 году К'унг Тао-фу, потомок Конфуция, был отправлен в качестве китайского посланника к монголам-китаезам, и был встречен праздником, включавшим пьесу. Шут, однако, представлял Конфуция. К'унг Тао-фу ушел в раздражении, но когда он и другие китайские путешественники среди монголов вернулись в Китай, они привезли сообщения о более совершенной форме драмы, чем та, которую Китай еще знал. Когда монголы завоевали Китай, они привнесли в него и роман, и театр, и классическими образцами китайской драматургии до сих пор являются пьесы, написанные под властью монголов.77

Искусство развивалось медленно, поскольку ни церковь, ни государство не поддерживали его. В основном им занимались бродячие игроки, которые устанавливали помост на пустыре и выступали перед деревенской публикой, стоявшей под открытым небом. Иногда мандарины нанимали актеров для выступления на частных званых вечерах, а иногда гильдия ставила пьесу. В XIX веке театров стало больше, но даже к его концу в крупном городе Нанкине было всего два.78 Драма представляла собой смесь истории, поэзии и музыки; обычно в центре сюжета находился какой-нибудь эпизод из исторического романа, или же в один вечер могли разыгрываться сцены из разных драм. Продолжительность спектакля не ограничивалась: он мог быть коротким или длиться несколько дней; обычно он занимал шесть-семь часов, как и лучшие современные американские пьесы. Здесь было много брани и ораторского искусства, много насилия крови и речи; но развязка старалась искупить вину, чтобы в конце концов восторжествовала добродетель. Драма стала образовательным и этическим инструментом, рассказывая людям об их истории и прививая конфуцианские добродетели — прежде всего, сыновнюю почтительность — с деморализующей регулярностью.

На сцене было мало мебели и декораций, не было выходов; все актеры вместе с дублерами сидели на сцене в течение всей пьесы, поднимаясь, когда того требовали их роли; иногда слуги подавали им чай. Другие служащие ходили среди зрителей, продавая табак, чай и прохладительные напитки, а также предоставляя горячие полотенца для вытирания лиц летними вечерами; питье, еда и разговоры то и дело прерывались необычайно прекрасной или громкой игрой на сцене. Актерам часто приходилось кричать, чтобы их услышали, и они надевали маски, чтобы их роли были понятны. В результате того, что Чэнь Лун запретил женщинам играть, женские роли исполняли мужчины, причем настолько хорошо, что когда в наше время женщин снова допустили на сцену, им пришлось подражать своим имитаторам, чтобы добиться успеха. Актеры должны были быть экспертами в акробатике и танцах, поскольку их роли часто требовали искусного управления конечностями, и почти каждое действие должно было быть выполнено в соответствии с определенным ритуалом грации в гармонии с музыкой, которая сопровождала сцену. Жесты были символичны, они должны были быть точными и соответствовать старым традициям; у таких искусных актеров, как Мэй Лань-фан, артистизм рук и тела составлял половину поэзии пьесы. Это был не совсем театр, не совсем опера, не совсем танец; это была смесь, почти средневековая по качеству, но такая же совершенная в своем роде, как музыка Палестрины или витражи.79

Музыка редко была самостоятельным искусством, она служила служанкой религии и сцены. Традиция приписывает ее происхождение, как и многое другое, легендарному императору Фу Си. В «Ли-чи», или «Книге обрядов», написанной еще до Конфуция, содержится или записано несколько трактатов о музыке; а в «Цо-чуань», написанной через столетие после Конфуция, красноречиво описывается музыка, под которую пелись оды Вэй. Уже во времена Кун-фу-цзе музыкальные стандарты были древними, а новшества тревожили тихие души; мудрец жаловался на развратные песни, которые в его время вытесняли якобы нравственные мелодии прошлого.80 Греко-бактрийское и монгольское влияние проникло и наложило свой отпечаток на простую китайскую гамму. Китайцы знали о делении октавы на двенадцать полутонов, но предпочитали писать свою музыку в пентатонической гамме, примерно соответствующей нашим F, G, A, C и D; этим целым тонам они давали названия «император», «премьер-министр», «подданные», «государственные дела» и «картина вселенной». Гармония была понятна, но использовалась редко, разве что для настройки инструментов. К последним относились такие духовые инструменты, как флейты, трубы, гобои, свистульки и тыквы; струнные инструменты — скрипки и лютни; ударные инструменты — бубны и барабаны, колокольчики и гонги, цимбалы и кастаньеты, а также музыкальные тарелки из агата или нефрита.81 Эффекты были столь же странными и поразительными для западного уха, как «Аппассионата» может показаться китайцам; тем не менее они вознесли Конфуция в вегетарианский экстаз и принесли многим слушателям то избавление от борьбы воль и идей, которое приходит с отдачей себя хорошо написанной музыке. Мудрецы, по словам Хань Юя, «учили человека музыке, чтобы рассеять меланхолию его души».82 Они были согласны с Ницше в том, что жизнь без музыки была бы ошибкой.

ГЛАВА XXV. Эпоха художников

I. ПЕВЧЕСКИЙ РЕНЕССАНС

1. Социализм Ван Аньши

Династия Сун — радикальный премьер — его лекарство от безработицы — регулирование промышленности — кодексы заработной платы и цен — национализация торговли — государственное страхование от безработицы, бедности и старости — экзамены на государственные должности — поражение Ван Аньши

Династия Танг так и не смогла оправиться от революции Ань Лу-шаня. Императоры, последовавшие за Мин Хуаном, не смогли восстановить императорскую власть во всей империи, и после столетия старческого слабоумия династии пришел конец. За пятьдесят три года сменилось пять династий, но они были столь же слабыми, сколь и короткими. Как всегда в таких случаях, для восстановления порядка требовалась сильная и жестокая рука. Один солдат возвысился над хаосом и основал династию Сун, первым императором которой стал он сам под именем Тхайцзу. Возобновилась бюрократия конфуцианских чиновников, возобновились экзамены на должности, а императорский советник попытался решить проблемы эксплуатации и бедности путем почти социалистического контроля над экономической жизнью страны.

Ван Ань-ши (1021-86) — одна из многих увлекательных личностей, оживляющих длинные анналы китайской истории. Это часть батоса расстояния, когда наше долгое удаление от чужих сцен затуманивает разнообразие мест и людей и погружает самые разные личности в скучное однообразие внешности и характера. Но даже в суждениях своих врагов, число которых выделяло его, Ван выделялся как человек, не похожий на остальных, добросовестно поглощенный государственными делами, безрассудно преданный благосостоянию народа, не оставлявший себе времени на уход за своей персоной или одеждой, соперничавший с великими учеными своего века в образованности и стиле, и с безумной отвагой сражавшийся с богатыми и могущественными консерваторами своего века. По воле случая единственным великим деятелем, похожим на него в летописях его страны, был его тезка Ван Манг; уже тысяча лет прошла в бурном потоке истории со времени последнего выдающегося эксперимента Китая с социалистическими идеями.

Получив от императора высший пост, Ван Ань-ши в качестве общего принципа установил, что правительство должно нести ответственность за благосостояние всех своих граждан. «Государство, — говорил он, — должно взять в свои руки все управление торговлей, промышленностью и сельским хозяйством, чтобы помочь трудящимся классам и не дать им превратиться в пыль по вине богачей».1 Он начал с отмены принудительного труда, который с незапамятных времен требовался от китайского народа правительством и часто забирал людей с полей именно тогда, когда они были нужны для посева или сбора урожая; и, тем не менее, он провел большие инженерные работы для предотвращения наводнений. Он спас крестьян от поработивших их ростовщиков и ссудил им под низкие по тем временам проценты средства на посадку урожая. Безработным он бесплатно давал семена и оказывал другую помощь в обустройстве усадеб при условии, что они будут возвращать государству деньги с урожая своей земли. В каждом округе были назначены советы, регулирующие оплату труда и цены на предметы первой необходимости. Торговля была национализирована; продукция каждого населенного пункта закупалась государством, часть ее хранилась для будущих местных нужд, а остальное перевозилось для продажи на государственных складах по всему королевству. Была создана бюджетная система, бюджетная комиссия представляла предложения и сметы расходов, и эти сметы так строго соблюдались в управлении, что государству были сэкономлены значительные суммы, которые ранее попадали в те тайные и просторные карманы, которые пересекают путь каждого правительственного доллара. Пенсии были назначены пожилым, безработным и бедным. Образование и система экзаменов были реформированы; тесты были разработаны таким образом, чтобы выявить знакомство с фактами, а не со словами, и сместить акцент с литературного стиля на применение конфуцианских принципов к текущим задачам; роль формализма и заучивания в обучении детей была уменьшена, и на некоторое время, говорит один китайский историк, «даже ученики сельских школ отбросили учебники риторики и начали изучать учебники истории, географии и политической экономии».2

Почему этот благородный эксперимент провалился? Во-первых, возможно, из-за некоторых элементов, которые были в нем скорее практическими, чем утопическими. Хотя большая часть налогов бралась с доходов богатых, часть огромного дохода, необходимого для увеличения расходов государства, обеспечивалась за счет отчисления части урожая с каждого поля. Вскоре бедные присоединились к богатым, жалуясь на слишком высокие налоги; люди всегда охотнее расширяют государственные функции, чем платят за них. Кроме того, Ван Ань-ши сократил постоянную армию как расходный материал для народа, но в качестве ее замены постановил, что каждая семья, имеющая более одного мужчины, обязана содержать солдата во время войны. Он подарил многим семьям лошадей и фураж, но при условии, что за животными будет обеспечен надлежащий уход, и они будут поставлены на службу правительству в случае военной необходимости. Когда выяснилось, что вторжение и революция умножают поводы для войны, эти меры привели к быстрому падению популярности Ван Аньши. Опять же, ему было трудно найти честных людей для управления своими мерами; коррупция распространилась по всему огромному бюрократическому аппарату, и Китай, как и многие другие страны с тех пор, оказался перед древним и горьким выбором между частным грабежом и государственными «прививками».

Консерваторы, возглавляемые родным братом Ванга и историком Шума Куангом, осуждали эксперимент как несостоятельный по своей сути; они утверждали, что человеческая развращенность и некомпетентность делают государственный контроль над промышленностью неосуществимым, и что лучшей формой правления является laissez-faire, которая полагается на естественные экономические импульсы людей в производстве услуг и товаров. Богачи, уязвленные высоким налогообложением своих состояний и монополией правительства на торговлю, бросили все силы на то, чтобы дискредитировать меры Ван Ань-ши, помешать их осуществлению и довести их до бесславного конца. Хорошо организованная оппозиция оказывала давление на императора, и когда череда наводнений и засух завершилась появлением в небе страшной кометы, Сын Неба отстранил Ван от должности, отменил его указы и призвал к власти его врагов. И снова все стало как прежде.3

2. Возрождение обучения

Рост учености — Бумага и чернила в Китае — Этапы изобретения печати — Самая древняя книга — Бумажные деньги — Подвижный шрифт — Антологии, словари, энциклопедии

Тем временем, сквозь все войны и революции, сквозь все правления и эксперименты, жизнь китайского народа текла ровно, не сильно нарушаемая событиями, слишком далекими, чтобы о них можно было услышать до тех пор, пока они не станут давно минувшими. Сунское правление было свергнуто на севере, но вновь установилось на юге; столица была перенесена из Пьен-Ляна (ныне Кэйфэн) в Линь-ань (ныне Ханьчжоу); в новой столице, как и в старой, росли роскошь и изысканность, а торговцы съезжались со всех концов света, чтобы купить непревзойденные изделия китайской промышленности и искусства. Император Хуэйцзун (1101-25) задал моду в Пьен-Ляне быть сначала художником, а потом правителем: он писал картины, пока варвары маршировали на его столицу, и основал художественную академию, которая стимулировала выставками и наградами искусство, которое должно было стать главным притязанием эпохи Сун на память человечества. Были созданы вдохновляющие коллекции китайской бронзы, живописи, рукописей и нефрита; были собраны великолепные библиотеки, некоторые из которых пережили славу войны. Ученые и художники заполонили северные и южные столицы.

Именно при этой династии книгопечатание вошло в литературную жизнь китайцев как незаметно завершившаяся революция. Оно развивалось шаг за шагом на протяжении многих веков; теперь оно было готово в обеих своих фазах — блоки для печати китовых страниц и подвижный шрифт, отлитый из металла в матрицах, — как чисто китайское изобретение,4 величайшее, после письменности, в истории нашей расы.

Первым шагом в развитии должно было стать открытие более удобного материала для письма, чем шелк или бамбук, которыми довольствовались древние китайцы. Шелк был дорог, а бамбук тяжел; Мо Цзы требовалось три телеги, чтобы возить с собой в путешествиях бамбуковые книги, которые были его главным достоянием; а Ши Хуан-ти приходилось ежедневно перебирать сто двадцать фунтов государственных документов.5 Около 105 г. н. э. некий Ц'ай Лунь сообщил императору, что изобрел более дешевый и легкий материал для письма, изготовленный из коры деревьев, пеньки, тряпок и рыбьих сетей. Ц'ай получил от императора высокий титул и должность, был вовлечен в интригу с императрицей, разоблачен, «отправился домой, принял ванну, причесался, надел свои лучшие одежды и выпил яд».6 Новое искусство распространилось быстро и далеко, так как самая старая из существующих бумаг, найденная сэром Аурелом Стейном в одном из отрогов Великой стены, имеет форму государственных документов, относящихся к событиям 21-137 гг. н. э. и, по-видимому, является современной последним из этих событий; таким образом, она датируется примерно 150 г. н. э., всего через полвека после сообщения Цай Луня о своем изобретении.7 Эти ранние бумаги были сделаны из чистой тряпки, по сути, как бумага, используемая в наши дни, когда требуется долговечность. Китайцы довели бумагу почти до совершенства, используя клей или желатин и основу из крахмальной пасты для укрепления волокон и ускорения впитывания ими чернил. Когда в VIII веке китайцы научили этому искусству арабов, а те в XIII веке — Европу, оно уже было завершено.

Чернила тоже пришли с Востока: хотя египтяне делали и чернила, и бумагу в те времена, которые можно назвать самой древней античностью, именно в Китае Европа научилась делать их из черной лампы; «индийские чернила» изначально были китайскими.8 Красные чернила, изготовленные из сульфида ртути, использовались в Китае еще при династии Хань; черные чернила появились там в IV веке, и отныне использование красных чернил стало императорской привилегией. Черные чернила способствовали развитию книгопечатания, поскольку они были особенно приспособлены для использования на деревянных блоках и обладали почти полной несмываемостью. В Центральной Азии были найдены блоки бумаги, которые пролежали под водой так долго, что окаменели, но надписи, сделанные чернилами, все еще можно было четко прочитать.9

Использование печатей в подписях было неосознанным происхождением печати; китайское слово «печать» до сих пор то же самое, что и слово «печать». Сначала эти печати, как и на Ближнем Востоке, оттискивались на глине; примерно в пятом веке их стали смачивать чернилами. Тем временем, во втором веке, текст классики был вырезан на камне, и вскоре после этого возник обычай делать с этих надписей чернильные гравюры. В шестом веке мы находим большие деревянные печати, использовавшиеся даосами для печати амулетов; столетие спустя буддийские миссионеры экспериментировали с различными методами тиражирования, используя печати, гравюры, трафареты и текстильные оттиски — последнее искусство имеет индийское происхождение. Самые ранние из дошедших до нас блочных гравюр — миллион амулетов, напечатанных в Японии около 770 года н. э. на санскрите и китайском иероглифе — прекрасный пример культурного взаимодействия в Азии. Много блочных гравюр было сделано во время правления династии Т'анг, но они, очевидно, были уничтожены или потеряны в хаосе революции, последовавшей за Мин Хуан.10

В 1907 году сэр Аурел Штайн уговорил даосских жрецов китайского Туркестана позволить ему осмотреть «Пещеры тысячи будд» в Тун-хуане. В одной из этих пещер, которая, по-видимому, была замурована около 1035 года н. э. и не открывалась до 1900 года, лежало 1130 связок, каждая из которых содержала дюжину или более рукописных свитков; все это составляло библиотеку из 15 000 книг, написанных на бумаге и сохранившихся так хорошо, как если бы они были написаны за день до их современного обнаружения. Именно среди этих рукописей была найдена самая древняя в мире печатная книга — «Алмазная сутра», свиток, заканчивающийся такими словами: «Напечатано 11 мая 868 года Ван Чие для всеобщего бесплатного распространения, чтобы в глубоком почтении увековечить память своих родителей».11 В массе рукописей были найдены еще три печатные книги; одна из них ознаменовала собой новое развитие, поскольку представляла собой не рулон, как «Алмазная сутра», а крошечную сложенную книжечку, первую из известных ныне во множестве. Как и в позднесредневековой Европе, и среди примитивных народов в недавние времена, первым стимулом к развитию книгопечатания стала религия, которая стремилась распространить свои доктрины как с помощью зрения, так и звука, и вложить в каждую руку свои чары, молитвы и легенды. Однако почти столь же древними, как и эти благочестивые формы печати, являются игральные карты, которые появились в Китае в 969 году или раньше и были завезены из Китая в Европу в конце XIV века.12

Эти ранние тома печатались с помощью деревянных блоков. В китайском письме, написанном около 870 года н. э., мы находим самое древнее из известных упоминаний о такой работе: «Однажды, когда я был в Чечуани, я рассматривал в книжной лавке школьную книгу, напечатанную из дерева».13 Похоже, что искусство печати уже было развито, и интересно отметить, что это развитие, по-видимому, произошло сначала в западных провинциях, таких как Сечуань и Туркестан, которые были подтолкнуты к цивилизации буддийскими миссионерами из Индии и некоторое время имели культуру, независимую от восточных столиц. Блок-печать появилась в восточном Китае в начале десятого века, когда премьер-министр Фэн Тао убедил императора выделить средства на печать китайской классики. Работа заняла двадцать лет и заполнила сто тридцать томов, поскольку включала не только тексты, но и самые известные комментарии. По завершении работы классики получили широкое распространение, что способствовало возрождению образования и укреплению конфуцианства при сунских королях.

Одной из самых ранних форм блочной печати было изготовление бумажных денег. Появившись в десятом веке в Сечуане, оно стало излюбленным занятием китайских правительств и в течение столетия привело к экспериментам с инфляцией. В 1294 году Персия подражала этому новому способу создания богатства; в 1297 году Марко Поло с удивлением описывал уважение, которое китайцы проявляли к этим диковинным клочкам бумаги. Только в 1656 году Европа научилась этому трюку и выпустила свою первую бумажную валюту.14

Подвижный шрифт также был китайским изобретением, но отсутствие алфавита и наличие 40 000 иероглифов в письменном китайском языке делали его использование непозволительной роскошью на Дальнем Востоке. Пи Шэн сформировал подвижный шрифт из глиняной посуды еще в 1041 году н. э., но применения изобретению не нашлось. В 1403 году корейцы изготовили первый известный в истории металлический шрифт: модели гравировались на твердом дереве, по ним изготавливались формы из фарфоровой пасты, а из этих форм, запеченных в печи, отливался металлический шрифт. Величайший из корейских императоров, Тхай Цун, сразу же взял это изобретение на вооружение в качестве вспомогательного средства для управления государством и сохранения цивилизации. «Тот, кто желает править, — говорил этот просвещенный монарх, — должен быть хорошо знаком с законами и классикой. Тогда он сможет праведно действовать вовне, сохранять честный характер внутри и тем самым установить мир и порядок на земле». Наша восточная страна лежит за морями, и количество книг, доходящих до нас из Китая, невелико. Книги, напечатанные с блоков, часто несовершенны, и, кроме того, трудно напечатать полностью все книги, которые существуют. Поэтому я постановляю, чтобы иероглифы были выточены из бронзы и чтобы все без исключения, на что я смогу наложить руки, было напечатано, дабы передать традицию того, что содержат эти произведения. Это будет благословением для нас во веки веков. Однако расходы не должны быть взяты с народа в виде налогов. Я и моя семья, а также те служители, которые пожелают, будут нести расходы в частном порядке».15

Из Кореи литье подвижного шрифта распространилось в Японию и обратно в Китай, но, по-видимому, только после запоздалого открытия Гутенберга в Европе. В Корее подвижный шрифт использовался в течение двух столетий, а затем пришел в упадок; в Китае он использовался лишь эпизодически, пока купцы и миссионеры с Запада, словно возвращая древний дар, не принесли на Восток методы европейской типографии. Со времен Фэн Тао до времен Ли Хун-чана китайцы придерживались блочной печати как наиболее приемлемой формы для своего языка. Несмотря на это ограничение, китайские печатники вывалили на народ огромную массу книг. Династические истории в сотнях томов были изданы между 994 и 1063 годами; весь буддийский канон в пяти тысячах томов был завершен к 972 году.16 Писатели оказались вооружены оружием, которого у них никогда не было; их аудитория расширилась от аристократии до средних и даже низших классов; литература приобрела более демократический оттенок и более разнообразную форму. Одним из источников сунского Возрождения стало искусство блочной печати.

Подстегнутая этим освобождающим изобретением, китайская литература теперь превратилась в небывалый поток. Вся слава гуманистического возрождения в Италии была предвосхищена на двести лет. Древние классики были удостоены сотни изданий и тысячи комментариев; жизнь прошлого была запечатлена учеными-историками и записана для миллионов читателей в новом чуде шрифта; были собраны огромные антологии литературы, составлены великие словари, а энциклопедии, как мастодонты, пронеслись по земле. Первой из них была энциклопедия У Шу (947-1002); за неимением алфавита она была разбита на категории, охватывающие в основном физический мир. В 977 г. сунский император Тхай Цун приказал составить большую энциклопедию; она насчитывала тридцать два тома и состояла по большей части из выборок из 1690 ранее существовавших книг. Позднее, при императоре династии Мин Юн Ло (1403-25), была написана энциклопедия в десяти тысячах томов, которая оказалась слишком дорогой для печати; из одного экземпляра, дошедшего до потомков, все сто шестьдесят томов, кроме одного, сгорели во время боксерских бунтов 1900 года.17 Никогда еще ученые так не доминировали над цивилизацией.

3. Возрождение философии

Чу Хси — Ван Ян-мин — За гранью добра и зла

Не все эти ученые были конфуцианцами, ведь за пятнадцать веков выросли конкурирующие школы мысли, и теперь интеллектуальная жизнь буйной расы будоражили многочисленные споры о том и о сем. Буддизм просочился в китайскую душу и добрался даже до философов. Большинство из них теперь придерживались привычки уединенной медитации; некоторые из них зашли так далеко, что презирали Конфуция за презрение к метафизике и отвергали его метод подхода к проблемам жизни и ума как слишком внешний и грубый. Интроспекция стала общепринятым методом исследования Вселенной, а эпистемология впервые появилась среди китайцев. Императоры принимали буддизм или даосизм как способы повышения своей популярности или дисциплинирования народа, и временами казалось, что правление Конфуция над китайским умом должно закончиться.

Его спасителем был Чу Хси. Как Шанкара в Индии восьмого века собрал в интеллектуальную систему разрозненные идеи Упанишад и сделал философию Веданты верховной; как Аквинат в Европе тринадцатого века вскоре сплел Аристотеля и св. Павла в победоносную схоластическую философию, так и Чу Ся в Китае двенадцатого века взял разрозненные апофегмы Конфуция и построил на их основе философскую систему, достаточно упорядоченную, чтобы удовлетворить вкус ученого века, и достаточно сильную, чтобы сохранить на семь веков лидерство конфуцианцев в политической и интеллектуальной жизни китайцев.

Основной философский спор того времени был сосредоточен на интерпретации отрывка из «Великого учения», который Чу Си и его оппоненты приписывали Конфуцию.* Что означало удивительное требование, что упорядочение государств должно основываться на правильном регулировании семьи, что регулирование семьи должно основываться на регулировании самого себя, что регулирование самого себя зависит от искренности мысли, а искренность мысли возникает из «предельного расширения знаний» через «исследование вещей»?

Чу Си ответил, что это означает именно то, что сказано; что философия, мораль и государственная деятельность должны начинаться со скромного изучения реальности. Он без протеста принял позитивистский уклон ума Мастера; и хотя он трудился над проблемами онтологии дольше, чем Конфуций мог бы одобрить, он пришел к странному сочетанию атеизма и благочестия, которое могло бы заинтересовать мудреца из Шантунга. Подобно «Книге перемен», которая всегда доминировала в метафизике китайцев, Чу Си признавал некий явный дуализм в реальности: повсюду Ян и Инь — активность и пассивность, движение и покой — смешивались как мужское и женское начала, работая над пятью элементами воды, огня, земли, металла и дерева, чтобы произвести явления творения; и везде Ли и Чи — Закон и Материя — в равной степени внешние, сотрудничали, чтобы управлять всеми вещами и придавать им форму. Но над всеми этими формами, объединяя их, стояло Т'айцзи, Абсолют, безличный Закон Законов, или структура мира. Чу Си отождествлял этот Абсолют с Тьен или Небом ортодоксального конфуцианства; Бог, по его мнению, был рациональным процессом, не имеющим личности или образной формы. «Природа есть не что иное, как Закон».18

Этот закон Вселенной, по словам Чу, также является законом морали и политики. Нравственность — это гармония с законами природы, а высшая государственная мудрость — это применение законов нравственности к поведению государства. Природа во всех конечных смыслах хороша, и природа людей хороша; следовать природе — секрет мудрости и мира». Чой Мао Шу воздерживался от уборки травы перед своим окном, «потому что, — говорил он, — ее порыв подобен моему собственному»».19 Можно было бы заключить, что инстинкты также хороши и что можно с радостью следовать им; но Чу Си осуждает их как проявление материи (Чи) и требует подчинить их разуму и закону (Ли).20 Трудно быть одновременно моралистом и логиком.

В этой философии были противоречия, но они не мешали ее главному оппоненту, мягкому и своеобразному Ван Ян-мину. Ведь Ван был не только философом, но и святым; медитативный дух и привычки буддизма Махаяны глубоко проникли в его душу. Ему казалось, что великая ошибка Чу Ся заключалась не в морали, а в методе; исследование вещей, по его мнению, должно начинаться не с изучения внешней вселенной, а, как говорили индусы, с гораздо более глубокого и откровенного мира внутреннего «я». Физическая наука всех веков не сможет объяснить ни побег бамбука, ни рисовое зерно.

В прежние годы я говорил своему другу Чиену: «Если, чтобы стать мудрецом или добродетельным человеком, нужно исследовать все под небесами, то как в настоящее время какой-либо человек может обладать такой огромной силой?» Указав на бамбук перед павильоном, я попросил его исследовать его и посмотреть. И днем, и ночью Чиен занимался исследованием принципов работы бамбука. В течение трех дней он изнурял свой ум и мысли, пока его психическая энергия не истощилась, и он заболел. Сначала я сказал, что это из-за недостатка энергии и сил. Поэтому я сам взялся за расследование. День и ночь я не мог понять принципы бамбука, пока через семь дней не заболел и я, потому что устал и отяготил свои мысли. В результате мы взаимно вздохнули и сказали: «Мы не можем быть ни мудрецами, ни добродетельными людьми».21

Поэтому Ван Ян-мин отбросил изучение вещей и даже классиков древности; чтение собственного сердца и ума в уединенном созерцании, казалось ему, сулило больше мудрости, чем все предметы и все книги.22 Изгнанный в горную пустыню, населенную варварами и кишащую ядовитыми змеями, он нашел себе друзей и учеников среди преступников, бежавших в те края; он учил их философии, готовил для них пищу и пел им песни. Однажды, во время полуночной стражи, он поразил их, вскочив с койки и воскликнув в экстазе: «Моей природы, конечно, достаточно. Я ошибался, когда искал принципы в вещах и делах». Его товарищи не были уверены, что последовали за ним; но постепенно он подвел их к своему идеалистическому выводу: «Сам разум — это воплощение естественного закона. Есть ли во Вселенной что-нибудь, что существует независимо от разума? Существует ли какой-нибудь закон помимо разума?»23 Из этого он не делал вывода, что Бог — плод воображения; напротив, он представлял себе Божество как смутную, но вездесущую моральную силу, слишком великую, чтобы быть просто личностью, и все же способную испытывать симпатию и гнев к людям.24

Из этой идеалистической точки отсчета он пришел к тем же этическим принципам, что и Чу Си. «Природа — это высшее благо», а высшее совершенство заключается в полном принятии законов природы.25 Когда ему указали на то, что природа, похоже, включает в себя и змей, и философов, он ответил, с оттенком Аквинского, Спинозы и Ницше, что «хорошо» и «плохо» — это предрассудки, термины, применяемые к вещам в зависимости от их пользы или вреда для себя или человечества; сама природа, учил он, находится вне добра и зла и игнорирует нашу эгоистическую терминологию. Один из учеников сообщает или придумывает диалог, который можно было бы озаглавить «Смысл добра и зла» (Jenseits von Gut und Böse):

Чуть позже он сказал: «Это представление о добре и зле берет свое начало в теле и, вероятно, ошибочно». Я был не в состоянии понять. Учитель сказал: «Цель небес в появлении на свет — такая же, как в случае с цветами и травой. Каким образом оно различает добро и зло? Если тебе, мой ученик, нравится смотреть на цветы, то ты будешь считать цветы хорошими, а траву плохой. Если ты захочешь использовать траву, то, в свою очередь, будешь считать ее доброй. Источником такого рода добра и зла являются пристрастия и антипатии вашего ума. Поэтому я знаю, что вы заблуждаетесь».

Я сказал: «В таком случае нет ни добра, ни зла, не так ли?» Учитель сказал: «Спокойствие, проистекающее из господства естественного закона, — это состояние, в котором нет различия между добром и злом; в то время как возбуждение страсти-природы — это состояние, в котором присутствуют и добро, и зло. Если нет возбуждения страстей-природы, то нет ни добра, ни зла, и это то, что называется высшим благом».

Я сказал: «В таком случае добро и зло вовсе не присутствуют в вещах?» Он сказал: «Они есть только в твоем сознании».26

Хорошо, что Ван и Будди прозвучала эта тонкая нота идеалистической метафизики в залах правильных и чопорных конфуцианцев; ведь хотя эти ученые имели самый справедливый взгляд на человеческую природу и правительство, который только могла придумать философия, они были несколько очарованы своей мудростью и превратились в интеллектуальную бюрократию, раздражающую и враждебную каждой свободной и творчески заблуждающейся душе. Если в конце концов последователи Чу Си одержали победу, если его табличка была с почестями помещена в одном зале с табличкой самого Мастера, а его толкования классики стали законом для всей ортодоксальной мысли на семьсот лет, то это действительно была победа здравого и простого смысла над тревожными тонкостями метафизического ума. Но нация, как и отдельный человек, может быть слишком разумной, слишком прозаически здравой и невыносимо правильной. Отчасти именно потому, что Чу Си и конфуцианство одержали столь полную победу, в Китае произошла революция.

II. БРОНЗА, ЛАК И НЕФРИТ

Роль искусства в Китае — Текстиль — Мебель — Ювелирные изделия — Веера — Изготовление лака — Резка нефрита — Некоторые шедевры бронзы — Китайская скульптура

Стремление к мудрости и страсть к красоте — два полюса китайского сознания, а Китай можно условно определить как философию и фарфор. Как стремление к мудрости означало для Китая не воздушную метафизику, а позитивную философию, нацеленную на развитие личности и общественный порядок, так и страсть к красоте была не эзотерическим эстетизмом, не дилетантским выдумыванием форм искусства, не имеющих отношения к человеческим делам, а земным браком красоты и пользы, практическим стремлением украшать предметы и орудия повседневной жизни. Пока Китай не начал поддаваться западному влиянию, он не признавал различий между художником и ремесленником, между ремесленником и рабочим; почти вся промышленность была производством, а все производство — ремеслом; промышленность, как и искусство, была выражением личности в вещах. Поэтому Китай, пренебрегая предоставлением своему народу с помощью крупной промышленности удобств, распространенных на Западе, превосходил все страны в художественном вкусе и умножении красивых предметов для повседневного использования. От иероглифов, которыми он писал, до посуды, из которой он ел, комфортный китаец требовал, чтобы все вокруг него имело определенную эстетическую форму и свидетельствовало своей формой и текстурой о зрелой цивилизации, символом и частью которой оно являлось.

Именно при династии Сун это движение по украшению человека, храма и дома достигло своего наивысшего выражения. Оно было частью совершенства жизни Танг, оставалось и распространялось при последующих династиях; но теперь долгий период порядка и процветания питал каждое искусство и придал китайской жизни изящество и украшение, которыми она никогда не пользовалась прежде. В текстиле и металлообработке мастера Китая в эпоху Сун и после нее достигли небывалого совершенства; в огранке нефрита и твердых камней они превзошли всех соперников, а в резьбе по дереву и слоновой кости их превзошли только их ученики в Японии.27 Мебель создавалась в самых разнообразных и неудобных формах; краснодеревщики, живя на миску риса в день, выпускали один objet de vertu — одно маленькое произведение совершенства — за другим; и эти незначительные продукты тщательного искусства, занимая место дорогой мебели и предметов роскоши в домах, доставляли своим владельцам удовольствие, которое в Западной Европе могут знать только знатоки. Украшений было немного, но они были великолепно отделаны. Женщины и мужчины охлаждали себя нарядными веерами из перьев или бамбука, из окрашенной бумаги или шелка; даже нищие, промышляя своим древним ремеслом, держали в руках элегантные веера.

Искусство лака зародилось в Китае, а полного совершенства достигло в Японии. На Дальнем Востоке лак — это натуральный продукт дерева* родом из Китая, но в настоящее время наиболее тщательно культивируется японцами. Сок получают из ствола и ветвей, процеживают и нагревают, чтобы удалить лишнюю жидкость; его наносят на тонкую древесину, иногда на металл или фарфор, и сушат, подвергая воздействию влаги.28 Двадцать или тридцать слоев, каждый из которых медленно высушивается и тщательно полируется, наносятся на поверхность, варьируя цвет и глубину; затем, в Китае, готовый лак вырезается острым V-образным инструментом, каждый надрез доходит до такого слоя, чтобы обнажить цвет, необходимый для рисунка. Искусство развивалось медленно; оно началось как форма письма на бамбуковых полосках; при династии Чжоу материал использовался для украшения сосудов, упряжи, повозок и т. д.; во втором веке н. э. его стали применять для зданий и музыкальных инструментов; при Т'анг многие лакированные изделия экспортировались в Японию; при Сун все отрасли промышленности приняли определенную форму. все отрасли промышленности приобрели определенную форму и отправляли свои изделия в такие далекие порты, как Индия и Аравия; при императорах династии Мин искусство еще более усовершенствовалось и в некоторых фазах достигло своего зенита;29 При просвещенных маньчжурских правителях К'анг-ши и Ч'иен Лунге по императорскому указу были построены и содержались великие фабрики, на которых изготавливались такие шедевры, как трон Ч'иен Лунга,30 или лакированная ширма, которую К'анг-ши подарил Леопольду I, императору Священной Римской империи.31 Искусство продолжало оставаться на пике своего развития вплоть до XIX века, когда войны, вызванные европейскими купцами, и плохой вкус европейских импортеров и клиентов привели к отказу от императорской поддержки, снижению стандартов, деградации дизайна и оставлению лидерства в лаковом искусстве за Японией.

Нефрит так же стар, как и история Китая, ведь его находят в самых древних захоронениях. Самые ранние записи относят его использование в качестве «звукового камня» к 2500 году до н. э.: нефрит вырезали в форме рыбы или иным образом и подвешивали на ремешке; при правильной огранке и ударе он издавал чистый музыкальный тон, поразительно долго сохранявшийся. Слово было образовано через французское jade от испанского ijada (лат. ilia), что означает чресла; испанские завоеватели Америки обнаружили, что мексиканцы используют камень, растертый в порошок и смешанный с водой, как лекарство от многих внутренних расстройств, и они привезли этот новый рецепт обратно в Европу вместе с американским золотом. Китайское слово, обозначающее камень, гораздо более разумно; jun означает «мягкий, как роса».32 Нефрит получают из двух минералов: жадеита и нефрита — силикатов, в первом случае алюминия и натрия, во втором — кальция и магния. Оба они прочны; чтобы раздавить кубик размером в один дюйм, иногда требуется давление в пятьдесят тонн; большие куски обычно разбиваются, если их быстро подвергнуть воздействию сначала сильного жара, а затем холодной воды. Изобретательность китайского художника проявляется в его умении получать из этих бесцветных от природы материалов блестящие зеленые, коричневые, черные и белые цвета, а также в терпеливом упорстве, с которым он варьирует формы, так что во всех мировых коллекциях нефрита (за исключением пуговиц) нет двух одинаковых изделий. Примеры начинают появляться еще при династии Шан, в виде нефритовой жабы, используемой в божественном жертвоприношении;33 А во времена Конфуция изготовлялись формы великой красоты.34 Хотя разные народы использовали жадеит для изготовления топоров, ножей и другой утвари, китайцы относились к камню с таким почтением, что хранили его почти исключительно для искусства; они считали его более ценным, чем серебро, золото или любые украшения;35 Некоторые небольшие нефриты, например кольца для больших пальцев, которые носили мандарины, они оценивали в пять тысяч долларов, а нефритовые ожерелья — в 100 000 долларов; коллекционеры тратили годы на поиски одного экземпляра. По оценкам специалистов, если собрать все существующие китайские нефриты, то получится коллекция, не имеющая себе равных ни в одном другом материале.36

Бронза в искусстве Китая почти так же стара, как нефрит, и еще более возвышенна в китайском почитании. Легенда рассказывает, как древний император Юй, герой китайского потопа, отлил из металлов, присланных ему в качестве дани девятью провинциями своей империи, три девятилитровых котла, наделенных магической силой отгонять вредные влияния, заставлять их содержимое кипеть без огня и самопроизвольно порождать любые деликатесы. Они стали священным символом императорской власти, бережно передавались из династии в династию, но таинственно исчезли после падения династии Чжоу — обстоятельство, крайне пагубно отразившееся на престиже Ши Хуан-ти. Литье и украшение бронзы стало одним из изящных искусств Китая, и были созданы коллекции, для каталогизации которых потребовалось сорок два тома.37 Из нее изготавливали сосуды для религиозных церемоний в правительстве и дома, а тысяча разновидностей утвари превратилась в произведения искусства. Китайская бронза сравнима только с работами итальянского Возрождения, и то, пожалуй, лишь с теми «Вратами рая», которые Гиберти создал для флорентийского баптистерия.

Самые древние из существующих изделий из китайской бронзы — жертвенные сосуды, недавно обнаруженные в Хонане; китайские ученые относят их к династии Шан, но европейские знатоки дают им более позднюю, хотя и неопределенную, дату. Самые ранние датированные остатки относятся к периоду Чжоу; прекрасным примером их является набор церемониальных сосудов, хранящийся в Музее Метрополитен в Нью-Йорке. Большинство бронзовых изделий эпохи Чжоу было конфисковано Ши Хуан-ти, чтобы люди не переплавили их и не переделали в оружие. Из накопленного металла его мастера изготовили двенадцать гигантских статуй, каждая высотой в пятьдесят футов;38 Но от пятидесяти футов не осталось и следа. При Хань было изготовлено множество прекрасных сосудов, часто инкрустированных золотом. Художники, обучавшиеся в Китае, отлили несколько шедевров для храма Хориудзи в Наре в Японии, самый прекрасный из них — три Амиды-Будды, сидящие в лотосовых ложах;39 Вряд ли в истории бронзы есть что-то прекраснее этих фигур.* При Сунгах искусство достигло если не совершенства, то уж точно плодородия; котлы, сосуды для вина, мензурки, кадильницы, оружие, зеркала, колокольчики, барабаны, вазы, дощечки и статуэтки заполнили полки знатоков и нашли место почти в каждом доме. Привлекательным образцом сунской работы является горелка для благовоний в виде водяного буйвола, на котором восседает Лао-цзы, невозмутимый в доказательство того, что философия способна укротить дикую грудь.40 Литье по всей поверхности тонкое, как бумага, а с течением времени на изделии появилась патина или пестрый зеленый налет, придающий ему меркантильную красоту распада.† При династии Мин медленная деградация коснулась и искусства; размеры предметов увеличивались, качество падало. Бронза, бывшая чудесной новинкой в эпоху энеолита при императоре Ю, стала обычным явлением и уступила свою популярность фарфору.

Скульптура не была для китайцев ни одним из основных видов искусства, ни даже изобразительным искусством.41 Дальний Восток, проявляя редкую скромность, отказался от классификации человеческого тела в рубрике красоты; его скульпторы немного играли с драпировкой и использовали фигуры мужчин — редко женщин — для изучения или представления определенных типов сознания; но они не прославляли тело. В основном они ограничивали свои портреты человечества буддийскими святыми и даосскими мудрецами, игнорируя атлетов и куртизанок, которые так вдохновляли художников Греции. В скульптуре Китая животные предпочитались даже философам и святым.

Самые ранние китайские статуи, известные нам, — это двенадцать бронзовых колоссов, воздвигнутых Ши Хуан-ти; они были переплавлены ханьским правителем для получения «мелких денег». От династии Хань осталось несколько маленьких животных из бронзы, но почти вся скульптура той эпохи была уничтожена войной или небрежным отношением времени. Единственные важные остатки эпохи Хань — это надгробные рельефы, найденные в Шантунге; здесь человеческие фигуры снова редки, а в сценах преобладают животные, вырезанные в тонком рельефе. Более сходными со скульптурой являются погребальные статуэтки из глины — в основном животные, иногда слуги или жены, — которые хоронили вместе с мужскими трупами в качестве удобной замены сутти. От этого периода сохранились отдельные круглые животные, например мраморный тигр, мускулистый и настороженный, охранявший храм Снянг-фу,42 или рычащие медведи из коллекции Гарднера в Бостоне, или крылатые и зобастые львы из нанкинских гробниц.43 В этих животных, а также в гордых конях с надгробных рельефов прослеживается смесь греко-бактрийских, ассирийских и скифских влияний; в них нет ничего отчетливо китайского.44

Тем временем в Китай проникало другое влияние, в виде буддийской теологии и искусства. Оно обосновалось сначала в Туркестане и построило там цивилизацию, от которой Штейн и Пеллиот откопали много тонн разрушенных статуй; некоторые из них45 кажется равной индуистско-буддийскому искусству в его лучших проявлениях. Китайцы переняли эти буддийские формы без особых изменений и создали Будд, не уступающих ни одному из Гандхары или Индии. Самые ранние из них появляются в пещерных храмах Юн Кан в Шаньси (около 490 г. н. э.); к лучшим относятся фигуры в гротах Лунг Мен в Хонане. За пределами этих гротов стоят несколько колоссов, среди которых самый уникальный — изящный Бодхисаттва, а самый внушительный — Будда «Вайрочана» (ок. 672 г. н. э.), разрушенный у основания, но сохранивший поучительную безмятежность.46 Дальше на восток, в Шантунге, было найдено множество пещерных храмов, на стенах которых высечена мифология на индуистский манер, а кое-где и мощный бодхисатва, как в пещере Юнь Мэнь (ок. 600 г. н. э.).47 Династия Т'анг продолжила буддийскую традицию в скульптуре и довела ее до совершенства в сидящем каменном Будде (ок. 639 г.), найденном в провинции Шэньси.48 Поздние династии создали в глине несколько массивных Лоханов — учеников кроткого Будды с суровыми лицами финансистов;* и несколько очень красивых фигурок махаянского божества Куань-инь, почти превратившегося из бога в богиню.49

После династии Танг скульптура утратила религиозное вдохновение и приобрела светский, иногда чувственный характер; моралисты жаловались, как в Италии эпохи Возрождения, что художники делают святых такими же изящными и гибкими, как женщины; буддийские священники устанавливали строгие иконографические правила, запрещающие индивидуализацию характера или акцентирование тела. Вероятно, сильный моральный настрой китайцев препятствовал развитию скульптуры; когда религиозный мотив утратил свою движущую силу, а привлекательность физической красоты не была допущена на его место, скульптура в Китае пришла в упадок; религия разрушала то, что больше не могло вдохновлять. К концу правления Т'анг фонтан скульптурного творчества начал иссякать. Сун создал лишь несколько выдающихся произведений; монголы отдавали свои силы войне; Минг на мгновение преуспел в причудливых скульптурах и таких колоссах, как каменные чудовища, стоящие перед гробницами Минг. Скульптура, задушенная религиозными ограничениями, отказалась от призрака и оставила поле китайского искусства фарфору и живописи.

III. ПАГОДЫ И ДВОРЦЫ

Китайская архитектура — Фарфоровая башня в Нанкине — Нефритовая пагода в Пекине — Храм Конфуция — Храм и алтарь Неба — Дворцы хана Хубилая — Китайский дом — Интерьер — Цвет и форма

Архитектура в Китае также была второстепенным искусством. Мастера-строители, работавшие там, едва ли оставили после себя имя, и, похоже, ими восхищались меньше, чем великими гончарами. Крупные сооружения в Китае были редкостью, даже в честь богов; старые здания встречаются редко, и только несколько пагод датируются более чем шестнадцатым веком. Сунские архитекторы издали в 1103 году восемь прекрасно иллюстрированных томов «Метод архитектуры», но шедевры, которые они изображали, были все из дерева, и ни один фрагмент их не сохранился. Рисунки, хранящиеся в Национальной библиотеке в Париже и якобы изображающие жилища и храмы времен Конфуция, показывают, что на протяжении своей долгой истории, длившейся более двадцати трех веков, китайская архитектура довольствовалась одними и теми же проектами и скромными пропорциями.50 Возможно, сама щепетильность китайцев в вопросах искусства и вкуса заставила их отказаться от сооружений, которые могли бы показаться нескромными и грандиозными; возможно, их превосходство в интеллекте несколько ограничило размах их воображения. Прежде всего, китайская архитектура страдала от отсутствия трех институтов, присутствовавших почти во всех других великих нациях древности: наследственной аристократии, могущественного священства,51 и сильного и богатого центрального правительства. Именно эти силы в прошлом оплачивали крупные произведения искусства — храмы и дворцы, мессы и оперы, великие фрески и скульптурные гробницы. Китаю повезло, и он был уникален: у него не было ни одного из этих институтов.

На какое-то время буддийская вера захватила китайскую душу, и доходов Китая хватило на строительство великих храмов, руины которых были недавно обнаружены в Туркестане.52 По всему Китаю сохранились буддийские храмы средней величины, но они сильно страдают по сравнению с религиозной архитектурой Индии. К ним ведут приятные естественные подходы, обычно по извилистым склонам, отмеченным витиеватыми воротами, называемыми p'ai-lus и, по-видимому, происходящими от «перил» индуистских топей; иногда вход духовно преграждают отвратительные изображения, призванные в том или ином смысле отпугивать иноземных дьяволов. Одна из лучших китайских буддийских святынь — Храм Спящего Будды, расположенный рядом с Летним дворцом в Пекине; Фергюссон назвал его «лучшим архитектурным достижением в Китае».53

Более характерными для Дальнего Востока являются пагоды, которые доминируют в пейзаже почти каждого китайского города.* Как и вдохновивший их буддизм, эти изящные сооружения переняли некоторые суеверия популярного даосизма и стали центрами не только религиозных церемоний, но и геомантических гаданий — т. е. предсказаний будущего по линиям и расщелинам в земле. Общины возводили пагоды, веря, что такие сооружения могут защитить от ветра и наводнения, умилостивить злых духов и привлечь процветание. Обычно они имели форму восьмиугольных кирпичных башен, возвышающихся на каменном фундаменте на пять, семь, девять или тринадцать этажей, поскольку четные числа были несчастливыми.56 Самая старая из сохранившихся пагод находится в Сунг Юех Ссу, построенная в 523 году н. э. на священной горе Сун Шань в Хонане; одна из самых красивых — пагода Летнего дворца; самые впечатляющие — Нефритовая пагода в Пекине и «Колба-пагода» в У-тай-шань; самая известная — Фарфоровая башня в Нанкине, построенная в 1412-31 годах, отличающаяся облицовкой кирпичей фарфором и разрушенная во время восстания Тхай-пина в 1854 году.

Самые красивые храмы Китая — те, что посвящены официальной вере в Пекине. Храм Конфуция охраняет великолепный п'ай-лу, украшенный тончайшей резьбой, но сам храм является памятником скорее философии, чем искусства. Построенный в XIII веке, он с тех пор неоднократно переделывался и реставрировался. На деревянной подставке в открытой нише находится «Скрижаль души святейшего учителя предков Конфуция», а над главным алтарем — посвящение «Учителю и образцу десяти тысяч поколений». У южно-татарской стены Пекина стоят Храм Неба и Алтарь Неба. Алтарь представляет собой впечатляющую серию мраморных лестниц и террас, количество и расположение которых имело магическое значение; храм — это видоизмененная трехэтажная пагода, возвышающаяся на мраморной платформе и построенная из непритязательного кирпича и черепицы. Здесь в три часа утра китайского Нового года император молился об успехе своей династии и процветании своего народа и приносил жертвы женскому, но, как надеялись, не нейтральному, Небу. Однако в 1889 году храм был сильно поврежден молнией.57

Более привлекательными, чем эти неподвижные святыни, являются хрупкие и богато украшенные дворцы, в которых когда-то жили принцы и мандарины в Пекине. Всплеск архитектурного гения во время правления Чэн Цзы (1403-25 гг.) возвел Большой зал у гробниц императоров династии Мин и построил множество королевских резиденций в комплексе, которому суждено было стать известным как «Запретный город», на том самом месте, где за два века до этого дворцы хана Хубилая поразили Марко Поло. По обе стороны мраморных балюстрад, ведущих на мраморную террасу, стоят огрские львы; здесь находятся официальные здания с тронными залами, приемными, банкетными залами и прочими нуждами королевской власти; а вокруг разбросаны изысканные дома, в которых когда-то жила императорская семья, их дети и родственники, слуги и прислуга, евнухи и наложницы. Дворцы почти не отличаются друг от друга: все те же стройные колонны, те же красивые решетки, те же резные или писчие карнизы, то же изобилие ярких красок, те же загибающиеся вверх карнизы тех же массивных черепичных крыш. И подобно этим запретным лакомствам, в нескольких милях от них находится второй Летний дворец, возможно, более совершенный в своем роде, более изящный в пропорциях и прихотливый в резьбе, чем некогда королевские дома Пекина.

Если попытаться вкратце передать общие черты китайской архитектуры, то в первую очередь мы обнаружим неприятную стену, скрывающую основные строения от улицы. В бедных районах эти внешние стены тянутся от дома к дому и выдают древнюю неуверенность в жизни. Внутри стены находится двор, на который выходят двери и решетки одного или нескольких домов. Дома бедняков представляют собой мрачные хибары с узкими входами и коридорами, низкими потолками и полами из доброй земли; во многих семьях в одной комнате живут свиньи, собаки, куры, мужчины и женщины. Самые бедные живут в мокрых от дождя, побитых ветром хижинах из грязи и соломы. Те, у кого доходы чуть выше, покрывают пол циновками или выкладывают его плиткой. Состоятельные люди украшают внутренний двор кустарниками, цветами и бассейнами или окружают свои особняки садами, в которых дикое разнообразие природы и ее игривые виды спорта находят свое усердное воплощение. Здесь нет ни дорожек из первоцветов, ни аллей из тюльпанов, ни квадратов, ни кругов, ни восьмиугольников из травы или цветов; вместо этого шаткие тропинки вьются по выложенным камнями оврагам над коварными речушками и среди деревьев, чьи стволы или конечности были научены принимать странные формы, чтобы удовлетворить искушенные души. То тут, то там изящные беседки, наполовину скрытые листвой, предлагают страннику отдых.

Сам дом не отличается внушительностью, даже если это дворец. Его высота никогда не превышает одного этажа, а если требуется много комнат, то, как правило, возводятся новые здания, а не расширяются старые. Поэтому дворцовое жилище редко представляет собой единую структуру; это группа зданий, из которых более важные следуют по одной линии от входа к корпусу, а второстепенные здания располагаются по обе стороны. Излюбленные материалы — дерево и кирпич; камень редко поднимается выше террасы фундамента; кирпич обычно ограничивается внешними стенами, глиняная черепица обеспечивает крышу, а из дерева строятся декоративные колонны и внутренние стены. Над ярко окрашенными стенами проходит декоративный карниз. Ни стены, ни колонны не поддерживают крышу; она, хоть и тяжелая, опирается только на столбы, которые являются частью деревянного каркаса. Крыша — главная часть китайского храма или дома. Построенная из глазурованной черепицы — желтой, если она покрывает императорские головы, в противном случае зеленой, фиолетовой, красной или синей — крыша создает красивую картину в естественном окружении и даже в хаосе городских улиц. Возможно, выступающие бамбуки древних шатров придали дальневосточной крыше изящный изгиб кверху у карниза; но более вероятно, что эта знаменитая форма возникла просто из желания китайского строителя защитить свое строение от дождя.58 Ведь окон в Китае было мало; их заменяли корейская бумага или красивые решетки, а решетки не защищали от дождя.

Главный дверной проем находится не на фронтоне, а на южном фасаде; внутри орнаментированного портала обычно располагается ширма или стена, закрывающая посетителю доступ к внутреннему пространству, а также препятствующая злым духам, которые вынуждены передвигаться по прямой линии. В холле и комнатах царит полумрак, поскольку большая часть дневного света не проникает через решетчатые проемы и выступающие карнизы. Вентиляция здесь редко предусмотрена, а единственным источником тепла служат переносные мангалы или кирпичные лежанки, сложенные над дымящимся костром; дымоходов и труб нет.59 Богатые и бедные страдают от холода и ложатся спать полностью одетыми.60 Путешественник спрашивает китайца: «Тебе холодно?», и часто получает ответ: «Конечно».61 Потолок может быть увешан аляповатыми бумажными фонариками; стены могут быть украшены каллиграфическими свитками, или набросками тушью, или шелковыми полотнищами, искусно вышитыми и расписанными сельскими сюжетами. Мебель обычно из тяжелого дерева, окрашенного в черный цвет эбенового дерева и украшенного роскошной резьбой; более легкие предметы могут быть покрыты блестящим лаком. Китайцы — единственная восточная нация, которая сидит на стульях, но даже они предпочитают откидываться назад или сидеть на корточках. На специальном столике или полке стоят сосуды, используемые для жертвоприношения умершим предкам. В задней части находятся апартаменты женщин. В отдельных комнатах или отдельно стоящих зданиях могут располагаться библиотека или школа.

Общее впечатление, которое оставляет китайская архитектура у иностранного и нетехнического наблюдателя, — это очаровательная хрупкость. Цвет доминирует над формой, и красота здесь обходится без помощи возвышенности. Китайский храм или дворец стремится не господствовать над природой, а сотрудничать с ней в той совершенной гармонии целого, которая зависит от скромности частей. Те качества, которые придают строению прочность, надежность и постоянство, здесь отсутствуют, как будто строители боялись, что землетрясения заглушат их страдания. Эти здания вряд ли принадлежат к тому же искусству, что и те, что воздвигли свои памятники в Карнаке, Персеполисе и на Акрополе; это не архитектура в том виде, в каком мы ее знаем, а скорее резьба по дереву, глазурование керамики и скульптура из камня; они лучше гармонируют с фарфором и нефритом, чем с громоздкими сооружениями, которые смесь инженерии и архитектуры дала Индии, Месопотамии или Риму. Если мы не требуем от них величия и солидности, которые их создатели, возможно, никогда не заботились придать им, если мы охотно принимаем их как архитектурные камеи, выражающие самые тонкие вкусы в самых хрупких структурных формах, тогда они занимают свое место как естественная и подходящая разновидность китайского искусства, и среди самых изящных форм, когда-либо созданных людьми.

IV. ПОКРАСКА

1. Мастера китайской живописи

Ку К'ай-чи, «величайший художник, остроумный и глупый» — миниатюра Хань Юя — классическая и романтическая школы — Ван Вэй — У Тао-цзе — Хуэй Цун, художник-император — мастера эпохи Сун

Западный мир с простительной медлительностью знакомился с китайской живописью, ведь почти все аспекты и методы этого искусства на Востоке отличались от его практики на Западе. Во-первых, картины Дальнего Востока никогда не писались на холсте; иногда это были настенные фрески, как в период буддийского влияния; иногда, как в более поздние времена, они писались на бумаге; но в основном они писались на шелке, а хрупкость этого материала сокращала жизнь каждого шедевра и оставляла в истории искусства лишь воспоминания и записи о достижениях. Кроме того, картины отличались тонкостью и небрежностью; большинство из них были выполнены акварелью, и им не хватало насыщенности и чувственности оттенков европейских картин, написанных маслом. Китайцы пробовали писать маслом, но, похоже, отказались от него как от слишком грубого и тяжелого метода для их тонких целей. Для них живопись, по крайней мере в самых ранних ее формах, была ветвью каллиграфии, или красивого письма; кисть, которую они использовали для письма, служила им и для живописи, и многие из их шеф-поваров были нарисованы просто кистью и тушью.* Наконец, их величайшие достижения были бессознательно скрыты от западных путешественников. Ведь китайцы не выставляют свои картины напоказ на общественных или частных стенах; они сворачивают их и бережно хранят, а затем разворачивают для периодического наслаждения, как мы берем и читаем книгу. Такие картины-свитки располагались в последовательности на рулоне бумаги или шелка и «читались», как рукопись; картины меньшего размера вешались на стену, но редко оформлялись в рамки; иногда серия картин писалась на экране. Ко времени правления династии Сун искусство живописи уже имело тринадцать «ветвей».63 и бесчисленное множество форм.

Живопись упоминается в китайской литературе как искусство, возникшее за несколько веков до нашей эры; и, несмотря на перерывы в войне, она сохранилась в Китае до наших дней. По преданию, первым китайским художником была женщина, Лэй, сестра благочестивого императора Шуня; «увы, — воскликнул возмущенный критик, — это божественное искусство должно было быть изобретено женщиной!»64 От живописи Чжоу ничего не сохранилось, но о том, что искусство уже тогда было древним, можно судить по сообщению Конфуция о том, какое глубокое впечатление произвели на него фрески в Большом храме в Ло-яне.65 В первые годы правления династии Хань один писатель жаловался, что герой, которым он восхищался, недостаточно прорисован: «Хороших художников много, почему ни один из них не рисует его?».66 Рассказывают о художнике-виртуозе того времени Лих-И, который мог провести идеально прямую линию длиной в тысячу футов, мог вычертить подробную карту Китая на квадратном дюйме поверхности, мог набрать в рот цветную воду и выплюнуть ее в виде картин; фениксы, которых он рисовал, были настолько реалистичны, что люди удивлялись, почему они не улетают.67 Есть признаки того, что в начале нашей эры китайская живопись достигла одного из своих зенитов,68 но война и время уничтожили все свидетельства. С тех пор как воины Чин разграбили Ло-ян (ок. 249 г. до н. э.), сжигая все, что не могли использовать, и до Боксерского восстания (1900 г. н. э.), когда солдаты Тунг Чо использовали шелковые картины императорской коллекции для обертывания, победы искусства и войны чередовались в их древнем конфликте — разрушение всегда определено, но созидание никогда не затихает.

Как христианство преобразовало культуру и искусство Средиземноморья в третьем и четвертом веках после Рождества Христова, так и буддизм в те же века произвел теологическую и эстетическую революцию в жизни Китая. В то время как конфуцианство сохраняло свою политическую власть, буддизм, смешавшись с даосизмом, стал доминирующей силой в искусстве и привнес в жизнь китайцев стимулирующий контакт с индуистскими мотивами, символами, методами и формами. Величайшим гением китайской буддийской школы живописи был Ку К'ай-чи, человек настолько уникальной и положительной личности, что его опутала паутина анекдотов и легенд. Он полюбил соседскую девушку и предложил ей свою руку, но она, не зная, насколько знаменитым он станет, отказала ему. Он нарисовал ее фигуру на стене и воткнул шип в сердце, после чего девушка начала умирать. Он снова подошел к ней, и она сдалась; он удалил шип из картины, и девушка сразу же поправилась. Когда буддисты пытались собрать деньги на строительство храма в Нанкине, он пообещал фонду миллион «наличными»; весь Китай смеялся над этим предложением, ведь Ку был так же беден, как и художник. «Дайте мне в пользование стену», — попросил он. Найдя стену и уединившись, он написал там буддийского святого Уймала-Кирти. Когда картина была закончена, он послал за священниками и объяснил им, как они могут собрать миллион «наличными». «В первый день вы должны взять 100 000 «наличных» за вход, чтобы увидеть картину; во второй день — 50 000; в третий день пусть посетители подписываются, как хотят». Они сделали так, как он им сказал, и получили миллион «наличными».69 Ку написал длинную серию буддийских картин и много других, но до наших дней ничего определенно его не дошло.* Он написал три трактата о живописи, из которых сохранились некоторые фрагменты. По его словам, труднее всего рисовать людей; далее идут пейзажи, затем лошади и боги.72 Он настаивал на том, что он еще и философ; под портретом императора он написал: «В природе нет ничего высокого, что не было бы вскоре низведено…. Когда солнце достигает своего полудня, оно начинает опускаться; когда луна полная, она начинает убывать. Вознестись к славе так же трудно, как построить гору из песчинок; впасть в бедствие так же легко, как отскочить от напряженной пружины».73 Современники называли его выдающимся человеком своего времени в трех направлениях: в живописи, в остроумии и в глупости.74

При дворе Т'анга процветала живопись. «Художников много, как утренних звезд, — говорил Ту Фу, — а вот художников мало».75 В девятом веке Чан Ен-юань написал книгу «Выдающиеся художники всех веков», в которой описал работы трехсот семидесяти художников. Картина одного мастера, рассказывает он, в те времена приносила до двадцати тысяч унций серебра. Но он предостерегает нас от денежной оценки искусства: «Хорошие картины, — пишет он, — бесценнее золота или нефрита; плохие не стоят и горшка».76 Из тхангских художников нам известны имена двухсот двадцати; от их работ почти ничего не осталось, поскольку татарские революционеры, разграбившие Чанг-Ань в 756 году н. э., не заботились о живописи. О том, что атмосфера искусства смешивалась с поэзией того времени, мы узнаем из истории Хань Юя, знаменитого «принца литературы». Однажды он выиграл у одного из постояльцев трактира драгоценную миниатюру, на которой в мельчайших деталях были изображены сто двадцать три человеческие фигуры, восемьдесят три лошади, тридцать других животных, три колесницы и двести пятьдесят один предмет. «Я много думал о ней, ибо не мог поверить, что это работа одного человека, объединившего в себе такое разнообразие достоинств; и никакая сумма не заставила бы меня расстаться с ней. На следующий год я покинул город и отправился в Хо-ян; там, однажды, обсуждая искусство с незнакомыми людьми, я показал им картину. Среди них был некий господин Чао, цензор,* высокообразованный человек, который, увидев картину, выглядел весьма ошеломленным и в конце концов сказал: «Эта картина — копия, сделанная мной в молодости, с работы из Императорской галереи. Я потерял ее двадцать лет назад во время путешествия по провинции Фукиен». Хань Юй сразу же подарил миниатюру господину Чао.

Как в китайской религии сформировались две школы — конфуцианская и даосско-буддийская — и как в философии вскоре должны были развиться две школы, возглавляемые Чу Си и Ван Ян-мином, представлявшие, соответственно, то, что на Западе мы бы назвали классическим и романтическим типами мышления, так и в китайской живописи северные художники приняли суровую традицию классической трезвости и сдержанности, а южные дали цвет и форму чувству и воображению. Северная школа строго следила за правильностью моделировки фигуры и ясностью линий; южная, подобно Монмартру, восставала против таких ограничений, презирала простой реализм и пыталась использовать предметы лишь как элементы духовного опыта, как тона в музыкальном настроении.77. Ли Су Сюн, занимавшийся живописью при дворе Мин Хуана, нашел время, среди колебаний политической власти и одиноких изгнаний, для создания северной школы. Он написал одни из первых китайских пейзажей и достиг степени реализма, запечатленной во многих сказках; император говорил, что слышал ночью плеск воды, которую Ли изобразил на императорской ширме; с другой его картины спрыгнула рыба и была найдена в бассейне — каждый народ рассказывает подобные истории о своих художниках. Южная школа выросла из естественных инноваций в искусстве и гения Ван Вэя; в его импрессионистском стиле пейзаж стал просто символом настроения. Будучи не только художником, но и поэтом, Ван стремился связать эти два искусства, сделав картину выражением поэмы; именно о нем впервые прозвучала избитая фраза, применимая почти ко всей китайской поэзии и живописи: «Каждая поэма — это картина, а каждая картина — это поэма». (Во многих случаях стихотворение начертано на картине и само по себе является каллиграфическим произведением искусства). Нам рассказывают, что Тун Ч'и-ч'анг всю жизнь искал подлинного Ван Вэя.78*

Величайший художник эпохи Т'анг, а по общему мнению, и всего Дальнего Востока, возвысился над различиями школ и принадлежал скорее к буддийской традиции китайского искусства. У Тао-цзе заслужил свое имя — У, мастер Дао или Пути, ибо все те впечатления и бесформенные мысли, которые Лао-цзе и Чуан-цзе находили слишком тонкими для слов, под его кистью естественно перетекали в линию и цвет. «Нищий сирота, — описывает его китайский историк, — но наделенный божественной природой, он не успел достичь половой зрелости, как уже стал мастером-художником и наводнил Ло-ян своими работами». Китайская традиция гласит, что он любил вино и силовые подвиги и, подобно По, считал, что дух лучше всего работает под легким опьянением.81 Он преуспел в любой теме: люди, боги, дьяволы, Будды, птицы, звери, здания, пейзажи — все это, казалось, естественно для его буйного искусства. Он с одинаковым мастерством писал на шелке, бумаге и свежеоштукатуренных стенах; он сделал триста фресок для буддийских зданий, и одна из них, содержащая более тысячи фигур, стала в Китае такой же знаменитой, как «Страшный суд» или «Тайная вечеря» в Европе. Девяносто три его картины находились в императорской галерее в двенадцатом веке, через четыреста лет после его смерти; но ни одна из них не сохранилась до наших дней. Его Будды, как нам говорят, «постигли тайны жизни и смерти»; его изображение чистилища напугало некоторых мясников и рыботорговцев Китая, заставив их отказаться от своих скандально небуддийских ремесел; его изображение сна Минг Хуанга убедило императора, что У имел такое же видение.82 Когда монарх послал Ву зарисовать пейзаж вдоль реки Чиа-лин в Чечуани, он был обеспокоен тем, что художник вернулся, не набросав ни строчки. «У меня все это в сердце», — сказал У; и, уединившись в одной из комнат дворца, он набросал, как нас уверяют, сотню миль пейзажа.83† Когда генерал Пэй пожелал написать свой портрет, Ву попросил его не позировать, а исполнить танец с мечом; после чего художник написал картину, которую современники были вынуждены приписать божественному вдохновению. Его репутация была настолько велика, что когда он заканчивал работу над некоторыми буддийскими фигурами в храме Хсин-шань, «весь Чан-ань» пришел посмотреть, как он наносит последние штрихи. В окружении этой толпы, говорит китайский историк IX века, «он выполнил нимбы с такой силой, что казалось, будто вихрь овладел его рукой, и все, кто видел это, восклицали, что какой-то бог помогает ему»:85 ленивые всегда будут приписывать гениальность некоему «вдохновению», которое приходит просто так. Когда Ву прожил достаточно долго, говорится в одной красивой истории, он написал огромный пейзаж, шагнул в устье изображенной на нем пещеры, и больше его не видели.86 Никогда еще искусство не знало такого мастерства и тонкости линий.

При сунских императорах живопись стала страстью китайцев. Освободившись от подчинения буддийской тематике, она вылилась в небывалое количество и разнообразие картин. Сунский император Хуэй Цун сам был не последним из восьмисот известных живописцев того времени. На валике, который является одним из сокровищ Музея изящных искусств в Бостоне, он с поразительной простотой и ясностью изобразил этапы, через которые женщины проходят при подготовке шелка;87 Он основал художественный музей, богатейший шедеврами, чем любая коллекция, когда-либо известная Китаю;88 Он возвел Академию живописи из простого отделения Литературного колледжа в самостоятельное учреждение высшего ранга, заменил экзамены по искусству некоторыми литературными упражнениями! традиционно использовавшимися на экзаменах на политические должности, и возводил людей в сан за их превосходство в искусстве так же часто, как за их мастерство в государственном управлении.89 Татары, узнав обо всем этом, вторглись в Китай, свергли императора, разграбили столицу и уничтожили почти все картины в Императорском музее, каталог которого насчитывал двадцать томов.90 Художник-император был унесен захватчиками и умер в плену и позоре.

Более великими, чем этот королевский художник, были Куо Хси и Ли Лун Мьен. «Высокие сосны, огромные деревья, бурлящие потоки, жухлые скалы, крутые обрывы, горные вершины, то прекрасные в поднимающемся тумане, то теряющиеся в непроглядной мгле, со всеми их тысячами десятитысячных форм — критики допускают, что Куо Си пронесся через все свое поколение».*91 Ли Лун-мэнь был художником, ученым, успешным чиновником и джентльменом, которого китайцы почитали как идеальный образец богатейшей китайской культуры. От профессии каллиграфа он перешел к наброскам и живописи и редко пользовался чем-либо, кроме туши; он превозносил строгие традиции Северной школы и тратил себя на точность и тонкость линий. Он так хорошо рисовал лошадей, что когда шесть нарисованных им лошадей умерли, его обвинили в том, что его картина украла у них жизненный принцип. Буддийский священник предупредил его, что он станет лошадью, если будет рисовать лошадей так часто и так тщательно; он принял совет монаха и написал пятьсот Лоханов. О его репутации можно судить по тому факту, что в императорской галерее Хуэй Цуна, когда она была разграблена, находилось сто семь работ Ли Лун-мьена.

Другие мастера заполонили сунскую сцену: Ми Фэй, эксцентричный гений, который вечно мыл руки или менял одежду, когда не собирал старых мастеров или не преобразовывал пейзажную живопись своим «методом клякс» — мазками туши, нанесенными без указания контурных линий;* Ся Куэй, чей длинный ролик со сценами из Ян-цзы — его скромные истоки, его прохождение через лёсс и ущелья, его зияющая пасть, заполненная торговыми кораблями и сампанами — привел многих студентов93 Ма Юань, чьи нежные пейзажи и далекие виды украшают Бостонский музей изящных искусств;† Лян К'ай с его величественным портретом Ли По; Му Ч'и с его ужасным тигром, беспечным скворцом и угрюмым, но нежным Куань-Инь; и другие, чьи имена не вызывают знакомых аккордов в памяти западного человека, но являются признаками ума, богатого наследием Востока. «Культура Сун», — говорит Феноллоза, — «была самым зрелым выражением китайского гения».95

Когда мы пытаемся оценить качество китайской живописи в эпоху расцвета Т'анга и Сунга, мы оказываемся в положении будущих историков, которые пытаются писать об итальянском Возрождении, когда все работы Рафаэля, Леонардо и Микеланджело уже утрачены. После того как варвары-хозяева уничтожили шедевры китайской живописи и прервали на века непрерывность китайского развития, живопись, кажется, потеряла сердце; и хотя последующие династии, родные и чужие, произвели на свет множество художников, отличавшихся изысканностью и силой, никто из них не мог сравниться с теми, кто на время познал рай при дворах Мин Хуанга и Хуэй Цунга. Когда мы думаем о китайцах, мы должны видеть в них не просто народ, который сейчас страдает от нищеты, ослаблен коррупцией, раздираем фракциями и опозорен поражениями, а нацию, у которой в длинной перспективе ее истории были эпохи, сравнимые с эпохами Перикла, Августа и Медичи, и, возможно, такие эпохи будут снова.

2. Качества китайской живописи

Отказ от перспективы — О реализме — Линия благороднее цвета — Форма как ритм — Представление через внушение — Конвенции и ограничения — Искренность китайского искусства

Что же отличает китайскую живопись и делает ее совершенно непохожей на все другие школы живописи в истории, кроме ее собственных учеников в Японии? Во-первых, конечно, ее свиток или экранная форма. Но это внешнее обстоятельство; гораздо более неотъемлемым и фундаментальным является китайское презрение к перспективе и тени. Когда два европейских художника приняли приглашение императора К'анг-ши приехать и написать украшения для его дворцов, их работы были отвергнуты, потому что они сделали дальние колонны на своих картинах короче, чем ближние; ничто не может быть более ложным и искусственным, утверждали китайцы, чем изображать расстояния там, где их явно не было.96 Ни одна из сторон не могла понять предрассудков другой, ведь европейцев учили смотреть на сцену с одного уровня с ней, в то время как китайские художники привыкли изображать ее как бы сверху.97 Тени также казались китайцам неуместными в искусстве, которое, как они понимали, стремилось не имитировать реальность, а доставлять удовольствие, передавать настроение и предлагать идеи через посредство совершенной формы.

В этих картинах форма была всем, и ее искали не в теплоте или пышности цвета, а в ритме и точности линии. В ранних картинах цвет категорически исключался, а у мастеров он был редкостью; достаточно было черной туши и кисти, ибо цвет не имел ничего общего с формой. Форма, по словам художника-теоретика Хси Хо, — это ритм: прежде всего в том смысле, что китайская картина — это видимая запись ритмичного жеста, танца, исполняемого рукой;98 и еще в том смысле, что значительная форма раскрывает «ритм духа», сущность и спокойное движение реальности.99 Наконец, тело ритма — это линия, но не как описание реальных контуров вещей, а как построение форм, которые, через внушение или символ, выражают душу. Мастерство исполнения, в отличие от силы восприятия, чувства и воображения, в китайской живописи почти полностью заключается в точности и деликатности линии. Художник должен наблюдать с терпеливой осторожностью, обладать интенсивным чувством под строгим контролем, ясно представлять себе свою цель, а затем, без возможности исправления, перенести на шелк, несколькими непрерывными и легкими мазками, свое представительное воображение. Искусство линии достигло своего апогея в Китае и Японии, так же как искусство цвета достигло своего зенита в Венеции и Нидерландах.

Китайская живопись никогда не заботилась о реализме, а стремилась скорее подсказать, чем описать; она оставила «истину» науке и отдалась красоте. Ветка, появляющаяся вдали, с несколькими листьями или цветами на фоне ясного неба, была достаточным объектом для величайшего мастера; его работа и пропорции пустого фона были проверкой его смелости и мастерства. Одна из тем, предложенных кандидатам на поступление в Академию живописи Хуэй Цуна, может служить иллюстрацией китайского акцента на косвенное внушение в противовес явному изображению: конкурсантов просили проиллюстрировать картинами строчку из поэзии — «Копыто его коня возвращается, тяжело нагруженное ароматом растоптанных цветов». Победителем стал художник, изобразивший всадника со скоплением бабочек, следующих за лошадью по пятам.

Поскольку форма — это все, то и предмет может быть любым. Мужчины редко были центром или сутью картины; когда они появлялись, то почти всегда были старыми и почти все одинаковыми. Китайский художник, хотя он никогда не был явным пессимистом, редко смотрел на мир глазами молодости. Портреты были написаны, но безразлично хорошо; личности художника не интересовали. Цветы и животных он любил, по-видимому, гораздо больше, чем людей, и тратил себя на них безрассудно; Хуэй Цун, имея в своем распоряжении целую империю, полжизни отдавал рисованию птиц и цветов. Иногда цветы или животные были символами, как лотос или дракон; но в основном их рисовали ради них самих, потому что очарование и тайна жизни проявлялись в них так же полно, как и в человеке. Особенно любили лошадь, и такие художники, как Хань Кань, почти ничего не делали, кроме как рисовали одну форму за другой этого живого воплощения художественной линии.

Действительно, живопись в Китае страдала сначала от религиозных, а затем от академических ограничений; копирование и подражание старым мастерам стало тормозящим фетишем в обучении студентов, а художник во многих вопросах был ограничен определенным количеством разрешенных способов обработки материала.100 «В молодости, — говорил выдающийся сунский критик, — я хвалил мастера, чьи картины мне нравились; но когда мои суждения созрели, я похвалил себя за то, что мне нравилось то, что выбирали мастера».101 Удивительно, как много жизненной силы оставалось в этом искусстве, несмотря на его условности и каноны; здесь все было так, как, по мнению Хьюма, было с цензурированными писателями французского Просвещения: сами ограничения, от которых страдал художник, заставляли его быть гениальным.

От застоя китайских художников спасла искренность их чувства к природе. Даосизм научил их этому, а буддизм укрепил это чувство, объяснив, что человек и природа едины в потоке, изменении и единстве жизни. Как поэты находили в природе уединение от городских раздоров, а философы — образец нравственности и руководство к жизни, так и художники задумчиво смотрели на уединенные ручьи и терялись в глубоких лесистых холмах, чувствуя, что в этих безмолвных и вечных вещах безымянный дух выразил себя более ясно, чем в бурной карьере и мыслях людей.* Природа, которая так жестока в Китае, даря смерть холодом и потопами, стоически принималась китайцами как верховный бог и получала от них не только религиозные жертвы, но и поклонение их философии, их литературе и их искусству. О возрасте и глубине культуры Китая говорит тот факт, что за тысячу лет до Клода Лоррена, Руссо, Вордсворта и Шатобриана китайцы сделали природу своей страстью и создали школу пейзажной живописи, чьи работы на всем Дальнем Востоке стали одним из самых ярких проявлений человечества.

V. PORCELAIN

Керамическое искусство — изготовление фарфора — ранняя история — «Селадон» — эмали — мастерство Хао Ши-чиу — «Перегородчатое дерево» — эпоха К'анг-ши — Ч'иен Лунг

Когда мы приближаемся к наиболее ярко выраженному искусству Китая, в котором его лидерство в мире менее всего может быть оспорено, мы обнаруживаем, что нам мешает наша тенденция классифицировать гончарство как индустрию. Для нас, привыкших думать о «фарфоре» в терминах кухни, гончарная мастерская — это место, где делают «фарфор»; это такая же фабрика, как и любая другая, и ее продукция не вызывает возвышенных ассоциаций. Но для китайцев гончарное дело было главным искусством; оно удовлетворяло их практичные и в то же время эстетичные души, сочетая красоту с пользой; оно давало их величайшему национальному институту — чаепитию — утварь, столь же приятную для пальцев, сколь и для глаз; и оно украшало их дома такими прекрасными формами, что даже самые бедные семьи могли жить в присутствии совершенства. Керамика — это скульптура китайцев.

Гончарное дело — это, во-первых, промышленность, которая обжигает глину в пригодные для использования формы, во-вторых, искусство, которое делает эти формы красивыми, и, в-третьих, предметы, созданные этой промышленностью и этим искусством. Фарфор — это стеклокерамика, то есть глина, смешанная с минералами так, что при воздействии огня она плавится или сплавляется в полупрозрачную, но не прозрачную субстанцию, напоминающую стекло.* Китайцы делали фарфор в основном из двух минералов: каолина — чистой белой глины, образовавшейся из разложившегося шпата гранита, и пе-тун-це — легкоплавкого белого кварца, который придавал изделию прозрачность. Эти материалы измельчали в порошок, разводили водой до состояния пасты, формовали вручную или на круге и подвергали воздействию высоких температур, которые сплавляли состав в стекловидную форму, блестящую и прочную. Иногда гончары, не довольствуясь этим простым белым фарфором, покрывали «пасту», то есть сформированный, но еще не обожженный сосуд, «глазурью» или покрытием из тонкого стекла, а затем ставили сосуд в печь; иногда они наносили глазурь после запекания пасты в «бисквит», а затем снова ставили сосуд на огонь. Обычно глазурь была цветной, но во многих случаях паста окрашивалась в цвет перед нанесением прозрачной глазури, или же краски наносились на обожженную глазурь и сплавлялись с ней при повторном обжиге. Эти «надглазурные» краски, которые мы называем эмалями, изготавливались из цветного стекла, измельченного в порошок и доведенного до жидкого состояния с помощью тонкой кисти художника. Специалисты, обученные жизни, писали цветы, другие — животных, третьи — пейзажи, четвертые — святых или мудрецов, медитирующих среди гор или скачущих на диковинных зверях по морским волнам.

Китайская керамика столь же древняя, как и каменный век; профессор Андерссон обнаружил в Хонане и Кансу керамику, которая «вряд ли может быть более поздней по времени, чем 3000 лет до н. э.»;103 И превосходная форма и отделка этих ваз убеждают нас в том, что даже в столь ранний период это ремесло уже давно превратилось в искусство. Некоторые из них напоминают керамику Анау и наводят на мысль о западном происхождении китайской цивилизации. Намного уступают этим неолитическим изделиям фрагменты погребальной керамики, найденные в Хонане и относящиеся к упадку династии Шан. Никаких остатков, представляющих художественную ценность, больше не появляется до эпохи Хань, когда мы находим не только керамику, но и первое известное использование стекла на Дальнем Востоке.† При императорах династии Танг растущая популярность чая послужила творческим стимулом для керамического искусства; гений или случайность открыли, примерно в девятом веке, возможность производства сосуда, стеклообразного не только на глазурованной поверхности (как при Хань и в других цивилизациях до этого века), но и по всей поверхности — т. е. настоящего фарфора. В том же веке мусульманский путешественник Сулейман сообщал своим соотечественникам: «У них в Китае есть очень тонкая глина, из которой они делают вазы, прозрачные как стекло; сквозь них видна вода». Недавно в ходе раскопок на месте девятого века в Самарре на Тигре были обнаружены кусочки фарфора китайского производства. Следующее зафиксированное появление этого вещества за пределами Китая произошло около 1171 года, когда Саладин послал сорок один кусок фарфора в качестве драгоценного подарка султану Дамаска.105 Известно, что производство фарфора началось в Европе не ранее 1470 года; тогда оно упоминается как искусство, которому венецианцы научились у арабов во время крестовых походов.106

Сун — классический период китайского фарфора. Керамисты приписывают ему как самые древние из сохранившихся изделий, так и самые лучшие; даже гончары более поздней эпохи Мин, которые иногда не уступали им, отзывались о сунской керамике в благоговейных выражениях, а коллекционеры ценили ее шедевры как нечто непостижимое. Великие заводы в Чинг-тэ-чэн, основанные в VI веке вблизи богатых месторождений минералов, используемых для изготовления и окраски фаянса, были официально признаны императорским двором и стали изливать на Китай небывалый поток фарфоровых тарелок, чашек, мисок, ваз, мензурок, кувшинов, бутылок, фужеров, шкатулок, шахматных досок, подсвечников, карт, даже эмалированных и инкрустированных золотом фарфоровых подставок для шляп.107 Впервые появились изделия нефритово-зеленого цвета, известные как селадон,* которые уже давно являются высшей целью современного гончара, а коллекционера — их приобретением.† Образцы этого камня были посланы Лоренцо Медичи султаном Египта в 1487 году. Персы и турки ценили его не только за невероятно гладкую текстуру и богатый блеск, но и как детектор ядов: по их мнению, сосуды меняли цвет, когда в них помещали ядовитые вещества.109 Изделия из селадона передаются из поколения в поколение как бесценные реликвии в семьях знатоков.110

Почти триста лет рабочие династии Мин трудились, чтобы сохранить искусство фарфора на том высоком уровне, на который его подняли гончары династии Сун, и небезуспешно. Пятьсот печей горели в Чинг-тэ-чэн, и только императорский двор использовал 96 000 изделий из фарфора для украшения своих садов, столов и комнат.111 Появились первые хорошие эмали — краски, обжигаемые поверх глазури. Желтые монохромы и сине-белый фарфор «яичная скорлупа» достигли совершенства; сине-белый кубок с серебряной оправой, названный по имени императора Ван-ли (или Шэнь Цун), — один из мировых шедевров гончарного искусства. Среди мастеров эпохи Вань-ли был Хао Ши-чиу, который умел делать кубки для вина весом менее одной сорок восьмой унции. Однажды, рассказывает китайский историк, Хао пришел в дом одного высокопоставленного чиновника и попросил разрешения осмотреть фарфоровый треножник, принадлежавший государственному деятелю и числившийся среди самых лучших сунских изделий. Хао осторожно ощупал треножник руками и тайком переписал форму его конструкции на бумагу, спрятанную в рукаве. Через полгода он снова посетил чиновника и сказал: «Ваше превосходительство является обладателем треногой кадильницы из белого тин-яо.* Вот такая же у меня». Чиновник Танг сравнил новый треножник со своим и не обнаружил никаких различий, даже подставка и крышка треножника полностью подошли Хао. Хао с улыбкой признал, что его собственная вещь была имитацией, и продал ее за шестьдесят сребреников Тангу, который продал ее за пятнадцать сотен.112

Именно при Минах китайская перегородчатая гравюра достигла своего наивысшего совершенства. И слово, и искусство пришли извне: слово — от французского cloison (перегородка), искусство — с Ближнего Востока времен Византии; китайцы иногда называли свои изделия Kuei kuo yao-wares of the devils' country.113 Искусство состоит в том, чтобы нарезать узкие полоски из меди, серебра или золота, припаять их по краям к линиям рисунка, предварительно нарисованного на металлическом предмете, заполнить промежутки между клуазонами (или проволочными линиями) эмалью соответствующего цвета, подвергнуть сосуд многократному воздействию огня, отшлифовать закаленную поверхность пемзой, отполировать ее древесным углем и позолотить видимые края клуазонов. Самые ранние известные китайские образцы — это зеркала, ввезенные в Нару (Япония) около середины VIII века. Самые древние изделия, точно отмеченные, относятся к концу правления монгольской династии Юань; лучшие — к правлению императора Мин Чинг Ти. Последний великий период китайского перегородчатого дерева пришелся на XVIII век, когда правили великие маньчжурские императоры.

Фабрики в Чинг-тэ-чэн были разрушены во время войн, положивших конец династии Мин, и возродились только после прихода к власти одного из самых просвещенных правителей Китая, К'анг-ши, который, как и его современник Людовик XIV, был в полной мере королем. Под его руководством были отстроены заводы в Чинг-тэ-чене, и вскоре в них работало три тысячи печей. Никогда еще Китай, да и любая другая страна, не видели такого изобилия изящной керамики. Рабочие Кан-си считали, что их изделия уступают продукции Мин, но современные знатоки с ними не согласны. Старые формы прекрасно имитировались, а новые разрабатывались в богатом разнообразии. Покрывая пасту глазурью разной степени плавкости, маньчжурские гончары получали колючую поверхность посуды «кракле», а выдувая пузырьки краски на глазурь, они создавали посуду-суфле, покрытую маленькими кружочками цвета. Они овладели искусством монохромии и создали персиково-цветочные, коралловые, рубиновые, вермилиновые, санг-де-беф и роза-дю-барри красные цвета; огуречные, яблочные, павлиньи, травяные и селадоновые зеленые; «мазариновые», лазурные, сиреневые и бирюзовые (или «зимородки») синие; желтые и белые цвета такой бархатной текстуры, что их можно описать только как гладкость, сделанную видимой. Они создали витиеватые стили, которые французские коллекционеры называют Famille Rose, Famille Verte, Famille Noir и Famille Jaune — розовые, зеленые, черные и желтые семейства.* В области полихромов они разработали сложное искусство подвергать сосуд в печи попеременному воздействию чистого и насыщенного копотью воздуха — первый подает, а второй удаляет кислород — таким образом, что зеленая глазурь превращается в многоцветное пламя, поэтому французы назвали эту разновидность фламбе. На некоторых изделиях они изобразили высокопоставленных чиновников в струящихся одеждах, создав «мандаринский» стиль. Они нарисовали цветы сливы белым цветом на синем (реже черном) фоне и подарили миру изящество и деликатность вазы с боярышником.

Последний великий век китайского фарфора пришелся на долгое и процветающее правление Чьен Лунга. Плодородие не уменьшилось, и хотя новые формы не имели такого успеха, как нововведения К'анг-ши, мастерство мастеров-гончаров по-прежнему оставалось непревзойденным. Роза Famille Rose достигла своего полного совершенства, и половина цветов и плодов природы была нанесена на самую блестящую глазурь, а фарфор из яичной скорлупы служил дорогим абажуром для экстравагантных миллионеров.114 Затем, в течение пятнадцати кровавых лет (1850-64 гг.), произошло восстание Т'ай-п'инга, разорившее пятнадцать провинций, разрушившее шестьсот городов, убившее двадцать миллионов мужчин и женщин и настолько обедневшее маньчжурскую династию, что она прекратила поддержку гончарных заводов и позволила им закрыть свои двери и рассеять своих мастеров в беспорядочном мире.

Искусство фарфора в Китае так и не оправилось от этого разрушения, и, возможно, никогда не оправится. Ведь другие факторы усилили разрушительность войны и прекращение императорского покровительства. Рост экспортной торговли побуждал художников создавать такие изделия, которые наилучшим образом удовлетворяли вкусу европейских покупателей, а поскольку этот вкус не был таким тонким, как у китайцев, плохие изделия вытесняли хорошие из оборота по керамической вариации закона Грешема. Примерно в 1840 году английские фабрики начали производить в Кантоне фарфор низкого качества, экспортировали его в Европу и дали ему название «фарфор»; фабрики Севра во Франции, Мейсена в Германии и Бурслема в Англии подражали работе китайцев, снижали стоимость производства за счет установки машин и с каждым годом захватывали все большую часть внешней керамической торговли Китая.

Все, что сохранилось, — это память об искусстве, возможно, столь же полностью утраченном, как и средневековые витражи; как ни старались, гончары Европы так и не смогли сравниться с тончайшими формами китайского фарфора. Ценители с каждым десятилетием повышают денежную оценку сохранившихся шедевров; они просят пятьсот долларов за чайную чашку и получают 23 600 долларов за вазу с боярышником; еще в 1767 году две «бирюзовые» фарфоровые «Собаки Фо» на аукционе принесли в пять раз больше, чем «Младенец Иисус» Гвидо Рени, и в три раза больше, чем «Святое семейство» Рафаэля.115 Но любой, кто ощутил глазами, пальцами и всеми нервами прелесть китайского фарфора, возмутится этими оценками и сочтет их святотатством; мир красоты и мир денег никогда не соприкасаются, даже когда продаются прекрасные вещи. Достаточно сказать, что китайский фарфор — это вершина и символ китайской цивилизации, одно из самых благородных дел, которые сделали люди, чтобы сделать свой род простительным на земле.

ГЛАВА XXVI. Народ и государство

I. ИСТОРИЧЕСКАЯ ИНТЕРМЕДИЯ

1. Марко Поло посещает хана Хубилая

Невероятные путешественники — Приключения венецианца в Китае — Элегантность и процветание Ханчжоу — Дворцы Пекина — Монгольское завоевание — Чингизхан — Кублай-хан — Его характер и политика — Его гарем — «Миллионы Марко»

В золотой век Венеции, около 1295 года, два старика и мужчина средних лет, изможденные трудностями, нагруженные узлами, одетые в лохмотья и покрытые пылью многих дорог, просились, а затем силой пробились в дом, из которого, по их словам, они отправились двадцать шесть лет назад. По их словам, они переплыли множество опасных морей, преодолели высокие горы и плоскогорья, пересекли кишащие разбойниками пустыни, четыре раза проходили через Великую стену; они двадцать лет пробыли в Катае,* и служили самому могущественному монарху в мире. Они рассказывали об империи, более обширной, о городах, более густонаселенных, и о правителе, гораздо более богатом, чем любой из известных Европе; о камнях, которые использовались для отопления, о бумаге, принимаемой вместо золота, и об орехах размером больше человеческой головы; о народах, где девственность была препятствием для брака, и о других, где чужеземцев развлекали, бесплатно пользуясь дочерьми и женами хозяина.1 Никто не хотел им верить, и жители Венеции дали самому молодому и болтливому из них прозвище «Марко Миллион», потому что его рассказы были полны больших и удивительных цифр.2

Марк, его отец и дядя приняли эту участь с радостью, ведь они привезли с собой из далекой столицы множество драгоценных камней, которые обеспечили им такое богатство, что они заняли высокое положение в своем городе. Когда в 1298 году Венеция вступила в войну с Генуей, Марко Поло получил под командование галеру; когда его корабль был захвачен, а сам он целый год находился в генуэзской тюрьме, он утешал себя тем, что диктовал аменуэнсису самую знаменитую в литературе книгу о путешествиях. Он рассказывал с очарованием простого и прямого стиля, как он, отец Николо и дядя Маффео покинули Акко, когда Марку было всего семнадцать лет; как они перебрались через Ливанские хребты и нашли путь через Месопотамию к Персидскому заливу, а затем через Персию, Хорасан и Балх к плато Памира; Как они присоединились к караванам, медленно шедшим в Кашгар и Хотан, через пустыню Гоби в Тангут и через Стену в Шангту, где Великий Хан принял их как скромных эмиссаров с юного Запада.*

Они не думали, что пробудут в Китае больше года или двух, но при Хубилае им открылись такие выгодные возможности для службы и торговли, что они остались здесь почти на четверть века. Марко, прежде всего, преуспевал, дослужившись до губернатора Ханьчжоу. По его воспоминаниям, этот город намного превосходит все европейские города по качеству строительства и мостов, количеству общественных больниц, элегантности вилл, обилию мест для развлечений и порока, очарованию и красоте куртизанок, эффективному поддержанию общественного порядка, манерам и утонченности жителей. Город, по его словам, имел в окружности сто миль.

Его улицы и каналы обширны и имеют достаточную ширину, чтобы лодки с одной стороны и кареты с другой могли беспрепятственно проезжать с необходимыми для жителей товарами. Обычно говорят, что количество мостов всех размеров достигает двенадцати тысяч. Те, что перекинуты через главные каналы и соединены с центральными улицами, имеют арки такой высоты и построены с таким мастерством, что под ними могут проходить суда с мачтами. В то же время по ним могут проезжать телеги и лошади, настолько хорошо уклон от улицы выровнен под высоту арки. В городе десять главных площадей или рыночных площадок, а также бесчисленное множество магазинов вдоль улиц. Каждая сторона этих площадей имеет полмили в длину, а перед ними проходит главная улица, шириной в сорок шагов и идущая по прямой линии от одного конца города до другого. В направлении, параллельном главной улице… проходит очень большой канал, на ближнем берегу которого построены из камня вместительные склады для размещения купцов, прибывающих из Индии и других частей города со своими товарами и вещами. Таким образом, они удобно расположены по отношению к рыночным площадям. На каждой из них в течение трех дней в неделю собирается от сорока до пятидесяти тысяч человек….

Все улицы вымощены камнем и кирпичом. Главная улица города вымощена… на ширину десяти шагов с каждой стороны, промежуточная часть засыпана мелким гравием и снабжена арочными стоками для отвода дождевой воды, которая попадает в соседние каналы, так что она всегда остается сухой. По этому гравию постоянно проезжают и съезжают повозки. Они длинной формы, крытые сверху, с занавесками и подушками из шелка и рассчитаны на шесть человек. И мужчины, и женщины, желающие получить удовольствие, ежедневно нанимают их для этой цели.

Здесь в изобилии водится всевозможная дичь. С моря, находящегося в пятнадцати милях, по реке в город ежедневно привозят огромное количество рыбы…. При виде такого количества рыбы можно подумать, что ее невозможно продать; и тем не менее в течение нескольких часов она вся расходится, настолько велико число жителей. Улицы, примыкающие к рыночным площадям, многочисленны, и на некоторых из них находится множество холодных бань, обслуживаемых слугами обоих полов. Мужчины и женщины, посещающие их, с детства приучены всегда мыться в холодной воде, что, по их мнению, способствует здоровью. Однако в этих купальнях есть квартиры с теплой водой для посторонних, которые не могут перенести холода. Все ежедневно моются, особенно перед едой.

На других улицах расположены кварталы куртизанок, которых здесь столько, что я не решаюсь сообщить о них… украшенных множеством нарядов, надушенных, занимающих хорошо обставленные дома и сопровождаемых множеством женщин-домохозяек. На других улицах находятся жилища врачей и астрологов. По обеим сторонам главной улицы расположены дома и особняки огромных размеров…. Мужчины, как и женщины, имеют светлый цвет лица и красивы. Большая часть из них всегда одета в шелка. Женщины обладают большой красотой, но воспитаны в нежных и томных привычках. Стоимость их платьев из шелка и драгоценностей трудно себе представить».3

Пекин (или, как его тогда называли, Камбалук) произвел на Поло еще большее впечатление, чем Ханчжоу; его миллионы не могут описать его богатство и население. Двенадцать пригородов были еще красивее, чем город, потому что там деловые люди построили множество красивых домов.4 В самом городе было множество гостиниц, тысячи магазинов и лавок. В городе было множество гостиниц, тысячи магазинов и лавок, изобилие всевозможных продуктов питания, и каждый день в ворота ввозили тысячу грузов шелка-сырца, чтобы превратить его в одежду для жителей. Хотя у хана были резиденции в Ханчжоу, Шангту и других местах, самый обширный из его дворцов находился в Пекине. Его окружала мраморная стена, а к нему вели мраморные ступени; главное здание было настолько большим, что «обеды в нем могли подавать огромному количеству людей». Марко восхищался расположением покоев, тонким и прозрачным остеклением окон и разнообразием цветной черепицы на крыше. Он никогда не видел ни столь роскошного города, ни столь величественного короля.5

Несомненно, молодой венецианец научился говорить и читать по-китайски; возможно, он узнал от официальных историков, как Хубилай и его монгольские предки завоевали Китай. Постепенное высыхание районов вдоль северо-западной границы, превратившихся в пустыню, неспособную прокормить выносливое население, заставило монголов (то есть «храбрецов») отправиться в отчаянные набеги, чтобы завоевать новые земли; и их успех привил им такой вкус и склонность к войне, что они не останавливались, пока почти вся Азия и часть Европы не пали перед их оружием. История гласит, что их пламенный вождь Чингисхан родился со сгустком крови на ладони. С тринадцати лет он начал сплачивать монгольские племена в единое целое, и его инструментом стал террор. Пленников прибивали к деревянной заднице, рубили на куски, варили в котлах или сжигали заживо. Получив письмо от китайского императора Нин Цунга с требованием подчиниться, он плюнул в сторону Драконьего трона и сразу же начал поход через двенадцать сотен миль пустыни Гоби в западные провинции Китая. Девяносто китайских городов были настолько полностью разрушены, что всадники могли проезжать по опустошенным территориям в темноте, не спотыкаясь. В течение пяти лет «император человечества» опустошал Северный Китай. Затем, напуганный неблагоприятным сочетанием планет, он повернул обратно к родной деревне и по дороге умер от болезни.6

Его преемники, Огодай, Мангу и Хубилай, продолжали кампанию с варварской энергией, а китайцы, которые веками отдавали себя культуре и пренебрегали военным искусством, погибали с индивидуальным героизмом и национальным бесчестием. В Цзюйнин-фу местный китайский правитель держался до тех пор, пока все старики и немощные не были убиты и съедены осажденными, все трудоспособные мужчины пали, и только женщины остались охранять стены; тогда он поджег город и заживо сгорел в своем дворце. Армии Хубилая пронеслись по Китаю, пока не оказались перед последним прибежищем династии Сун — Кантоном. Не в силах сопротивляться, китайский полководец Лу Сю-фу взвалил мальчика-императора на спину и прыгнул с ним в море навстречу двойной смерти; говорят, что сто тысяч китайцев скорее утопились, чем уступили монгольскому завоевателю. Хубилай с почестями похоронил труп императора и приступил к основанию Юань («Первородной») или Монгольской династии, которой предстояло править Китаем менее ста лет.

Сам Хубилай не был варваром. Главным исключением из этого утверждения является не его вероломная дипломатия, которая была в духе его времени, а его отношение к патриоту и ученому Вэнь Тьен-сяну, который из верности династии Сун отказался признать власть Хубилая. Он был заключен в тюрьму на три года, но не сдавался. «Моя темница», — писал он в одном из самых известных отрывков в китайской литературе, — освещается только волей-неволей; ни одно дыхание весны не подбадривает туманное одиночество, в котором я живу. Подвергаясь воздействию тумана и росы, я много раз думал умереть; и все же в течение двух вращающихся лет болезнь тщетно витала вокруг меня. Промозглая, нездоровая земля стала для меня раем. Ибо во мне было то, что несчастье не могло похитить. И потому я оставался непоколебим, глядя на белые облака, плывущие над моей головой, и неся в своем сердце печаль, безграничную, как небо.

В конце концов Хубилай вызвал его в императорское присутствие. «Что тебе нужно?» — спросил монарх. «По милости сунского императора, — ответил Вэнь, — я стал министром его величества. Я не могу служить двум господам. Я прошу лишь о смерти». Хубилай дал согласие, и когда Вэнь ожидал, когда меч палача опустится на его шею, он поклонился в сторону юга, как будто сунский император все еще царствовал в южной столице, Нанкине.7

Тем не менее, Хубилаю хватило милости признать цивилизованное превосходство китайцев и вписать обычаи своего народа в их обычаи. По необходимости он отказался от системы экзаменов на государственные должности, так как эта система дала бы ему полностью китайскую бюрократию; он ограничил большинство высших должностей своими монгольскими последователями и некоторое время пытался ввести монгольский алфавит. Но в основном он и его народ приняли культуру Китая и вскоре превратились в китайцев. Он философски терпимо относился к различным религиям и флиртовал с христианством в качестве инструмента умиротворения и управления. Он реконструировал Большой канал между Тяньцином и Ханьчжоу, улучшил шоссейные дороги и обеспечил быструю почтовую службу на территории, превышающей по размерам все те, что принимали правительство Китая с его времен. Он построил большие государственные амбары для хранения излишков хорошего урожая, чтобы распределять их среди населения в голодные годы, и выплатил налоги всем крестьянам, пострадавшим от засухи, бурь или нападения насекомых;* Он организовал систему государственного ухода за престарелыми учеными, сиротами и немощными; он щедро покровительствовал образованию, литературе и искусству. При нем был пересмотрен календарь и открыта Императорская академия.9 В Пекине он воздвиг новую столицу, великолепие и население которой вызывали изумление у гостей из других стран. Были построены великие дворцы, а архитектура расцвела так, как никогда прежде в Китае.

«Когда все это случилось, — рассказывает Марко Поло, — мессер Поло был на месте».10 Он довольно близко сошелся с ханом и в мельчайших подробностях описывает его развлечения. Помимо четырех жен, называемых императрицами, у хана было множество наложниц, набранных из Унгута в Татарии, чьи дамы казались царскому взору особенно прекрасными. Каждый второй год, рассказывает Марко, в этот регион отправлялись офицеры, доказавшие свою дискриминацию, чтобы завербовать на службу его величества сотню молодых женщин в соответствии со спецификациями, тщательно разработанными королем.

По их прибытии в его присутствие он поручает новый осмотр другим инспекторам, и из их числа происходит дальнейший отбор, когда тридцать или сорок человек отбираются для его собственной палаты. Их отдельно передают на попечение пожилых дам дворца, в обязанности которых входит внимательное наблюдение за ними в течение ночи, чтобы убедиться, что у них нет никаких скрытых недостатков, что они спят спокойно, не храпят, имеют сладкое дыхание и не имеют неприятного запаха в любой части тела. Пройдя этот строгий осмотр, они делятся на партии по пять человек, каждая из которых по очереди проводит три дня и три ночи во внутренних апартаментах Его Величества, где они должны выполнять все требуемые от них услуги, а он поступает с ними по своему усмотрению. По окончании этого срока их сменяет другая партия, и так последовательно, пока не пройдет вся очередь; тогда первые пять возобновляют свое присутствие».11

Пробыв в Китае двадцать лет, Марко Поло вместе со своим отцом и дядей воспользовался посольством, отправленным ханом в Персию, чтобы вернуться в родной город с минимальными опасностями и расходами. Кублай передал им послание к Папе Римскому и снабдил их всеми удобствами, которые были известны в то время путешественникам. Путешествие вокруг Малайского полуострова в Индию и Персию, сухопутный путь в Трапезунд на Черном море и последнее плавание в Венецию заняли у них три года; когда они достигли Европы, то узнали, что и хан, и папа умерли.* Сам Марко с характерным для него упрямством дожил до семидесяти лет. На смертном одре друзья умоляли его ради спасения души отказаться от явно нечестных заявлений, которые он сделал в своей книге, но он твердо отвечал: «Я не рассказал и половины того, что видел». Вскоре после его смерти на венецианских карнавалах стала популярна новая комическая фигура. Он был одет как клоун и веселил народ своими грубыми преувеличениями. Его звали Марко Миллион.13

2. Мин и Чин

Падение монголов — династия Мин — маньчжурское вторжение — династия Чин — просвещенный монарх — Чэнь Лун отвергает Запад

В течение четырех столетий Китай не знал столь блестящей эпохи. Династия Юань быстро пришла в упадок, так как была ослаблена крахом монгольской державы в Европе и Западной Азии, а также синификацией (если можно допустить столь педантичное удобство для столь повторяющегося явления) монголов в самом Китае. Только в эпоху железных дорог, телеграфа и печати столь обширная и искусственная империя, разделенная горами, пустынями и морями, могла постоянно находиться под единым управлением. Монголы оказались лучшими воинами, чем администраторами, и преемники Хубилая были вынуждены восстановить систему экзаменов и использовать китайский потенциал в управлении. Завоевание в итоге мало что изменило в обычаях и идеях туземцев, за исключением, пожалуй, того, что оно привнесло в китайскую литературу такие новые формы, как роман и драма. Китайцы снова вступали в брак со своими завоевателями, цивилизовывали их и свергали. В 1368 году бывший буддийский священник возглавил восстание, с триумфом вошел в Пекин и провозгласил себя первым императором династии Мин («Блистательная»). В следующем поколении на трон взошел способный монарх, и при Юн Ло Китай снова стал процветать и вносить вклад в искусство. Тем не менее, Блестящая династия закончилась в хаосе восстаний и вторжений; в то самое время, когда страна была разделена на враждебные фракции, новая орда завоевателей прорвалась через Великую стену и осадила Пекин.

Маньчжуры — тунгусский народ, много веков живший на территории нынешнего Маньчжоу-Го (Королевства Маньчжуров). Расширив свою власть на север до реки Амур, они повернули обратно на юг и двинулись на китайскую столицу. Последний император династии Мин собрал вокруг себя свою семью, выпил за них тост и приказал жене покончить с собой,* а затем повесился на поясе, написав на отвороте халата свой последний эдикт: «Мы, бедные добродетелью и презренные личностью, навлекли на себя гнев Бога свыше. Мои министры обманули меня. Мне стыдно встречаться со своими предками. Поэтому я сам снимаю с себя корону и, прикрыв лицо волосами, ожидаю расчленения от рук мятежников. Не обижайте ни одного из моего народа».15 Маньчжуры похоронили его с почестями и основали династию Чин («Непорочных»), которая будет править Китаем до нашей революционной эпохи.

Вскоре они тоже стали китайцами, а второй правитель династии, К'анг-хси, подарил Китаю самое процветающее, мирное и просвещенное правление за всю историю страны. Взойдя на трон в возрасте семи лет, в тринадцать лет К'анг-ши взял под личный контроль империю, включавшую не только собственно Китай, но и Монголию, Маньчжурию, Корею, Индо-Китай, Аннам, Тибет и Туркестан; без сомнения, это была самая большая, самая богатая и самая густонаселенная империя своего времени. К'анг-хси правил ею с мудростью и справедливостью, которые вызывали зависть у образованных подданных его современников Аурангзеба и Людовика XIV. Он был человеком энергичным телом и деятельным умом; он находил здоровье в активной жизни на свежем воздухе и в то же время старался приобщиться к знаниям и искусствам своего времени. Он путешествовал по всему своему королевству, исправлял злоупотребления везде, где видел их, и реформировал уголовный кодекс. Он жил экономно, сокращал расходы на управление и гордился благосостоянием народа.16 Под его щедрым покровительством и взыскательной оценкой процветали литература и ученость, а искусство фарфора достигло одной из вершин своего развития. Он терпимо относился ко всем религиям, изучал латынь у иезуитов и терпеливо сносил странные обычаи европейских купцов в своих портах. Когда он умер после долгого и благотворного правления (1661–1722), то оставил такие напутственные слова: «Есть основания опасаться, что в грядущие века или тысячелетия Китай может оказаться под угрозой из-за столкновений с различными народами Запада, которые приходят сюда из-за морей».17

Эти проблемы, возникшие в связи с растущей торговлей и контактами Китая с Европой, вновь вышли на первый план при другом способном императоре маньчжурской линии — Чэнь Луне. Чэнь Лун написал 34 000 стихотворений; одно из них, посвященное чаю, попало в поле зрения Вольтера, который послал свой «комплимент очаровательному королю Китая».18 Французские миссионеры нарисовали его портрет и написали под ним эти безразличные стихи:

Занимается всеми необходимыми заботами, которыми

восхищается правительство,

Le plus grand potentat qui soit dans l'univers

Est le Meilleur lettré qui soit dans son Empire *

Он правил Китаем на протяжении двух поколений (1736-96), отрекся от престола на восемьдесят пятом году жизни и продолжал доминировать в правительстве до самой смерти (1799). В последние годы его правления произошел инцидент, который мог заставить задумчивых людей вспомнить о предчувствиях К'анг-си. Англия, вызвавшая гнев императора ввозом опиума в Китай, в 1792 году послала комиссию под руководством лорда Макартни для заключения торгового договора с Чьен Лунгом. Уполномоченные объяснили ему преимущества торговли с Англией и добавили, что договор, которого они добиваются, будет подразумевать равенство британского правителя с китайским императором. Чэнь Лун продиктовал этот ответ Георгу III:

Я не придаю значения странным и изобретательным вещам и не пользуюсь мануфактурами вашей страны. Таков мой ответ на вашу просьбу назначить представителя при моем дворе — просьбу, противоречащую нашим династическим обычаям, которая может привести только к неудобствам для вас самих. Я подробно изложил свои взгляды и велел твоим посланникам с данью спокойно отправиться в обратный путь. Вам, о царь, следует уважать мои чувства и в будущем проявлять еще большую преданность и верность, чтобы, вечно подчиняясь нашему трону, обеспечить мир и процветание своей стране в будущем.19

Этими гордыми словами Китай пытался предотвратить промышленную революцию. В дальнейшем мы увидим, как, тем не менее, эта революция произошла. А пока давайте изучим экономические, политические и моральные элементы уникальной и поучительной цивилизации, которую эта революция, похоже, была призвана уничтожить.

II. НАРОД И ЕГО ЯЗЫК

Население — Внешний вид — Одежда — Особенности китайской речи — Особенности китайской письменности

Первый элемент картины — число: китайцев много. По подсчетам знатоков, население китайских государств в 280 году до н. э. составляло около 14 000 000 человек, в 200 году н. э. — 28 000 000, в 726 году — 41 500 000, в 1644 году — 89 000 000, в 1743 году — 150 000 000, в 1919 году — 330 000 000.20 В XIV веке один европейский путешественник насчитал в Китае «двести городов, каждый из которых больше Венеции».21 Перепись населения в Китае проводится на основании закона о регистрации, согласно которому каждое домохозяйство обязано записывать имена своих жильцов на табличке у входа;22 Мы не знаем, насколько точны эти таблички или отчеты, которые якобы основаны на них. Вероятно, в настоящее время в Китае проживает около 400 000 000 человек.

Китайцы отличаются по росту: на юге они ниже и слабее, на севере — выше и сильнее; в целом это самый энергичный народ в Азии. Они демонстрируют огромную физическую выносливость, великолепное мужество в перенесении трудностей и боли, исключительную устойчивость к болезням и климатическую адаптивность, которая позволила им процветать практически в любой зоне. Ни опиум, ни близкородственное скрещивание, ни сифилис не смогли подорвать их здоровье, а крах их социальной системы не был связан с каким-либо заметным ухудшением их биологической или психической жизнеспособности.

Лицо китайца — одно из самых интеллигентных на земле, хотя и не везде привлекательное. Некоторые нищие несравненно уродливее наших западных предрассудков, а у некоторых преступников злобный взгляд, как нельзя лучше подходящий для кинематографической карикатуры; но у подавляющего большинства правильные черты, успокоенные физиологической случайностью низких век и социальным накоплением веков цивилизации. Наклон глаз не так ярко выражен, как можно было ожидать, а желтая кожа часто имеет приятный коричневый оттенок. Женщины крестьянства почти так же сильны, как и мужчины; дамы высших слоев нежны и красивы, крахмалят себя пудрой, румянят губы и щеки, чернят брови, подравнивают или прореживают их, чтобы они напоминали ивовый лист или полумесяц.23 Волосы у обоих полов грубые и сильные, они никогда не вьются. Женщины носят их в хохолке, обычно украшенном цветами. При последней династии мужчины, чтобы угодить своим правителям, переняли маньчжурский обычай брить переднюю половину головы; в качестве компенсации они оставляли остаток нестриженым и собирали его в длинную косу, которая со временем стала инструментом исправления и опорой для гордости.24 Бороды были небольшими и всегда брились, хотя и редко их обладателями; цирюльники носили свои мастерские с собой и процветали.

Голову обычно оставляли голой; когда мужчины покрывали ее, то зимой использовали шапку из бархата или меха с вывернутым ободком, а летом — коническую шапочку из тонко сплетенных нитей бамбука, дополненную, у лиц любого ранга, цветным шаром и шелковой бахромой. Женщины, когда могли себе это позволить, украшали голову шелковыми или хлопчатобумажными лентами, украшенными мишурой, безделушками или искусственными цветами. Обувь обычно была из теплой ткани; поскольку пол часто был холодным — плитка или земля, китаец носил с собой под каждой ногой миниатюрный ковер. По обычаю, заведенному при дворе императора Ли Хоу-чу (ок. 970 г. н. э.), ступни девочек в возрасте семи лет сжимали тугими повязками, чтобы предотвратить их дальнейший рост, и тогда зрелая дама могла ходить небрежным шагом, эротически приятным для мужчин. Говорить о женской ноге считалось нескромным, а смотреть на нее — скандальным; в присутствии дамы даже слово «туфля» было запретным.25 Эта практика распространилась на все сословия и группы, кроме маньчжуров и татар, и стала настолько жесткой, что обмана относительно размера ноги невесты было достаточно, чтобы аннулировать помолвку или брак.26 К'анг-хси пытался остановить этот обычай, но не смог; сегодня он является одной из самых счастливых жертв революции.

Мужчины прикрывали свою наготу штанами и туниками, почти всегда синего цвета. Зимой поверх штанов надевали леггинсы, а также дополнительные туники, иногда до тринадцати. Их не снимали ни днем, ни ночью в течение всей зимы, а с наступлением весны по очереди снимали.27 Туника спускалась то до поясницы, то до колен, то до ступней; она застегивалась до самой шеи и имела огромные рукава вместо карманов; в Китае не говорят, что человек «кладет» предмет в карман, а говорят, что он «кладет его в рукава». Рубашки и нижнее белье были практически неизвестны.28 В деревне женщины носили брюки, как и мужчины, поскольку привыкли выполнять мужскую работу и даже больше; в городах они прикрывали брюки юбками. В городах шелк был почти так же распространен, как и хлопок.29 Пояс не стягивал талию, а корсеты не стягивали грудь. В целом китайская одежда была более разумной, здоровой и удобной, чем одежда современного Запада. Никакая тирания моды не притесняла и не возвышала жизнь китайской женщины; все городские классы одевались одинаково, и почти все поколения; качество одежды могло отличаться, но не форма; и все сословия могли быть уверены, что мода продержится столько же, сколько и платье.

Язык китайцев отличался от остального мира даже более отчетливо, чем их одежда. В нем не было ни алфавита, ни орфографии, ни грамматики, ни частей речи; удивительно, как хорошо и как долго этот древнейший и самый густонаселенный народ на земле обходился без этих проклятий окцидентальной юности. Возможно, в забытые времена существовали склонения, наклонения, спряжения, падежи, числа, времена, настроения; но в языке, насколько мы можем судить, ничего этого нет. Каждое слово в нем может быть существительным, глаголом, прилагательным или наречием, в зависимости от контекста и тона. Поскольку в разговорных диалектах насчитывается всего от четырех до восьмисот моносложных слов-звуков, или вокабул, и они должны использоваться для выражения 40 000 знаков письменного языка, каждая вокабула имеет от четырех до девяти «тонов», так что ее значение различается в зависимости от того, как она поется. Жесты и контекст сглаживают эти тона и заставляют каждый звук служить многим целям; так, вокабула I может означать любую из шестидесяти девяти вещей, shi — пятьдесят девять, ku — двадцать девять.30 Ни один другой язык не был одновременно таким сложным, таким тонким и таким кратким.

Письменный язык был еще более уникальным, чем разговорный. На предметах, извлеченных из Хонана и предварительно датированных периодом правления династии Шан, сохранились письмена, написанные иероглифами, в значительной степени схожими с теми, что используются до нашего поколения, так что, если не считать нескольких коптов, которые все еще говорят на древнеегипетском, китайский язык является одновременно и самым древним, и самым распространенным языком, на котором говорят сегодня. Первоначально, как следует из отрывка из Лао-цзы, китайцы использовали узелковые шнуры для передачи сообщений. Вероятно, потребности жрецов в отслеживании магических формул, а гончаров — в маркировке своих сосудов, привели к развитию пиктографического письма.32 Эти примитивные пиктограммы были первоначальной формой шестисот знаков, которые сегодня являются основными иероглифами китайской письменности. Двести четырнадцать из них были названы «радикалами», поскольку они входят в качестве элементов почти во все иероглифы современного языка. Современные иероглифы представляют собой очень сложные символы, в которых на примитивный изобразительный элемент накладываются дополнения, призванные дать конкретное определение термину, обычно через указание на его звучание. Не только каждое слово, но и каждая идея имеет свой отдельный знак; один знак обозначает лошадь, другой — «гнедую лошадь с белым брюхом», третий — «лошадь с белым пятном на лбу». Некоторые знаки еще относительно просты: кривая линия над прямой (т. е, солнце над горизонтом) означает «утро»; солнце и луна вместе — «свет»; рот и птица вместе — «пение»; женщина под крышей — «мир»; женщина, рот и знак «кривой» составляют иероглиф «опасный»; мужчина и женщина вместе — «разговорчивый»; «ссорящийся» — женщина с двумя ртами; «жена» представлена знаками «женщина», «метла» и «буря».33

С некоторых точек зрения это примитивный язык, который благодаря высшему консерватизму дожил до «современных» времен. Его трудности более очевидны, чем достоинства. Нам говорят, что китайцу требуется от десяти до пятидесяти лет, чтобы освоить все 40 000 иероглифов своего языка; но когда мы осознаем, что эти иероглифы — не буквы, а идеи, и подумаем, сколько времени нам потребуется, чтобы освоить 40 000 идей или даже словарь из 40 000 слов, мы поймем, что условия сравнения несправедливы по отношению к китайцам; мы должны сказать, что любому человеку требуется пятьдесят лет, чтобы освоить 40 000 идей. В реальной практике средний китаец вполне обходится тремя или четырьмя тысячами знаков и достаточно легко осваивает их, находя их «радикалы». Самое очевидное преимущество такого языка — выражающего не звуки, а идеи — заключается в том, что его могут читать корейцы и японцы так же легко, как и китайцы, и это дает Дальнему Востоку международный письменный язык. Кроме того, он объединяет в одну систему письма всех жителей Китая, чьи диалекты различаются до степени взаимной неразборчивости; один и тот же иероглиф читается как разные звуки или слова в разных местностях. Это преимущество действует как во времени, так и в пространстве; поскольку письменный язык остался по существу тем же самым, в то время как разговорный язык разошелся с ним на сотню диалектов, литература Китая, написанная в течение двух тысяч лет этими иероглифами, может быть прочитана сегодня любым грамотным китайцем, хотя мы не можем сказать, как древние писатели произносили слова или говорили идеи, которые эти знаки обозначали. Эта устойчивость одного и того же письма среди потока и разнообразия речи способствовала сохранению китайской мысли и культуры и в то же время служила мощной силой консерватизма; старые идеи занимали сцену и формировали сознание молодежи. Характер китайской цивилизации символизируется в этом феномене уникальной письменности: ее единство среди разнообразия и роста, ее глубокий консерватизм и непревзойденная преемственность. Эта система письма была во всех отношениях высоким интеллектуальным достижением; она классифицировала весь мир предметов, действий и качеств под несколькими сотнями корневых или «радикальных» знаков, объединила с этими знаками около пятнадцати сотен отличительных знаков и заставила их представлять в завершенном виде все идеи, используемые в литературе и жизни. Мы не должны быть слишком уверены, что наши разнообразные способы записи мыслей превосходят эту, казалось бы, примитивную форму. Лейбниц в XVII веке и сэр Дональд Росс в наше время мечтали о системе письменных знаков, независимых от разговорных языков, свободных от их националистического разнообразия и вариаций в пространстве и времени и способных, таким образом, выражать идеи разных народов идентичными и взаимно понятными способами. Но именно такой язык жестов, объединяющий сто поколений и четверть жителей Земли, уже существует на Дальнем Востоке. Вывод восточника логичен и страшен: весь остальной мир должен научиться писать по-китайски.

III. ПРАКТИЧЕСКАЯ ЖИЗНЬ

1. В полях

Бедность крестьян — Методы ведения хозяйства — Урожай — Чай — Еда — Стоицизм деревни

Вся разнообразная литература этого языка, все тонкости китайской мысли и роскошь китайской жизни, в конечном счете, зависели от плодородия полей. Вернее, на труде людей — ведь плодородными полями не рождаются, а становятся. На протяжении многих веков первые жители Китая боролись с джунглями и лесами, зверями и насекомыми, засухой и наводнениями, селитрой и морозами, чтобы превратить эту огромную пустыню в плодородную почву. И победу приходилось периодически одерживать заново; столетие небрежной вырубки леса оставляло пустыню,* а несколько лет небрежности позволили джунглям вернуться. Борьба была ожесточенной и опасной; в любой момент варвары могли ворваться и захватить медленные ростки на расчищенной земле. Поэтому крестьяне для защиты жили не отдельными усадьбами, а небольшими общинами, окружали свои деревни стенами, вместе выходили сажать и обрабатывать землю и часто ночевали на страже своих полей.

Их методы были просты, но мало чем отличались от современных. Иногда они использовали плуги — сначала деревянные, потом каменные, потом железные; но чаще они терпеливо взрыхляли свои маленькие участки мотыгой. Они помогали почве любыми природными удобрениями, которые могли найти, и не гнушались собирать для этой цели отбросы собак и людей. С древнейших времен они рыли бесчисленные каналы, чтобы провести воду своих многочисленных рек к рисовым полям или просовым полям; прорубали глубокие каналы сквозь километры твердой породы, чтобы запрудить какой-нибудь неуловимый ручей или отвести его русло на иссушенную равнину. Без севооборота или искусственного удобрения, а зачастую и без тяглового скота, китайцы собирали по два-три урожая в год как минимум с половины своей почвы и получали от земли больше пищи, чем любой другой народ в истории.34

Из зерновых они выращивали в основном просо и рис, в меньшей степени пшеницу и ячмень. Рис превращался в вино, а также в пищу, но крестьянин никогда не пил его слишком много. Его любимым напитком и самой большой культурой, наряду с рисом, был чай. Используемый сначала как лекарство, он становился все более популярным, пока во времена Т'ангов не вошел в сферу экспорта и поэзии. К XV веку весь Дальний Восток был эстетически опьянен церемонией питья чая; эпикуры искали новые сорта, а для определения лучшего чая устраивались питейные турниры.35 К этим продуктам добавились вкусные овощи, бобовые, такие как соевые бобы и их ростки, изысканные приправы, такие как чеснок и лук, и тысячи сортов ягод и фруктов.36 Меньше всего в сельском труде было мяса; время от времени волы и буйволы использовались для пахоты, но разведение скота для еды ограничивалось свиньями и птицей.37 Большая часть населения жила тем, что ловила рыбу в ручьях и море.

Сухой рис, макароны, вермишель, несколько овощей и немного рыбы составляли рацион бедняков; зажиточные добавляли свинину и курицу, а богатые предавались страсти к утке; самый претенциозный пекинский обед состоял из ста блюд из утки.38 Коровье молоко было редкостью, а яиц было мало и они были старыми, но соевые бобы давали полезное молоко и сыр. Кулинария превратилась в тонкое искусство, в котором использовалось все: травы и морские водоросли выщипывались, птичьи гнезда разорялись для приготовления вкусных супов; изысканные блюда готовились из акульих плавников и рыбьих кишок, саранчи и кузнечиков, личинок и шелкопрядов, лошадей и мулов, крыс и водяных змей, кошек и собак.40 Китайцы любили поесть; нередко ужин богатого человека состоял из сорока блюд и требовал трех-четырех часов джентльменского поглощения.

Бедняку не требовалось так много времени для двухразового питания. При всем своем труде крестьянин, за редким исключением, никогда не был застрахован от голода до самой смерти. Сильные и умные люди накапливали большие поместья и концентрировали богатство страны в одних руках; иногда, как при Ши Хуан-ти, земля перераспределялась между населением, но естественное неравенство людей вскоре снова концентрировало богатство.41 Большинство крестьян владело землей, но поскольку население росло быстрее, чем площадь обрабатываемых земель, средний надел с каждым столетием становился все меньше. Результатом стала бедность, равная только нищей Индии: типичная семья зарабатывала всего 83 доллара в год, многие мужчины жили на два цента в день, и миллионы людей умирали от голода каждый год.42 На протяжении двадцати веков в Китае ежегодно случалось в среднем по одному голоду;43 Отчасти потому, что крестьянин эксплуатировался до предела, отчасти потому, что воспроизводство превышало плодородие почвы, а отчасти потому, что транспорт был настолько неразвит, что один регион мог голодать, в то время как другой имел больше, чем ему требовалось. Наконец, наводнение могло уничтожить то, что осталось от помещика и сборщика налогов; река Хоан-хо, которую в народе называли «китайской печалью», могла изменить свое русло, затопить тысячу деревень и оставить еще тысячу с высушенной землей.

Крестьяне переносили эти беды со стойкостью. «Все, что нужно человеку в этой преходящей жизни, — гласит одна из их пословиц, — это шляпа и миска риса».44 Они работали много, но не быстро; ни одна сложная машина не торопила их, не трепала нервы своим шумом, опасностью и скоростью. Не было выходных и воскресений, но было много праздников; периодически какой-нибудь праздник, например Праздник Нового года или Праздник фонарей, давал работнику отдых от трудов и скрашивал мифом и драмой скучные времена года. Когда зима отворачивала свой хмурый лик, а напитанная снегом земля размягчалась под весенними дождями, крестьяне снова выходили засевать свои узкие поля и с радостью пели обнадеживающие песни, дошедшие до них из незапамятных времен.

2. В магазинах

Ремесла — Шелк — Фабрики — Гильдии — Люди, несущие бремя — Дороги и каналы — Мерчанты — Кредит и чеканка — Валютные эксперименты — Печатный станок — Инфляция

Тем временем промышленность процветала так, как нигде на земле до XVIII века. Как бы далеко мы ни заглядывали в историю Китая, мы находим в ней занятие домашним ремеслом и процветающую торговлю в городах. Основными отраслями промышленности были ткачество текстиля и разведение червей для выделения шелка; и тем, и другим занимались женщины в своих домах или рядом с ними. Шелкоткачество было очень древним искусством, зарождение которого в Китае относится ко второму тысячелетию до нашей эры.*45 Китайцы кормили червей свежесрезанными листьями шелковицы, что дало поразительные результаты: при таком питании фунт (700 000) червей за сорок два дня увеличивался в весе до 9500 фунтов.47 Взрослых червей помещали в маленькие палатки из соломы, вокруг которых они плели свои коконы, выделяя шелк. Коконы опускали в горячую воду, шелк отделялся от оболочки, обрабатывался, ткался и искусно превращался в великое множество богатой одежды, гобеленов, вышивок и парчи для высших классов мира.* Те, кто занимался разведением и ткачеством шелка, носили хлопок.

Даже в века до нашей эры эта домашняя промышленность дополнялась мастерскими в городах. Уже в 300 году до н. э. существовал городской пролетариат, организованный вместе со своими мастерами в промышленные гильдии.49 Рост цеховой промышленности наполнил города занятым населением, сделав Китай хана Хубилая равным в промышленном отношении Европе XVIII века. «Есть тысяча мастерских для каждого ремесла, — писал Марко Поло, — и каждая дает работу десяти, пятнадцати или двадцати рабочим, а в некоторых случаях и сорока…. Пышные мастера в этих цехах не работают своими руками, а, наоборот, принимают на себя напускную благородность и парадность».50 Эти гильдии, подобно кодифицированным промышленным предприятиям нашего времени, ограничивали конкуренцию, регулировали заработную плату, цены и часы работы; многие из них ограничивали выпуск продукции, чтобы поддерживать цены на свои товары; и, возможно, их гениальное отношение к традиционным устоям должно разделить часть ответственности за замедление роста науки в Китае и препятствование промышленной революции, пока все барьеры и институты не были разрушены ее потоком.

Гильдии брали на себя многие из тех функций, которые некогда гордые граждане Запада передали государству: они принимали собственные законы и справедливо их исполняли; они делали забастовки редкими, разрешая споры работодателей и работников через посреднические советы, представлявшие каждую сторону в равной степени; они служили в целом самоуправляющейся и самодисциплинирующейся организацией для промышленности и представляли собой восхитительный выход из современной дилеммы между laissez-faire и подневольным государством. В гильдии объединялись не только купцы, фабриканты и их рабочие, но и представители таких менее возвышенных профессий, как цирюльники, кули и повара; даже нищие объединялись в братство, подчинявшееся строгим законам.51 Небольшое меньшинство городских рабочих составляли рабы, занятые по большей части в домашнем хозяйстве и обычно находившиеся в рабстве у своих хозяев в течение нескольких лет или пожизненно. Во время голода девочек и сирот выставляли на продажу за несколько «наличных», и отец мог в любой момент продать своих дочерей в кабалу. Однако такое рабство никогда не достигало тех масштабов, которых оно достигло в Греции и Риме; большинство рабочих были свободными агентами или членами гильдий, а большинство крестьян владели своей землей и управляли собой в деревенских общинах, в значительной степени независимых от государственного контроля.52

Продукты труда перевозились на спинах людей; даже человеческий транспорт передвигался, по большей части, в креслах-седлах, поднятых на ушибленные, но мозолистые плечи неприхотливых кули.* Тяжелые ведра или огромные связки балансировали на концах шестов и перекидывались через плечо. Иногда повозки запрягали ослами, но чаще их тянули люди. Мускулы были настолько дешевы, что развитие животного или механического транспорта не поощрялось, а примитивность транспорта не давала стимула для улучшения дорог. Когда европейский капитал построил первую китайскую железную дорогу (1876 г.) — десятимильную линию между Шанхаем и Усунгом, — люди протестовали, что она нарушит и оскорбит дух земли; и противодействие стало настолько сильным, что правительство выкупило железную дорогу и спустило ее подвижной состав в море.53 Во времена Ши Хуан-ти и Кублай-хана существовали императорские дороги, вымощенные камнем, но сейчас сохранились лишь их очертания. Городские улицы были простыми переулками шириной в восемь футов, спроектированными с целью защиты от солнца. Мосты были многочисленными и иногда очень красивыми, как, например, мраморный мост у Летнего дворца. Торговля и путешествия использовали водные пути почти так же часто, как и сухопутные; 25 000 миль каналов служили неспешной заменой железным дорогам, а Большой канал между Ханчжоу и Тяньцином длиной 650 миль, начатый около 300 года н. э. и завершенный ханом Хубилаем, в скромном списке инженерных достижений Китая превзошел только Великую стену. По рекам оживленно курсировали «джонки» и сампаны, которые обеспечивали не только дешевую транспортировку товаров, но и дома для миллионов бедняков.

Китайцы — прирожденные торговцы, и они по многу часов занимаются торговлей. Китайская философия и чиновничество сходились в презрении к торговцам, а императоры династии Хань облагали их высокими налогами и запрещали пользоваться каретами и шелком. Образованные классы демонстрировали длинные ногти, как западные женщины носили французские каблуки, чтобы показать свое освобождение от физического труда.54 В Китае было принято относить ученых, учителей и чиновников к высшему классу, фермеров — к следующему, ремесленников — к третьему, а купцов — к низшему; ведь, по мнению китайцев, последние просто получали прибыль, обменивая плоды труда других людей. Тем не менее они процветали, развозили продукцию китайских полей и мастерских во все уголки Азии и в конце концов стали главной финансовой опорой правительства. Внутренней торговле мешал налог ликин, а внешнюю торговлю делали опасной разбойники на суше и пираты на море; но китайские купцы находили способ, плавая вокруг Малайского полуострова или прокладывая караванные пути через Туркестан, доставлять свои товары в Индию, Персию, Месопотамию, наконец, даже в Рим.55 Шелк и чай, фарфор и бумага, персики и абрикосы, порох и игральные карты были основными товарами экспорта; в обмен на них мир отправлял в Китай люцерну и стекло, морковь и арахис, табак и опиум.

Торговле способствовала древняя система кредитования и чеканки монет. Купцы давали друг другу в долг под высокие проценты, в среднем около тридцати шести процентов, хотя это было не выше, чем в Греции и Риме.56 Кредиторы шли на большой риск, взимали соразмерную плату и были популярны только во время займов; «Оптовые грабители, — гласит старая китайская пословица, — открывают банк».57 Древнейшая известная валюта страны имела форму раковин, ножей и шелка; первая металлическая валюта появилась, по крайней мере, в пятом веке до нашей эры.58 При династии Чин золото было сделано правительством стандартом стоимости, но сплав меди и олова служил для изготовления мелких монет и постепенно вытеснил золото.* Когда эксперимент Ву Ти с валютой из серебра, сплавленного с оловом, был разрушен фальшивомонетчиками, монеты были заменены кожаными полосками длиной в фут, которые стали приемными родителями бумажных денег. В 807 году, когда запасы меди, как и современного золота, стали недостаточными по сравнению с растущим изобилием товаров, император Сянь Цун приказал отдать всю медную валюту на хранение правительству и выпустил в обмен на нее долговые сертификаты, получившие у китайцев название «летающих денег», которые, похоже, воспринимали свои фискальные проблемы так же добродушно, как американцы в 1933 году. Эта практика была прекращена после окончания чрезвычайного положения; но изобретение блокопечатания побудило правительство применить новое искусство для изготовления денег, и около 935 года полунезависимая провинция Сечуань, а в 970 году национальное правительство в Чанг-ане, начали выпуск бумажных денег. Во время правления династии Сун инфляция, вызванная печатным станком, разрушила многие состояния.59 «Монетный двор императора, — писал Поло о казне Хубилая, — находится в городе Камбалук (Пекин); и способ его изготовления таков, что можно сказать, что он владеет секретом алхимии в совершенстве, и вы будете правы. Ибо он делает свои деньги таким образом», — и он продолжил вызывать недоверчивое презрение своих соотечественников, описывая процесс, с помощью которого кора тутового дерева прессовалась в бумажки, принимаемые народом как эквивалент золота.60 Таковы были истоки того потока бумажных денег, который с тех пор попеременно то ускоряет, то угрожает экономической жизни мира.

3. Изобретения и наука

Порох, фейерверки и война — Компас — Нищета промышленных изобретений — География — Математика — Физика — «Фэншуй» — Астрономия — Медицина — Гигиена

Китайцы были более искусны в создании изобретений, чем в их использовании. Порох появился при Тангах, но был очень разумно ограничен фейерверками; только при династии Сун (1161 г. н. э.) из него стали делать ручные гранаты и использовать в войне. Арабы познакомились с селитрой — основным компонентом пороха — в ходе своей торговли с Китаем и назвали ее «китайским снегом»; они принесли секрет пороха на запад, сарацины использовали его в военных целях, а Роджер Бэкон, первый европеец, упомянувший о порохе, возможно, узнал о нем благодаря изучению арабских преданий или знакомству с центральным азиатским путешественником де Рубруки.61

Компас имеет гораздо большую древность. Если верить китайским историкам, он был изобретен герцогом Чоу в правление императора Чэн Вана (1115–1078 гг. до н. э.) для того, чтобы направлять иностранных послов на родину; герцог, как нам рассказывают, подарил посольству пять колесниц, каждая из которых была оснащена «иглой, указывающей на юг».62 Вероятно, магнитные свойства камня были известны древнему Китаю, но его использование ограничивалось ориентацией храмов. Магнитная игла была описана в «Сун-шу», историческом труде V века н. э., и приписана автором астроному Чан Хену (ум. 139 г. н. э.), который, однако, лишь заново открыл то, что было известно Китаю раньше. Самое древнее упоминание об игле как о полезной для мореплавателей встречается в работе начала двенадцатого века, которая приписывает ее использование иностранным, вероятно, арабским мореплавателям, курсировавшим между Суматрой и Кантоном.63 Около 1190 года мы находим первое известное европейское упоминание о компасе в поэме Гийота де Прованса.64

Несмотря на вклад компаса и пороха, бумаги и шелка, книгопечатания и фарфора, мы не можем говорить о китайцах как о промышленно изобретательном народе. Они были изобретательны в искусстве, развивая свои собственные формы и достигая степени чувствительного совершенства, не превзойденной ни в одном другом месте или времени; но до 1912 года они довольствовались древними экономическими способами и, возможно, пророчески презирали трудосберегающие устройства, которые суматошно ускоряют темп человеческого труда и выкидывают половину населения без работы, чтобы обогатить остальных. Они одними из первых стали использовать уголь в качестве топлива и добывали его в небольших количествах уже в 122 году до нашей эры;65 Но они не разработали никаких механизмов для облегчения рабства при добыче и оставили по большей части неразведанными минеральные ресурсы своей земли. Хотя они знали, как делать стекло, им приходилось импортировать его с Запада. Они не делали ни часов, ни винтов, ни шурупов, а только самые грубые гвозди.66 На протяжении двух тысяч лет, прошедших между возвышением Хань и падением Маньчжуров, промышленная жизнь в Китае оставалась практически такой же, как и в Европе от Перикла до промышленной революции.

Подобным образом Китай предпочел спокойное и благородное правление традиций и учености волнующему и тревожному росту науки и плутократии. Из всех великих цивилизаций он был самым бедным в плане вклада в материальную технику жизни. За два века до нашей эры она создала прекрасные учебники по сельскому хозяйству и шелководству и преуспела в трактатах по географии.67 Ее столетний математик Чан Цанг (ум. 152 г. до н. э.) оставил после себя труд по алгебре и геометрии, содержащий первое известное упоминание об отрицательной величине. Цу Ч'унг-чи вычислил правильное значение π с точностью до шести знаков после запятой, усовершенствовал магнит или «машину, указывающую на юг», и, по неясным сведениям, проводил эксперименты с самодвижущимся судном.68 Чанг Хенг изобрел сейсмограф в 132 году н. э,* Но по большей части китайская физика потеряла себя в оккультизме фэн-шут и метафизике ян и инь.† Китайские математики, по-видимому, заимствовали алгебру из Индии, но сами разработали геометрию из необходимости измерять землю.70 Астрономы времен Конфуция правильно рассчитали затмения и заложили основы китайского календаря — двенадцать часов в сутки и двенадцать месяцев, каждый из которых начинается с новолуния; периодически добавлялся дополнительный месяц, чтобы привести лунный календарь в соответствие с временами года и солнцем.71 Жизнь на земле протекала в гармонии с жизнью на небе; праздников в году регулировались солнцем и луной; моральный порядок самого общества основывался на закономерности планет и звезд.

Медицина в Китае представляла собой характерную смесь эмпирической мудрости и народного суеверия. Она зародилась еще до начала истории и породила великих врачей задолго до Гиппократа. Уже при династии Чжоу государство проводило ежегодные экзамены на допуск к медицинской практике и устанавливало зарплату успешным кандидатам в соответствии с их результатами на экзаменах. В четвертом веке до нашей эры один китайский правитель приказал тщательно препарировать и анатомически изучить сорок обезглавленных преступников, но результаты были потеряны в теоретических дискуссиях, и препарирование прекратилось. Во втором веке Чан Чун-нинг написал трактаты о диетологии и лихорадке, которые оставались стандартными текстами на протяжении тысячи лет. В третьем веке Хуа То написал том по хирургии и сделал операции популярными, изобретя вино, которое производило общую анестезию; одна из глупостей истории заключается в том, что формула приготовления этого напитка была утеряна. Около 300 г. н. э. Ван Шу-хо написал знаменитый трактат о пульсе.72 В начале шестого века Т'ао Хун-цзин составил обширное описание 730 лекарств, используемых в китайской медицине; а сто лет спустя Ч'ао Юань-фан написал классический труд о болезнях женщин и детей. При Т'ангах часто издавались медицинские энциклопедии, а при Сунгах — монографии специалистов.73 При династии Сун был создан медицинский колледж, но в основном медицинское образование осуществлялось путем ученичества. Лекарства были многочисленны и разнообразны; в одном магазине три века назад ежедневно продавалось лекарств на тысячу долларов.74 Диагностика была педантично подробной; было описано десять тысяч разновидностей лихорадки, различали двадцать четыре состояния пульса. При лечении оспы, вероятно, в подражание Индии, использовалась инокуляция, а не вакцинация; при сифилисе применялась ртуть. Эта болезнь, по-видимому, появилась в Китае в поздние годы правления династии Мин, распространилась среди населения и оставила после себя сравнительный иммунитет к более серьезным последствиям. Общественная санитария, профилактическая медицина, гигиена и хирургия не достигли в Китае значительного прогресса; канализационные и дренажные системы были примитивными или вообще не существовали;75 А некоторые города не смогли решить основные задачи организованного общества — обеспечить хорошую воду и утилизировать отходы.

Мыло было редкой роскошью, но от вшей и паразитов можно было легко избавиться. Простые китайцы научились чесаться и чесаться с конфуцианской невозмутимостью. Медицинская наука не достигла заметного прогресса со времен Ши Хуан-ти до вдовствующего императора; возможно, то же самое можно сказать и о европейской медицине в период между Гиппократом и Пастером. Европейская медицина вторглась в Китай как приложение к христианству; но больные туземцы до нашего времени ограничивали ее применение хирургией, а в остальном предпочитали своих собственных врачей и древние травы.

IV. РЕЛИГИЯ БЕЗ ЦЕРКВИ

Суеверия и скептицизм — Анимизм — Поклонение Небу — Поклонение предкам — Конфуцианство — Даосизм — Эликсир бессмертия — Буддизм — Религиозная терпимость и эклектика — Магометанство — Христианство — Причины его провала в Китае

Китайское общество было построено не на науке, а на странной и уникальной смеси религии, морали и философии. История не знала народа более суеверного и более скептического; народа, более преданного благочестию, и народа более рационалистического и светского; народа, столь свободного от господства духовенства, и народа, столь благословленного и проклятого богами, кроме индусов. Как объяснить эти противоречия, кроме как приписывая философам Китая степень влияния, не имеющую аналогов в истории, и в то же время признавая в нищете Китая неиссякаемый источник обнадеживающих фантазий?

Религия первобытных жителей не отличалась от веры народов, живущих на природе: анимистический страх и поклонение духам, таящимся повсюду, поэтическое почитание впечатляющих форм и репродуктивных способностей земли и благоговейное преклонение перед небом, чей заряжающий солнечный свет и оплодотворяющие дожди были частью мистического общения между земной жизнью и тайными силами неба. Поклонялись ветру и грому, деревьям и горам, драконам и змеям; но на больших праздниках отмечалось прежде всего чудо роста, а весной девушки и юноши танцевали и спаривались в полях, чтобы дать пример плодородия матери-земле. Цари и жрецы в те времена были близки друг другу, и первые монархи Китая, в назидательных рассказах, которые тенденциозные историки давали о них в более поздние годы, были государственными деятелями-святыми, чьи героические поступки всегда предварялись молитвами, и им помогали боги.76

В этой примитивной теологии небо и земля были связаны друг с другом как две половины великого космического единства, и были очень похожи друг на друга, как мужчина и женщина, господин и вассал, ян и инь. Порядок небес и нравственное поведение человечества были родственными процессами, частями универсального и необходимого ритма, называемого Дао — небесным путем; нравственность, как и закон звезд, была сотрудничеством части с целым. Верховный Бог был самим этим могучим небом, этим моральным порядком, этой божественной упорядоченностью, которая охватывала и людей, и вещи, диктуя правильные отношения детей к родителям, жен к мужьям, вассалов к лордам, лордов к императору, а императора к Богу. Это была запутанная, но благородная концепция, витавшая между индивидуальностью, когда люди молились Т'иену — Небу как божеству, и безличностью, когда философы говорили о Т'иене как о справедливой и благодетельной, но едва ли человеческой или личной сумме всех тех сил, которые управляют небом, землей и людьми. Постепенно, по мере развития философии, личная концепция «Неба» была ограничена народными массами, а безличная концепция была принята образованными классами и в официальной религии государства.77

Из этих истоков выросли два элемента ортодоксальной религии Китая: общенациональное поклонение предкам и конфуцианское поклонение Небу и великим людям. Каждый день усопшим приносили скромные жертвы — обычно пищу — и возносили молитвы их духам, ибо простой крестьянин или рабочий верил, что его родители и другие предки все еще живут в каком-то неопределенном царстве и могут принести ему добро или зло. Образованный китаец приносил подобные жертвы, но рассматривал этот ритуал не как поклонение, а как поминовение; для души и расы было полезно, чтобы этих умерших помнили и почитали, ведь тогда древние пути, которым они следовали, тоже будут почитаться, инновации будут замедлены, а в империи воцарится мир. В этой религии были некоторые неудобства, поскольку она замусорила Китай огромными неприкосновенными могилами, препятствуя строительству железных дорог и обработке земли; но для китайского философа это были пустяковые трудности, когда они взвешивались на весах против политической стабильности и духовной преемственности, которые культ предков давал цивилизации. Ведь благодаря этому глубокому институту нация, отгороженная от физического и пространственного единства огромными расстояниями и бедностью транспорта, обрела мощное духовное единство во времени; поколения были связаны крепкой паутиной традиции, а индивидуальная жизнь обрела облагораживающую долю и значение в драме вечного величия и размаха.

Религия, принятая учеными и государством, была одновременно расширением и сужением этой народной веры. Медленно, от века к веку, Конфуций был вознесен императорскими указами на место, уступающее лишь самому Небу; каждая школа воздвигала табличку, каждый город — храм в его честь; периодически император и чиновники возносили фимиам и жертвы его духу или его памяти, как величайшему влиянию на добро во всей богатой памяти расы. В понимании разумных людей он не был богом; напротив, для многих китайцев он служил заменой бога; те, кто посещал службы в его честь, могли быть агностиками или атеистами, и все же — если они почитали его и своих предков — их принимали в своих общинах как благочестивые и религиозные души. Однако официально вера конфуцианцев включала в себя признание Шан-ти, верховной правящей силы мира, и каждый год император приносил церемониальные жертвы на Небесном алтаре этому безличному божеству. В этой официальной вере ничего не говорилось о бессмертии.78 Небеса были не местом, а волей Бога или порядком мира.

Эта простая и почти рационалистическая религия никогда не удовлетворяла жителей Китая. Ее доктрины давали слишком мало простора воображению людей, слишком мало отвечали на их надежды и мечты, слишком мало поощряли суеверия, оживлявшие их повседневную жизнь. Люди, как и везде, скрашивали прозу реальности поэзией сверхъестественного; они ощущали мир добрых или злых духов, витающих в воздухе вокруг них и на земле под ними, и жаждали умиротворить вражду или заручиться помощью этих тайных сил с помощью магических заклинаний или молитв. Они платили прорицателям, чтобы те читали для них будущее в строках 1-Ching, или на панцирях черепах, или в движении звезд; они нанимали магов, чтобы те ориентировали их жилища и могилы на ветер и воду, и колдунов, чтобы те приносили им солнечный свет или дождь.79 Они подвергали смерти тех детей, которые рождались у них в «несчастливые» дни,80 А пылкие дочери иногда убивали себя, чтобы принести добрую или злую судьбу своим родителям.81 На юге, особенно на юге, китайская душа склонялась к мистицизму; ее отталкивал холодный рационализм конфуцианской веры, и она жаждала вероучения, которое дало бы Китаю, как и другим народам, утешение без смерти.

Поэтому некоторые популярные богословы взяли туманное учение Лао-цзы и постепенно превратили его в религию. Для Старого Мастера и Чуань-цзы Дао было образом жизни для достижения индивидуального мира на земле; похоже, они никогда не мечтали о нем как о божестве, а тем более как о цене, которую нужно заплатить здесь за жизнь за гранью могилы.82 Но во втором веке нашей эры эти доктрины были усовершенствованы людьми, которые утверждали, что получили по прямой линии от Лао-цзы эликсир, дарующий бессмертие. Этот напиток стал настолько популярным, что несколько императоров, как говорят, умерли от его благочестивого употребления.83 Мистагог в Чечуани (ок. 148 г. н. э.) предлагал излечить все болезни с помощью простого талисмана, который нужно было отдать в обмен на пять пакетов риса. По всей видимости, происходили чудесные исцеления, а тем, кто не исцелялся, говорили, что их вера была слишком слабой.84 Люди стекались к новой религии, строили для нее храмы, щедро поддерживали священников и вливали в нее часть своих неисчерпаемых суеверных преданий. Лао-цзы стал богом, ему приписывали сверхъестественное зачатие; он родился, верили верующие, уже старым и мудрым, пробыв во чреве матери восемьдесят лет.85 Они населяли мир новыми дьяволами и божествами, отпугивали одних петардами, весело взрывавшимися во дворах храмов, и могучими гонгами вызывали из дремоты других, чтобы те услышали их настоятельные молитвы.

В течение тысячи лет даосская вера имела миллионы приверженцев, обратила в свою веру многих императоров и вела долгие интриги, пытаясь отвоевать у конфуцианцев божественное право облагать налогами и тратить средства. В конце концов ее сломила не логика Конфуция, а приход новой религии, еще лучше, чем она сама, подходящей для того, чтобы вдохновлять и утешать простых людей. Ведь буддизм, который начал свое переселение из Индии в Китай в первом веке после Рождества Христова, не был суровым и мрачным учением, которое проповедовал Просветленный за пятьсот лет до этого; это было не аскетическое вероучение, а светлая и радостная вера в помогающих божеств и цветущий рай; со временем он принял форму Великой Веды, или Махаяны, которую теологи Канишки адаптировали к эмоциональным потребностям простых людей; Она подарила Китаю свежих личных и гуманных богов, таких как Амитабха, Правитель Рая, и Куань-инь, бог-тогда-богиня милосердия; она наполнила китайский пантеон Лоханами или Архатами — восемнадцатью изначальными учениками Будды, — которые были готовы на каждом шагу отдать свои заслуги, чтобы помочь растерянному и страдающему человечеству. Когда после падения Хань Китай оказался охвачен политическим хаосом, а жизнь казалась потерянной в суматохе беззащитности и войн, измученный народ обратился к буддизму, как в то же время римский мир обратился к христианству. Даосизм раскрыл свои объятия, чтобы принять новую веру, и со временем неразрывно слился с ней в китайской душе. Императоры преследовали буддизм, философы жаловались на его суеверия, государственные деятели были обеспокоены тем, что в монастырях стерилизуется лучшая кровь Китая; но в конце концов правительство снова убедилось, что религия сильнее государства; императоры заключили мирные договоры с новыми богами, буддийским священникам разрешили собирать милостыню и строить храмы, а бюрократия чиновников и ученых была вынуждена довольствоваться конфуцианством как своим аристократическим вероучением. Новая религия завладела многими старыми святынями, поселила своих монахов и фанатов вместе с даосами на священной горе Тайшань, пробудила народ к многочисленным благочестивым паломничествам, внесла мощный вклад в живопись, скульптуру, архитектуру, литературу, развитие книгопечатания и привнесла в китайскую душу цивилизующую меру мягкости. Затем он, как и даосизм, пришел в упадок; его духовенство развратилось, в его учение все больше проникали зловещие божества и народные суеверия, а его политическая власть, никогда не бывшая сильной, была практически уничтожена возрождением конфуцианства при Чу Си. Сегодня его храмы заброшены, ресурсы исчерпаны, а единственными почитателями являются его обедневшие священники.86

Тем не менее она прочно вошла в душу народа и до сих пор является частью сложной, но неформальной религии простых китайцев. Ведь религии в Китае не являются взаимоисключающими, как в Европе и Америке, и никогда не приводили страну к религиозным войнам. Обычно они терпят друг друга не только в государстве, но и в одной груди, а средний китаец — одновременно анимист, даос, буддист и конфуцианец. Он скромный философ и знает, что нет ничего определенного; возможно, в конце концов, теолог прав, и может существовать рай; лучшей политикой было бы смириться со всеми этими верованиями и платить разным священникам, чтобы они читали молитвы над его могилой. Однако пока фортуна улыбается, китайский гражданин не обращает особого внимания на богов; он почитает своих предков, но позволяет даосским и буддийским храмам обходиться вниманием духовенства и нескольких женщин. Он — самый светский дух, когда-либо созданный как тип в известной истории; эта жизнь поглощает его; и когда он молится, то просит не о счастье в раю, а о какой-то выгоде здесь, на земле.87 Если бог не отвечает на его молитвы, он может осыпать его оскорблениями и в конце концов бросить его в реку. «Китайская пословица гласит: «Ни один имиджмейкер не поклоняется богам; он знает, из чего они сделаны».88

Поэтому средний китаец не увлекся магометанством или христианством; они предлагали ему рай, который уже обещал буддизм, но на самом деле он хотел получить гарантию счастья здесь. Большинство из пятнадцати миллионов китайских мусульман на самом деле не китайцы, а люди иностранного происхождения или происхождения.89 Христианство проникло в Китай вместе с несторианами около 636 г. н. э. Император Тайцзун отнесся к нему сочувственно и защищал его проповедников от преследований. В 781 году несториане Китая воздвигли памятник, на котором запечатлели свою признательность за эту просвещенную терпимость и надежду на то, что христианство вскоре завоюет всю землю.9 °C тех пор миссионеры-иезуиты с героическим рвением и высокой образованностью, а также протестантские миссионеры, опирающиеся на большие американские состояния, трудились, чтобы осуществить надежду несториан. Сегодня в Китае насчитывается три миллиона христиан; за тысячу лет в христианство был обращен один процент населения.*

V. ПРАВИЛО МОРАЛИ

Высокое место морали в китайском обществе — семья — дети — целомудрие — проституция — добрачные отношения — брак и любовь — моногамия и полигамия — кубинство — развод — китайская императрица — патриархальный мужчина — подчинение женщины — китайский характер

Конфуцианство и культ предков пережили столько соперников и нападок на протяжении двадцати веков, потому что они считались необходимыми для той интенсивной и возвышенной нравственной традиции, на которой Китай основал свою жизнь. Как и религиозные санкции, семья была великим проводником этого этического наследия. От родителей к детям моральный кодекс передавался из поколения в поколение и стал невидимым правительством китайского общества; кодекс настолько стабильный и прочный, что общество сохраняло порядок и дисциплину почти во всех превратностях нестабильного государства. «Что китайцы, — сказал Вольтер, — лучше всего знают, больше всего культивируют и довели до величайшего совершенства, так это мораль».92 «Строя дом на прочном фундаменте, — говорил Конфуций, — мир становится надежным».93

Китайцы исходили из того, что цель морального кодекса — превратить хаос сексуальных отношений в упорядоченный институт воспитания детей. Смысл существования семьи заключался в ребенке. С точки зрения Китая, детей не могло быть слишком много: нация всегда подвергалась нападению и нуждалась в защитниках; земля была богата и могла прокормить многие миллионы; даже если в больших семьях и многолюдных общинах шла ожесточенная борьба за существование, слабейшие были уничтожены, а лучшие выжили и размножились, чтобы быть опорой и честью для своих стареющих родителей и религиозно ухаживать за могилами предков. Поклонение предкам создавало бесконечную цепь воспроизводства и придавало ей двойную силу; муж должен был родить сыновей не только для того, чтобы после смерти приносить жертвы ему, но и для того, чтобы продолжать жертвоприношения предкам. «Есть три вещи, которые не приносят плода, — говорил Менций, — и самая большая из них — не иметь потомства».94

О сыновьях молились, а матерей вечно стыдили, если у них их не было; ведь сыновья могли лучше девушек работать в поле и лучше сражаться на войне, и в постановлении, которое не осталось без внимания, уже давно было прописано, что только сыновья должны приносить жертву предков. Девочки были обузой, ведь приходилось терпеливо растить их, чтобы в зрелом возрасте они уходили в дома своих мужей, трудились там и рожали работников для другой семьи. Если дочерей было слишком много, а времена были очень тяжелые, младенца могли без греха оставить в борозде, чтобы он погиб от ночного мороза или был съеден бродячими свиньями.95 Тех отпрысков, которые пережили опасности и недуги детства, воспитывали с нежнейшей привязанностью; пример заменял им удары в воспитании; иногда их на время меняли на детей из родственных семей, чтобы они не испортились от снисходительной любви.96 Дети находились в женском отделении дома и редко смешивались со взрослыми мужчинами до семилетнего возраста. Затем мальчиков, если семья могла себе это позволить, отправляли в школу и строго отделяли от девочек; с десяти лет их ограничивали в выборе партнеров мужчинами и куртизанками, а частота гомосексуальности и мужской проституции иногда делала этот выбор нереальным.97

Целомудрие превозносилось и строго соблюдалось в отношении дочерей, и прививалось с таким успехом, что китайские девушки, как известно, убивали себя, считая, что их обесчестило случайное прикосновение мужчины.98 Но не было сделано никаких попыток сохранить целомудрие в неженатом мужчине; напротив, считалось нормальным и законным, что он должен посещать бордели; секс (в мужчине) был аппетитом, подобным голоду, и ему можно было предаваться без какого-либо другого позора, кроме того, который в любом случае был бы связан с нескромностью.99* Снабжение женщин для удовлетворения этих потребностей уже давно стало в Китае привычным делом; знаменитый премьер-министр Тси, Куан Чун, устроил лупанар, где торговцы из других государств могли оставлять свои доходы перед отъездом домой.101 Марко Поло описывал куртизанок столицы хана Хубилая как невероятно многочисленных и восхитительно красивых. Они были лицензированы, регулировались и разделялись, а самые красивые из них бесплатно предоставлялись членам иностранных посольств.102 В более поздние времена появилась особая разновидность очаровательниц, известных как «девушки-певицы», которые, если это было предпочтительнее, вели образованную беседу с молодыми людьми или с респектабельными мужьями, принимавшими гостей. Такие девушки часто были сведущи в литературе и философии, а также искусны в музыке и танцах.103

Добрачные отношения были настолько свободны для мужчин, а добрачные связи с мужчинами были настолько ограничены для респектабельных женщин, что у них было мало возможностей для развития романтической любви. Литература о такой нежной привязанности появилась при Т'ангах, а некоторые признаки этого чувства можно найти еще в шестом веке до нашей эры в легенде о Вэй Шэне, который, пообещав встретить девушку под мостом, тщетно ждал ее там, хотя вода поднялась выше его головы и утопила его.104 Несомненно, Вэй Шэн знал лучше, чем это, но важно, что поэты думали, что он мог и не знать. В целом, однако, любовь как нежная забота и привязанность чаще встречалась между мужчинами, чем между полами; в этом китайцы согласны с греками.105

Брак имел мало общего с любовью; поскольку его целью было свести вместе здоровых супругов для создания богатых семей, он не мог, по мнению китайцев, быть отдан на произвол страсти. Поэтому полы держали раздельно, пока родители искали подходящие пары для своих детей. Не жениться считалось аморальным; безбрачие было преступлением против предков, государства и расы, и никогда не было вполне оправдано даже в случае духовенства. В древние времена назначался специальный чиновник, который следил за тем, чтобы каждый мужчина женился к тридцати годам, а каждая женщина — к двадцати.106 С помощью профессиональных посредников (mei-ren, «go-betweens») или без них родители устраивали помолвки своих детей вскоре после достижения ими половой зрелости, иногда до половой зрелости, иногда до рождения.107 На выбор накладывались определенные эндогамические и экзогамические ограничения: суженый должен был принадлежать к семье, давно известной родителям, но при этом находиться в достаточно дальнем родстве, чтобы не быть членом клана. Отец мальчика обычно посылал солидный подарок отцу девочки, а девочка, в свою очередь, должна была принести мужу значительное приданое, в основном в виде товаров; при заключении брака семьи обычно обменивались ценными подарками. До свадьбы девушку держали в строгом уединении. Ее будущий супруг не мог увидеть ее иначе, как с помощью хитрости — хотя это часто удавалось; во многих случаях он видел ее впервые, когда снимал с нее вуаль во время свадебной церемонии. Это был сложный и символический ритуал, суть которого заключалась в том, что жених должен быть достаточно наряжен, чтобы исключить возможность преступной стыдливости с его стороны;108 Что касается девушки, то ее учили быть одновременно застенчивой и послушной. После свадьбы невеста жила с мужем в доме его отца или рядом с ним; там она трудилась в рабстве у своего товарища и его матери, пока обычный ход жизни и смерти не освобождал ее от этого рабства и не оставлял ее готовой навязать его женам своих сыновей.

Бедняки были моногамны, но Китай так жаждал энергичных детей, что тем мужчинам, которые могли себе это позволить, обычай разрешал брать наложниц или «второстепенных жен». Многоженство рассматривалось как евгеническое, поскольку те, кто мог нести расходы, в среднем становились более способными мужчинами в своих общинах. Если первая жена оставалась бездетной, она в большинстве случаев убеждала мужа взять еще одну пару и часто усыновляла ребенка наложницы как своего собственного. Было много случаев, когда жены, желая удержать своих мужей дома, предлагали им жениться на куртизанках, которым они уделяли свое внимание и средства, и приводить их домой в качестве второстепенных жен.109 Супруга императора Чуань-цзы была очень восхвалена в китайской традиции, потому что, как сообщается, она сказала: «Я никогда не переставала посылать людей во все соседние города в поисках красивых женщин, чтобы представить их в качестве наложниц своему господину».11 °Cемьи соперничали друг с другом в поисках чести предоставить дочь для королевского гарема. Для охраны гарема и выполнения других обязанностей при дворе императору полагалось три тысячи евнухов. Большинство из них были изуродованы родителями до восьми лет, чтобы обеспечить себе пропитание.111

В этом раю мужчины второстепенные жены были практически рабынями, а главная жена — всего лишь главой репродуктивного учреждения. Ее престиж почти полностью зависел от количества и пола ее детей. Воспитанная в духе принятия мужа как повелителя, она могла обрести скромное счастье, спокойно погрузившись в ожидаемую от нее рутину; и так адаптивна человеческая душа, что жена и муж в этих заранее оговоренных союзах, похоже, жили в мире, не более жестоком, чем тот, что следует за счастливым концом западной романтической любви. Женщина могла развестись практически по любой причине, от бесплодия до болтливости;112 Сама она никогда не могла развестись с мужем, но могла покинуть его и вернуться к родителям — хотя к этому прибегали крайне редко. Разводы в любом случае случались нечасто; отчасти потому, что участь разведенной женщины была слишком неприятна, чтобы о ней думать, отчасти потому, что китайцы были натурфилософами и воспринимали страдания как порядок дня.

Очень вероятно, что в доконфуцианские времена семья была сосредоточена вокруг матери как источника своего существования и власти. В самый ранний период, как мы видели, люди «знали своих матерей, но не своих отцов»; иероглиф, обозначающий мужскую фамилию, все еще образован от радикала, обозначающего «женщина».113 Слово «жена» означало «равная», и жена сохраняла свое собственное имя после замужества. Уже в третьем веке нашей эры женщины занимали высокие административные и исполнительные должности в Китае, вплоть до управления государством;114 Вдовствующая императрица» просто следовала по стопам той императрицы Лу, которая так сурово правила Китаем с 195 по 180 год до н. э. Лу, «жесткая и непреклонная», убивала и травила своих соперников и врагов со всем пылом мединца; она выбирала и свергала царей, а любимой наложнице своего мужа отрезала уши и глаза и бросила в сортир.115 Хотя при маньчжурах грамотным был едва ли один из десяти тысяч китайцев,116 в древние времена образование было принято среди женщин высших классов; многие из них писали стихи, а Пань Чао, одаренная сестра историка П'ан Ку (ок. 100 г. н. э.), закончила его историю после его смерти и получила высокое признание императора.117

Вероятно, установление феодальной системы в Китае снизило политический и экономический статус женщины и принесло с собой особенно строгую форму патриархальной семьи. Обычно все потомки мужского пола, а также их жены и дети жили со старшим мужчиной; и хотя семья владела общей землей, она признавала полную власть патриарха как над семьей, так и над ее имуществом. Ко времени Конфуция власть отца была почти абсолютной: он мог продать жену или детей в рабство, хотя делал это только в случае крайней необходимости; при желании он мог предать своих детей смерти, не имея иных ограничений, кроме общественного мнения.118 Он ел в одиночестве, не приглашая за стол ни жену, ни детей, за исключением редких случаев. После его смерти вдова должна была избегать повторного брака; раньше от нее требовалось совершить сутте в его честь, и такие случаи имели место в Китае вплоть до конца XIX века.119 Он был учтив с женой, как и со всеми, но между ним и женой и детьми сохранялась жесткая дистанция, почти кастовое разделение. Женщины жили в отдельных комнатах дома и редко смешивались с мужчинами; социальная жизнь была исключительно мужской, за исключением распутных женщин. Мужчина думал о своей жене как о матери своих детей; он почитал ее не за красоту или культуру, а за плодовитость, трудолюбие и послушание. В знаменитом трактате леди Пань Хо-пан, представительница того же аристократического сословия, с назидательным смирением писала о должном положении женщин:

Мы занимаем последнее место в человеческом роде, мы — слабая часть человечества; самые низменные функции являются и должны быть нашим уделом. В «Книге о законах полов» справедливо и по праву используются такие слова: «Если женщина имеет мужа по сердцу своему, то это на всю жизнь; если женщина имеет мужа против сердца своего, то это тоже на всю жизнь».120

И Фу Сюань запел:

Как печально быть женщиной!

Ничто на земле не обходится так дешево.

Мальчики стоят, прислонившись к двери.

Как боги, упавшие с небес.

Их сердца храбры в четырех океанах,

Ветер и пыль тысячи миль.

Никто не радуется, когда рождается девочка:

Для нее семья не делает никаких покупок.

Когда она вырастает, то прячется в своей комнате,

Боится посмотреть мужчине в лицо.

Никто не плачет, когда она покидает свой дом.

Внезапно, как облака, когда дождь прекращается.

Она склоняет голову и принимает серьезное выражение лица,

Ее зубы прижаты к красным губам:

Она кланяется и преклоняет колени бесчисленное количество раз.121

Возможно, такие цитаты несправедливы по отношению к китайскому дому. В нем царило подчинение, часто случались ссоры между мужчиной и женщиной, а также между детьми; но в нем также было много доброты и привязанности, много взаимопомощи и постоянного сотрудничества в напряженном функционировании естественного дома. Хотя в экономическом плане женщина занимала подчиненное положение, она пользовалась правом языка и могла в лучшем оксидантском стиле отругать своего мужчину до испуга или бегства. Патриархальная семья не могла быть демократической, тем более эгалитарной, потому что государство оставляло за семьей задачу поддержания социального порядка; дом был одновременно яслями, школой, мастерской и правительством. Ослабление семейной дисциплины в Америке стало возможным только благодаря экономической неважности городского дома и присвоению семейных функций школой, фабрикой и государством.

Тип характера, сформированный этими внутренними институтами, заслужил самые высокие оценки многих путешественников. Если не принимать во внимание многочисленные исключения, которые ослабляют любое социальное обобщение, средний китаец являл собой образец сыновнего послушания и преданности, здорового уважения и заботы о стариках.* Он терпеливо принимал формирующие характер наставления Ли-чи, или Книги церемоний, легко нес тяжелое бремя этикета, регулировал каждый этап своей жизни правилами бесстрастной вежливости и приобретал под их влиянием легкость и совершенство манер, уравновешенность и достоинство осанки, неведомые его западным сверстникам — так, что разносчик навоза по улицам мог показать лучшее воспитание и большее самоуважение, чем торговец-иностранец, продающий ему опиум. Китаец научился искусству компромисса и милостиво «сохранил лицо» своего злейшего врага. Он был иногда жесток в речи и всегда болтлив, часто нечист и не всегда трезв, склонен к азартным играм и обжорству,* мелкому казнокрадству и учтивому лживому обману;124 он слишком откровенно поклонялся богу богатства,125 и жаждал золота, как карикатурный американец; иногда он был способен на жестокость и грубость, а накапливающиеся несправедливости порой провоцировали его на массовые грабежи и резню. Но почти во всех случаях он был миролюбив и добродушен, готов прийти на помощь ближнему, презирал преступников и воинов, был бережлив и трудолюбив, нетороплив, но неуклонно выполнял свою работу, прост и непритязателен в образе жизни, сравнительно честен в торговле и финансах. Он был молчалив и терпелив под ударами невзгод, с мудрым смирением принимая и добрую, и злую судьбу; он переносил тяжелые утраты и муки с фаталистическим самообладанием и мало сочувствовал тем, кто переживал их вслух; он долго и преданно оплакивал ушедших родственников и (когда все его компромиссы не помогли избежать этого) с философским спокойствием встретил свою собственную смерть. Он был столь же чувствителен к красоте, сколь нечувствителен к боли; он украшал свои города красочным декором, а свою жизнь — самым зрелым искусством.

Если мы хотим понять эту цивилизацию, мы должны на мгновение забыть о горьком хаосе и беспомощности, в которые она была ввергнута собственной внутренней слабостью и контактом с превосходящими орудиями и машинами Запада; мы должны увидеть ее в любой из ее многочисленных апогеев — при князьях Чжоу, или Мин Хуане, или Хуэй Цуне, или К'анг Си. Ведь в те спокойные и любящие красоту дни китайцы, без сомнения, представляли собой высочайшую цивилизацию и самую зрелую культуру, которой еще не достигла Азия, а может быть, и любой другой континент.

VI. ПРАВИТЕЛЬСТВО, ВОСПЕТОЕ ВОЛЬТЕРОМ126

Погружение личности в самоуправление — деревня и провинция — слабость закона — суровость наказания — император — цензор — административные советы — образование для государственных должностей — назначение по образованию — экзаменационная система — ее недостатки — ее достоинства

Самым впечатляющим аспектом этой цивилизации была ее система правления. Если идеальное государство — это сочетание демократии и аристократии, то у китайцев оно существует уже более тысячи лет; если лучшее правительство — это то, которое управляет меньше всего, то у китайцев оно было лучшим. Никогда еще правительство не управляло таким большим количеством людей, не управляло ими так мало и так долго.

Не то чтобы индивидуализм или свобода личности процветали в Китае; напротив, понятие индивидуума было слабым и терялось в группах, к которым он принадлежал. Прежде всего, он был членом семьи и преходящей единицей в потоке жизни между своими предками и потомками; по закону и обычаю он отвечал за поступки других членов своей семьи, а они отвечали за его. Обычно он принадлежал к какому-нибудь тайному обществу, а в городе — к гильдии; это ограничивало его права поступать по своему усмотрению. Паутина древних обычаев связывала его, а мощное общественное мнение угрожало ему остракизмом, если он серьезно нарушал мораль или традиции группы. Именно сила этих народных организаций, естественно возникших из потребностей и добровольного сотрудничества народа, позволила Китаю сохранить порядок и стабильность, несмотря на слабость закона и государства.

Но в рамках этих стихийно сложившихся институтов самоуправления китайцы оставались политически и экономически свободными. Огромные расстояния, отделявшие один город от другого, а все они — от императорской столицы, разделительное влияние гор, пустынь и непроходимых или непересекаемых рек, отсутствие транспорта и быстрой связи, сложность содержания достаточно большой армии для навязывания центральной воли четыремстам миллионам человек вынуждали государство оставлять за каждым районом почти полную автономию.

Единицей местного управления была деревня, которой свободно управляли главы семей под руководством «старосты», назначаемого правительством; группа деревень, собранных вокруг города, составляла хиен, или уезд, которых в Китае было около тринадцати сотен; два или более хиенов, управляемых вместе из города, составляли фу; два или более фу составляли тао, или округ; два или более тао составляли шэн, или провинцию; а восемнадцать провинций, под властью маньчжуров, составляли империю. Государство назначало магистрата, который выполнял функции администратора, сборщика налогов и судьи в каждом хиене; главного чиновника для каждого фу и каждого тао; судью, казначея, губернатора, а иногда и вице-короля для каждой провинции.127 Но эти чиновники обычно довольствовались сбором налогов и «поборов», судили те дела, которые не удавалось решить добровольным арбитражем, а в остальных случаях оставляли поддержание порядка на усмотрение обычаев, семьи, клана и гильдии. Каждая провинция была полунезависимым государством, свободным от императорского вмешательства или центрального законодательства до тех пор, пока она платила налоги и поддерживала мир. Отсутствие средств связи делало центральное правительство скорее идеей, чем реальностью. Патриотические чувства людей были направлены на свои округа и провинции и редко распространялись на империю в целом.

В этой свободной структуре закон был слаб, непопулярен и разнообразен. Люди предпочитали руководствоваться обычаями и решать свои споры путем внесудебных компромиссов. Свое отношение к судебным тяжбам они выражали такими меткими пословицами, как «Судись с блохой, а поймай укус» или «Выиграй иск, потеряй деньги». Во многих городах с населением в несколько тысяч человек годами не было ни одного дела, поступившего в суд.128 Законы были кодифицированы при императорах Т'анг, но они почти полностью касались преступлений, и в них не было попытки сформулировать гражданский кодекс. Судебные процессы были простыми, поскольку ни одному адвокату не разрешалось аргументировать дело в суде, хотя лицензированные нотариусы могли иногда подготовить и зачитать магистрату заявление от имени клиента.129 Присяжных не было, а закон практически не защищал от внезапного захвата и тайного удержания человека государственными служащими. У подозреваемых снимали отпечатки пальцев,130 а признания иногда добивались пытками, чуть более физическими, чем те, которые сегодня используются для подобных целей в самых просвещенных городах. Наказания были суровыми, но вряд ли такими варварскими, как в большинстве других стран Азии; они начинались с отрезания волос и переходили в порку, изгнание или смерть; если преступник обладал исключительными заслугами или рангом, ему могли позволить покончить с собой.131 Приговоры смягчались очень щедро, а смертная казнь в обычное время могла быть назначена только императором. Теоретически, как и у нас, все люди были равны перед законом. Эти законы никогда не могли предотвратить разбой на дорогах или коррупцию в чиновничьих и судебных органах, но они скромно сотрудничали с обычаями и семьей, обеспечивая Китаю такой уровень социального порядка и личной безопасности, с которым не сравнится ни одна другая страна до нашего века.132

Над этими кишащими миллионами людей возвышался император. Теоретически он правил по божественному праву; он был «Сыном Неба» и представлял на земле Высшее Существо.* В силу своей божественной силы он управлял временами года и приказывал людям согласовывать свою жизнь с божественным порядком Вселенной. Его указы были законами, а его решения — последней инстанцией; он управлял государством и был главой его религии; он назначал всех чиновников, рассматривал высших претендентов на должность и выбирал своего преемника на троне. На самом деле его полномочия были разумно ограничены обычаями и законом. От него ожидали, что он будет править, не нарушая предписаний, дошедших до нас из священного прошлого; в любой момент его мог обличить странный сановник, известный как Цензор; он был фактически заключен в тюрьму, окруженный кольцом советников и уполномоченных, чьи советы ему обычно было целесообразно принимать; а если он правил очень несправедливо или плохо, то, по общему обычаю и согласию, терял «мандат Небес» и мог быть насильственно смещен без ущерба для религии или морали.

Цензор возглавлял совет, в функции которого входила проверка всех чиновников при исполнении ими своих обязанностей, и император не был освобожден от этого надзора. Несколько раз в ходе истории цензор упрекал самого императора. Например, цензор Сун почтительно посоветовал императору Чиа Чингу (1796–1821 гг. н. э.) быть умеренным в его пристрастии к актерам и крепким напиткам. Чиа Чинг вызвал Сунга к себе и гневно спросил его, какое наказание полагается столь дерзкому чиновнику. Сунг ответил: «Смерть через расчленение». На просьбу выбрать более мягкое наказание он ответил: «Пусть меня обезглавят». Приказав выбрать более мягкое наказание, он посоветовал задушить его. Император, впечатленный его мужеством и обеспокоенный его уступчивостью, назначил его губернатором провинции Или.134

Имперское правительство превратилось в сложнейшую административную машину. Ближе всего к трону находился Большой совет, состоящий из четырех «великих министров», обычно возглавляемых принцем королевской крови; по обычаю он собирался ежедневно, рано утром, чтобы определить политику государства. Выше по рангу, но ниже по влиянию была другая группа советников, называемая «Внутренним кабинетом». Административной работой руководили «Шесть коллегий»: гражданской, доходов, церемоний, войны, наказаний и работ. Существовал Колониальный кабинет для управления такими отдаленными территориями, как Монголия, Синкианг и Тибет; но не было никакого Министерства иностранных дел: Китай не признавал другие страны равными себе и не предусматривал никаких условий для взаимодействия с ними, кроме договоренностей о приеме посольств, приносящих дань.

Слабость правительства заключалась в ограниченных доходах, неадекватной обороне и отказе от любых поучительных контактов с внешним миром. Оно облагало налогами землю, монополизировало продажу соли и препятствовало развитию торговли, взимая после 1852 года пошлину за транзит товаров по основным маршрутам страны; но бедность народа, трудности сбора и нечестность сборщиков удерживали национальный доход на слишком низком уровне, чтобы финансировать военно-морские силы, которые могли бы спасти Китай от вторжения и позорного поражения.* Возможно, основной недостаток заключался в персонале правительства; способности и честность чиновников ухудшались на протяжении всего девятнадцатого века и оставили нацию, по сути, без лидера, когда половина богатства и власти мира объединилась в нападении на ее независимость, ее ресурсы и ее институты.

Тем не менее эти чиновники были выбраны с помощью самого уникального и, в целом, самого достойного восхищения метода отбора государственных служащих, который когда-либо был разработан. Этот метод заинтересовал бы Платона; и, несмотря на неудачу и отказ от него, сегодня он по-прежнему вызывает симпатию философа к Китаю. Теоретически этот план обеспечивал идеальное примирение аристократии и демократии: все люди должны были иметь равные возможности сделать себя пригодными для должности, но должность должна была быть открыта только для тех, кто сделал себя пригодным. На практике этот метод давал хорошие результаты в течение тысячи лет.

Она началась в деревенских школах — простых частных учреждениях, часто не более чем в комнате в коттедже, где отдельный учитель из своего скудного вознаграждения давал начальное образование сыновьям зажиточных людей; более бедная половина населения оставалась неграмотной.137 Эти школы не финансировались государством и не находились в ведении духовенства; образование, как и брак, оставалось в Китае независимым от религии, за исключением тех случаев, когда конфуцианство было его вероучением. В этих скромных школьных домах часы были длинными, а дисциплина — суровой: дети являлись к учителю на рассвете, занимались с ним до десяти, завтракали, продолжали занятия до пяти, а затем были свободны на весь день. Каникулы были немногочисленными и короткими: летом после полудня уроков не было, а чтобы компенсировать этот досуг работой в поле, зимой по вечерам проводились школьные занятия. Главными инструментами обучения были труды Конфуция, поэзия Т'анга и плеть из цепкого бамбука. Методом обучения была память: день за днем юные ученики заучивали наизусть и обсуждали с учителем философию мастера К'унга, пока почти каждое слово не западало им в память, а кое-что и в сердце; в Китае надеялись, что таким безрадостным и беспощадным способом даже из крестьянского паренька можно сделать философа и джентльмена. Выпускник получал мало информации и много понимания, фактически невежественный и умственно зрелый.*

Именно на основе этого образования Китай установил — сначала в предварительном порядке при династии Хань, а затем окончательно при династии Тан — свою систему экзаменов на государственные должности. Китай считает злом для народа, что его правители должны учиться править, управляя; насколько это возможно, они должны учиться править, прежде чем управлять. Зло для народа, что он не должен иметь доступа к должности, и что правительство должно быть привилегией немногих наследников; но благо для народа, что должность должна быть ограничена теми, кто был подготовлен к ней способностями и обучением. Предоставить всем людям демократическим путем равные возможности для такого обучения и ограничить должность аристократическим путем теми, кто проявил себя наилучшим образом, — вот решение, которое Китай предложил для древней и неразрешимой проблемы управления.

Поэтому в каждом округе периодически устраивались публичные экзамены, к которым допускались все мужчины любого возраста. На экзамене проверялись память и понимание трудов Конфуция, знание китайской поэзии и истории, а также способность грамотно писать по вопросам моральной и политической жизни. Те, кто не справился, могли учиться дальше и попробовать снова; те, кто преуспел, получали степень Hsiu ts'ai, дающую право на членство в литературном классе и возможное назначение на мелкие местные должности; но важнее всего то, что они получали право — либо сразу, либо после дальнейшей подготовки — на трехгодичные провинциальные экзамены, которые предлагали аналогичные, но более сложные испытания. Те, кто потерпел неудачу здесь, могли попробовать еще раз, и многие так и делали, так что некоторые сдавали эти экзамены после восьмидесяти лет жизни и учебы, и не мало людей умерло в разгар экзаменов. Те, кто преуспел, получали право на назначение на незначительные должности в национальной службе; и в то же время они допускались к заключительному и особенно суровому экзамену в Пекине. В Экзаменационном зале было десять тысяч камер, в которых участники, заключенные в клетку, жили с собственной едой и постельными принадлежностями в течение трех отдельных дней, пока писали сочинения или тезисы на темы, объявленные им после заключения в тюрьму. Камеры были неотапливаемыми, неудобными, плохо освещенными и антисанитарными; важен был только настрой! Типичными испытаниями были сочинение стихотворения на тему: «Шум весел, зелень холмов и воды», а также написание эссе по этому отрывку из конфуцианской классики: «Цан Цзе сказал: «Обладать способностями и спрашивать тех, у кого их нет; знать много и спрашивать тех, кто знает мало; обладать и казаться не обладающим; быть полным и казаться пустым». Ни в одном из тестов не было ни слова о науке, бизнесе или промышленности; целью было выявить не знания, а суждения и характер. Те, кто выдержал испытания, наконец-то получили право занимать высшие должности в штате.

С течением времени недостатки плана становились все больше. Хотя нечестность при сдаче или оценке экзаменов иногда каралась смертью, нечестность находила выход. В XIX веке покупка назначений стала частым и вопиющим явлением;138 Например, один офицер низшего ранга продал двадцать тысяч поддельных дипломов, прежде чем его разоблачили.139 Форма пробного сочинения стала делом обычая, и студенты готовились к нему механически. Учебный план имел тенденцию к формализации культуры и препятствовал прогрессу мысли, поскольку идеи, циркулировавшие в нем, были стандартизированы в течение сотен лет. Выпускники становились чиновничьей и интеллектуальной бюрократией, по природе своей высокомерной и эгоистичной, временами деспотичной и часто коррумпированной, но не поддающейся общественному контролю, за исключением отчаянных мер бойкота или забастовки. Одним словом, система имела все недостатки, которые можно было ожидать от любой правительственной структуры, созданной и управляемой людьми. Недостатки системы принадлежали людям, а не системе; и ни у кого другого их не было меньше.*

Достоинств у этой системы было предостаточно. Здесь не было манипуляций с кандидатурами, вульгарных кампаний с искажениями и лицемерием, притворных сражений партий-близнецов, шумных и коррумпированных выборов, восхождения к власти благодаря меркантильной популярности. Это была демократия в лучшем смысле этого слова, как равенство возможностей для всех в борьбе за лидерство и место; и это была аристократия в ее лучшей форме, как правительство, состоящее из самых способных людей, демократически отобранных из каждого ранга в каждом поколении. Благодаря этой системе национальный ум и амбиции были обращены в сторону учебы, а национальными героями и образцами были люди культуры, а не мастера богатства.* Достойно восхищения, что общество должно было провести эксперимент, чтобы социально и политически управлять людьми, обученными философии и гуманитарным наукам. Это был акт высокой трагедии, когда эта система и вся цивилизация, которая являлась ее руководящей частью, были разрушены и уничтожены неумолимыми силами эволюции и истории.

ГЛАВА XXVII. Революция и обновление

I. БЕЛАЯ ОПАСНОСТЬ

Конфликт Азии и Европы — португальцы — испанцы — голландцы — англичане — торговля опиумом — Опиумные войны — восстание Тхайпхина — война с Японией — попытка расчленить Китай — «Открытая дверь» — вдовствующая императрица — реформы Куанг Хсу — отстранение от власти — «боксеры» — возмещение ущерба

Эти силы приняли форму промышленной революции. Европа, оживленная и омоложенная открытием механической силы и ее применением в постоянно умножающихся машинах, оказалась способной производить товары дешевле, чем любая нация или континент, которые все еще полагались на ремесла; она не могла предложить все эти машинные продукты своему населению, поскольку платила своим рабочим несколько меньше, чем полная стоимость их труда; она была вынуждена искать внешние рынки для излишков, и империалистическая необходимость побудила ее завоевать мир. Под давлением изобретений и обстоятельств девятнадцатый век превратился в мировую драму конфликта между старыми, зрелыми и усталыми цивилизациями ремесленной Азии и молодыми, юными и бодрыми цивилизациями индустриальной Европы.

Торговая революция времен Колумба расчистила маршруты и подготовила почву для промышленной революции. Первооткрыватели заново открывали старые земли, открывали новые порты и приносили в древние культуры новые продукты и идеи Запада. В начале XVI века авантюрные португальцы, обосновавшись в Индии, захватили Малакку, обогнули Малайский полуостров и прибыли со своими живописными кораблями и грозными пушками в Кантон (1517 год). «Коварные и беззаконные, рассматривающие все восточные народы как законную добычу, они были мало чем лучше… пиратов»;1 И туземцы обращались с ними именно так. Их представителей сажали в тюрьму, их требования о свободной торговле отклонялись, а их поселения периодически подвергались массовым чисткам со стороны напуганных и разъяренных китайцев. Но в обмен на помощь в борьбе с другими пиратами португальцы были вознаграждены в 1557 году, получив от Пекина полную свободу поселиться в Макао и управлять им как своим собственным. Там они построили огромные опиумные фабрики, на которых работали мужчины, женщины и дети; одна только фабрика приносила португальскому провинциальному правительству доход в размере 1 560 000 долларов в год.2

Затем пришли испанцы, завоевали Филиппины (1571) и обосновались на китайском острове Формоза; потом голландцы; затем, в 1637 году, пять английских кораблей отправились вверх по реке в Кантон, заставили замолчать противостоявшие им батареи и избавились от своего груза.3 Португальцы научили китайцев курить и покупать табак, а в начале XVIII века начали ввозить в Китай опиум из Индии. Китайское правительство запретило его употребление, но привычка стала настолько распространенной, что ежегодное потребление наркотика в Китае привело к тому, что к 1795 году его импорт достиг 4 000 сундуков.* Правительство запретило ввоз наркотика в том же году и повторило запрет в 1800 году, обращаясь как к импортерам, так и к населению с призывом не ослаблять национальную жизнеспособность этим мощным опиатом. Несмотря на эти запреты, торговля шла полным ходом; китайцы так же охотно покупали, как европейцы продавали, а местные чиновники с благодарностью брали взятки, связанные с торговлей.

В 1838 году правительство Пекина приказало строго соблюдать эдикт о запрете на ввоз опиума, и энергичный чиновник Линь Цзесю приказал иностранным импортерам в Кантоне сдать те количества, которые они имели в своих складах. Когда они отказались, он окружил иностранные кварталы, заставил их передать ему 20 000 сундуков с наркотиком и, устроив своего рода Кантонскую опиумную партию, полностью уничтожил их содержимое. Британцы отступили в Гонконг, и началась Первая «опиумная война». Они заявили, что это не опиумная война; что их гнев вызван скорее наглой гордостью, с которой китайское правительство принимало — или отказывалось принимать — их представителей, а также препятствиями в виде сурового налогообложения и коррумпированных судов, которые китайские законы и обычаи воздвигали против упорядоченной импортной торговли. Они подвергли бомбардировке те города Китая, до которых смогли добраться с побережья, и принудили к миру, захватив в Чинкиане контроль над Большим каналом. Нанкинский договор исключил всякое упоминание об опиуме, уступил британцам остров Гонконг, заставил китайцев снизить тарифы до пяти процентов, открыл пять «договорных портов» (Кантон, Амой, Фучоу, Нинпо и Шанхай) для иностранной торговли, взимал с Китая репарации для покрытия расходов на войну и уничтоженный опиум и оговаривал, что британские граждане в Китае, если их обвиняют в нарушении законов, должны быть судимы и осуждены только британскими судами.5 Другие страны, включая Соединенные Штаты и Францию, просили и добились применения этих «экстерриториальных прав» к своим торговцам и гражданам в Китае.

Эта война стала началом распада древнего режима. Правительство потеряло «лицо» в отношениях с европейцами; оно сначала презирало, потом бросало вызов, потом уступало; и никакие любезные фразы не могли скрыть эти факты от образованных туземцев или злорадствующих иностранцев. Авторитет правительства сразу же ослабевал везде, куда проникала весть о его поражении, и силы, которые могли бы сохранять спокойствие, теперь открыто восставали против Пекина. В 1843 году энтузиаст по имени Хунг Сюй-чжуань, после краткого знакомства с протестантизмом и некоторых видений, пришел к выводу, что он избран Богом, чтобы избавить Китай от идолопоклонства и обратить его в христианство. Начав с этой скромной цели, Хунг в конце концов возглавил движение за свержение маньчжуров и основание новой династии — Т'ай П'инг, или Великий мир. Его последователи, движимые отчасти религиозным фанатизмом, отчасти желанием реформировать Китай по западному образцу, доблестно сражались, разбивали идолов, резали китайцев, разрушили множество старых библиотек и академий, а также фарфоровый завод в Чинг-тэ-чэн, захватили Нанкин, удерживали его в течение двенадцати лет (1853-65), шли на Пекин, пока их лидер погрязал в роскоши и безопасности позади них, впали в беспорядок из-за некомпетентности генералов, были разбиты и снова погрузились в беспорядочный океан китайского человеколюбия.6

В разгар этого опасного восстания Т'ай-п'инга правительство было вынуждено защищаться от Европы во Второй «опиумной войне» (1856-60). Великобритания, которую в той или иной степени поддержали Франция и США, потребовала легализации опиумной торговли (которая продолжалась, несмотря на запреты, в период между войнами), доступа в большее количество городов и почетного допуска западных посланников ко двору в Пекине. Когда китайцы отказались, французы и англичане захватили Кантон, отправили вице-короля в кандалах в Индию, взяли форты в Тяньцине, двинулись на столицу и разрушили Летний дворец в отместку за пытки и казни союзных эмиссаров в Пекине. Победители навязали побежденным договор, который открыл десять новых портов и реку Янцзы для иностранной торговли, обеспечил прием европейских и американских министров и послов на равных с Китаем условиях, гарантировал терпимость к миссионерам и торговцам во всех частях страны, выводил миссионеров из-под юрисдикции китайских чиновников, освобождал западных граждан от действия китайских законов, уступал Великобритании полосу материка напротив Гонконга, легализовывал ввоз опиума и взимал с Китая компенсацию за обучение окцидентальным способам.

Воодушевленные легкими победами, европейские нации стали отхватывать себе один кусок Китая за другим. Россия захватила территорию к северу от Амура и к востоку от реки Уссури (1860); французы отомстили за смерть миссионера, присвоив Индо-Китай (1885); Япония набросилась на своего соседа и цивилизатора во внезапной войне (1894), разгромила ее за год, захватила Формозу, освободила Корею от Китая для последующего (1910) поглощения Японией и взыскала с Китая репарации в размере 170 000 000 долларов за причинение стольких неприятностей7 При условии, что Китай выплатит Японии дополнительную репарацию, Россия не позволила Японии захватить Ляотунский полуостров, который три года спустя Россия захватила и укрепила как свой собственный. Убийство китайцами двух миссионеров позволило Германии захватить Шантунский полуостров (1898). Территория некогда могущественного государства была поделена на «сферы влияния», в которых та или иная европейская держава получала особые привилегии для добычи полезных ископаемых и торговли. Встревоженная перспективой фактического раздела, Япония, предвидя свою собственную потребность в Китае в будущем, объединилась с Америкой в требовании «открытой двери»: то есть, хотя определенные «сферы интересов» могут быть признаны, всем нациям должно быть позволено торговать в Китае на равных условиях — тарифы и транспортные сборы должны быть одинаковыми для всех. Чтобы поставить себя в надлежащее положение для ведения переговоров по этим вопросам, Соединенные Штаты захватили Филиппины (1898) и этим актом объявили о своем намерении участвовать в борьбе за китайскую торговлю.

Тем временем в Пекине за дворцовыми стенами разыгрывался другой, одновременный акт драмы. Когда союзники с триумфом вошли в столицу по окончании Второй опиумной войны (1860), молодой император Сянь Фэн бежал в Джехоль; там, год спустя, он умер, оставив трон своему пятилетнему сыну. Вторая жена, которая была матерью этого мальчика, взяла бразды правления империей в свои руки, и как Tz'u Hsi- известная всему миру как «Вдовствующая императрица»*-управляла Китаем безжалостно, цинично и хорошо на протяжении целого поколения. В молодости она правила красотой, теперь — умом и волей. Когда сын по счастливой случайности умер, достигнув совершеннолетия (1875), императрица, не обращая внимания на прецеденты и возражения, посадила на трон другого несовершеннолетнего — Куанг Хсу, и продолжила править. В течение целого поколения с помощью таких умных государственных деятелей, как Ли Хун-чжан, смелая императрица поддерживала мир в Китае и завоевала определенное уважение со стороны хищных держав. Но внезапное вторжение Японии в Китай и быстрая серия повторных грабежей со стороны Европы после победы японцев вызвали в столице сильное движение в пользу подражания Японии Западу, то есть за организацию большой армии, строительство железных дорог и фабрик, стремление приобрести промышленные богатства, с помощью которых Япония и Европа финансировали свои победы. Императрица и ее советники всеми силами противились этой тенденции, но она втайне завоевала расположение Куанг Хсу, которому теперь было позволено взойти на трон в качестве императора в своем собственном праве. Внезапно Куанг, не посоветовавшись со «Старым Буддой» (так при дворе называли императрицу), издал для китайского народа (1898) ряд удивительных указов, которые, если бы их приняли и привели в исполнение, продвинули бы Китай энергично и в то же время мирно по пути вестернизации и, возможно, предотвратили бы падение династии и погружение нации в хаос и несчастье. Молодой император приказал создать новую систему школ, в которых должны были преподаваться не только старые конфуцианские классики, но и научная культура Запада; перевести на китайский язык все важные произведения западной науки, литературы и техники; поощрять строительство железных дорог; провести реформу армии и флота с целью, по его словам, «преодолеть кризис», «когда мы со всех сторон окружены могущественными соседями, которые хитростью добиваются от нас выгоды и пытаются объединиться, чтобы одолеть нас».8 Вдовствующая императрица, потрясенная, как ей казалось, поспешным радикализмом этих указов, заточила Куанг Хсу в одном из императорских дворцов, отменила его указы и снова стала управлять Китаем.

Теперь началась реакция против всех западных идей, и тонко чувствующая вдовствующая императрица дружелюбно направила ее на свои цели. Организация, известная как И Хо Чжуань — буквально «Кулаки праведной гармонии», исторически «Боксеры» — была создана некоторыми мятежниками, которые хотели свергнуть императрицу и ее династию. Она убедила лидеров движения направить ярость против вторгшихся иностранцев, а не против себя. Боксеры приняли миссию, призвали к изгнанию всех иностранцев из Китая и, пылая патриотической добродетелью, начали убивать христиан без разбора во многих частях страны (1900). Солдаты союзников снова пошли на Пекин, на этот раз для защиты своих подданных, которые в ужасе прятались в тесных помещениях иностранных легаций. Императрица и ее двор бежали в Сяньфу, а войска Англии, Франции, России, Германии, Японии и США разграбили город, убили множество китайцев в отместку, разграбили или уничтожили ценное имущество.* Союзники наложили на разбитого Левиафана репарации в размере 330 000 000 долларов, которые должны были быть получены за счет европейского контроля над китайской импортной таможней и соляной монополией. Значительная часть этой компенсации была позже возвращена Китаю Соединенными Штатами, Великобританией, Россией и Японией, обычно с условием, что возвращенные суммы будут потрачены на обучение студентов из Китая в университетах страны, выплачивающей компенсацию. Это был жест великодушия, который оказался более эффективным в уничтожении старого Китая, чем почти любой другой фактор в этом историческом и трагическом конфликте Востока и Запада.

II. ГИБЕЛЬ ЦИВИЛИЗАЦИИ

Студенты «Индемнити» — их вестернизация — их дезинтегрирующий эффект в Китае — роль миссионера — Сунь Ятсен, христианин — его юношеские приключения — его встреча с Ли Хун-чаном — его планы революции — их успех — Юань Ши-к'ай — смерть Сунь Ятсена — хаос и грабежи — коммунизм — «Север умиротворен» — Чан Кай-ши — Япония в Маньчжурии — в Шанхае

Эти «студенты возмещения ущерба» и тысячи других покинули Китай, чтобы изучить цивилизацию его завоевателей. Многие отправились в Англию, еще больше в Германию, еще больше в Америку, еще больше в Японию; каждый год сотни из них заканчивали университеты одной только Америки. Они приезжали в раннем и впечатлительном возрасте, еще не созрев до понимания глубины и ценностей собственной национальной культуры. Они с благодарностью и восхищением впитывали новое образование, которое им давали наука, методы, история и идеи Запада; они были поражены комфортом и энергичной жизнью, которую они видели вокруг себя, свободой западного человека и бесправием народа. Они изучали западную философию, теряли веру в религию своих отцов и занимали положение респектабельных радикалов, поощряемых своими воспитателями и новым окружением в их бунте против всех элементов цивилизации их родной страны. Год за годом тысячи таких деградировавших молодых людей возвращались в Китай, возмущаясь медленным темпом и материальной отсталостью своей страны, и сеяли в каждом городе семена поиска и бунта.

Им помогала бесконечная цепь обстоятельств. На протяжении двух поколений купцы и миссионеры, завоевавшие Китай с Запада, вольно или невольно выступали в роли центров иностранной инфекции; они жили в таком стиле, с такими удобствами и комфортом, что молодые китайцы стремились перенять столь многообещающую цивилизацию; Они подорвали, в активном меньшинстве, религиозную веру, которая поддерживала старый моральный кодекс; они настраивали одно поколение против другого, выступая за отказ от поклонения предкам; и хотя они проповедовали кроткого и смиренного Иисуса, в чрезвычайных ситуациях их защищали пушки, размеры и эффективность которых преподали Востоку доминирующий урок Европы. Христианство, которое изначально было восстанием угнетенных, в этих китайских новообращенных вновь стало ферментом революции.

Среди новообращенных был лидер революции. В 1866 году у крестьянина-арендатора близ Кантона родился проблемный мальчик, которого мир, не скрывая сарказма, окрестил Сунь Ят-сеном — то есть Сунь, Фея Спокойствия.1 °Cунь стал настолько христианином, что испортил изображения богов в храме своей родной деревни. Старший брат, переселившийся на Гавайи, привез мальчика в Гонолулу и отдал его в школу, которую возглавлял англиканский епископ и в которой давали вполне окцидентальное образование.11 Вернувшись в Китай, Сунь поступил в Британский медицинский колледж и стал его первым китайским выпускником. Во многом благодаря этой учебе он потерял всякую религиозную веру;12 В то же время унижения, которым он подвергал себя и своих товарищей-китайцев на контролируемых иностранцами таможнях и в иностранных кварталах договорных портов, обратили его мысли к революции. Неспособность коррумпированного и реакционного правительства предотвратить поражение великого Китая от маленькой Японии или коммерческий раздел страны европейскими державами наполнила его унижением и негодованием и заставила почувствовать, что первым шагом в освобождении Китая должно стать свержение маньчжурской династии.

Его первый шаг был характерен для его уверенности в себе, идеализма и простоты. Он сел на пароход и за свой счет проехал шестнадцать сотен миль на север, чтобы изложить Ли Хун-чану, вице-регенту вдовствующей императрицы, свои планы по реформированию страны и восстановлению ее престижа. Отказавшись от слушаний, Сунь начал жизнь в приключениях и скитаниях в поисках средств для китайской революции. Он заручился поддержкой многих меркантильных гильдий и влиятельных тайных обществ, лидеры которых завидовали императорской аристократии и мечтали о правительстве, в котором новые промышленные и торговые классы играли бы роль, соразмерную их растущему богатству. Затем он отправился за границу, в Америку и Европу, собирая скромные суммы с миллиона прачек и тысячи китайских купцов. В Лондоне китайское легатство незаконно арестовало его и собиралось тайно отправить в Китай в кандалах как предателя своего правительства, когда миссионер, обучавший его в юности, вызвал британское правительство, чтобы спасти его. Еще пятнадцать лет он ездил из города в город по всему миру, собрав в общей сложности два с половиной миллиона долларов для революции; и, судя по всему, почти ничего из этих денег он не потратил на себя. Внезапно, в самый разгар его путешествий, ему пришло сообщение, что революционные силы завоевали юг, завоевывают север и выбрали его временным президентом Китайской республики. Через несколько недель он с триумфом приземлился в Гонконге, где двадцать лет назад его унизили британские чиновники порта.

Вдовствующая императрица умерла в 1908 году, устроив за день до этого смерть заключенного в тюрьму императора Куанг Хсу. Ее преемником стал племянник Куанга, П'у И, ныне император Маньчжоу-Го. В последние годы правления вдовствующей императрицы и в первые годы правления ее малолетнего наследника правительство провело множество реформ в направлении модернизации Китая: были построены железные дороги, в основном с иностранным капиталом и под иностранным управлением; отменены экзамены на государственные должности; создана новая система школ, созвано Национальное собрание на 1910 год и намечена девятилетняя программа постепенного установления конституционной монархии, кульминацией которой станет всеобщее избирательное право, шаг за шагом растущее вместе со всеобщим образованием. В декрете, объявившем эту программу, добавлялось: «Любая поспешность, проявленная при введении этих реформ, в конечном итоге обернется потерей труда».13 Но революцию не могло остановить это предсмертное покаяние больной династии. 12 февраля 1912 года молодой император, столкнувшись с восстанием со всех сторон и не найдя армии, готовой его защитить, отрекся от престола, а регент, принц Чжун, издал один из самых характерных указов в истории Китая:

Сегодня народ всей империи думает о республике. Воля Провидения ясна, и желания народа очевидны. Как могу я ради славы и чести одной семьи воспрепятствовать желанию миллионов? Поэтому я, вместе с императором, постановляю, что формой правления в Китае будет конституционная республика, чтобы удовлетворить желание всех в пределах империи и действовать в согласии с древними мудрецами, которые рассматривали трон как общественное наследие».14

Революционеры поступили с П'у И великодушно: подарили ему жизнь, удобный дворец, солидную ренту и наложницу. Маньчжуры пришли как львы, а ушли как ягнята.

За свое мирное рождение новая республика поплатилась бурной жизнью. Юань Ши-кай, дипломат старой школы, обладал армией, которая могла помешать революции. Он потребовал президентства в качестве цены за свою поддержку; и Сунь Ятсен, только начавший наслаждаться своим постом, уступил и ушел в роскошную частную жизнь. Юань, поощряемый сильными финансовыми группами, как отечественными, так и зарубежными, замышлял сделать себя императором и основать новую династию на том основании, что только таким образом можно будет остановить зарождающийся распад Китая. Сунь Ятсен заклеймил его как предателя и призвал своих последователей возобновить революцию; но прежде чем дело дошло до сражения, Юань заболел и умер.

С тех пор Китай не знал ни порядка, ни единства. Сунь Ятсен оказался слишком идеалистом, слишком хорошим оратором и слишком плохим государственным деятелем, чтобы взять бразды правления и повести свою нацию к миру. Он переходил от одного плана и теории к другой, оскорбил своих сторонников из среднего класса очевидным принятием коммунизма и удалился в Кантон, чтобы учить и вдохновлять молодежь и время от времени управлять своим народом.* Китай, оставшийся без правительства, которое признавали бы все слои населения, лишенный объединяющего символа монархии, сломленный привычкой подчиняться обычаям и законам и слабый в патриотизме, который привязывает душу не к району, а к стране в целом, впал в периодическую войну севера против юга, района против района, собственности против голода, старых против молодых. Авантюристы организовывали армии, правили тухумами в изолированных провинциях, взимали собственные налоги, выращивали собственный опиум,15 и время от времени выходили вперед, чтобы присоединить новые жертвы к своему подвластному населению. Промышленность и торговля, облагаемые налогами одним победоносным генералом за другим, впали в беспорядок и отчаяние; бандиты взимали дань, воровали и убивали, и никакая организованная сила не могла их контролировать. Люди становились солдатами или ворами, чтобы не умереть с голоду, и опустошали поля людей, которые, опустошенные таким образом, становились солдатами или ворами, чтобы не умереть с голоду. Сбережения всей жизни или скромные запасы экономной семьи, как правило, присваивались генералом или грабились разбойничьей бандой. Только в провинции Хонан в 1931 году насчитывалось 400 000 бандитов.16

В разгар этого хаоса (1922 год) Россия послала двух своих самых способных дипломатов, Карахана и Иоффе, с приказом вовлечь Китай в круг коммунистической революции. Карахан подготовил почву для этого, отказавшись от претензий России на «экстерриториальность» и подписав договор, который признавал всю полноту власти и международный статус революционного правительства. Ловкому Иоффе не составило труда склонить Сунь Ят-сена к симпатиям к коммунизму, ведь Сунь получил отпор от всех других держав. В невероятно короткие сроки с помощью семидесяти советских офицеров была сформирована и обучена новая армия националистов. Под командованием бывшего секретаря Сунь Чан Кай-ши, но в основном под руководством русского советника Михаила Бородина, эта армия двинулась на север из Кантона, завоевывая один город за другим, и в конце концов установила свою власть в Пекине.* В момент победы победители разделились: Чан Кай-ши атаковал коммунистическое движение в восточном стиле и установил военную диктатуру, реалистично отвечающую воле бизнеса и финансов.

Для нации, как и для отдельного человека, так же трудно не утешаться несчастьем соседа. Япония, которая по планам Сунь Ятсена должна была стать другом и союзником Китая в борьбе с Западом и которая стимулировала китайское восстание своим быстрым и успешным подражанием Европе в промышленности, дипломатии и войне, увидела в беспорядке и слабости своего древнего учителя возможность решить проблемы, которые возникли в результате ее же успеха. Япония не могла препятствовать росту населения, не подвергая опасности свою способность к самообороне против явно возможной агрессии; она не могла поддерживать растущее население, если не развивала промышленность и торговлю; она не могла развивать промышленность, не импортируя железо, уголь и другие ресурсы, в которых ее собственная земля испытывала недостаток, и она не могла выгодно развивать торговлю, если не имела большой доли на единственном большом рынке, оставшемся свободным после европейской колонизации земного шара. Но Китай был предположительно богат железом и углем и предлагал у дверей Японии потенциально самый большой рынок в мире. Какая нация, оказавшись перед очевидным выбором между возвращением к сельскому хозяйству и подчинению или продвижением к промышленному империализму и завоеваниям, смогла бы устоять перед соблазном урвать куш в поверженном Китае, пока другие имперские стервятники рвут друг другу глотки на полях Франции?

Поэтому вскоре после начала Великой войны Япония объявила войну Германии и набросилась на территорию Киаочоу, которую Германия «арендовала» у Китая шестнадцать лет назад. Затем она предъявила правительству Юань Ши-кая «двадцать одно требование», которое сделало бы Китай политической и экономической колонией Японии; и только протест Соединенных Штатов и бойкот японских товаров в Китае под руководством разъяренных студентов не позволили привести эти требования в исполнение. Студенты плакали на улицах или убивали себя, стыдясь унижения своей страны.17 Японцы с циничным юмором выслушивали моральное возмущение Европы, которая уже полвека грызла Китай, и терпеливо ждали новой возможности. Он наступил, когда Европа и Америка были охвачены крахом империалистической промышленности, которая зависела от внешних рынков для поглощения «избыточных» продуктов, не покупаемых их производителями на родине. Япония вошла в Маньчжурию, поставила бывшего императора Китая П'у И сначала президентом, а затем императором нового государства Маньчжоу-Го и путем политического союза, экономического проникновения и военного контроля поставила себя в выгодное положение для эксплуатации природных ресурсов, трудоспособного населения и коммерческих возможностей Маньчжурии. Европейский мир, предложивший мораторий на грабеж после того, как он соберет все имеющиеся трофеи, присоединился к Америке, слабо протестуя против этого откровенного грабежа, но, как всегда, готовый принять победу как оправдание в конце концов.

Окончательное унижение произошло в Шанхае. Разгневанная успешным бойкотом своих товаров, Япония высадила свои непобедимые войска в самом богатом порту Китая, заняла и разрушила район Чапей и потребовала от китайского правительства сдержать ассоциации бойкота. Китайцы защищались с новым героизмом, а Девятнадцатая армия из Кантона, почти без посторонней помощи, два месяца сдерживала хорошо оснащенные силы Японии. Нанкинское правительство предложило компромисс, Япония ушла из Шанхая, а Китай, залечивая раны, решил строить с нуля новую, более энергичную цивилизацию, способную сохранить и защитить себя от хищного мира.

III. ЗАЧАТКИ НОВОГО ПОРЯДКА

Изменения в деревне — Изменения в городе — Фабрики — Торговля — Профсоюзы — Заработная плата — Новое правительство — Национализм против вестернизации — Свержение Конфуция — Реакция против религии — Новая мораль — Брак в переходный период — Контроль рождаемости — Ко-образование — «Новый прилив» в литературе и философии — Новый язык литературы — Ху Ши — Элементы разрушения — Элементы обновления

Когда-то менялось все, кроме Востока; теперь на Востоке нет ничего, что бы не менялось. Самая консервативная нация в истории вдруг стала, после России, самой радикальной, и волей-неволей разрушает обычаи и институты, которые когда-то были незыблемы. Это не просто конец династии, как в 1644 году; это линька цивилизации.

Перемены приходят в деревню в последнюю очередь, ибо медленная трезвость почвы не способствует нововведениям; даже новое поколение должно посадить, чтобы потом собрать урожай. Но сейчас семь тысяч миль железных дорог пересекают сельскую местность; и хотя за десятилетие хаоса и туземного управления они пришли в негодность, а война слишком часто привлекала их для своих целей, все же они связывают восточные деревни с городами побережья и ежедневно несут свои струйки западных новинок в миллион крестьянских домов. Здесь можно встретить такой дьявольский импорт, как керосин, керосиновые лампы, спички, сигареты, даже американскую пшеницу; ведь иногда, при такой бедности транспорта, доставка товаров из внутренних районов Китая в морские провинции обходится дороже, чем доставка их из Австралии или Соединенных Штатов.18 Становится ясно, что экономический рост цивилизации зависит от транспорта. Построено двадцать тысяч миль грунтовых дорог, по которым, с восточной нерегулярностью, ездят шесть тысяч автобусов, всегда полных. Когда бензиновый двигатель свяжет эти бесчисленные деревни воедино, произойдет одно из величайших изменений в истории Китая — прекращение голода.

В городах триумф Запада продолжается еще быстрее. Ремесла гибнут под натиском дешевых машинных товаров из-за границы; миллионы ремесленников барахтаются в безработице и попадают в пасть фабрик, которые иностранный и отечественный капитал строит вдоль побережья. Ручной ткацкий станок, все еще прядущий в деревне, молчит в городе; импортный хлопок и хлопчатобумажные ткани наводняют страну, и текстильные фабрики поднимаются, чтобы вовлечь обедневших китайцев в новое крепостное право фабрики. В Ханькоу горят огромные доменные печи, такие же странные и ужасные, как и все на Западе. Консервные заводы, пекарни, цементные заводы, химические заводы, пивоварни, винокурни, электростанции, стекольные заводы, обувные фабрики, бумажные фабрики, мыловаренные и свечные заводы, сахарные заводы — все они теперь высажены на китайской земле и медленно превращают домашнего ремесленника в фабричного рабочего. Развитие новых отраслей промышленности тормозится, потому что инвестиции не решаются в мире, охваченном перманентной революцией; этому препятствуют трудности и дороговизна транспорта, нехватка местного сырья и та любезная китайская привычка, которая ставит семью выше всех других лояльностей и превращает каждый родной офис и фабрику в гнездо гениального непотизма и некомпетентности.19 Торговля также затруднена внутренними тарифами и прибрежными таможнями, а также всеобщим требованием взяток или «выжимания»;20 Но она растет быстрее, чем промышленность, и играет центральную роль в экономических преобразованиях Китая.*

Новые отрасли промышленности разрушили гильдии и привели к хаосу в отношениях работодателя и работника. Гильдии жили, регулируя заработную плату и цены посредством соглашений между владельцами и рабочими, чьи товары не имели конкурентов в местной торговле; но по мере того как транспорт и торговля росли и привозили дальние товары, чтобы конкурировать в каждом городе с изделиями гильдий, стало невозможно контролировать цены или регулировать заработную плату, не подчиняясь диктату иностранных конкурентов и капитала. Поэтому гильдии распались и разделились на торговые палаты, с одной стороны, и профсоюзы — с другой. Палаты обсуждают порядок, лояльность и экономическую свободу, а рабочие — голод. Забастовки и бойкоты происходят часто, но они были более успешны в принуждении китайского правительства к иностранным уступкам, чем в повышении оплаты труда. В 1928 году Департамент по социальным вопросам китайского муниципалитета Шанхая подсчитал, что средняя недельная зарплата рабочих текстильных фабрик варьируется от 1,73 до 2,76 доллара для мужчин и от 1,10 до 1,78 доллара для женщин. На мукомольных заводах средняя недельная зарплата мужчин составляла $1,96; на цементных заводах — $1,72; на стекольных заводах — $1,84; на спичечных фабриках — $2,11; среди квалифицированных рабочих электростанций — $3,10; в машинных цехах — $3,24; среди печатников — $4,5.23 Богатство, которым пользовались печатники, несомненно, объясняется их лучшей организацией и стоимостью внезапной замены. Первые профсоюзы возникли в 1919 году; они росли в числе и силе, пока во времена Бородина не предложили взять на себя управление Китаем; они были безжалостно подавлены после разрыва Чан Кай-ши с Россией; сегодня законы против них суровы, но они все равно множатся как единственное убежище рабочих против промышленной системы, которая только начала принимать трудовое законодательство и еще не приступила к его исполнению.24 Горькая нищета городских пролетариев, работающих по двенадцать часов в день, висящих на грани пропитания и грозящих голодной смертью в случае неудачи с работой, хуже древней нищеты деревни, где бедные не видели богатых и принимали свою участь как естественную и неизменную судьбу человечества.

Возможно, некоторых из этих бед можно было бы избежать, если бы политическая трансформация восточного Китая не была столь быстрой и полной. Мандаринская аристократия, хотя и утратившая жизнеспособность и обесчещенная коррупцией, могла бы сдерживать новые промышленные силы, пока Китай не смог бы принять их без хаоса и рабства; а затем рост промышленности год за годом порождал бы новый класс, который мог бы мирно войти в политическую власть, как промышленники вытеснили земельную аристократию в Англии. Но новое правительство оказалось без армии, без опытных лидеров и без средств; Гоминьдан, или Народная партия, созданная для освобождения нации, обнаружила, что должна стоять в стороне, пока иностранный и отечественный капитал порабощает ее; задуманная демократически и крещенная кровью коммунизма, она стала зависимой от шанхайских банкиров, отказалась от демократии ради диктатуры и попыталась уничтожить профсоюзы.* Ибо партия зависит от армии, а армия — от денег, а деньги — от займов; пока армия не станет достаточно сильной, чтобы завоевать Китай, правительство не может облагать Китай налогами; а пока оно не может облагать Китай налогами, правительство должно советоваться с тем, где брать свои средства. Тем не менее, оно многого добилось. Оно вернуло Китаю полный контроль над тарифами и — в рамках интернационализма финансов — над промышленностью; оно организовало, обучило и оснастило армию, которая когда-нибудь может быть использована не только против китайцев; оно расширило территорию, признающую его власть, и сократило в этой зоне бандитизм, который подавлял экономическую жизнь страны. Чтобы совершить революцию, нужен день, а чтобы создать правительство — целое поколение.

Разобщенность Китая отражает и вытекает из разделения, заложенного в китайской душе. Самое сильное чувство в Китае сегодня — это ненависть к иностранцам; самый мощный процесс в Китае сегодня — это подражание иностранцам. Китай знает, что Запад не заслуживает этой лести, но сам дух и импульс времени заставляет его ее давать, ибо эпоха предлагает всем народам выбор: индустриализм или вассальная зависимость. Так китайцы восточных городов переходят от полей к фабрикам, от халатов к брюкам, от простых мелодий прошлого к саксофонным симфониям Запада; они отказываются от своего собственного тонкого вкуса в одежде, мебели и искусстве, украшают свои стены европейскими картинами и возводят офисные здания в наименее привлекательном из американских стилей. Их женщины перестают сжимать ноги с севера на юг и начинают, в превосходной манере Запада, сжимать их с востока на запад. † Их философы отказываются от ненавязчивого и манерного рационализма Конфуция и с ренессансным энтузиазмом подхватывают драчливый рационализм Москвы, Лондона, Берлина, Парижа и Нью-Йорка.

В свержении Конфуция есть что-то от эпохи Возрождения и Просвещения; это одновременно и свержение китайского Аристотеля, и отказ от расовых богов. Некоторое время новое государство преследовало буддизм и монашеские ордена; подобно революционерам Франции, китайские повстанцы были вольнодумцами без утайки, открыто враждовали с религией и поклонялись только разуму. Конфуцианство терпимо относилось к народным верованиям, полагая, видимо, что, пока существует бедность, будут существовать и боги; революция, горячо веря, что бедность можно уничтожить, не нуждалась в богах. Конфуцианство принимало сельское хозяйство и семью как должное и сформулировало этику, призванную поддерживать порядок и довольство в кругу дома и поля; Революция устремилась в промышленность и нуждалась в новой морали, которая соответствовала бы городской и индивидуальной жизни. Конфуцианство сохранилось потому, что доступ к политическим должностям и ученым занятиям требовал его знания и признания; но экзамены прошли, и наука заняла место этической и политической философии в школах; теперь человек должен быть создан не для правительства, а для промышленности. Конфуцианство было консервативным и сдерживало идеалы молодости осторожностью старости; Революция сделана из молодости и не будет иметь этих древних ограничений; она улыбается предупреждению старого мудреца, что «тот, кто считает старые набережные бесполезными и разрушает их, обязательно пострадает от опустошения, вызванного разливом воды».*27

Революция, разумеется, положила конец официальной религии, и с Небесного алтаря больше не возносятся жертвы безличному и молчаливому Тьену. Поклонение предкам терпимо, но заметно ослабевает; все чаще мужчины предпочитают оставить его женщинам, которые когда-то считались непригодными для совершения этих священных обрядов. Половина лидеров революции получила образование в христианских школах; но революция, несмотря на методизм Чан Кай-ши, не приемлет никакой сверхъестественной веры и придает своим школьным учебникам атеистический оттенок.29 Новая религия, которая пытается заполнить эмоциональную пустоту, оставшуюся после ухода богов, — это национализм, как в России — коммунизм. Однако это вероучение удовлетворяет не всех; многие пролетарии ищут в приключениях оракулов и медиумов убежище от прозы повседневного труда, а жители деревни по-прежнему находят утешение от своей бедности в мистической тишине древних святынь.

Лишенный санкций со стороны правительства, религии и экономической жизни, традиционный моральный кодекс, который еще поколение назад казался неизменным, распадается с геометрическим ускорением. Наряду с вторжением промышленности самым поразительным изменением в современном Китае является разрушение старой семейной системы и замена ее индивидуализмом, который оставляет каждого человека свободным и одиноким, чтобы противостоять миру. Верность семье, на которой был основан старый порядок, заменяется в теории верностью государству; а поскольку новая верность еще не перешла из теории в практику, новому обществу не хватает моральной основы. Сельское хозяйство благоприятствует семье, потому что до появления машин землю экономичнее всего было обрабатывать группой, объединенной кровью и отцовским авторитетом; промышленность разрушает семью, потому что она предлагает свои места и вознаграждения отдельным людям, а не группам, не всегда предлагает им эти вознаграждения в одном и том же месте и не признает обязанности помогать слабым за счет ресурсов сильных; естественный коммунизм семьи не находит поддержки в жестокой конкуренции промышленности и торговли. Молодое поколение, всегда раздраженное авторитетом стариков, с готовностью принимает анонимность города и индивидуализм «работы». Возможно, всемогущество отца помогло спровоцировать революцию; реакционер всегда виноват в эксцессах радикала. Итак, Китай оторвался от всех корней, и никто не знает, сможет ли он вовремя пустить новые корни, чтобы спасти свою культурную жизнь.

Старые формы брака исчезают вместе с авторитетом семьи. Большинство браков по-прежнему заключаются родителями, но в городе все больше преобладают браки по свободному выбору молодых. Человек считает себя свободным не только спариваться по своему усмотрению, но и проводить эксперименты в браке, которые могут шокировать Запад. Ницше считал, что Азия права в отношении женщин, и считал их подчинение единственной альтернативой их бесконтрольному господству; но Азия выбирает путь Европы, а не Ницше. Полигамия сокращается, поскольку современная жена возражает против наложницы. Разводы — редкость, но путь к ним шире, чем когда-либо прежде.* Совместное обучение является правилом в университетах, а свободное смешение полов — обычным явлением в городах. Женщины основали собственные юридические и медицинские школы, даже собственный банк.31 Те из них, кто состоит в партии, получили право голоса, и для них нашлись места в высших комитетах как партии, так и правительства.32 Они отказались от детоубийства и начали практиковать контроль над рождаемостью,† Население не заметно увеличилось после революции; возможно, огромный прилив китайского человечества начал ослабевать.33

Тем не менее каждый день рождается пятьдесят тысяч новых китайцев.34 Им суждено быть новыми во всех отношениях: новыми в покрое одежды и прическе, новыми в образовании и профессии, в привычках и манерах, в религии и философии. Очередь ушла, как и изящные манеры прежних времен; ненависть революции огрубила дух, и радикалам трудно быть вежливыми с консерваторами.35 Флегматичность древней расы сменяется быстротой промышленности на нечто более выразительное и изменчивое; за этими спокойными лицами скрываются активные и возбудимые души. Миролюбие, пришедшее в Китай после столетий войны, разрушается от созерцания национального расчленения и поражения; в школах из каждого ученика готовят солдата, а генерал снова становится героем.

Весь мир образования преобразился. Школы выбросили Конфуция из окна и приняли науку. Отказ от нее был не совсем необходим, так как учение Конфуция вполне соответствовало духу науки; но завоевание логического психологическим — это основа истории. Математика и механика пользуются популярностью, ведь они могут создавать машины; машины могут создавать богатство и оружие, а оружие может сохранить свободу. Медицинское образование прогрессирует, во многом благодаря космополитической благосклонности состояния Рокфеллеров.* Несмотря на обнищание страны, новые школы, гимназии и колледжи быстро множатся, и «Молодой Китай» надеется, что скоро каждый ребенок будет получать бесплатное образование, и что демократия может расширяться по мере роста образования.

В китайской литературе и философии произошла революция, схожая с эпохой Возрождения. Импорт западных текстов оказал такое же благотворное влияние, какое греческие рукописи оказали на итальянский ум. И как Италия, пробуждаясь, отказалась от латыни, чтобы писать на просторечии, так и Китай под руководством блестящего Ху Ши превратил популярный диалект «мандарин» в литературный язык, пайхуа. Ху Ши взял свою литературную судьбу в свои руки, написав на этом «простом языке» «Историю китайской философии» (1919). Его смелость принесла свои плоды: полтысячи периодических изданий перешли на пайхуа, и он стал официальным письменным языком в школах. Тем временем «Движение тысячи иероглифов» стремилось свести 40 000 иероглифов ученых к примерно 1300 иероглифам для общего пользования. Таким образом, мандаринский язык быстро распространяется по провинциям, и, возможно, уже через столетие в Китае будет один язык, и он снова будет близок к культурному единству.

Под влиянием популярного языка и жаждущего народа литература расцветает. Романы, поэмы, истории и пьесы становятся почти такими же многочисленными, как и население. Газеты и периодические издания покрывают всю землю. Массово переводится литература Запада, а американские кинофильмы, озвученные китайским переводчиком у экрана, радуют глубокую и простую китайскую душу. Философия вернулась к великим еретикам прошлого, дала им новое звучание и изложение и обрела всю силу и радикализм европейской мысли шестнадцатого века. И как Италия, только что освободившаяся от церковного руководства, восхищалась светскостью греческого ума, так и новый Китай с особым рвением прислушивается к западным мыслителям, таким как Джон Дьюи и Бертран Рассел, чья независимость от всякой теологии и уважение к опыту и эксперименту как единственной логике полностью соответствуют настроению нации, которая пытается провести свою Реформацию, Ренессанс, Просвещение и Революцию в одном поколении.* Ху Ши презирает наше восхваление «духовных ценностей» Азии и находит больше духовной ценности в реорганизации промышленности и правительства для ликвидации бедности, чем во всей «мудрости Востока».37 Он называет Конфуция «очень старым человеком» и предполагает, что китайская мысль будет лучше видна, если еретические школы пятого, четвертого и третьего веков до нашей эры займут должное место в китайской истории.38 Тем не менее, посреди бурлящего «нового потока», одним из самых активных лидеров которого он был, он сохранил достаточно здравомыслия, чтобы видеть ценность даже стариков, и прекрасно сформулировал проблему своей страны:

Для всего человечества будет большой потерей, если принятие этой новой цивилизации примет форму резкого вытеснения вместо органичной ассимиляции, что приведет к исчезновению старой цивилизации. Таким образом, реальная проблема может быть сформулирована следующим образом: Как нам наилучшим образом ассимилировать современную цивилизацию таким образом, чтобы она стала врожденной, конгруэнтной и непрерывной с цивилизацией, созданной нами самими?39

Все внешние условия Китая сегодня склоняют наблюдателя к выводу, что Китай не решит эту проблему. Стоит только взглянуть на запустение китайских полей, загубленных засухой или разрушенных наводнениями, на отходы лесозаготовок, на оцепенение измученных крестьян, на высокую смертность детей, на изнурительный труд рабов на фабриках, на пораженные болезнями трущобы и обложенные налогами дома в городах, ее кишащая взятками торговля и доминирующая иностранная промышленность, коррумпированность ее правительства, слабость ее обороны и горькая фракционность ее народа — на мгновение задумываешься, сможет ли Китай когда-нибудь снова стать великим, сможет ли он вновь поглотить своих завоевателей и жить своей собственной творческой жизнью. Но под поверхностью, если присмотреться, можно увидеть факторы выздоровления и обновления. Эта земля, столь обширная по площади и столь разнообразная по форме, богата полезными ископаемыми, которые делают страну промышленно великой; не так богата, как предполагал Рихтофен, но почти наверняка богаче, чем показали предварительные исследования наших дней; по мере продвижения промышленности вглубь страны она наткнется на руды и топливо, о которых не подозревают сейчас, как не мечтали о минеральном и топливном богатстве Америки столетие назад. Эта нация, после трех тысяч лет величия и упадка, неоднократных смертей и воскрешений, демонстрирует сегодня всю ту физическую и умственную жизнеспособность, которую мы находим в ее самые творческие периоды; нет в мире народа более энергичного или более умного, нет другого народа, столь приспособленного к обстоятельствам, столь устойчивого к болезням, столь стойкого после бедствий и страданий, столь приученного историей к спокойной выдержке и терпеливому восстановлению. Воображение не может описать возможности цивилизации, объединяющей физические, трудовые и умственные ресурсы такого народа с технологическим оборудованием современной промышленности. Вероятно, в Китае будет создано такое богатство, какого не знала даже Америка, и снова, как часто бывало в прошлом, Китай будет лидировать в мире по роскоши и искусству жизни.

Ни победа оружия, ни тирания чужих финансов не смогут надолго подавить нацию, столь богатую ресурсами и жизненной силой. Захватчик потеряет средства или терпение раньше, чем чресла Китая потеряют силу; в течение столетия Китай поглотит и цивилизует своих завоевателей, освоит всю технику того, что временно носит название современной промышленности; дороги и коммуникации дадут ему единство, экономика и бережливость — средства, а сильное правительство — порядок и мир. Любой хаос — это переходный период. В конце концов беспорядок излечивается и уравновешивается диктатурой; старые препятствия грубо устраняются, и новый рост получает свободу. Революция, как смерть и стиль, — это удаление мусора, хирургия лишнего; она приходит только тогда, когда многое готово умереть. Китай уже много раз умирал, и много раз он возрождался.

B. ЯПОНИЯ

Великий Ямато (Япония) — божественная страна. Только на нашей земле основы были впервые заложены Божественным Предком. Только она была передана Богиней Солнца длинной череде ее потомков. В зарубежных странах ничего подобного нет. Поэтому ее называют Божественной землей.

— Чикафуса Китабатакэ, 1334 г., в Murdoch, History of Japan, i, 571.

ХРОНОЛОГИЯ ЯПОНСКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ *

I. ИСТОРИЧЕСКИЕ ПРЕДПОСЫЛКИ

1. Примитивная Япония:

Ок. 660 г. до н. э.: приход монголов

Ок. 660–585 гг. до н. э.: Дзимму, император (?)

412-53 гг. н. э.: Инкё, император

522 ГОД Н.Э: Буддизм проникает в Японию

592-621: Сётоку Тайси, регент

593-628: Суйко, императрица

645: Великая реформа

2. Императорская Япония:

668-71: Тенчи Тенно, император

690-702: Дзито, императрица

697-707: Момму, император

702: Свод законов Тайхо

710-94: Эпоха Хэйдзё: Нара — столица

724-56: Сёму, император

749-59, 765-70: Кокен, императрица

794-1192: Эпоха Хэйан: Киото — столица

877-949: Юзей, император

898-930: Дайго, император

901-22: Период Энги

3. Феодальная Япония:

1186-99: Ёритомо

1203-19: Минамото Санэтомо

1200–1333: Бакуфу Камакура

1199–1333: Регентство Ходзё

1222-82: Ничирен, основатель секты Лотоса

1291 год: хан Хубилай вторгается в Японию

1318-39: Го Дайго, император

1335–1573: Сёгунат Асикага

1387-95: Ёсимицу

1436-80: Ёсимаса

1573-82: Нобунага

1581-98: Хидэёси

1592: Хидэёси не удается завоевать Корею

1597: Хидэёси изгоняет священников

1600: Битва при Секигахаре

1603–1867: Сёгунат Токугава

1603-16: Иэясу

1605: Осада Осаки

1614: Антихристианский эдикт Иэясу

1605-23: Хидэтада

1623-51: Иэмицу

1657: Великий пожар в Токио

1680–1709: Цунаёси

1688–1703: Период Генроку

1709-12: Иэнобу

1716-45: Ёсимунэ

1721: Ёсимунэ кодифицирует японское законодательство

1787–1836: Iyenari

1853-8: Иэсада

1858-66: Айемочи

1866-8: Кейки

II. ЛИТЕРАТУРА

845-903: Сугавара Митидзанэ, покровитель букв

1. Поэзия:

665-731: Тахито

D. 737: Хитомаро

724-56: Акахито

750: Маньёсю

883-946: Цураяки

905: Кокинсю

1118-90: Сайгё Хоси

1234: Хяку-нин-исю

1643-94: Мацура Басё

1703-75: Леди Кага-но Чиё

2. Драма:

1350–1650: Нет пьес

1653–1724: Чикамацу Мондзаэмон

3. Художественная литература:

978-1031?: Леди Мурасаки-но Сикибу

1001-4: Гэндзи моногатари

1761–1816: Санто Киоден

1767–1848: Кёкутэй Бакин

D. 1831: Джиппенша Икку

4. История и наука:

712: Кодзики

720: Нихонги

1334: Дзинтошотоки Китабатакэ

1622–1704: Мицу-куни

1630: Хаяси Разан основывает Токийский университет

1657–1725: Араи Хакусэки

1697–1769: Мабути

1730–1801: Мото-ори Норинага

ХРОНОЛОГИЯ ЯПОНСКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ

5. Эссе:

Ка. 1000: Леди Сей Сёнагон

1154–1216: Камо-но Хомэй

6. Философия:

1560–1619: Фудзивара Сейгва

1583–1657: Хаяси Разан

1608-48: Накайе Тоджу

1630–1714: Кайбара Эккен

1619-91: Кумадзава Бандзан

1627–1705: Ито Дзинсай

1666–1728: Огю Сорай

1670–1736: Ито Тогаи

III. АРТ

1. Архитектура:

Ка. 616: Храмы Хориудзи

Ка. 1400: Дворцы Ёсимицу

1543-90: Кано Еитоку

Ка. 1630: Мавзолей Иэясу

2. Скульптура:

747: Нара Дайбуцу

774-835: Кобо Дайси

1180–1220: Ункэй

1252: Дайбуцу Камакура

1594–1634: Хидари Дзингаро

3. Тотализатор:

Ка. 1229: Сиродземон

Ка. 1650: Какиэмон

Ка. 1655: Нинсей

1663–1743: Кензан

Ка. 1664: Гото Сайдзиро

D. 1855: Дзенгоро Хозен

4. Обморок:

Ca.950: Косэ-но Канаока

Ка. 1010: Такаёси

Ca. 1017: Еисин Содзу

1053–1140: Тоба Соджо

1146–1205: Фудзивара Таканобу

Ка. 1250: Кейон (?)

Ка. 1250: Тоса Гон-но куми

1351–1427: Чо Дэнсу

Ка. 1400: Шубун

1420–1506: Sesshiu

D. 1490: Кано Масанобу

1476–1559: Кано Мотонобу

Ка. 1600: Koyetsu

1578–1650: Иваса Матабэй

1602-74: Кано Танью

1618-94: Хисикава Моронобу

1661–1716: Корин

1718-70: Харунобу

1733-95: Маруями Окё

1742–1814: Киёнага

1747–1821: Мори Дзозен

1753–1806: Утамаро

Ка. 1790: Sharaku

1760–1849: Хокусай

1797–1858: Хиросигэ

IV. НОВАЯ ЯПОНИЯ

1853: Адмирал Перри входит в залив Урага

1854: Второй визит адмирала Перри

1854: Канагавский договор

1862: Дело Ричардсона

1862: Бомбардировка Кагосимы

1863: Ито и Иноуэ посещают Европу

1868: Восстановление императорской власти

1868–1912: Мэйдзи, император

1870: Токио становится столицей империи

1871: Отмена феодализма

1872: Первая японская железная дорога

1877: Восстание в Сацуме

1889: Новая Конституция

1894: Война с Китаем

1895: Аннексия Формозы

1902-22: Англо-японский союз

1904: Война с Россией

1910: Аннексия Кореи

1912: Конец эпохи Мэйдзи

1912-25: Тайсё, император

1914: Взятие Цинтао

1915: Двадцать одно требование

1917: Соглашение Лансинга и Исии

1922: Вашингтонская конференция

1924: Ограничение японской иммиграции в Америку

1925: Хирохито, император

1931: Вторжение в Маньчжурию

1932: Нападение на Шанхай

1935: Уведомление о расторжении Вашингтонского соглашения в 1936 году

ГЛАВА XXVIII. Создатели Японии

История Японии — это неоконченная драма, в которой разыгрываются три акта. Первый — за исключением первобытных и легендарных веков — это классическая буддийская Япония (522-1603 гг. н. э.), внезапно цивилизованная Китаем и Кореей, утонченная и смягченная религией и создавшая исторические шедевры японской литературы и искусства. Вторая — феодальная и мирная Япония сёгуната Токугава (1603–1868), изолированная и самодостаточная, не ищущая чужих территорий и не ведущая внешней торговли, довольствующаяся сельским хозяйством и приверженная искусству и философии. Третий акт — современная Япония, открытая в 1853 году американским флотом, вынужденная в силу внутренних и внешних условий заниматься торговлей и промышленностью, искать иностранные материалы и рынки, вести войны с неудержимой экспансией, подражать империалистическому пылу и методам Запада и угрожать как господству белой расы, так и миру во всем мире. По всем историческим прецедентам следующим актом будет война.

Японцы тщательно изучают нашу цивилизацию, чтобы впитать ее ценности и превзойти ее. Возможно, нам стоит изучать их цивилизацию так же терпеливо, как они изучали нашу, чтобы, когда наступит кризис, который должен закончиться либо войной, либо пониманием, мы были способны к пониманию.

I. ДЕТИ БОГОВ

Как создавалась Япония — роль землетрясений

В начале, гласит древнейшая из японских историй,1 были боги Мужчины и женщины, они рождались и умирали, пока, наконец, двое из них, Идзанаги и Идзанами, брат и сестра, не получили от старших божеств повеление создать Японию. И вот они встали на плавучий небесный мост, опустили в океан драгоценное копье и подняли его в небо. Капли, упавшие с копья, стали Священными островами. Наблюдая за головастиками в воде, боги узнали секрет совокупления; Идзанаги и Идзанами спарились и дали начало японской расе. Из левого глаза Идзанаги родилась Аматерасу, богиня Солнца, а от ее внука Ниниги произошли в божественном и непрерывном роду все императоры Дай Ниппон. С того дня и по сей день в Японии была только одна императорская династия.*

С драгоценного копья упало 4 223 капли, ведь именно столько островов находится в архипелаге под названием Япония,† Шестьсот из них обитаемы, но только пять имеют значительные размеры. Самый крупный — Хондо или Хонсю — имеет 1130 миль в длину, в среднем 73 мили в ширину и занимает площадь в 81 000 квадратных миль, что составляет половину площади всех островов. Их положение, как и их недавняя история, напоминает положение Англии: окружающие моря защитили их от завоевания, а 13 000 миль морского побережья сделали их мореплавателями, предназначенными географическими условиями и коммерческой необходимостью к широкому освоению морей. Теплые ветры и течения с юга смешиваются с прохладным воздухом горных вершин и создают в Японии английский климат, богатый дождями и пасмурными днями.4 питательный для коротких, но быстро текущих рек, благоприятный для растительности и пейзажей. Здесь, за пределами городов и трущоб, половина земли — это цветущий Эдем, а горы — это не груды камней и грязи, а художественные формы, созданные, как Фудзи, в почти идеальных линиях.‡

Несомненно, эти острова родились скорее от землетрясений, чем от капающих копий.6 Ни одна другая земля — за исключением, пожалуй, Южной Америки — не страдала так горько от конвульсий почвы. В 599 году земля сотрясалась и поглощала деревни в своем смехе; падали метеоры и вспыхивали кометы, и снег белил улицы в середине июля; последовали засуха и голод, и миллионы японцев умерли. В 1703 году землетрясение унесло жизни 32 000 человек только в Токио. В 1885 году столица снова была разрушена; огромные расщелины разверзлись в земле и поглотили тысячи людей; погибших вывозили на телегах и массово хоронили. В 1923 году землетрясение, приливная волна и пожар унесли жизни 100 000 человек в Токио и 37 000 в Йокахаме и близлежащих городах; Камакура, столь любезная Будде, была почти полностью разрушена,7 В то время как благодушный колосс индуистского святого уцелел среди руин, потрясенный, но не потревоженный, как бы иллюстрируя главный урок истории — что боги могут молчать на разных языках. Люди на мгновение были озадачены таким обилием бедствий в стране, созданной и управляемой Богом; в конце концов они объяснили эти волнения тем, что это была большая подземная рыба, которая извивалась, когда ее сон был потревожен.8 Похоже, что они и не думали покидать эту полную приключений среду обитания; на следующий день после последнего сильного землетрясения школьники использовали куски разбитой штукатурки в качестве карандашей, а черепицу своих разрушенных домов — в качестве шифера.9 Народ терпеливо сносил эти удары обстоятельств и выходил из повторных разрушений неунывающим, трудолюбивым и зловеще храбрым.

II. ПЕРВОБЫТНАЯ ЯПОНИЯ

Расовые компоненты — Ранняя цивилизация — Религия — «Синто» — Буддизм — Зарождение искусства — «Великая реформа»

Происхождение японцев, как и всех остальных, теряется в космической туманности теорий. В расе смешались три элемента: примитивная белая раса через «айнов», которые, по-видимому, проникли в Японию из района реки Амур в неолитические времена; желтая, монгольская раса, пришедшая из Кореи или через нее примерно в седьмом веке до нашей эры; и коричнево-черная, малайская и индонезийская раса, проникшая с южных островов. Здесь, как и в других местах, смешение различных групп населения на многие сотни лет предшествовало формированию нового расового типа, который заговорил новым голосом и создал новую цивилизацию. О том, что смешение еще не завершено, можно судить по контрасту между высоким, стройным, длинноголовым аристократом и невысоким, крепким, широкоплечим простолюдином.

Китайские летописи четвертого века описывают японцев как «карликов» и добавляют, что «у них нет ни волов, ни диких зверей; они татуируют свои лица узорами, меняющимися в зависимости от их ранга; они носят одежду, сотканную из одного куска; у них есть копья, луки и стрелы с каменными или железными наконечниками. Они не носят обуви, законопослушны и полигамны, пристрастны к крепким напиткам и долгожители. Женщины мажут свои тела розовой и алой краской».11 «Воровства нет, — говорится в этих записях, — и судебные тяжбы случаются нечасто»;12 Цивилизация едва началась. Лафкадио Хирн с удивительным ясновидением рисовал эту раннюю эпоху как Эдем, не запятнанный эксплуатацией или нищетой; а Феноллоза изображал крестьянство как независимых солдат-джентльменов.13 Ремесла пришли из Кореи в третьем веке нашей эры и вскоре были организованы в гильдии.14 Под этими свободными ремесленниками находился значительный класс рабов, набранных из тюрем и с полей сражений.15 Социальная организация была отчасти феодальной, отчасти племенной; некоторые крестьяне обрабатывали землю, будучи вассалами земельных баронов, а каждый клан имел своего почти суверенного главу.16 Правительство было примитивно рыхлым и слабым.

Анимизм и тотемизм, культ предков и культ пола17 удовлетворяли религиозные потребности ранних японцев. Духи были повсюду — в планетах и звездах неба, в растениях и насекомых поля, в деревьях, зверях и людях.18 Бесчисленные божества витали над домом и его обитателями, танцевали в пламени и отблесках лампы.19 Гадание практиковалось путем сжигания костей оленя или панциря черепахи и изучения с помощью специалиста следов и линий, образовавшихся от огня; таким образом, говорится в древних китайских хрониках, «они определяли удачу и неудачу, а также то, стоит ли предпринимать путешествия и поездки».20 Мертвых боялись и им поклонялись, поскольку их злая воля могла породить много бед в мире; чтобы умиротворить их, в могилы клали драгоценные предметы — например, меч для мужчины, зеркало для женщины; каждый день перед скрижалями предков возносили молитвы и вкушали лакомства.21 Время от времени прибегали к человеческим жертвоприношениям, чтобы остановить проливной дождь или обеспечить устойчивость здания или стены; иногда вместе с умершим владыкой хоронили его помощников, чтобы они защищали его в эпилоге.22

Из культа предков возникла самая древняя из ныне живущих религий Японии. Синто, Путь богов, принимал три формы: домашний культ семейных предков, общинный культ родовых предков и государственный культ императорских предков и богов-основателей. К божественному прародителю императорской линии семь раз в год обращались со смиренными прошениями император или его представители; особые молитвы возносились ему, когда нация приступала к какому-то особенно святому делу, например, к взятию Шантунга (1914).23 Синто не требовало ни вероучения, ни сложного ритуала, ни морального кодекса; у него не было ни особого священства, ни утешительной доктрины бессмертия и рая; все, что оно требовало от своих приверженцев, — это периодическое паломничество и благочестивое почитание предков, императора и прошлого. На какое-то время она была вытеснена, поскольку была слишком скромной в своих наградах и требованиях.

В 522 году буддизм, проникший в Китай за пятьсот лет до этого, перешел с континента и начал стремительное завоевание Японии. Два элемента встретились, чтобы дать ему победу: религиозные потребности народа и политические потребности государства. Ибо пришел не буддизм Будды, агностик, пессимист и пуританин, мечтающий о блаженном исчезновении; это был буддизм Махаяны с мягкими богами, такими как Амида и Кваннон, с веселыми церемониями, спасительными бодхисаттвами и личным бессмертием. Еще лучше то, что он с неотразимой благодатью прививал все те добродетели благочестия, миролюбия и послушания, которые делают народ податливым для правительства; он давал угнетенным такие надежды и утешения, которые могли примирить их с простым уделом; он искупал прозу и рутину трудовой жизни поэзией мифа и молитвы и драмой красочного праздника; и он предлагал людям то единство чувств и веры, которое государственные деятели всегда приветствовали как источник социального порядка и опору национальной силы.

Мы не знаем, что принесло победу буддизму в Японии — государственная мудрость или благочестие. Когда в 586 году нашей эры умер император Ёмэй, за престол боролись две соперничающие семьи, обе политически преданные новому вероучению. Принц Сётоку Тайси, который, как нам рассказывают, родился со святой реликвией, зажатой в его младенческой руке, привел буддийскую фракцию к победе, утвердил на троне императрицу Суйко и в течение двадцати девяти лет (592–621) правил Священными островами как императорский принц и регент. Он щедро одаривал буддийские храмы, поощрял и поддерживал буддийское духовенство, провозглашал буддийскую этику в национальных указах и в целом стал Ашокой японского буддизма. Он покровительствовал искусствам и наукам, импортировал художников и ремесленников из Кореи и Китая, писал историю, писал картины и руководил строительством храма Хориудзи, самого древнего из сохранившихся шедевров в истории искусства Японии.

Несмотря на труды этого разностороннего цивилизатора и все добродетели, привитые или проповеданные буддизмом, через поколение после смерти Сётоку в Японии разразился очередной жестокий кризис. Честолюбивый аристократ Каматари устроил вместе с принцем Нака дворцовый переворот, который ознаменовал столь явные перемены в политической истории Ниппона, что местные историки с энтузиазмом называют его «Великой реформой» (645). Наследник был убит, на трон посадили дряхлую марионетку, и Каматари как главный министр, через принца Нака как наследника, а затем как императора Тенчи, реконструировал японское правительство в самодержавную императорскую власть. Государь возвысился от руководства главным кланом до верховной власти над всеми чиновниками в Японии; все губернаторы должны были назначаться им, все налоги платились непосредственно ему, все земли королевства были объявлены его собственностью. Япония быстро превратилась из свободного объединения кланов и полуфеодальных вождей в тесно сплоченное монархическое государство.

III. ИМПЕРАТОРСКИЙ ВЕК

Императоры — Аристократия — Влияние Китая — Золотой век Киото — Упадок

С этого времени император стал обладать внушительными титулами. Иногда его называли Тэнси, или «Сын Неба»; обычно Тэнно, или «Небесный Царь»; редко Микадо, или «Августейший Ворота». Он отличался тем, что после смерти получал новое прозвище и был известен в истории под индивидуальным именем, совершенно отличным от того, которое он носил при жизни. Чтобы обеспечить преемственность императорской линии, императору разрешалось иметь столько жен или супруг, сколько он пожелает; престолонаследие переходило не обязательно к первому сыну, но к любому из его отпрысков, который, как казалось ему или тогдашним Уорвикам, мог оказаться самым сильным или самым слабым на троне. В начале периода Киото императоры склонялись к благочестию; некоторые из них отреклись от престола, чтобы стать буддийскими монахами, а один из них запретил рыбалку как оскорбление Будды.25 Ёдзэй был неприятным исключением, наглядно демонстрирующим опасности активной монархии: он заставлял людей залезать на деревья, а затем сбивал их из лука и стрел; он хватал девиц на улице, связывал их струнами лютни и бросал в пруды; Его Величеству нравилось ездить по столице и избивать горожан плетью; в конце концов подданные свергли его в результате редкой в истории Японии вспышки политической нечистоплотности.26 В 794 году штаб-квартира правительства была перенесена из Нары в Нагаоку, а вскоре после этого — в Киото («Столицу мира»); она оставалась столицей в течение тех четырех веков (794-1192), которые большинство историков согласны называть Золотым веком Японии. К 1190 году население Киото составляло полмиллиона человек, что превышало население любого европейского города того времени, за исключением Константинополя и Кордовы.27 Одна часть города была отдана под домики и лачуги населения, которое, похоже, весело жило в своей скромной бедности; в другой части, уединенной, располагались сады и дворцы аристократии и императорской семьи. Придворных уместно было назвать «Жителями над облаками».28 Как и везде, прогресс цивилизации и технологий привел к росту социальных различий; грубое равенство времен первопроходцев уступило место неравенству, которое неизбежно возникает, когда растущее богатство распределяется между людьми в соответствии с их различными способностями, характером и привилегиями. Возникли такие великие семьи, как Фудзивара, Тайра, Минамото и Сугавара, которые делали и не делали императоров и боролись друг с другом в пылкой манере итальянского Ренессанса. Сугавара Митидзанэ прославился на всю Японию своим покровительством литературе и теперь почитается как Бог Букв, в честь которого двадцать пятого числа каждого месяца объявляется школьный праздник; а молодой сёгун Минамото Санэтомо отличился тем, что утром перед убийством сочинил эту простую строфу, выдержанную в самом строгом японском стиле:

Если я больше не приду,

Сливовое дерево рядом с моей дверью,

Не забывай о весне,

Верное цветение.29

При просвещенном Дайго (898–930), величайшем из императоров, поставленных кланом Фудзивара, Япония продолжала впитывать культуру и роскошь Китая, достигшего в то время расцвета при Т'анге, и начала соперничать с ним. Взяв религию из Поднебесной, японцы стали перенимать из того же источника одежду и спорт, кулинарию и письменность, поэзию и методы управления, музыку и искусство, сады и архитектуру; даже их прекрасные столицы, Нара и Киото, были построены в подражание Чанг-ану.30 Япония импортировала китайскую культуру тысячу лет назад так же, как в наши дни импортирует культуру Европы и Америки: сначала поспешно, потом с разбором; ревностно сохраняя свой собственный дух и характер, с усердием приспосабливая новые пути к древним и родным целям.

Стимулируемая своим великим соседом и защищенная упорядоченным и постоянным правительством, Япония вступила в тот период Энги (901–922 гг.), который считается апогеем Золотого века.* Богатство накапливалось, и в центре его была модная жизнь в роскоши, утонченности и культуре, равных которой не было вплоть до дворов Медичи и салонов французского Просвещения. Киото стал Парижем и Версалем Франции, элегантным в поэзии и одежде, изысканным в манерах и искусствах, устанавливающим для всей нации стандарты образованности и вкуса. Каждый аппетит был полон и свободен; кухня изобретала новинки для вкуса и устраивала пиры для гурманов и гурмэ; а на блуд или прелюбодеяние смотрели как на очень тяжкий грех.32 Шелковые ткани тончайшей фактуры одевали каждого лорда и леди, а гармонии цвета развевались на каждом рукаве. Музыка и танцы украшали жизнь храма и двора, и украшали дома аристократов, привлекательно озелененные снаружи и роскошно отделанные интерьерами из бронзы или жемчуга, слоновой кости или золота, или из дерева с изысканной резьбой.33 Литература процветала, а нравы разлагались.

Такие эпохи блистательной утонченности, как правило, кратковременны, поскольку они ненадежно опираются на концентрированное богатство, которое в любой момент может быть уничтожено колебаниями торговли, нетерпением эксплуатируемых или военными удачами. Расточительность двора в конце концов погубила платежеспособность государства; возвышение культуры над способностями привело к тому, что на административные должности стали назначать некомпетентных поэтов, под носом которых незаметно размножалась коррупция; наконец, должности были проданы тому, кто больше заплатит.34 Преступность росла среди бедных, в то время как роскошь росла среди богатых; разбойники и пираты заполонили дороги и моря, и беспристрастно охотились на народ и императора; сборщиков налогов грабили, когда они доставляли свои доходы ко двору. Банды разбойников были организованы в провинциях и даже в самой столице; какое-то время самый известный преступник Японии, как и наш, жил в открытом великолепии, слишком могущественный, чтобы его можно было арестовать или досадить.35 Пренебрежение воинскими привычками и добродетелями, военной организацией и обороной оставляло правительство беззащитным перед нападением любого безжалостного буканьера. Великие семьи создали свои собственные армии, и началась эпоха гражданской войны, в которой они хаотично боролись за право называть императора. Сам император с каждым днем становился все более беспомощным, а главы кланов вновь становились почти независимыми владыками. И снова история двигалась в своем древнем колебании между могущественной центральной властью и феодальным децентрализованным режимом.

IV. ДИКТАТОРЫ

Сёгуны — Камакурское «бакуфу» — Регентство Ходзё — Вторжение Кублай-хана — Сёгунат Асикага — Три буканьера

Под влиянием этой ситуации возник класс военных диктаторов, которые взяли на себя всю полноту власти над различными частями архипелага и признали императора лишь божественным фасадом Японии, который необходимо содержать с минимальными затратами. Крестьяне, больше не защищенные от разбойников императорской армией или полицией, платили налоги не императору, а сёгунам, или генералам, поскольку только сёгуны могли защитить их от грабежа.36 Феодальная система восторжествовала в Японии по той же причине, что и в Европе: местные источники власти росли в силу того, что центральное и отдаленное правительство не могло поддерживать безопасность и порядок.

Примерно в 1192 году один из членов клана Минамото, Ёритомо, собрал вокруг себя армию солдат и вассалов и основал независимую власть, которая по месту своего пребывания получила название «Камакура бакуфу». Само слово «бакуфу» означало военную должность и прямо указывало на характер нового режима. Великий Ёритомо внезапно умер в 1198 году,* и его преемниками стали его слабые сыновья, ибо, как гласит японская пословица, «у великого человека нет семени».38 Соперничающая семья создала в 1199 году «регентство Ходзё», которое в течение 134 лет управляло сёгунами, правившими императорами. Кублай-хан воспользовался этим тринитарным правительством, чтобы попытаться завоевать Японию, поскольку умные корейцы, опасаясь ее, описали ему ее как желанно богатую. Хубилай заказал своим кораблестроителям такой огромный флот, что китайские поэты изобразили холмы, оплакивающие свои опустевшие леса.39 Японцы, героически оглядываясь назад, насчитали 70 000 кораблей, но менее патриотичные историки довольствуются 3500 кораблями и 100 000 человек. Эта гигантская армада появилась у берегов Японии в конце 1291 года. Храбрые островитяне вышли навстречу ей на импровизированном и сравнительно крошечном флоте; но, как и в случае с меньшей, но более знаменитой Армадой,† поднялся «Великий ветер», прославленный в благодарной памяти, разбил корабли могущественного хана о скалы, утопил 70 000 его моряков, а остальных спас для жизни в рабстве в Японии.

В 1333 году настал черед хойосов. Ибо они тоже были отравлены властью, и наследственное правление со временем перешло от негодяев и гениев к трусам и глупцам. Такатоки, последний из рода, питал страсть к собакам; он принимал их вместо налогов и собрал от четырех до пяти тысяч; он держал их в псарнях с золотыми и серебряными украшениями, кормил рыбой и птицей и возил в паланкинах, чтобы они поднимались в воздух. Современный император, Го Дайго, увидел в вырождении своих хранителей возможность восстановить императорскую власть. Кланы Минамото и Асикага сплотились вокруг него, и после многочисленных поражений он привел свои войска к победе над регентством. Такатоки и 870 его вассалов и генералов удалились в храм, выпили последнюю чашку сакэ и совершили харакири. «Это, — сказал один из них, вытаскивая своей рукой кишки, — придает вину прекрасный вкус».40

Асикага Такаудзи выступил против императора, которого он помог восстановить, успешно сражался с войсками, посланными для его усмирения, заменил Го Дайго марионеточным императором Когоном и установил в Киото сёгунат Асикага, которому предстояло править Японией на протяжении 250 лет хаоса и периодических гражданских войн. Следует признать, что частично эти беспорядки были вызваны более благородной стороной диктаторов Асикага — их любовью и покровительством искусству. Ёсимицу, устав от раздоров, обратился к живописи и стал не последним художником своего времени; Ёсимаса подружился со многими живописцами, субсидировал дюжину видов искусства и стал настолько тонким ценителем, что произведения, отобранные им и его приближенными, и сегодня являются самыми желанными призами для коллекционеров.41 Тем временем, однако, прозаические организационные задачи игнорировались, и ни богатые сёгуны, ни обедневшие императоры, похоже, не могли поддерживать общественную безопасность и мир.

Именно этот хаос и расхлябанность жизни, а также призыв народа к вождям, которые могли бы придать ему порядок, породили трио знаменитых в японской истории буканьеров. По преданию, в юности Нобунага, Хидэёси и Иэясу решили вместе восстановить единство своей страны, и каждый из них дал торжественную клятву, что будет подчиняться как вассал тому, кто из них получит согласие императора на управление Японией.42 Нобунага попытался первым и потерпел неудачу; Хидэёси попытался вторым и умер, не дождавшись успеха; Иэясу не спешил, попытался последним, основал сёгунат Токугава и положил начало одному из самых долгих периодов мира и одной из самых богатых эпох искусства в истории человечества.

V. ЛИЦО ВЕЛИКОЙ ОБЕЗЬЯНЫ

Возвышение Хидэёси — нападение на Корею — конфликт с христианством

Королева Елизавета и Акбар, как поучительно говорят японцы, были современниками великого Хидэёси. Он был крестьянским сыном, известным своим друзьям, а затем и подданным как Сарумэн Кандзя — «Обезьянье лицо»; ведь даже Конфуций не мог соперничать с ним в уродстве. Не сумев приучить его к дисциплине, родители отправили его в монастырскую школу, но Хидэёси так издевался над буддийскими священниками, поднимал такие беспорядки и мятежи, что его изгнали. Он обучался различным ремеслам и был уволен тридцать семь раз;43 Стал разбойником, решил, что по закону можно украсть больше, чем против него, поступил на службу к самураю (т. е. «человеку с мечом»), спас жизнь своему хозяину, после чего ему разрешили носить меч. Он поступил на службу к Нобунаге, помогал ему не только умом, но и храбростью, а когда Нобунага умер (1582), встал во главе беззаконных повстанцев, отправившихся на завоевание родной земли. За три года Хидэёси стал правителем половины империи, завоевал восхищение бессильного императора и почувствовал себя достаточно сильным, чтобы переварить Корею и Китай. «С корейскими войсками, — скромно объявил он Сыну Неба, — при поддержке вашего выдающегося влияния, я намерен подчинить себе весь Китай. Когда это будет сделано, три страны (Китай, Корея и Япония) станут единым целым. Я сделаю это так же легко, как человек сворачивает кусок циновки и уносит его под мышкой».44 Он очень старался, но один злодей-кореец изобрел металлический военный корабль — предварительный плагиат «Монитора» и «Мерримака» — и уничтожал один за другим корабли с войсками, которые Хидэёси отправил в Корею (1592). Семьдесят два судна были потоплены за один день, и само море окрасилось кровью; еще сорок восемь судов были причалены и покинуты японцами, а победители сожгли их дотла. После нерешительного чередования успехов и поражений попытка завоевания Кореи и Китая была отложена до двадцатого века. Хидэёси, по словам корейского короля, пытался «измерить океан в раковине петуха».45

Тем временем Хидэёси успокоился, чтобы наслаждаться и управлять учрежденным им регентством. Он обеспечил себя тремя сотнями наложниц, но значительную сумму выделил крестьянской жене, с которой давно развелся. Он разыскал одного из своих прежних нанимателей и вернул ему с процентами деньги, которые украл у него во времена ученичества. Он не осмелился просить согласия императора на принятие им титула сёгуна, но современники дали ему в качестве компенсации имя Тайко, или «Великий государь», которое в результате одной из странных словесных одиссеи, характерных для филологии, вошло в наш язык как «магнат». «Хитрый и коварный до невозможности», — так охарактеризовал его один миссионер,46 он ловко разоружил народ, приказав отдать все металлическое оружие в качестве материала для колоссальной статуи — Дайбуцу, или Большого Будды, из Киото. Судя по всему, он не имел никаких религиозных убеждений, но не прочь был использовать религию в амбициозных или государственных целях.

Христианство пришло в Японию в 1549 году в лице одного из первых и самых благородных иезуитов, святого Франциска Ксаверия. Созданная им маленькая община росла так быстро, что уже через поколение после его прихода в империи насчитывалось семьдесят иезуитов и 150 000 новообращенных.47 Их было так много в Нагасаки, что они превратили этот торговый порт в христианский город и убедили его местного правителя Омуру прибегнуть к прямым действиям для распространения новой веры.48 «На территории Нагасаки, — пишет Лафкадио Хирн, — буддизм был полностью подавлен — его священников преследовали и изгоняли».49 Встревоженный этим духовным вторжением и подозревая его в политических замыслах, Хидэёси отправил гонца к вице-провинциалу иезуитов в Японии, вооружившись пятью императивными вопросами:

1. Почему и какой властью он (вице-провинциал) и его religieux (члены религиозных орденов) принуждали подданных Хидэёси стать христианами?

2. Почему они побуждали своих учеников и сектантов разрушать храмы?

3. Почему они преследовали буддийских священников?

4. Почему они и другие португальцы ели полезных для человека животных, таких как быки и коровы?

5. Почему он позволил купцам своей страны покупать японцев и делать из них рабов в Индии?50

Не удовлетворившись ответами, Хидэёси в 1587 году издал следующий указ:

Узнав от наших верных советников, что в наше царство явились иноземные религиозные деятели, которые проповедуют закон, противоречащий японскому, и что они даже имели дерзость разрушить храмы, посвященные нашим (родным богам) Ками и Хотоке; хотя это безобразие заслуживает самого сурового наказания, желая все же оказать им милость, мы приказываем им под страхом смерти покинуть Японию в течение двадцати дней. В течение этого срока им не будет причинено никакого вреда или ущерба. Но по истечении этого срока мы приказываем, что если кто-либо из них будет обнаружен в наших государствах, то они будут схвачены и наказаны как величайшие преступники.51

Среди всех этих тревог великий буканьер находил время для поощрения художников, участия в спектаклях «Но» и поддержки Рикю в превращении чайной церемонии в стимул для развития японского гончарного искусства и необходимое украшение японской жизни. Он умер в 1598 году, добившись от Лиэясу обещания построить новую столицу в Йедо (ныне Токио) и признать сына Хидэёси Хидэёри наследником регентства в Японии.

VI. ВЕЛИКИЙ СЁГУН

Воцарение Лиэясу — Его философия — Лиэясу и христианство — Смерть Лиэясу — Сёгунат Токугава

Когда Хидэёси был мертв, Лиэясу указал, что кровь для клятвы он взял не из пальца или десны, как того требовал кодекс самурая, а из царапины за ухом; поэтому клятва не была обязательной.52 В битве при Сэкигахаре он разгромил войска некоторых соперничающих вождей, в результате чего погибло 40 000 человек. Он терпел Хидэёри до тех пор, пока тот не стал опасен, а затем предложил ему мудрость покорности. Получив отпор, он осадил гигантский замок Осака, где обосновался Хидэёри, захватил его, пока юноша совершал харакири, и обеспечил себе власть, убив всех детей Хидэёри, законных и незаконных. Затем Лиэясу организовал мир так же умело и безжалостно, как и войну, и управлял Японией так хорошо, что она была довольна тем, что его потомки и его принципы правили ею в течение восьми поколений.

Он был человеком собственных идей и создавал свои нравы по ходу дела. Когда к нему пришла очень презентабельная женщина с жалобой на то, что один из его чиновников убил ее мужа, чтобы завладеть ею, Лиэясу приказал чиновнику расчленить себя, а госпожу сделал своей наложницей.53 Как и Сократ, он считал мудрость единственной добродетелью и наметил некоторые пути ее достижения в том странном «Наследии», или интеллектуальном завещании, которое он завещал своей семье после смерти.

Жизнь подобна долгому путешествию с тяжелой ношей. Пусть ваш шаг будет медленным и уверенным, чтобы вы не споткнулись. Убеди себя, что несовершенство и неудобства — естественный жребий смертных, и тогда не будет места ни для недовольства, ни для уныния. Когда в сердце твоем зарождаются честолюбивые желания, вспоминай дни крайностей, через которые ты прошел. Терпение — корень спокойствия и уверенности вечности. Смотри на гнев как на врага своего. Если ты знаешь только, что такое побеждать, и не знаешь, что такое быть побежденным, горе тебе; он будет плохо с тобой обращаться. Находите недостатки в себе, а не в других.54

Захватив власть оружием, он решил, что Японии больше не нужны войны, и посвятил себя распространению мирных путей и добродетелей. Чтобы отучить самураев от привычки к мечу, он побуждал их изучать литературу и философию, а также вносить вклад в искусство; при установленном им правлении культура в Японии расцвела, а милитаризм пришел в упадок. «Народ, — писал он, — является основой империи».55 и он призывал своих преемников проявлять «особую заботу» о «вдовцах, вдовах, сиротах и одиноких». Но он не имел демократических склонностей: величайшим из преступлений, по его мнению, было неподчинение; «товарищ», вышедший за рамки своего ранга, должен быть изрублен на месте, а вся семья бунтовщика должна быть предана смерти.56 Феодальный порядок, по его мнению, был лучшим из того, что можно было придумать для реальных людей; он обеспечивал рациональный баланс между центральной и местной властью, устанавливал естественную и наследственную систему социальной и экономической организации и сохранял преемственность общества, не подвергая его деспотической власти. Следует признать, что Иэясу организовал самую совершенную форму феодального правления из когда-либо известных.57

Как и большинство государственных деятелей, он считал религию главным образом органом социальной дисциплины и сожалел, что разнообразие человеческих верований наполовину отменяет это благо из-за беспорядка враждебных вероучений. Для его абсолютно политического ума традиционная вера японского народа — небрежная смесь синтоизма и буддизма — была бесценной связью, цементирующей расу в духовное единство, моральный порядок и патриотическую преданность; И хотя поначалу он относился к христианству со снисходительностью и широтой ума Акбара и воздерживался от навязывания ему гневных эдиктов Хидэёси, его тревожила его нетерпимость, его горькое осуждение родной веры как идолопоклонства и раздор, который его страстный догматизм вызывал не только между новообращенными и нацией, но и среди самих неофитов. Наконец, его возмущение вызвало открытие, что миссионеры иногда позволяли использовать себя в качестве авангарда завоевателей и то тут, то там устраивали заговоры против японского государства.58* В 1614 году он запретил исповедовать или проповедовать христианскую религию в Японии и приказал всем новообращенным либо покинуть страну, либо отречься от своих новых убеждений. Многие священники уклонялись от выполнения этого указа, и некоторые из них были арестованы. Ни один из них не был казнен при жизни Иэясу, но после его смерти ярость бюрократов была обращена против христиан, и начались жестокие и жестокие гонения, которые практически вытеснили христианство из Японии. В 1638 году оставшиеся христиане в количестве 37 000 человек собрались на полуострове Симабара, укрепили его и предприняли последнюю попытку отстоять свободу вероисповедания. Иэмицу, внук Иэясу, послал большой отряд для их усмирения. Когда после трехмесячной осады крепость была взята, все оставшиеся в живых, кроме ста пяти человек, были уничтожены на улицах.

Иэясу и Шекспир были современниками в смерти. Отважный сёгун оставил власть своему сыну Хидэтаде с простым напутствием: «Заботься о народе. Стремись быть добродетельным. Никогда не пренебрегай защитой страны». А вельможам, стоявшим у его смертного одра, он оставил совет в лучших традициях Конфуция и Менция: «Мой сын уже достиг совершеннолетия. Я не испытываю тревоги за будущее государства. Но если мой преемник допустит какую-либо серьезную ошибку в своем управлении, управляйте делами сами. Страна — это не страна одного человека, а страна нации. Если мои потомки потеряют власть из-за своих проступков, я не буду об этом сожалеть».60

Его потомки вели себя гораздо лучше, чем обычно можно ожидать от монархов на протяжении долгого времени. Хидэтада был безобидной посредственностью; Иемицу представлял более сильные настроения в роду и жестко подавил движение за восстановление фактической власти все еще царствующих, но не правящих императоров. Цунаёси покровительствовал литераторам и великим соперничающим школам живописи, Кано и Тоса, украсившим эпоху Генроку (1688–1703). Ёсимунэ поставил перед собой постоянно повторяющуюся цель — ликвидировать бедность, причем в то самое время, когда его казна испытывала необычный дефицит. Он много занимал у купеческого сословия, нападал на расточительность богачей и стоически сокращал расходы своего правительства, вплоть до увольнения пятидесяти самых красивых придворных дам. Он одевался в хлопчатобумажные ткани, спал на крестьянской подстилке и обедал самыми простыми блюдами. Перед дворцом Верховного суда он установил ящик для жалоб и предложил народу присылать критические замечания по поводу любой правительственной политики или чиновника. Когда некий Ямасита прислал едкий обвинительный акт в адрес всей его администрации, Ёсимунэ приказал зачитать документ вслух при всех и наградил автора за откровенность солидным подарком.61

По мнению Лафкадио Хирна, «период Токугава был самым счастливым за всю долгую жизнь нации».62 История, хотя она никогда не может полностью познать прошлое, склоняется к тому же выводу. Разве можно, видя Японию сегодня, подозревать, что на этих ныне волнующихся островах всего столетие назад жил народ, бедный, но довольный, наслаждавшийся долгой эпохой мира под властью военного сословия и преследовавший в тихом уединении самые высокие цели литературы и искусства?

ГЛАВА XXIX. Политические и моральные основы

Предварительный подход

ЕСЛИ СЕЙЧАС мы попытаемся представить себе Японию, погибшую в 1853 году, мы должны помнить, что понять, как и воевать, народ, находящийся за пять тысяч миль от нас и отличающийся от нас цветом кожи и языком, правительством и религией, нравами и моралью, характером и идеалами, литературой и искусством, может быть так же трудно. Хирн был более близок к Японии, чем любой другой западный писатель его времени, и все же он говорил о «колоссальной трудности восприятия и понимания того, что лежит на поверхности японской жизни».1 «Ваши сведения о нас, — напоминает западному читателю гениальный японский эссеист, — основаны на скудных переводах нашей огромной литературы, а также на ненадежных анекдотах проезжих путешественников. Мы, азиаты, часто бываем потрясены любопытной паутиной фактов и выдумок, которую сплели о нас. Нас изображают живущими на аромате лотоса, а то и на мышах и тараканах».2 Итак, ниже приводится примерный подход, основанный на самом беглом непосредственном знакомстве с японской цивилизацией и характером; каждый студент должен скорректировать его на основе длительного и личного опыта. Первый урок философии заключается в том, что все мы можем ошибаться.

I. САМУРАИ

Беспомощный император — Власть «сёгуна» — Меч «самурая» — Кодекс «самурая» — «Харакири» — Сорок семь «ронинов» — Смягчение наказания

Теоретически во главе нации стоял божественный император. Фактически правящий дом — наследственный сёгунат — выплачивал императору и его двору 25 000 долларов в год за поддержание впечатляющей и полезной фикции непрерывного правления.* Многие придворные занимались каким-либо домашним ремеслом, чтобы прокормиться: одни делали зонтики, другие — палочки для еды, или зубочистки, или игральные карты. Сёгуны Токугава взяли за правило не оставлять императору никакой власти, изолировать его от народа, окружать его женщинами и ослаблять его женолюбием и бездельем. Императорская семья изящно уступила свои полномочия и довольствовалась тем, что диктовала моду на аристократическую одежду.3

Тем временем сегун наслаждался медленно растущим богатством Японии и брал на себя прерогативы, обычно принадлежащие императору. Когда его везли по улицам в воловьей повозке или паланкине, полиция требовала закрыть все дома по пути следования и все ставни верхних окон; все пожары должны были быть потушены, все собаки и кошки заперты, а сами люди должны были стоять на коленях у обочины дороги, положив голову на руки и уперев ладони в землю.4 У сёгуна была большая личная свита, в том числе четыре шута и восемь культурных дам, призванных развлекать его без устали.5 Ему помогал кабинет из двенадцати членов: «Великий старейшина», пять «сеньоров», или министров, и шесть «субстарейшин», которые составляли младший совет. Как и в Китае, совет цензоров контролировал все административные учреждения и следил за феодалами. Эти лорды, или даймё («Великое имя»), формально признавали верность только императору; некоторые из них, например семья Симадзу, правившая Сацумой, успешно ограничивали власть сёгуна и в конце концов свергли его.

Ниже лордов располагались баронеты, еще ниже — сквайры; а прислуживали лордам миллион или более самураев-стражников, носящих мечи. Основной принцип японского феодального общества заключался в том, что каждый джентльмен был солдатом, а каждый солдат — джентльменом;6 В этом заключалось самое резкое отличие Японии от того тихого Китая, который считал, что каждый джентльмен должен быть скорее ученым, чем воином. Самураи, хотя и любили, а отчасти и сами формировались на таких захватывающих романах, как китайский «Роман о трех царствах», презирали простое обучение и называли литературного эрудита книгочеем.7 У них было много привилегий: они были освобождены от налогов, получали регулярное жалование рисом от барона, которому служили, и не выполняли никакой работы, разве что иногда умирали за свою страну. Они презирали любовь как изящную игру и предпочитали греческую дружбу; они делали бизнес на азартных играх и драках и поддерживали свои мечи в рабочем состоянии, платя палачу за то, что он позволял им отрубать головы приговоренным.8 Меч, по знаменитому выражению Иэясу, был «душой самурая» и находил удивительно частое применение, несмотря на продолжительный мир в стране. Он имел право, согласно Иэясу.9он имел право сразу же зарубить любого представителя низших классов, который его обидел; а когда его сталь была новой и он хотел испытать ее, он с такой же вероятностью мог испытать ее на нищем, как и на собаке.10 «Один знаменитый фехтовальщик, получив новый меч, — рассказывает Лонгфорд, — занял место у Нихон-баси (центрального моста в Йедо), чтобы дождаться возможности испытать его. Вскоре появился толстый крестьянин, весело пьяный, и фехтовальщик нанес ему удар «наси-вари» (рассекатель груш) так эффектно, что прорубил ему голову насквозь от макушки до вилки. Крестьянин продолжал идти, не зная, что с ним что-то случилось, пока не споткнулся о кули и не развалился на две аккуратные части».11 Столь ничтожное значение имеет столь беспокоящее философов различие между Единым и Многим.

У самураев были и другие достоинства, кроме этой веселой стремительности, с которой они превращали время в вечность. Они приняли суровый кодекс чести — бусидо* центральной теорией которого было определение добродетели: «способность принять решение об определенной линии поведения в соответствии с разумом, не колеблясь; умереть, когда правильно умереть, нанести удар, когда правильно нанести удар».12 Их судили по их собственному кодексу, но он был более суровым, чем обычное право.13 Они презирали всякое материальное предприятие и выгоду, отказывались давать в долг, занимать или считать деньги; они редко нарушали обещания и охотно рисковали жизнью за любого, кто обращался к ним за справедливой помощью. Они придерживались принципа тяжелой и экономной жизни, ограничивались одним приемом пищи в день и приучали себя есть любую еду, которая попадалась под руку, и держать ее в руках. Они молча переносили все страдания и подавляли любые проявления эмоций; их женщин учили радоваться, когда им сообщали, что их мужья погибли на поле боя.14 Они не признавали никаких обязательств, кроме верности начальству; в их кодексе это был более высокий закон, чем родительская или сыновняя любовь. Для самурая было обычным делом обезглавить себя после смерти своего господина, чтобы служить и защищать его на том свете. Когда сёгун Иемицу умирал в 1651 году, он напомнил своему премьер-министру Хотто об этом долге дзюнси, или «следования в смерти»; Хотто покончил с собой, не сказав ни слова, и несколько подчиненных подражали ему.15 Когда император Муцухито отправился к своим предкам в 1912 году, генерал Ноги и его жена покончили с собой в знак преданности ему.16 Даже традиции лучших солдат Рима не воспитали большего мужества, аскетизма и самообладания, чем требовал кодекс самураев.

Последним законом Бусидо было харакири — самоубийство путем обезглавливания. Случаев, когда этого можно было ожидать от самурая, было почти не счесть, и практиковалось это так часто, что на это мало кто обращал внимание. Если человек высокого ранга был приговорен к смерти, ему разрешалось, в знак уважения императора, разрезать живот слева направо и затем до таза маленьким мечом, который он всегда носил с собой для этой цели. Если же он терпел поражение в бою или вынужден был сдаться, то ему как бы не разрезали живот (Харакири означает «разрезание живота»; это вульгарное слово редко используется японцами, которые предпочитают называть его сэппуку). Когда в 1895 году Япония уступила давлению Европы и оставила Ляотун, сорок военных в знак протеста совершили харакири. Во время войны 1905 года многие офицеры и солдаты японского флота покончили с собой вместо того, чтобы попасть в плен к русским. Если начальник сделал что-то оскорбительное для него, хороший самурай мог зарезать себя до смерти у ворот своего господина. Искусство сэппуку — точный ритуал разрывания — было одним из первых предметов в обучении самурайской молодежи; и последней данью привязанности, которую можно было отдать другу, было встать рядом с ним и отрубить ему голову, как только он вырежет свой пуз.17 Из этого обучения и связанных с ним традиций проистекает сравнительная бесстрашность японского солдата перед смертью.*

Убийство, как и самоубийство, иногда заменяло закон. Феодальная Япония экономила на полицейских не только за счет большого количества бонз, но и за счет того, что позволяла сыну или брату убитого взять закон в свои руки; и это признание права на месть, хотя и породило половину романов и пьес японской литературы, пресекало многие преступления. Однако самураи, воспользовавшись этой привилегией личной мести, обычно считали себя обязанными совершить харакири. Когда знаменитые сорок семь ронинов («Люди волны», то есть неженатые самураи), мстя за смерть, отрубили голову Коцукэ-но Сукэ с величайшей вежливостью и самыми изысканными извинениями, они с достоинством удалились в поместья, указанные сёгуном, и аккуратно покончили с собой (1703). Священники вернули голову Коцукэ его приближенным, которые дали им такую простую расписку:

Меморандум:

Предмет: Одна голова.

Предмет: Одна бумажная бандероль.

Вышеупомянутые статьи подтверждаются полученными.

(Подпись) Саяда Могобай

Сайто Кунай

Это, пожалуй, самое известное и типичное событие в истории Японии и одно из самых значимых для понимания японского характера. Его герои в народном представлении до сих пор остаются героями и святыми; по сей день благочестивые руки украшают их могилы, а перед местом их упокоения не перестают возносить благовония.19

К концу правления Иэясу два брата, Сакон и Найки, двадцати четырех и семнадцати лет соответственно, попытались убить его из-за обид, которые, по их мнению, он причинил их отцу. Их поймали, когда они вошли в лагерь, и приговорили к смерти. Иэясу был настолько тронут их мужеством, что заменил приговор на саморазрезание; в соответствии с обычаями того времени он включил в этот милосердный указ их младшего брата, восьмилетнего Хатимаро. Врач, наблюдавший за мальчиками, оставил нам описание этой сцены:

Когда все они уселись в ряд для окончательного завершения, Сакон повернулся к младшему и сказал: «Иди первым, ибо я хочу быть уверен, что ты сделаешь это правильно». Когда младший ответил, что, поскольку он никогда не видел, как совершается сэппуку, он хотел бы увидеть, как это делают его братья, и тогда он сможет последовать за ними, старшие братья улыбнулись между слезами: «Хорошо сказано, малыш. Ты тоже можешь похвастаться тем, что являешься ребенком нашего отца». Когда они поставили его между собой, Сакон вонзил кинжал в левую сторону его живота и сказал: «Смотри, брат! Теперь ты понял? Только не дави на кинжал слишком сильно, чтобы не упасть. Наклонись вперед и держи колени поджатыми». Наики сделал то же самое и сказал мальчику: «Держи глаза открытыми, иначе ты будешь похож на умирающую женщину. Если твой кинжал почувствует что-то внутри и силы покинут тебя, наберись мужества и удвой усилия, чтобы прорубить себе дорогу». Ребенок переводил взгляд с одного на другого, а когда оба истекли, спокойно полуобнажил себя и последовал примеру, который подавали ему с обеих сторон.20

II. ЗАКОН

Первый кодекс — Групповая ответственность — Наказания

Правовая система Японии была энергичным дополнением к частным убийствам и мести. Она берет свое начало частично в древних обычаях народа, частично в китайских кодексах седьмого века; право сопровождало религию в миграции культуры из Китая в Японию.21 Тенчи Тэнно начал разработку системы законов, которая была завершена и обнародована при императоре Момму в 702 году. В феодальную эпоху этот и другие кодексы императорской эпохи пришли в упадок, и каждая вотчина принимала законы самостоятельно; самурай не признавал никаких законов помимо воли и указов своего даймё».22

До 1721 года в Японии существовал обычай возлагать ответственность за хорошее поведение каждого члена семьи на всю семью, а в большинстве населенных пунктов — на каждую семью из пяти человек. Взрослые сыновья взрослого человека, приговоренного к распятию или сожжению, казнились вместе с ним, а его младшие сыновья, достигшие совершеннолетия, изгонялись.23 Ордалии использовались в средневековых процессах, а пытки в их более мягких формах оставались популярными до наших дней. Японцы применяли дыбу к некоторым христианам, мстительно подражая инквизиции; но чаще их изощренные умы довольствовались тем, что связывали человека веревками в скованном положении, которое с каждой минутой становилось все более мучительным.24 Бичевание за пустяковые проступки было частым явлением, а смерть можно было заслужить за любое из множества преступлений. Император Сёму (724-56 гг.) отменил смертную казнь и сделал сострадание правилом правления; но после его смерти преступность возросла, и император Конин (770-81 гг.) не только восстановил смертную казнь, но и постановил, что воров следует публично бичевать до тех пор, пока они не умрут.25 Смертная казнь также выражалась в удушении, обезглавливании, распятии, четвертовании, сожжении или кипячении в масле.26 Иэясу положил конец старому обычаю, согласно которому осужденного человека разрывали надвое волами или привязывали к общественному столбу и предлагали каждому прохожему по очереди перерубить его пилой от плеча до промежности.27 Иэясу утверждал, что частое применение суровых наказаний доказывает не столько преступность народа, сколько коррумпированность и некомпетентность чиновников.28 Ёсимунэ с отвращением обнаружил, что в тюрьмах его времени не было никаких санитарных условий, а среди заключенных было несколько человек, чьи судебные процессы, начатые шестнадцать лет назад, так и не были завершены, так что обвинения против них были забыты, а свидетели умерли.29 Этот самый просвещенный из сегунов реформировал тюрьмы, улучшил и ускорил судебную процедуру, отменил семейную ответственность и долгие годы кропотливо работал над составлением первого единого кодекса феодального права Японии (1721).

III. ПРОВОДНИКИ

Касты — эксперимент по национализации земли — государственное установление заработной платы — голод — ремесла — ремесленники и гильдии

В императорскую эпоху общество делилось на восемь сеи, или каст; в феодальную эпоху они были сведены к четырем классам: Самураи, ремесленники, крестьяне и купцы, причем последний был также наименьшим в социальном рейтинге. Под этими классами находилась большая группа рабов, составлявшая около пяти процентов населения и состоявшая из преступников, военнопленных, детей, захваченных и проданных похитителями, или детей, проданных в рабство своими родителями.*30 Еще ниже, чем эти рабы, стояла каста изгоев, известных под названием Эта, которые в буддийской Японии считались презренными и нечистыми, поскольку работали мясниками, кожевниками и мусорщиками.32

Основную массу населения (насчитывавшую во времена Ёсимунэ около тридцати миллионов человек) составляли крестьяне-собственники, интенсивно обрабатывавшие ту одну восьмую часть горной земли Японии, которая поддается обработке.† В период Нара государство национализировало землю и сдавало ее в аренду крестьянам на шесть лет или, самое большее, до смерти; но правительство обнаружило, что люди не заботятся о благоустройстве и надлежащем уходе за землей, которая через некоторое время может быть передана другим, и эксперимент закончился восстановлением частной собственности с выделением государством средств весной для финансирования посадки и уборки урожая.33 Несмотря на эту помощь, жизнь крестьянина не была дегенеративно легкой. Его ферма была крошечной, ведь даже в феодальные времена одна квадратная миля должна была содержать две тысячи человек.34 Ежегодно он должен был отдать государству тридцать дней принудительных работ, во время которых смерть от удара копьем могла стать наказанием за минутное безделье. ‡35 В седьмом веке правительство брало с него в виде налогов и поборов 6 % его продукта, в двенадцатом — 72 %, в девятнадцатом — 40 %.37 Орудия труда у него были самые простые, одежда — бедная и скудная зимой, а летом, как правило, вообще никакая; из мебели — горшок для риса, несколько мисок и палочки для еды; дом — хижина, настолько хлипкая, что на ее строительство хватало половины недели.38 Время от времени землетрясения разрушали его домик, а голод опустошал его каркас. Если он работал на другого человека, его зарплата, как и все зарплаты в Японии Токугава, устанавливалась правительством;39 Но это не мешало им быть жестоко низкими. В одном из самых известных произведений японской литературы — «Ходзёки» Камо Чомэя — автор описывает, как в течение восьми лет между 1177 и 1185 годами произошли землетрясение, голод и пожар, которые почти уничтожили Киото.* Его рассказ очевидца о голоде 1181 года — один из классических образцов японской прозы:

Во всех провинциях люди покидали свои земли и устремлялись в другие края, или, забыв свои дома, уходили жить в горы. Начались всевозможные молебны, возродились даже необычные в обычные времена религиозные обряды, но безрезультатно. Жители столицы один за другим приносили в жертву (на пропитание) всевозможные ценности, но никто не обращал на них внимания. Нищие кишели по обочинам дорог, и наши уши были наполнены звуками их причитаний. Все умирали от голода, и со временем наше положение стало таким же отчаянным, как у рыбы в маленьком бассейне, о котором идет речь в этой истории. Наконец даже респектабельные с виду люди в шляпах и с закрытыми ногами стали появляться от двери к двери и просить милостыню. Иногда, когда вы удивлялись, как такие жалкие существа вообще могут ходить, они падали у вас на глазах. У стен садов или на обочинах дорог от голода умирало бесчисленное множество людей, и, поскольку их тела не убирали, мир наполнялся дурными запахами. По мере того как их тела менялись, возникало множество зрелищ, которые не могли вынести глаза. Люди, у которых не было средств, сносили свои дома и продавали материалы на рынке. Говорили, что одного груза не хватало, чтобы прокормиться в течение одного дня. Странно было видеть среди этих дров куски, местами украшенные киноварью, серебром или сусальным золотом…. Еще одна очень плачевная вещь: когда на находились мужчина и женщина, сильно привязанные друг к другу, тот, чья любовь была больше, а преданность — глубже, всегда умирал первым. Причина заключалась в том, что они ставили себя на последнее место и, будь то мужчина или женщина, отдавали любимому все, о чем могли бы попросить. Как правило, родители умирали раньше своих детей. И снова можно было увидеть младенцев, прижавшихся к груди матери, не зная, что она уже умерла…. Число умерших в центре Киото только за четвертый и пятый месяцы составило 42 300 человек.40

На фоне этого жестокого перерыва в росте почвы Каемпфер представляет яркую картину японских ремесел, какими они показались ему в Киото 1691 года:

Киото — великий магазин всех японских мануфактур и товаров, а также главный торговый город империи. В этой большой столице нет ни одного дома, где бы не производилось или не продавалось что-нибудь. Здесь рафинируют медь, чеканят деньги, печатают книги, ткут богатейшие ткани с золотыми и серебряными цветами. Лучшие и редчайшие красители, искуснейшая резьба, всевозможные музыкальные инструменты, картины, шкафы из японского дерева, всевозможные вещи, выкованные из золота и других металлов, особенно из стали, как лучшие закаленные клинки и другое оружие, делаются здесь в высшей степени совершенными, как и богатейшие платья, и по лучшей моде; всевозможные игрушки, куклы, двигающие головой сами по себе, и множество других вещей, слишком многочисленных, чтобы упоминать их здесь. Короче говоря, нет ничего, что можно было бы придумать, кроме того, что можно найти в Киото, и ничего, пусть даже очень аккуратно сделанного, нельзя привезти из-за границы, кроме того, чему возьмется подражать тот или иной художник в этой столице. На всех главных улицах есть лишь несколько домов, где не продается что-нибудь, и я, со своей стороны, не мог не восхититься, откуда у них столько покупателей на такое огромное количество товаров».41

Все виды искусства и промышленности Китая уже давно были импортированы в Японию, и сегодня Япония начинает превосходить своих западных наставников в экономичности и эффективности механического производства,42 так и во времена сёгуната Токугава ее ремесленники стали соперничать, а иногда и превосходить китайцев и корейцев, у которых они учились своему искусству. Большая часть работы, как и в средневековой Европе, выполнялась в домашних условиях семьями, которые передавали свое занятие и мастерство от отца к сыну и часто получали название своего ремесла; и, как и в наши средние века, были созданы большие гильдии, состоявшие не столько из простых рабочих, сколько из мастеров, которые безжалостно эксплуатировали ремесленников и ревностно ограничивали прием новых членов в гильдии.43 Одной из самых могущественных гильдий была гильдия менял, которые принимали вклады, выпускали ваучеры и векселя, предоставляли займы торговле, промышленности и правительству и (к 1636 году) выполняли все основные финансовые функции.44 Богатые купцы и финансисты заняли видное положение в городах и стали с завистью смотреть на исключительную политическую власть феодальной аристократии, которая возмущала их тем, что презирала стремление к золоту. Медленно, на протяжении всей эпохи Токугава, росло торговое богатство нации, пока, наконец, оно не стало готово сотрудничать с американскими дарами и европейскими пушками, чтобы разорвать скорлупу старой Японии.

IV. НАРОД

Рост — Косметика — Костюм — Диета — Этикет — «Саке» — Чайная церемония — Цветочная церемония — Любовь к природе — Сады — Дома

Этот самый важный народ в современном политическом мире отличается скромным ростом: в среднем пять футов три с половиной дюйма для мужчин и четыре фута десять с половиной дюймов для женщин. Один из их великих воинов, Тамура Маро, был описан как «человек с очень хорошей фигурой… ростом пять футов пять дюймов».45 Некоторые диетологи считают, что такая короткая фигура объясняется недостатком извести в рационе японцев, который, в свою очередь, вызван недостатком молока, а также дороговизной пастбищ в столь многолюдной стране;46 Но такая теория, как и все в диетологии, должны рассматриваться как весьма гипотетические. Женщины кажутся хрупкими и слабыми, но, вероятно, их энергия, как и энергия мужчин, — это скорее нервное мужество, чем физическая сила, и ее нельзя увидеть вне чрезвычайных ситуаций. Их красота — это вопрос выражения и осанки, а также черт лица; их изящная грация — типичный продукт японского искусства.

Косметика в Японии, как и в других странах, популярна и древняя; даже в первые годы правления Киото каждый мужчина высокого ранга румянил щеки, пудрил лицо, окроплял одежду духами и носил с собой зеркало, куда бы он ни отправился.47 Пудра на протяжении многих веков была женским средством для улучшения цвета лица в Японии; госпожа Сэй Сёнагон в своих «Зарисовках подушки» (ок. 991 г. н. э.) скромно заявляет: «Я наклонила голову и спрятала лицо рукавом, рискуя смахнуть пудру и предстать пятнистым лицом».48 Модные дамы румянили щеки, красили ногти и иногда позолотили нижнюю губу; для завершения туалета в XVII веке требовалось шестнадцать предметов, а в XVIII — двадцать. Они признавали пятнадцать причесок спереди и двенадцать сзади; они брили брови, рисовали вместо них «полумесяцы» или другие формы, или заменяли их двумя маленькими черными точками на лбу, чтобы соответствовать искусственно почерневшим зубам. Создание архитектуры женских волос занимало от двух до шести часов труда специалиста. В эпоху Хэйан большинство мужчин брили макушку головы, собирали оставшиеся волосы в косу и укладывали косу вдоль макушки, чтобы разделить ее на равные половины. Бороды, хотя и редкие, были необходимостью; те, у кого их не было от природы, носили фальшивые, а пинцет для ухода за бородой полагался каждому гостю в любом фешенебельном доме.49

Японский костюм в эпоху Нара подражал китайскому: туника и штаны покрывались плотным халатом. В период Киото халат стал более свободным и многослойным; мужчины и женщины носили от двух до двадцати наложенных друг на друга халатов, цвета которых определялись рангом владельца, а по краям рукавов было множество призматических изображений. Одно время рукава дам доходили ниже колен, и на каждом из них был маленький колокольчик, который звенел при ходьбе. В дни, когда улицы были мокрыми от дождя или снега, они ходили в деревянных башмаках, приподнятых на деревянных шипах на дюйм или около того над землей. В эпоху Токугава одежда стала настолько экстравагантной, что сёгуны, не обращая внимания на историю, пытались ограничить ее с помощью законов о роскоши; бриджи и носки с шелковой подкладкой и вышивкой были запрещены, бороды запрещались, определенные способы ношения волос запрещались, и иногда полиции предписывалось арестовывать любого, кто носит изысканную одежду на улице. Иногда эти законы соблюдались, в основном же они обходились благодаря изобретательности человеческой глупости.5 °Cо временем ярость к многочисленным одеяниям утихла, и японцы стали одним из самых просто, скромно и со вкусом одетых народов.

Не уступали они и другим народам в привычке к чистоте. Среди тех, кто мог себе это позволить, одежду меняли три раза в день; и бедные, и богатые ежедневно мыли тело.51* В деревнях летом люди купались в ваннах у дверей, оживленно сплетничая с соседями.52 Зимой для согревания использовались горячие ванны с температурой не выше градуса по Фаренгейту. Диета была простой и здоровой до прихода роскоши; в ранних китайских описаниях японцев отмечалось, что «они — долгожители, и люди, достигшие ста лет, встречаются очень часто».54 Основной пищей людей был рис, к которому добавляли рыбу, овощи, морские водоросли, фрукты и мясо в зависимости от дохода. Мясо было редким блюдом, за исключением аристократии и солдат. При питании рисом, небольшим количеством рыбы и отсутствием мяса у кули развивались хорошие легкие и крепкие мышцы, и он мог пробежать от пятидесяти до восьмидесяти миль за двадцать четыре часа, не испытывая дискомфорта; при добавлении мяса он терял эту способность.55* Императоры периода Киото прилагали благочестивые усилия для соблюдения буддийских диетических законов, запрещая убивать или есть животных; но когда люди обнаружили, что священники сами тайно нарушают эти законы, они стали относиться к мясу как к деликатесу и употребляли его в избытке, когда позволяли средства.57

Для японцев, как и для китайцев и французов, изысканная кулинария была неотъемлемым украшением цивилизации. Практикующие ее, подобно художникам и философам, разделились на враждующие школы и сражались друг с другом с помощью рецептов. Застольные манеры стали не менее важны, чем религия; тщательно продуманные постановления предписывали порядок и количество укусов, а также позу тела на каждом этапе трапезы. Дамам запрещалось издавать звуки во время еды или питья, а мужчины должны были выражать свою признательность за щедрость хозяина небольшим благодарным отрыгиванием.58 Обедающие сидели на циновках на одном или двух каблуках за столом, приподнятым над полом всего на несколько дюймов; или же еда могла быть разложена на циновке, без всякого стола. Обычно трапезу начинали с горячего напитка из рисового вина, ведь не поэт ли Тахито еще в седьмом веке заявил, что сакэ — это единственное решение всех жизненных проблем?

То, к чему стремились семь мудрецов,

Эти люди былых времен,

Это было саке, вне всяких сомнений.

Вместо того, чтобы держать

Мудро, с серьезным видом,

Насколько лучше пить сакэ

Напиться и громко кричать.

Поскольку это правда

Что смерть наступает для всех,

Давайте радоваться

Пока мы живы.

Даже драгоценный камень, сверкающий в ночи.

Для нас меньше, чем возвышение сердца.

Которые приходят, выпив сакэ.59

Более священным, чем саке, для аристократии был чай. Это благодатное средство от безвкусицы кипяченой воды было завезено из Китая в Японию, неудачно в 805 году и успешно в 1191 году. Поначалу люди сторонились этого листа, считая его ядом, и не хотели иметь с ним ничего общего; но когда несколько чашек необычного напитка быстро прояснили голову сегуна, выпившего накануне слишком много сакэ, японцы признали полезность чая. Его дороговизна добавляла ему очарования: крошечные кувшины с ним преподносились в качестве драгоценных подарков, даже в награду воинам за доблестные подвиги, а счастливые обладатели собирали вокруг себя друзей, чтобы разделить королевский напиток. Японцы сделали из чаепития изящную и сложную церемонию, а Рикю установил для нее шесть незыблемых правил, которые возвели ее в культ. Сигнал, призывающий гостей войти в чайный павильон, по словам Рикю, должен подаваться деревянными хлопушками; чаша для омовения должна быть постоянно наполнена чистой водой; любой гость, которому покажется недостаточным или неидеальным убранство или обстановка, должен немедленно и как можно тише уйти; нельзя было предаваться пустяковым сплетням, а обсуждались только дела благородные и серьезные; ни одно слово обмана или лести не должно было слетать с губ; а сама церемония не должна была продолжаться более четырех часов. На таких встречах Ча-но ю («горячая вода для чая») не использовали чайник; порошковый чай клали в чашку выбранного дизайна, добавляли горячую воду и передавали чашку от гостя к гостю, каждый тщательно вытирал ее ободок салфеткой. Когда последний пирующий выпивал последнюю каплю, чашку снова передавали по кругу, чтобы критически осмотреть ее как произведение керамического искусства.60 Таким образом, чайная церемония стимулировала гончаров к созданию все более прекрасных чашек и мисок и способствовала формированию у японцев спокойствия, вежливости и очарования.*

Цветы тоже стали культом в Японии, и тот самый Рикю, который разработал ритуал чая, ценил свои цветы не меньше, чем чашки. Узнав, что Хидэёси собирается посмотреть на его знаменитую коллекцию хризантем, Рикю уничтожил все цветы в своем саду, кроме одного, чтобы этот мог сиять перед грозным сёгуном непревзойденно.*62 Искусство аранжировки цветов шаг за шагом развивалось вместе с «чаепитием» в пятнадцатом и шестнадцатом веках, а в семнадцатом превратилось в самостоятельное увлечение. Появились «цветочные мастера», которые учили мужчин и женщин, как выращивать цветы в саду и размещать их в доме; по их словам, недостаточно просто любоваться цветами, нужно научиться видеть в листе, ветке или стебле столько же красоты, сколько в цветке, столько же красоты в одном цветке, сколько в тысяче; и нужно расставлять их не только с учетом цвета, но и с учетом группировки и линии.64 Чай, цветы, поэзия и танцы стали обязательными атрибутами женственности среди аристократии Японии.

Цветы — религия японцев; они поклоняются им с жертвенным пылом и национальным согласием. Они следят за цветением, соответствующим каждому сезону; и когда в начале апреля на неделю или две расцветает сакура, вся Япония, кажется, бросает работу, чтобы посмотреть на нее, или даже совершает паломничество в места, где это чудо наиболее обильно и полно.† Вишневое дерево выращивают не ради плодов, а ради его цветения — эмблемы верного воина, готового умереть за свою страну в момент наивысшей полноты жизни.65 Преступники, направляющиеся на казнь, иногда просят цветок.66 В известном стихотворении госпожи Чио рассказывается о девушке, которая пришла набрать воды из колодца, но, обнаружив ведро и веревку, переплетенную с коноплянками, пошла за водой в другое место, чтобы не обрывать усики.67 «Сердце человека, — говорит Цураюки, — никогда не понять; но в моей родной деревне цветы благоухают, как и прежде».68 Эти простые строки принадлежат к числу величайших японских стихотворений, ибо в них в совершенной и нерасторжимой форме выражена глубокая характеристика расы и один из редких выводов философии. Никогда другой народ не проявлял такой любви к природе, как в Японии; нигде мужчины и женщины не принимали так полно все естественные настроения земли, неба и моря; нигде люди так тщательно не возделывали сады, не питали растения в процессе их роста и не ухаживали за ними в доме. Японии не нужно было ждать, пока Руссо или Вордсворт скажут ей, что горы возвышенны или что озера могут быть прекрасны. Вряд ли в Японии найдется жилище без вазы с цветами, и вряд ли в японской литературе найдется стихотворение без пейзажа в его строках. Как Оскар Уайльд считал, что Англия должна не воевать с Францией, потому что французы пишут прекрасную прозу, так и Америка может до конца стремиться к миру с нацией, которая жаждет красоты почти так же страстно, как жаждет власти.

Искусство садоводства было завезено из Китая вместе с буддизмом и чаем, но и здесь японцы творчески преобразили то, что впитали через подражание. Они нашли эстетическую ценность в асимметрии, новое очарование в неожиданных формах; они укоротили деревья и кустарники, заключив их корни в горшки, и с озорным юмором и тиранической привязанностью придали им форму, которая могла бы в пределах садовой стены изобразить деревья, раскачиваемые ветром в бурной Японии; Они обследовали кратеры вулканов и самые обрывистые берега морей, чтобы найти камни, сплавленные в металл скрытым огнем или выточенные терпеливыми разрушителями в причудливые и извилистые формы; они вырыли маленькие озера, направили бродячие речушки и пересекли их мостами, которые, казалось, возникли из естественного роста леса; и через все эти разнообразные образования они проложили, с незаметным дизайном, тропинки, которые привели бы то к поразительным новинкам, то к прохладным и тихим уединениям.

Там, где позволяло пространство и средства, они пристраивали свои дома к садам, а не сады к домам. Их дома были хрупкими, но симпатичными; землетрясения делали высокие здания опасными, но плотник и столяр знали, как связать карнизы, фронтоны и решетки в жилище, аскетически простое, эстетически совершенное и архитектурно уникальное. Здесь не было занавесок, диванов, кроватей, столов и стульев, не было навязчивой демонстрации богатства и роскоши жильца, не было музея картин, статуй или безделушек; Но в каком-нибудь алькове — цветущая ветка, на стене — шелковая или бумажная картина или образец каллиграфии, на матовом полу — подушка, перед которой стоит пюпитр, с одной стороны — книжный шкаф, с другой — подлокотник, и, спрятанные в шкафу, матрасы и покрывала, чтобы расстелить их на полу, когда придет время спать. В таких скромных помещениях, или в хлипкой крестьянской хижине, жила японская семья, и сквозь все бури войны и революции, политической коррупции и религиозных распрей она продолжала жизнь и цивилизацию Священных островов.

V. СЕМЬЯ

Отец-автократ — Положение женщины — Дети — Сексуальная мораль — «гейша» — Любовь

Ибо реальным источником общественного порядка на Востоке, даже в большей степени, чем на Западе, была семья, а всемогущество отца в Японии, как и на всем Востоке, выражало не отсталое состояние общества, а предпочтение семейного, а не политического правления. На Востоке индивид был менее важен, чем на Западе, потому что государство было слабее и требовало сильно организованной и дисциплинированной семьи, чтобы занять место далеко идущей и всепроникающей центральной власти. Свобода мыслилась в терминах семьи, а не индивида; ведь (семья была экономической ячейкой производства, а также социальной ячейкой порядка) успех или неудача, выживание или смерть зависели не от отдельного человека, а от семьи. Власть отца была тиранической, но при этом безболезненно выглядела естественной, необходимой и человеческой. Он мог уволить зятя или невестку из патриархальной семьи, оставив внуков при себе; мог убить ребенка, осужденного за безбрачие или тяжкое преступление; мог продать детей в рабство или проституцию;* и он мог развестись со своей женой одним словом.70 Если он был простым простолюдином, от него ожидали моногамии; но если он принадлежал к высшим классам, то имел право держать наложниц, и на его случайные измены не обращали внимания.71 Когда христианство проникло в Японию, местные писатели жаловались, что оно нарушает мир в семьях, внушая, что наложничество и прелюбодеяние — это грехи.72

Как и в Китае, положение женщины было выше на ранних, чем на поздних этапах цивилизации. Среди правителей императорской эпохи значатся шесть императриц, а в Киото женщины играли важную, даже ведущую роль в общественной и литературной жизни нации. В тот расцвет японской культуры, если мы можем рискнуть выдвинуть гипотезу в столь эзотерической области, жены превосходили своих мужей в прелюбодеянии и продавали свою добродетель за эпиграмму.73 Госпожа Сэй Сёнагон описывает юношу, который собирался отправить любовную записку своей госпоже, но прервал ее, чтобы заняться любовью с проходящей мимо девушкой; и эта милая эссеистка добавляет: «Интересно, что, когда этот влюбленный отправлял свое письмо, перевязанное росистой лентой цветка хаги, его гонец не решался вручить его госпоже, потому что у нее тоже был гость?»74 Под влиянием феодального милитаризма, при естественном и историческом чередовании распущенности и сдержанности, китайская теория подчинения женщины мужчине завоевала широкое влияние, «общество» стало преимущественно мужским, а женщины были посвящены «трем послушаниям» — отцу, мужу и сыну. Образование, за исключением этикета, давалось им редко, а верность требовалась под страхом смерти. Если муж заставал жену в прелюбодеянии, ему разрешалось сразу же убить ее и ее любовника; к этому тонкий Иэясу добавил, что если он убьет женщину, но пощадит мужчину, то сам будет предан смерти.76 Философ Эккен советовал мужу развестись с женой, если она говорит слишком громко или слишком долго; но если муж окажется беспутным и жестоким, говорил Эккен, жена должна относиться к нему с удвоенной добротой и мягкостью. В результате такого строгого и длительного обучения японская женщина стала самой трудолюбивой, верной и послушной женой, и измученные путешественники начали задаваться вопросом, не следует ли перенять на Западе систему, которая дала столь благодатные результаты.77

Вопреки самым древним и священным обычаям восточного общества, рождаемость в самурайской Японии не поощрялась. По мере роста населения маленькие острова чувствовали себя тесновато, и для самурая стало делом хорошего тона не жениться до тридцати лет и не иметь больше двух детей.78 Тем не менее от каждого мужчины ожидали, что он женится и заведет детей. Если жена оказывалась бесплодной, он мог развестись с ней; а если она рожала ему только дочерей, ему советовали усыновить сына, чтобы не потерять свое имя и имущество; ведь дочери не могли наследовать.79 Детей обучали китайским добродетелям и литературе сыновней почтительности, ибо на этом, как на источнике семейного порядка, зиждилась дисциплина и безопасность государства. Императрица Кокэн в VIII веке приказала каждому японскому дому иметь по экземпляру «Классики сыновней почтительности», а каждый ученик провинциальных школ и университетов должен был стать ее знатоком. За исключением самураев, для которых верность своему господину была высшей обязанностью, сыновняя почтительность была основной и высшей добродетелью японца; даже его отношение к императору должно было быть сыновней привязанностью и послушанием. До прихода Запада с его разрушительными идеями индивидуальной свободы эта кардинальная добродетель составляла почти весь моральный кодекс простолюдина в Японии. Обращение островитян в христианство было практически невозможно из-за библейского повеления, согласно которому мужчина должен оставить отца и мать и прилепиться к жене,80

Другим добродетелям, кроме послушания и верности, уделялось меньше внимания, чем в современной Европе. Целомудрие было желательным, и некоторые женщины из высшего сословия покончили с собой, когда их девственности угрожала опасность;81 Но один промах не был синонимом гибели. Самый известный из японских романов, «Гэндзи моногатари», — это эпопея аристократического соблазнения; а самое известное из японских сочинений, «Очерки подушки госпожи Сэй Сёнагон», местами напоминает трактат об этикете греха.82 Желания плоти рассматривались как естественные, как голод и жажда, и тысячи мужчин, многие из которых были респектабельными мужьями, толпились по ночам в Ёсивара, или «Цветочном районе» Токио. Там, в самых упорядоченных домах в мире, пятнадцать тысяч обученных и лицензированных куртизанок сидели вечером за решетками, роскошно одетые и напудренные, готовые исполнять песни, танцы и венеры для неженатых или плохо обеспеченных мужчин.83

Самыми образованными из куртизанок были девушки-гейши, само название которых указывало на то, что они были личностями (ша), способными к артистическому исполнению (гэй). Подобно греческим гетайрам, они увлекались как литературой, так и любовью, и приправляли свою распущенность поэзией. Сёгун Иэнари (1787–1836), который еще в 1791 году запретил смешанные купания как иногда поощряющие безнравственность,84 в 1822 году издал строгий указ против гейш, описывая их как «женщин-певиц, которые, великолепно одетые, нанимают себя для развлечения гостей в ресторанах, якобы танцуя и распевая, но на самом деле занимаясь совсем другими делами».85 Отныне эти женщины должны были быть причислены к проституткам, наряду с теми «бесчисленными девицами», которые во времена Кемпфера заполняли все чайные лавки в деревнях и все трактиры на дорогах.86 Тем не менее, партии и семьи продолжали приглашать гейш для развлечения на светских раутах; были созданы школы, где старшие гейши обучали молодых учениц своим разнообразным искусствам; периодически в кабурэндзё учителя и ученики подавали церемониальный чай и устраивали публичные представления своих более презентабельных достижений. Родители, которым было трудно содержать своих дочерей, иногда, с их «согласия», отдавали их в ученицы к гейшам за определенную плату; и в тысяче японских романов рассказывается о девушках, которые продавали себя в ремесло, чтобы спасти свои семьи от голодной смерти.87

Эти обычаи, какими бы поразительными они ни были, ничем принципиально не отличаются от привычек и институтов Запада, за исключением, пожалуй, откровенности, утонченности и изящества. Подавляющее большинство японских девушек, как нас уверяют, остались такими же целомудренными, как и девственницы Запада.88 Несмотря на столь откровенные договоренности, японцы умудрялись жить в сравнительном порядке и приличии, и хотя они не часто позволяли любви определять брак на всю жизнь, они были способны на самую нежную привязанность к объектам своего желания. Как в современной истории, так и в фантастической литературе Японии нередки случаи, когда юноши и девушки убивали себя в надежде насладиться в вечности единением, запрещенным им их родителями на земле.89 Любовь не является главной темой японской поэзии, но то тут, то там ее нота звучит с непревзойденной простотой, искренностью и глубиной.

О! Чтобы белые волны далеко-далеко

На море Исэ

Это были всего лишь цветы,

Чтобы я мог собрать их

И принесите их в дар моей любви.90

И снова, с характерным сочетанием природы и чувств, великий Цураюки рассказывает в четырех строках историю своей отвергнутой любви:

Ничто так не быстротечно, как цветок вишни,

Вы говорите… но я хорошо помню тот час.

Когда жизнь увядала от одного произнесенного слова…

И ни малейшего дуновения ветра.91

VI. СВЯТЫЕ

Религия в Японии — трансформация буддизма — священники — скептики

Та самая преданность, которая выражается в патриотизме и любви, в привязанности к родителям, детям, товарищам и отечеству, неизбежно ищет во вселенной в целом некую центральную силу, к которой она могла бы привязаться в преданности и через которую она могла бы извлечь некую ценность и значимость большую, чем один человек, и более продолжительную, чем одна жизнь. Японцы — лишь умеренно религиозный народ — не глубоко и чрезмерно религиозный, как индусы, и не страстно и фанатично религиозный, как замученные святые средневекового католицизма или воинствующие святые Реформации; и все же они явно более склонны к набожности, молитвам и философии счастливого конца, чем их скептически настроенные кузены за Желтым морем.

Буддизм пришел от своего основателя в виде облака пессимистических увещеваний, приглашающих людей к смерти; но под небом Японии он вскоре превратился в культ божеств-покровителей, приятных церемоний, радостных праздников, руссоистских паломничеств и утешительного рая. Правда, в японском буддизме были и ады — более того, сто двадцать восемь, предназначенных для любых целей и врагов. Существовал мир демонов и святых, а также персональный дьявол (Они) с рогами, плоским носом, когтями и клыками; он жил в каком-то темном северо-восточном царстве, куда время от времени заманивал женщин, чтобы те доставили ему удовольствие, или мужчин, чтобы те обеспечили его белками.92 Но, с другой стороны, были бодхисатвы, готовые передать людям часть благодати, накопленной ими за многие воплощения добродетельной жизни; были и милостивые божества, такие как Богоматерь Кваннон и христоподобный Дзидзо, которые являли собой саму суть божественной нежности. Поклонение лишь частично сводилось к молитвам у домашних алтарей и храмовых святынь; большая его часть состояла из веселых шествий, в которых религия была подчинена веселью, а благочестие принимало форму женских дефиле и мужского веселья. Более серьезный приверженец мог очистить свой дух, помолившись четверть часа под водопадом в зимнюю стужу, или отправиться в паломничество от святыни к святыне своей секты, наслаждаясь красотой родной земли. Японец мог выбрать одну из многих разновидностей буддизма: он мог искать самореализации и блаженства в спокойных практиках дзэн («медитации»); он мог последовать за пламенным Ничиреном в секту Лотоса и найти спасение, изучив «Закон Лотоса»; он мог присоединиться к секте Духа, поститься и молиться, пока Будда не явится ему во плоти; он может утешиться в секте Чистой земли и спастись одной лишь верой; или же найти свой путь в терпеливом паломничестве в монастырь Коясан и обрести рай, будучи похороненным в земле, освященной костями Кобо Дайси, великого ученого, святого и художника, который в девятом веке основал Сингон, секту Истинного Слова.

В целом японский буддизм был одним из самых приятных человеческих мифов. Он мирно завоевал Японию и милостиво нашел место в своей теологии и своем пантеоне для доктрин и божеств синто: Будда был объединен с Аматерасу, а в буддийских храмах было отведено скромное место для синтоистского святилища. Буддийские священники первых веков были людьми набожными, образованными и добрыми, оказавшими глубокое влияние на японскую письменность и искусство и продвинувшими их вперед; некоторые из них были великими художниками или скульпторами, а некоторые — учеными, чьи кропотливые переводы буддийской и китайской литературы послужили благодатным стимулом для культурного развития Японии. Успех, однако, погубил поздних священников; многие из них стали ленивыми и жадными (обратите внимание на веселые карикатуры, которые так часто делают на них японские резчики по слоновой кости или дереву); а некоторые ушли так далеко от Будды, что организовали свои собственные армии для установления или поддержания политической власти.93 Поскольку они обеспечивали первую жизненную необходимость — утешительную надежду, — их промышленность процветала даже тогда, когда другие приходили в упадок; их богатство росло из века в век, в то время как бедность народа оставалась.94 Священники уверяли верующих, что человек в сорок лет может купить еще одно десятилетие жизни, заплатив сорока храмам за совершение месс в его честь; в пятьдесят лет он может купить еще десять лет, привлекая пятьдесят храмов; в шестьдесят лет — шестьдесят храмов, и так до тех пор, пока из-за недостатка благочестия он не умрет.*95 При режиме Токугава монахи пили досыта, откровенно содержали любовниц, практиковали педерастию, † и продавали самые уютные места в иерархии самым высоким покупателям.96

В XVIII веке буддизм, похоже, утратил свою власть над нацией; сегуны перешли к конфуцианству, Мабути и Мото-ори возглавили движение за восстановление синто, а такие ученые, как Итикава и Араи Хакусэки, предприняли рационалистическую критику религиозной веры. Итикава смело утверждал, что устная традиция никогда не может быть столь же достоверной, как письменная; что письменность появилась в Японии лишь спустя почти тысячу лет после предполагаемого происхождения островов и их жителей из копий и чресл богов; что претензии императорской семьи на божественное происхождение были всего лишь политическим приемом; и что если предки людей не были людьми, то они с гораздо большей вероятностью были животными, чем богами.99 Цивилизация старой Японии, как и многие другие, началась с религии и закончилась философией.

VII. МЫСЛИТЕЛИ

Конфуций достигает Японии — критик религии — религия учености — Кайбара Эккен — об образовании — об удовольствии — соперничающие школы — японский Спиноза — Ито Дзинсай — Ито Тогай — Огю Сорай — война ученых — Мабучи — Мото-ори

Философия, как и религия, пришла в Японию из Китая. И как буддизм достиг Ниппона через шестьсот лет после своего проникновения в Царство Среднецветковых народов, так и философия в форме сунского конфуцианства пробудилась к сознанию в Японии почти через четыреста лет после того, как Китай дал ей второе рождение. Примерно в середине XVI века отпрыск самого знаменитого японского рода Фудзивара Сейгва, недовольный теми знаниями, которые он получил в монашестве, и наслышанный о великих мудрецах в Китае, решил отправиться туда учиться. В 1552 году сношения с Китаем были запрещены, и молодой священник задумал переправиться на контрабандном судне. В порту, ожидая в гостинице, он услышал, как студент читает вслух на японском языке из китайского тома о Конфуции. Сейгва обрадовался, узнав, что это комментарий Чу Ся к «Великому учению». «Это, — воскликнул он, — то, чего я так долго желал». Путем кропотливых поисков он раздобыл копию этой и других книг сунской философии и настолько погрузился в их обсуждение, что забыл о поездке в Китай. Через несколько лет он собрал вокруг себя группу молодых ученых, которые смотрели на китайских философов как на откровение нового смелого мира светской мысли. Иэясу узнал об этих событиях и попросил Сейгву приехать и изложить ему конфуцианскую классику, но гордый священник, предпочитая тишину своего кабинета, прислал вместо себя блестящего ученика. Тем не менее более активная молодежь того времени пробивалась к его дверям, а его лекции привлекали столько внимания, что буддийские монахи Киото жаловались, говоря, что это возмутительно, что кто-то, кроме ортодоксального и практикующего священника, читает публичные лекции или учит народ.100 Дело упростилось после внезапной смерти Сейгвы (1619 г.).

Ученик, которого он отправил к Иэясу, вскоре превзошел его по славе и влиянию. Первые сёгуны Токугава увлеклись Хаяси Радзаном и сделали его своим советником и автором своих публичных заявлений. Иемицу ввел моду среди знати посещать лекции Хаяси в 1630 году; вскоре молодой конфуцианец настолько проникся энтузиазмом к китайской философии, что без труда склонил слушателей как к буддизму, так и к христианству — к простому нравственному вероучению, завещанному Дальнему Востоку мудрецом из Шантунга. Христианская теология, говорил он им, — это мешанина невероятных причуд, а буддизм — дегенеративная доктрина, которая грозит ослабить фибры и мораль японской нации. «Вы, священники, — сказал Разан, — утверждаете, что этот мир непостоянен и эфемерен. Своими чарами вы заставляете людей забыть об общественных отношениях; вы отменяете все обязанности и все приличия. Затем вы провозглашаете: «Путь человека полон грехов; оставь отца и мать, оставь хозяина, оставь детей и ищи спасения». Я говорю вам, что много изучал, но нигде не нашел, чтобы у человека был путь, отличный от верности своему господину и сыновней почтительности по отношению к родителям».101 Хаяси наслаждался спокойной старостью, когда в 1657 году во время великого пожара в Токио он оказался в числе ста тысяч жертв. Его ученики побежали предупредить его об опасности, но он лишь кивнул головой и вернулся к своей книге. Когда пламя уже охватило его, он заказал паланкин и был унесен в нем, продолжая читать свою книгу. Как и многие другие, он провел эту ночь под звездами, а через три дня умер от простуды, которую подхватил во время пожара.

Природа стремилась искупить его смерть, подарив Японии в следующем году одного из самых восторженных конфуцианцев. Муро Кюсо избрал своим божеством-покровителем бога обучения. Перед святилищем Митидзанэ он провел в юности целую ночь в молитве, а затем посвятил себя знанию с юношескими решениями, странно похожими на решения его современника, Спинозы.*

Я буду вставать каждое утро в шесть часов и уходить на покой каждый вечер в двенадцать часов.

За исключением случаев, когда этому препятствуют гости, болезнь или другие неизбежные обстоятельства, я не буду бездельничать….

Я не буду говорить неправду.

Я буду избегать бесполезных слов даже в общении с нижестоящими.

Я буду умерен в еде и питье.

Если возникнут похотливые желания, я сразу же уничтожу их, не питая ничем.

Блуждающие мысли разрушают ценность чтения. Я буду тщательно следить за тем, чтобы не допустить отсутствия концентрации и излишней торопливости.

Я буду стремиться к самосовершенствованию, не позволяя своему разуму быть потревоженным желанием славы или выгоды.

Начертав эти правила на своем сердце, я буду стараться следовать им. Боги будут мне свидетелями.102

Тем не менее, Кюсо не проповедовал схоластическое уединение, а с широтой взглядов Гете направил характер в поток мира:

Уединение — это один из методов, и он хорош; но высший человек радуется, когда приходят его друзья. Человек шлифует себя, общаясь с другими. Каждый человек, желающий учиться, должен стремиться к этому. Но если он отгораживается от всего и всех, он нарушает великий путь. Путь мудрецов не отделен от повседневных дел. Хотя буддисты отстраняются от человеческих отношений, отсекая отношения господина и подданного, родителя и ребенка, они не могут отсечь любовь от себя. Искать счастья в будущем мире — это эгоизм. Не думайте, что Бог — это что-то далекое, но ищите Его в своих собственных сердцах, ибо сердце — это обитель Бога.103

Самого привлекательного из этих ранних японских конфуцианцев обычно не относят к философам, поскольку, подобно Гете и Эмерсону, он умел изящно излагать свою мудрость, и ревнивая литература считает его своим. Как и Аристотель, Кайбара Эккен был сыном врача и от медицины перешел к осторожной эмпирической философии. Несмотря на напряженную государственную карьеру, включавшую множество официальных постов, он находил время, чтобы стать величайшим ученым своего времени. Его книги насчитывали более сотни экземпляров и прославили его на всю Японию; ведь они были написаны не на китайском (тогдашнем языке его коллег-философов), а на таком простом японском, что любой грамотный человек мог их понять. Несмотря на свою ученость и известность, он обладал, наряду с тщеславием каждого писателя, смирением каждого мудреца. По преданию, однажды пассажир судна, курсировавшего вдоль японского побережья, взялся читать своим попутчикам лекции по этике Конфуция. Поначалу все слушали с типично японским любопытством и жаждой познания, но по мере того как оратор продолжал, его аудитория, сочтя его занудой, не способным отличить живой факт от мертвого, быстро таяла, пока не остался только один слушатель. Этот одинокий слушатель, однако, следил за ходом беседы с такой преданностью, что лектор, закончив, спросил его имя. «Кайбара Эккен», — раздался тихий ответ. Оратор с досадой понял, что вот уже час или больше пытается наставлять в конфуцианстве самого знаменитого конфуцианского мастера эпохи.104

Философия Эккена была так же свободна от теологии, как и философия К'унга, и агностически цеплялась за землю. «Глупые люди, совершая кривые поступки, возносят молитвы сомнительным богам, стремясь обрести счастье».105 Для него философия была попыткой объединить опыт в мудрость, а желания — в характер; и объединение характера казалось ему более насущным и важным, чем объединение знаний. Он говорит об этом со странной актуальностью для современности:

Цель обучения — не просто расширить знания, но и сформировать характер. Его цель — сделать нас настоящими людьми, а не учеными. Нравственное учение, которое считалось основой всего обучения в школах прежних времен, сегодня почти не изучается в наших школах из-за множества требуемых отраслей. Люди больше не считают нужным слушать поучения легендарных мудрецов прошлого. Вследствие этого приятные отношения между хозяином и слугой, начальником и подчиненным, старшим и младшим приносятся в жертву на алтарь бога под названием «индивидуальное право». Главная причина, по которой учения мудрецов не находят большего отклика у людей, заключается в том, что ученые стремятся продемонстрировать свою образованность, а не жить в соответствии с учениями мудрецов.106

Молодые люди его времени, кажется, упрекали его за консерватизм, ведь он преподал им урок, который каждое энергичное поколение должно усвоить заново.

Дети, слова старика могут показаться вам утомительными, но, когда ваш отец или дед учит, не отворачивайтесь, а слушайте. Пусть традиции вашей семьи кажутся вам глупыми, но не разбивайте их на куски, ибо в них воплощена мудрость ваших отцов.107

Возможно, он заслуживал упреков, ведь самая известная из его книг, «Онна дайкаку», или «Великое обучение для женщин», оказала сильное реакционное влияние на положение женщин в Японии. Но он не был мрачным проповедником, стремящимся найти грех в каждом удовольствии; он знал, что одна из задач педагога — научить нас наслаждаться окружающей средой, а также (если мы можем) понимать и контролировать ее.

Не позволяйте ни одному дню пролететь без удовольствия. Не позволяйте себе терзаться из-за глупости других. Помните, что с самого начала своего существования мир никогда не был свободен от глупцов. Так не будем же огорчаться и лишать себя удовольствия, даже если наши собственные дети, братья и родственники окажутся эгоистами, не обращая внимания на все наши усилия заставить их поступить иначе. Саке — прекрасный дар Небес. Выпитое в небольших количествах, оно расширяет сердце, поднимает унылый дух, усыпляет заботы и улучшает здоровье. Таким образом, он помогает человеку, а также его друзьям наслаждаться удовольствиями. Но тот, кто пьет слишком много, теряет респектабельность, становится болтливым и произносит оскорбительные слова, как сумасшедший. Наслаждайтесь сакэ, выпивая ровно столько, чтобы почувствовать легкое возбуждение, как наслаждаются цветами, когда они только распускаются. Глупо пить слишком много и портить этот великий дар Небес.108

Как и большинство философов, он нашел последнее пристанище своего счастья в природе.

Если сделать сердце источником наслаждения, глаза и уши — вратами наслаждения и не допускать низменных желаний, то наслаждение будет обильным, ибо тогда мы сможем стать хозяином гор, воды, луны и цветов. Нам не нужно просить о них никого, не нужно платить ни одной сены, чтобы получить их; у них нет определенного владельца. Тем, кто может наслаждаться красотой Неба вверху и Земли внизу, не нужно завидовать роскоши богатых, ибо они богаче самых богатых…. Пейзажи постоянно меняются. Нет двух одинаковых утр или двух одинаковых вечеров. В этот момент кажется, что вся красота мира исчезла. Но вот начинает падать снег, и, проснувшись на следующее утро, вы обнаруживаете, что деревня и горы превратились в серебро, а некогда голые деревья словно ожили цветами. Зима похожа на ночной сон, который восстанавливает наши силы и энергию.

Любя цветы, я встаю рано;

любя луну, я ухожу поздно.

Люди приходят и уходят, как мимолетные потоки;

Но луна остается во все века.109

В Японии, даже в большей степени, чем в Китае, влияние Конфуция на философскую мысль преодолевало все сопротивление неуместных бунтарей, с одной стороны, и мистиков-идеалистов — с другой. Шушинская школа Сейгва, Разан и Эккен получила свое название от Чу Си и следовала его ортодоксальной и консервативной интерпретации китайской классики. Некоторое время ей противостояла школа Оёмэй, которую возглавлял Ван Янмин,* известного в Ниппоне как Оёмэй. Как и Ван, японские философы Оёмэй стремились выводить добро и зло из совести человека, а не из традиций общества и учений древних мудрецов. «Я уже много лет был набожным верующим в Сюси, — рассказывает Накайэ Тодзю (1608-48), — когда по милости Неба собрание сочинений Оёмэй впервые попало в Японию. Если бы не помощь их учения, моя жизнь была бы пустой и бесплодной».110 Поэтому Накайе посвятил себя изложению идеалистического монизма, в котором мир представлял собой единство ки и ри — вещей (или «модусов») и разума или закона. Бог и это единство были едины; мир вещей был его телом, универсальный закон — его душой.111 Подобно Спинозе, Ван Ян-мину и европейским схоластам, Накайе принимал этот универсальный закон с неким amor dei intellectualis и считал добро и зло человеческими терминами и предрассудками, не описывающими объективные сущности; и, опять же странно, подобно Спинозе, он находил определенное бессмертие в созерцательном единении индивидуального духа с вневременными законами или разумом мира.

Разум человека — это разум чувственного мира, но у нас есть и другой разум, который называется совестью. Это сам разум, не принадлежащий к форме (или «способу»). Он бесконечен и вечен. Поскольку наша совесть едина с (божественным или универсальным) разумом, у нее нет ни начала, ни конца. Если мы действуем в согласии с (таким) разумом или совестью, мы сами являемся воплощениями бесконечного и вечного и имеем вечную жизнь.112

Накайе был человеком святой искренности, но его философия не понравилась ни народу, ни правительству. Сёгунат трепетал от мысли, что каждый человек может сам решать, что правильно, а что нет. Когда другой приверженец Оёмэй, Кумадзава Бандзан, перешел от метафизики к политике и раскритиковал невежество и праздность самураев, был послан приказ о его аресте. Кумадзава, осознав важность пяток как особо философских органов, бежал в горы и провел большую часть оставшихся лет в лесной безвестности.113 В 1795 году вышел указ, запрещающий дальнейшее преподавание философии ойомэй; и так покорны были умы Японии, что с тех пор ойомэй скрывался под фразами конфуцианства или входил в качестве скромного компонента в тот военный дзен, который, по типичному парадоксу истории, превратил мирную веру Будды в вдохновение патриотических воинов.

По мере развития японской науки и непосредственного знакомства с трудами Конфуция, а не только с его сунскими интерпретаторами, такие люди, как Ито Дзинсай и Огю Сорай, основали классическую школу японской мысли, которая настаивала на том, чтобы идти через головы всех комментаторов к самому великому К'унгу. Семья Ито Дзинсая не соглашалась с ним в том, что касается ценности Конфуция; они насмехались над нецелесообразностью его занятий и предсказывали, что он умрет в нищете. «Стипендия, — говорили они ему, — принадлежит китайцам. В Японии она бесполезна. Даже если вы ее получите, вы не сможете ее продать. Лучше стань врачом и зарабатывай деньги». Молодой студент слушал, не слыша; он забыл о звании и богатстве своей семьи, отбросил все материальные амбиции, отдал свой дом и имущество младшему брату и ушел жить в уединение, чтобы не отвлекаться от учебы. Он был красив, и иногда его принимали за принца; но одевался он как крестьянин и избегал посторонних глаз. «Дзинсай, — говорит японский историк,

был очень беден, так беден, что в конце года не смог приготовить новогодние рисовые лепешки; но он был очень спокоен на этот счет. Пришла его жена и, опустившись перед ним на колени, сказала: «Я буду делать работу по дому при любых обстоятельствах; но есть одна вещь, которая невыносима. Наш мальчик Генсо не понимает, что такое наша бедность; он завидует соседским детям в их рисовых лепешках. Я ругаю его, но сердце мое разрывается на две части». Джинсай продолжал листать книги, ничего не отвечая. Затем, сняв кольцо с гранатом, он протянул его жене, как бы говоря: «Продай это и купи рисовых лепешек».114

В Киото Дзинсай открыл частную школу и читал там лекции в течение сорока лет, обучив в общей сложности около трех тысяч студентов философии. Изредка он говорил о метафизике и описывал вселенную как живой организм, в котором жизнь всегда побеждает смерть; но, как и Конфуций, он питал теплые предрассудки в пользу земной практики.

То, что бесполезно для управления государством или для того, чтобы идти по пути человеческих отношений, бесполезно. Обучение должно быть активным и живым; обучение не должно быть просто мертвой теорией или спекуляцией. Те, кто знает путь, ищут его в своей повседневной жизни. Если мы надеемся найти путь в отрыве от человеческих отношений, это все равно что пытаться поймать ветер. Обычный путь прекрасен; более прекрасного в мире нет».115

После смерти Дзинсая его школу и работу продолжил его сын, Ито Тогай. Тогай посмеялся над славой и сказал: «Как можно не называть человека, чье имя забывается, как только он умирает, животным или песком? Но разве не ошибка, если человек стремится создавать книги или строить предложения, чтобы его имя вызывало восхищение и не было забыто?»116 Он написал двести сорок два тома, но в остальном вел жизнь скромную и мудрую. Критики жаловались, что в этих книгах сильно то, что Мольер называл virtus dormitiva; тем не менее ученики Тогаи отмечали, что он написал двести сорок две книги, не сказав ни одного плохого слова ни об одном другом философе. Когда он умер, они поместили на его могиле эту завидную эпитафию:

Он не говорил о недостатках других.

Его не интересовало ничего, кроме книг.

Его жизнь прошла без происшествий.117

Величайшим из этих поздних конфуцианцев был Огю Сорай; как он сам выразился: «Со времен Дзимму, первого императора Японии, как мало ученых, равных мне!» В отличие от Тогая, он любил спорить и яростно высказывал свое мнение о философах, живых или мертвых. Когда один любознательный юноша спросил его: «Что ты любишь помимо чтения?», он ответил: «Нет ничего лучше, чем есть подгоревшие бобы и критиковать великих людей Японии». «Сорай, — сказал Намикава Тэндзин, — очень великий человек, но он думает, что знает все, что можно знать. Это плохая привычка».118 Огю мог быть скромным, когда хотел: все японцы, говорил он, включая себя, были варварами; только китайцы были цивилизованными; и «если есть что-то, что должно быть сказано, это уже было сказано древними царями или Конфуцием».119 Самураи и ученые гневались на него, но сёгун-реформатор Ёсимунэ наслаждался его смелостью и защищал его от интеллектуальной толпы. Сорай установил свою трибуну в Йедо и, подобно Сюнь-цзе, обличающему сентиментальность Мо Цзы, или Гоббсу, опровергающему Руссо еще до рождения Руссо, обрушил свою смехотворную логику на Дзинсая, который заявил, что человек от природы добр. Напротив, сказал Сорай, человек — прирожденный злодей и хватается за все, до чего может дотянуться; только искусственная мораль и законы, а также безжалостное воспитание превращают его в сносного гражданина.

Как только человек рождается, у него появляются желания. Когда мы не можем реализовать свои желания, которые безграничны, возникает борьба; когда возникает борьба, следует смятение. Поскольку древние цари ненавидели беспорядок, они основали правильность и праведность и с их помощью управляли желаниями людей…. Мораль — не что иное, как необходимое средство для управления подданными империи. Она возникла не из природы и не из порывов человеческого сердца, но была придумана высшим разумом некоторых мудрецов, а власть ей была дана государством».120

Как бы подтверждая пессимизм Сораи, японская мысль в последовавшее за ним столетие опустилась даже с того скромного уровня, на который ее подняло подражание Конфуцию, и потеряла себя в ожесточенной, проливающей чернила войне между идолопоклонниками Китая и поклоняющимися им японцами. В этой битве древних против современных победа досталась современным благодаря их превосходному восхищению древностью. Кангакуша, или (про-) китайские ученые, называли свою страну варварской, утверждали, что вся мудрость — китайская, и довольствовались переводами и комментариями к китайской литературе и философии. Вагакуся, или (про)японские ученые, осуждали такое отношение как мракобесие и непатриотизм и призывали нацию отвернуться от Китая и возобновить свои силы у истоков собственной поэзии и истории. Мабути нападал на китайцев как на порочный по своей природе народ, превозносил японцев как от природы добрых людей и объяснял отсутствие ранней или исконно японской литературы и философии тем, что японцы не нуждались в обучении добродетели или интеллекту.*

Вдохновленный визитом к Мабути, молодой врач по имени Мото-ори Норинага посвятил тридцать четыре года написанию сорокачетырехтомного комментария к «Кодзики», или «Записям о древних событиях», — классическому хранилищу японских, особенно синтоистских, легенд. Этот комментарий, «Кодзики-дэн», был яростным нападением на все китайское в Японии или за ее пределами. Он смело отстаивал буквальную истинность первобытных историй, повествующих о божественном происхождении японских островов, императоров и народа; под взглядами регентов Токугава он стимулировал среди интеллектуалов Японии то движение к собственному языку, укладу и традициям, которое в конечном итоге должно было возродить синто в противовес буддизму и восстановить верховенство императоров над сегунами. «Япония, — писал Мото-ори, — страна, родившая богиню Солнца Аматерасу, и этот факт доказывает ее превосходство над всеми другими странами».122 Его ученик Хирата продолжил спор после смерти Мото-ори:

Очень прискорбно, что в мире царит такое невежество в отношении доказательств двух основополагающих доктрин, согласно которым Япония — страна богов, а ее жители — потомки богов. Между японцами и китайцами, индусами, русскими, голландцами, сиамцами, камбоджийцами и другими народами мира существует разница скорее в роде, чем в степени. Не из тщеславия жители этой страны называли ее землей богов. Боги, создавшие все страны, принадлежали без исключения к Божественному веку и все родились в Японии, так что Япония — их родная страна, и весь мир признает уместность этого названия. Корейцы первыми познакомились с этой истиной, и от них она постепенно распространилась по всему миру и была принята всеми. Иностранные государства, конечно, были порождены силой богов-создателей, но они не были порождены Идзанаги и Идзанами, и их не родила богиня Солнца, что и является причиной их неполноценности».123

Именно такие люди и такие взгляды лежали в основе движения Сонно Дзё-и, направленного на «почитание императора и изгнание иноземных варваров». В XIX веке это движение вдохновило японский народ на свержение сёгуната и восстановление верховенства Божественного Дома. В двадцатом оно играет живую роль в питании того пламенного патриотизма, который не успокоится, пока Сын Неба не будет править всеми плодородными миллионами воскресшего Востока.

ГЛАВА XXX. Ум и искусство старой Японии

I. ЯЗЫК И ОБРАЗОВАНИЕ

Язык — Писательство — Образование

В то же время японцы заимствовали свою письменность и систему образования у варваров-китайцев. Их язык был своеобразным, предположительно монгольским и родственным корейскому, но не заимствованным из этого или какого-либо другого известного языка. От китайского он особенно отличался тем, что был многосложным и агглютинативным, но при этом простым; в нем было мало придыхательных, нет гуттуральных, нет сложных и конечных согласных (кроме n), и почти все гласные были мелодично долгими. Грамматика также представляла собой естественную и простую систему; она обходилась без числа и рода в существительных, степеней сравнения в прилагательных и личных склонений в глаголах; в ней было мало личных местоимений и совсем не было относительных местоимений. С другой стороны, в прилагательных и глаголах присутствовали склонения отрицания и настроения, вместо предлогов использовались хлопотные «постпозиции» — модифицирующие суффиксы, а сложные почетные обращения типа «ваш покорный слуга» и «ваше превосходительство» заняли место первого и второго личных местоимений.

Язык обходился без письменности, по-видимому, до тех пор, пока корейцы и китайцы не принесли это искусство в Японию в первые века нашей эры; а затем японцы в течение сотен лет довольствовались тем, что выражали свою по-итальянски красивую речь в идеограммах Среднего царства. Поскольку для каждого слога японского слова нужно было использовать полный китайский иероглиф, японское письмо в эпоху Нара было едва ли не самым трудоемким из всех известных. В девятом веке закон экономии, определяющий многое в филологии, принес Японии две упрощенные формы письма. В каждой из них китайский иероглиф, сокращенный до скорописи, использовался для обозначения одного из сорока семи слогов, составляющих разговорную речь Японии; и этот слоговый каталог из сорока семи иероглифов служил вместо алфавита.* Поскольку значительная часть японской литературы написана на китайском языке, а большая часть остальных произведений написана не популярным слоговым алфавитом, а сочетанием китайских иероглифов и родных алфавитов, немногие западные ученые смогли освоить ее в оригинале. Поэтому наши знания о японской литературе фрагментарны и обманчивы, а наши суждения о ней мало что значат. Иезуиты, уязвленные этими языковыми барьерами, сообщали, что язык островов был изобретен дьяволом, чтобы помешать проповеди Евангелия японцам.*2

Письменность долгое время оставалась роскошью высших классов; вплоть до второй половины XIX века не предпринималось никаких попыток распространить это искусство в народе. В эпоху Киото богатые семьи содержали школы для своих детей, а императоры Тенчи и Момму в начале VIII века основали в Киото первый японский университет. Постепенно под контролем правительства сложилась система провинциальных школ, выпускники которых могли поступить в университет, а выпускники университета, сдавшие необходимые экзамены, получали право занимать государственные должности. Гражданские войны раннефеодального периода подорвали этот образовательный прогресс, и Япония пренебрегала умственными искусствами, пока сёгунат Токугава не восстановил мир и не стал поощрять обучение и литературу. Иэясу был потрясен, обнаружив, что девяносто процентов самураев не умеют ни читать, ни писать.5 В 1630 году Хаяси Разан основал в Йедо школу государственного управления и конфуцианской философии, которая впоследствии превратилась в Токийский университет; а Кумадзава в 1666 году основал в Сидзутани первый провинциальный колледж. Разрешив учителям носить меч и носить звание самурая, правительство побудило студентов, врачей и священников открывать частные школы при домах или храмах для получения начального образования; в 1750 году таких школ было восемьсот, в них обучалось около сорока тысяч человек. Все эти учебные заведения предназначались для сыновей самураев; купцам и крестьянам приходилось довольствоваться популярными лекторами, и только зажиточные женщины получали какое-либо формальное образование. Всеобщее образование в Японии, как и в Европе, должно было дожидаться потребностей и принуждений индустриальной жизни.6

II. ПОЭЗИЯ

«Манъёсю» — «Кокинсю» — характеристики японской поэзии — примеры — игра в поэзию — «хокка» — игроки

Самая ранняя японская литература, дошедшая до нас, — это поэзия, и самые ранние японские стихи, написанные местными учеными, считаются лучшими. Одна из самых древних и знаменитых японских книг — «Манъёсю», или «Книга десяти тысяч листьев», в которой два редактора собрали в двадцать томов около 4500 стихотворений, созданных за предыдущие четыре столетия. Здесь, в частности, представлены произведения Хитомаро и Акахито, главной поэтической славы эпохи Нара. Когда его возлюбленная умерла, и дым от погребального костра поднялся на холмы, Хитомаро написал элегию, более краткую, чем «Памяти»:

О, это мой возлюбленный, облако, которое бродит

В овраге

В глубоком уединении горы Хатсузе?7

Еще одну попытку сохранить японскую поэзию от бренности времени предпринял император Дайго, собравший одиннадцать сотен стихотворений за предыдущие сто пятьдесят лет в антологию, известную под названием «Кокинсю» — «Стихи древние и современные». Его главным помощником был поэт-ученый Цураюки, чье предисловие кажется нам сегодня более интересным, чем те фрагменты, которые донесла до нас книга его лаконичной музы:

Поэзия Японии, как семя, прорастает из сердца человека, создавая бесчисленные листья языка. В мире, полном вещей, человек стремится найти слова, чтобы выразить впечатление, оставленное в его сердце зрелищем и звуком. Так и сердце человека нашло словесное выражение для радости от красоты цветов, удивления от пения птиц и нежного приветствия туманов, омывающих пейзажи, а также для скорбного сочувствия к ускользающей утренней росе. К стихам поэты обращались, когда весенним утром видели землю, белую от снежного дождя опавших цветов вишни, или осенним вечером слышали шорох падающих листьев; или из года в год смотрели на печальные отблески времени в зеркале… или трепетали, глядя на эфемерную каплю росы, дрожащую на бисере травы».8

Цураюки хорошо выразил постоянную тему японской поэзии — настроения и фазы, расцвет и упадок природы на островах, живописных благодаря вулканам и зеленеющих от обильных дождей. Японские поэты восхищаются менее банальными аспектами поля, леса и моря — форелью, плещущейся в горных ручьях, лягушками, внезапно прыгающими в бесшумные бассейны, берегами без приливов и отливов, холмами, покрытыми неподвижным туманом, или каплей дождя, лежащей, как драгоценный камень, в свернутой травинке. Часто они вплетают песню любви в свое поклонение растущему миру или элегически оплакивают краткость цветов, любви и жизни. Однако этот народ воинов редко поет о войне, и лишь время от времени его поэзия возвышает сердце в гимнах. После периода Нара подавляющее большинство стихотворений стали краткими; из одиннадцати сотен стихотворений в «Кокинсю» все, кроме пяти, написаны в форме танка — пять строк из пяти, семи, пяти, семи и семи слогов. В этих стихах нет рифмы, поскольку почти неизменное окончание гласных в японских словах оставляло бы слишком узкое разнообразие для выбора поэта; нет также акцента, тона или количества. Есть странные приемы речи: «слова-подушки», или бессмысленные приставки, добавляемые ради благозвучия; «предисловия», или предложения, добавляемые к стихотворению, чтобы завершить его форму, а не развить его идеи; и «стержневые слова», используемые каламбурно в поразительном разнообразии смысла, чтобы связать одно предложение с другим. Для японцев эти приемы освящены временем, как аллитерация или рифма для англичан; и их популярность не влечет поэта к вульгарности. Напротив, эти классические стихи по сути своей аристократичны по мысли и форме. Рожденные в придворной атмосфере, они созданы с почти надменной сдержанностью; они стремятся к совершенству модели, а не к новизне смысла; они подавляют, а не выражают эмоции; и они слишком горды, чтобы быть краткими. Нигде больше писатели не были столь выразительно немногословны; как будто поэты Японии хотели искупить своей скромностью хвастовство ее историков. Написать три страницы о западном ветре, говорят японцы, значит проявить плебейское многословие; настоящий художник должен не столько думать за читателя, сколько увлекать его в активную мысль; он должен искать и находить одно свежее восприятие, которое пробудит в нем все идеи и все чувства, которые западный поэт настаивает на эгоцентричной и монопольной проработке деталей. Каждое стихотворение для японца должно быть тихой записью одного момента вдохновения.

Поэтому мы будем введены в заблуждение, если станем искать в этих антологиях или в золотой сокровищнице Японии, «Хяку-нин-исю» — «Одиночных стихах ста человек» — какое-либо героическое или эпическое напряжение, какой-либо продолжительный или лирический полет; эти поэты, подобно бесшабашным остроумцам из таверны «Русалка», были готовы повесить свою жизнь на строку. Поэтому, когда Сайгё Хоси, потеряв своего самого дорогого друга, стал монахом и мистическим образом нашел в святилищах Исэ утешение, которое искал, он написал не «Адонаи» и даже не «Лисидас», а эти простые строки:

Что это такое

Живущий здесь

Я не знаю;

И все же мое сердце переполнено благодарностью,

И слезы стекают вниз.9

А когда госпожа Кага-но Чио потеряла мужа, она написала просто:

Все, что кажется

Но

Мечта одного мечтателя.

Я сплю. Я просыпаюсь.

Насколько широко

Кровать, рядом с которой никого нет.10

Затем, потеряв еще и ребенка, она добавила две строки:

Как далеко он забрел сегодня,

Отважный охотник на мух-драконов!11

В императорских кругах Нары и Киото сочинение танка стало аристократическим спортом; женское целомудрие, за которое в Древней Индии требовали слона, при этих дворах часто удовлетворялось тридцатью одним слогом поэзии, искусно переделанной.12 Для императора было обычным делом развлекать своих гостей, раздавая им слова, из которых можно было сложить поэму;13 А в литературе того времени вскользь упоминается, что люди разговаривали друг с другом в стихах-акростихах или декламировали танка, прогуливаясь по улицам.14 Периодически, в разгар эпохи Хэйан, император устраивал поэтические состязания или турниры, в которых до пятнадцатисот кандидатов соревновались перед учеными судьями в составлении эпиграмм танка. В 951 году для управления этими поединками было создано специальное Бюро поэзии, а произведения, победившие в каждом конкурсе, были переданы на хранение в архив этого учреждения.

В XVI веке японская поэзия почувствовала себя виноватой в длиннотах и решила сократить танка — первоначально это было завершение одним человеком стихотворения, начатого другим, — до хокку — «одного изречения» из трех строк, состоящего из пяти, семи и пяти слогов, или семнадцати в целом. В эпоху Генроку (1688–1704) сочинение этих хокку стало сначала модой, а затем и поветрием; ведь японский народ похож на американский в эмоционально-интеллектуальной чувствительности, которая обусловливает быстрый взлет и падение ментальных стилей. Мужчины и женщины, купцы и воины, ремесленники и крестьяне пренебрегали делами жизни, чтобы соответствовать эпиграммам хокку, построенным в мгновение ока. Японцы, для которых азартные игры — любимая страсть, ставили такие большие деньги на состязаниях по сочинению хокку, что некоторые предприимчивые души делали из них бизнес, ежедневно обкрадывая тысячи почитателей, пока наконец правительство не было вынуждено устроить облаву на эти поэтические курорты и запретить это новое наемное искусство.15 Самым выдающимся мастером хокку был Мацура Басё (1643-94), чье рождение, по мнению Ёнэ Ногути, «стало величайшим событием в наших японских летописях».16 Басё, молодой самурай, был так глубоко тронут смертью своего господина и учителя, что оставил придворную жизнь, отказался от всех физических удовольствий, отдался странствиям, медитации и учению и выразил свою тихую философию во фрагментах поэзии о природе, высоко почитаемых японскими литераторами как совершенные образцы сосредоточенного внушения:

Старый пруд,

Да, и звук лягушки, прыгающей в воду.

Или

Стебель травы, на котором

Муха-дракон эссе на свет.17

III. ПРОЗА

1. Художественная литература

Госпожа Мурасаки — «Повесть о Гэндзи» — превосходство — поздняя японская художественная литература — юморист

Если японские стихи слишком кратки для западного ума, мы можем утешиться японским романом, чьи шедевры достигают двадцати, а иногда и тридцати томов.18 Самый известный из них — «Гэндзи моногатари» (буквально и неоспоримо — «Сплетни о Гэндзи»), который в одном издании занимает 4 234 страницы.19 Этот восхитительный роман был написан около 1001 года н. э. госпожой Мурасаки-но Сикибу. Родом из древнего рода Фудзивара, она вышла замуж за другого Фудзивара в 997 году, но через четыре года осталась вдовой. Она заглушила свое горе, написав исторический роман в пятидесяти четырех книгах. Заполнив всю бумагу, которую смогла найти, она кощунственно наложила руки на священные сутры буддийского храма и использовала их для рукописи;20 Даже бумага когда-то была роскошью.

Герой сказки — сын императора от его любимой наложницы Кирицубо, которая настолько красива, что все остальные наложницы завидуют ей и дразнят до смерти. Мурасаки, возможно, преувеличивая способность мужчины к преданности, представляет императора безутешным.

Шли годы, а император все не забывал свою потерянную госпожу; и хотя во дворец приводили многих женщин в надежде, что он сможет насладиться ими, он отвернулся от всех них, считая, что в мире нет никого, подобного той, которую он потерял. Он постоянно жалел, что судьба не позволила им исполнить клятву, о которой они говорили утром и вечером, — клятву, что их жизни должны быть похожи, как птицы-близнецы на одном крыле, как деревья-близнецы на одной ветке.21

Гэндзи вырастает в лихого принца, у которого больше внешности, чем морали; он переходит от одной любовницы к другой с многогранностью Тома Джонса и превосходит этого традиционного героя своим безразличием к полу. Он — женское представление о мужчине — весь в чувствах и соблазнах, вечно задумчивый и томящийся то по одной, то по другой женщине. Время от времени «в великом несчастье он возвращался в дом своей жены».22 Госпожа Мурасаки с восторгом рассказывает о его приключениях и оправдывает его и себя с неотразимым изяществом:

Молодого принца считали бы пренебрегающим своим долгом, если бы он не предался нескольким эскападам; и все считали бы его поведение совершенно естественным и правильным, даже если бы оно было таким, какое они и не мечтали бы допустить по отношению к обычным людям…. Мне бы очень не хотелось пересказывать во всех подробностях дела, которые он так старался скрыть, если бы я не знал, что если вы обнаружите, что я что-то упустил, то сразу же спросите, почему, только потому, что он должен быть сыном императора, я должен выгодно подчеркнуть его поведение, опустив все его проступки; и вы вскоре скажете, что это не история, а просто выдуманная сказка, призванная повлиять на мнение потомков. Как бы то ни было, меня назовут скандалистом, но я ничего не могу с этим поделать».23

Во время своих похождений Гэндзи заболевает, раскаивается в своих приключениях и отправляется в монастырь для благочестивых бесед со священником. Но там он видит прекрасную принцессу (скромное имя Мурасаки), и мысли о ней отвлекают его, пока священник обличает его в грехах.

Священник начал рассказывать истории о неопределенности этой жизни и возмездии в жизни грядущей. Гэндзи с ужасом думал о том, насколько тяжелы его собственные грехи. Неприятно было думать, что они будут лежать на его совести до конца нынешней жизни. Но ведь была еще и будущая жизнь. Каких ужасных наказаний ему предстояло ожидать! И все это время, пока священник говорил, Гэндзи думал о своем собственном злодеянии. Как хорошо было бы стать отшельником и жить в каком-нибудь таком месте!. Но тут же его мысли вернулись к прекрасному лицу, которое он видел днем, и, желая узнать о ней побольше, он спросил: «Кто живет с вами здесь?»24

При содействии автора первая жена Гэндзи умирает при родах, и он получает свободу, чтобы отдать первое место в своем доме новой принцессе, Мурасаки.*

Может быть, совершенство перевода дает этой книге постороннее преимущество перед другими японскими шедеврами, переведенными на английский; возможно, мистер Уэйли, как и Фицджеральд, усовершенствовал свой оригинал. Если по случаю мы сможем забыть о собственном моральном кодексе и прислушаться к тому, который позволяет мужчинам и женщинам, как сказал Вордсворт о тех, кто в «Вильгельме Мейстере», «спариваться, как мухи в воздухе», мы получим от этой «Повести о Гэндзи» самый привлекательный взгляд на красоты, скрытые в японской литературе. Мурасаки пишет с естественностью и легкостью, которые вскоре превращают ее страницы в очаровательные сплетни культурной подруги. Мужчины и женщины, и прежде всего дети, проносящиеся по ее неторопливым страницам, вкрадчиво реальны; а мир, который она описывает, хотя и ограничивается по большей части императорскими дворцами и дворцовыми домами, имеет все краски реально прожитой или увиденной жизни.* Это аристократическая жизнь, не слишком озабоченная ценой хлеба и любви; но в рамках этого ограничения она описана без сенсационного обращения к исключительным персонажам или событиям. Как, например, госпожа Мурасаки заставляет Ума-но Ками сказать о некоторых художниках-реалистах:

Обычные холмы и реки, такие, какие они есть, дома, которые можно увидеть повсюду, со всей их настоящей красотой гармонии и формы — спокойно нарисовать такие сцены, как эта, или показать, что скрывается за интимной живой изгородью, скрытой от мира, и густыми деревьями на каком-нибудь негероическом холме, и все это с подобающим вниманием к композиции, пропорциям и жизни — такие работы требуют высочайшего мастерства, и должны ввергнуть обычного ремесленника в тысячу ошибок.26

Ни один более поздний японский роман не достиг совершенства «Гэндзи» и не оказал столь глубокого влияния на литературное развитие языка.27 В XVIII веке художественная литература достигла очередного зенита, и различным романистам удалось превзойти госпожу Мурасаки по длине своих рассказов или по свободе порнографии.28 В 1791 году Санто Киоден опубликовал «Книгу назидательных историй», но она оказалась настолько неэффективной, что власти, в соответствии с законом о запрете непристойностей, приговорили его к пятидесяти дням заточения в наручниках в собственном доме. Санто торговал табачными кисетами и шарлатанскими лекарствами; он женился на блуднице, а свою первую известность приобрел благодаря книге о публичных домах Токио. Постепенно он исправил нравы своего пера, но не смог отучить публику покупать его книги в огромных количествах. Воодушевленный, он нарушил все прецеденты в истории японской беллетристики, потребовав оплаты от тех, кто публиковал его произведения; его предшественники, похоже, довольствовались приглашением на обед. Большинство беллетристов были бедными богемцами, которых народ причислял к низшим слоям общества вместе с актерами.29 Менее сенсационными и более умело написанными, чем у Киодена, были романы Кёкутэя Бакина (1767–1848), который, подобно Скотту и Дюма, превращал историю в яркий роман. Он так полюбился своим читателям, что они размотали одну его историю на сто томов. Хокусай иллюстрировал некоторые из романов Бакина, пока они, будучи гениями, не поссорились и не разошлись.

Самым веселым из этих поздних романистов был Дзиппенша Икку (ум. 1831), японский Ле Сэйдж и Диккенс. Икку начал свою взрослую жизнь с трех браков, два из которых были быстро расторгнуты свекрами, не понимавшими его литературных привычек. Он с юмором принимал бедность и, не имея мебели, увешивал свои голые стены картинами с изображением той мебели, которая могла бы у него быть. По праздникам он приносил жертвы богам, изображая превосходные подношения. Получив в подарок ванну в общих интересах, он нес ее домой, перевернув на голову, и с готовым остроумием опрокидывал пешеходов, попадавшихся ему на пути. Когда к нему пришел издатель, он пригласил его принять ванну, а пока приглашение принималось, облачился в одежду издателя и в соответствующем церемониальном костюме отправился на Новый год. Его шедевр, «Хизакуриге», был опубликован в двенадцати частях в период с 1802 по 1822 год и рассказывал увлекательные истории в духе «Посмертных записок Пиквикского клуба» — Астон назвал его «самой юмористической и занимательной книгой на японском языке».30 На смертном одре Икку велел своим ученикам положить на его труп, перед обычной в Японии кремацией, несколько пакетов, которые он торжественно им доверил. На его похоронах, после произнесения молитв, был зажжен костер, и тут выяснилось, что пакеты были наполнены петардами, которые весело взорвались. Икку сдержал свое юношеское обещание, что его жизнь будет полна сюрпризов даже после смерти.

2. История

Историки — Араи Хакусэки

Японская историография не покажется нам столь интересной, как ее художественная литература, хотя нам, возможно, будет трудно их различить. Самым древним из сохранившихся произведений японской литературы является «Кодзики», или «Запись о древних вещах», написанная Ясумаро в 712 году китайскими иероглифами; здесь легенда так часто занимает место факта, что для того, чтобы принять ее за историю, требуется высочайшая синтоистская преданность.31 После Великой реформы 645 года правительство сочло целесообразным вновь переделать прошлое; и около 720 года появилась новая история, «Нихонги», или «Записи Ниппона», написанная на китайском языке и украшенная отрывками, смело украденными из китайских произведений и иногда вложенными, без всякого фетишизма хронологии, в уста древних японцев. Тем не менее эта книга была более серьезной попыткой зафиксировать факты, чем «Кодзики», и послужила основой для большинства последующих историй ранней Японии. С тех пор и по сей день существует множество историй страны, каждая из которых более патриотична, чем предыдущая. В 1334 году Китабатакэ написал «Историю истинной преемственности божественных монархов» — «Дзинтосётоки» — на этой скромной и теперь уже привычной ноте:

Великий Ямато (Япония) — божественная страна. Только на нашей земле основы были впервые заложены Божественным Предком. Только она была передана Богиней Солнца длинной череде ее потомков. В зарубежных странах ничего подобного нет. Поэтому ее называют Божественной землей.32

Впервые напечатанный в 1649 году, этот труд положил начало тому движению за восстановление древней веры и государства, которое достигло кульминации в страстной полемике Мото-ори. Внук Иэясу, Мицу-куни, своей «Дай Нихонси» («Великая история Японии», 1851) — 240-томной картиной императорского и феодального прошлого — сыграл посмертную роль в подготовке своих соотечественников к свержению сёгуната Токугава.

Пожалуй, самым ученым и беспристрастным из японских историков был Араи Хакусэки, чья ученость доминировала в интеллектуальной жизни Йедо во второй половине XVII века. Араи с улыбкой относился к теологии ортодоксальных христианских миссионеров как к «очень детской».33 но он был достаточно смел, чтобы высмеять и некоторые легенды, которые его собственный народ принимал за историю.34 Его величайшая работа, «Ханкампу», тридцатитомная история даймё, является одним из чудес литературы; хотя она, должно быть, потребовала больших исследований, она, похоже, была написана в течение нескольких месяцев.35 Свою образованность и рассудительность Араи почерпнул из изучения китайских философов. Когда он читал лекции по конфуцианской классике, сёгун Иэнобу, как нам рассказывают, слушал их с восторженным и благоговейным вниманием, летом воздерживаясь от смахивания комаров с головы, а зимой отворачивая голову от оратора, прежде чем вытереть насморк.36 В своей автобиографии Араи рисует набожный портрет своего отца и показывает японского гражданина в его самом простом и лучшем виде:

С тех пор как я стал понимать суть вещей, я помню, что распорядок его дня был точно таким же. Он вставал за час до рассвета. Затем он принимал холодную ванну, и сам причесывался. В холодную погоду женщина, которая была моей матерью, предлагала заказать для него горячую воду, но он не разрешал, так как хотел не доставлять хлопот прислуге. Когда ему было за семьдесят, а моей матери тоже немало лет, иногда, когда холод становился невыносимым, в дом вносили зажженный мангал и ложились спать, положив ноги на него. Рядом с огнем ставили чайник с горячей водой, которую отец пил, когда вставал. Оба они почитали путь Будды. Мой отец, когда укладывал волосы и поправлял одежду, никогда не забывал поклониться Будде. Одевшись, он спокойно дожидался рассвета, а затем выходил к своим служебным обязанностям. Он никогда не проявлял гнева, и я не помню, чтобы даже когда он смеялся, он поддавался бурному веселью. И уж тем более он никогда не опускался до грубых выражений, когда ему случалось сделать кому-нибудь замечание. В разговоре он использовал как можно меньше слов. Его поведение было серьезным. Я никогда не видел его испуганным, взволнованным или нетерпеливым. Комната, которую он обычно занимал, была чисто выметена, на стене висела старая картина, а в вазе стояло несколько цветов по сезону. Он проводил день, любуясь ими. Он немного рисовал в черно-белых тонах, не любя цветов. Когда он был в добром здравии, то никогда не беспокоил прислугу, а все делал сам.37

3. Эссе

Госпожа Сэй Сёнагон — Камо — но Хомэй

Араи был эссеистом, а также историком, и внес блестящий вклад в то, что, возможно, является самым восхитительным разделом японской литературы. Здесь, как и в художественной литературе, женщина стоит на вершине; ведь «Зарисовки на подушках» (Макура дзоси) леди Сэй Сёнагон обычно занимают не только самое высокое, но и самое раннее место в этой области. Воспитанная при том же дворе и в том же поколении, что и госпожа Мурасаки, она предпочла описать утонченную и скандальную жизнь вокруг себя в непринужденных зарисовках, о совершенстве которых в оригинале мы можем догадаться лишь по тому очарованию, которое сохранилось в переводе. Урожденная Фудзивара, она стала фрейлиной императрицы. После смерти последней госпожа Сэй ушла в отставку, по одним данным — в монастырь, по другим — в нищету. В ее книге нет и следа ни того, ни другого. Она принимает легкие нравы своего времени в соответствии с легкими суждениями своего времени и не слишком высокого мнения о баловнях-спортсменах.

Проповедник должен быть красивым человеком. Тогда вам будет легче удерживать взгляд на его лице, без чего невозможно извлечь пользу из его речи. В противном случае взгляд блуждает, и вы забываете слушать. Поэтому на некрасивых проповедниках лежит серьезная ответственность. Если бы проповедники были в более подходящем возрасте, я бы с удовольствием вынес более благоприятное суждение. При нынешнем положении дел их грехи слишком страшны, чтобы о них думать».38

Она добавляет небольшие списки своих симпатий и антипатий:

Веселые вещи:

Возвращение домой с экскурсии с переполненными до отказа вагонами;

Иметь много лакеев, которые заставляют волов и повозки двигаться быстрее;

Речное судно, идущее вниз по течению;

Зубы красиво почернели….

Унылые вещи:

Ясли, в которых умер ребенок;

Мангал, в котором погас огонь;

Кучер, которого ненавидит его вол;

Рождение целой череды детей женского пола в доме ученого.

Отвратительные вещи:

Люди, которые, когда вы рассказываете какую-то историю, врываются со словами «О, я знаю» и выдают совсем не ту версию, которая вам нравится.

Находясь в дружеских отношениях с мужчиной, услышать от него хвалебные речи о женщине, которую он знал.

Посетитель, который рассказывает длинную историю, когда вы торопитесь.

Храп человека, которого вы пытаетесь скрыть и который лег спать там, где ему не место.

Блохи.39

Единственный соперник госпожи за высшее место в японском сочинительстве — Камо-но Чомэй. Получив отказ наследовать отцу в качестве высшего хранителя синтоистского святилища Камо в Киото, Чомэй стал буддийским монахом, а в пятьдесят лет удалился на созерцательную жизнь в горный скит. Там он написал свое прощание с суетным миром под названием Hojoki (1212) — то есть «Запись о десяти футах квадратных». После описания трудностей и досады городской жизни, а также великого голода 1181 г,* он рассказывает, как построил себе хижину в десять футов квадратных и семь футов высотой, и удовлетворенно расположился к спокойной философии и тихому товариществу с естественными вещами. Читая его, американец слышит голос Торо в Японии XIII века. Очевидно, у каждого поколения есть свой Уолденский пруд.

IV. ДРАМА

Пьесы «Но» — Их характер — Популярная сцена — Японский Шекспир — Суммарное суждение

Последней, и самой трудной для понимания, является японская драма. Воспитанные на английской традиции театра, от Генриха IV до Марии Шотландской, как мы можем настроиться на то, чтобы терпеть то, что должно казаться нам суетой и пантомимой в японских пьесах? Мы должны забыть Шекспира и вернуться к Эвримену, а еще дальше — к религиозным истокам греческой и современной европейской драмы; тогда мы сможем проследить развитие древней синтоистской пантомимы, церковного танца кагура, в то освещение пантомимы диалогом, которое составляет Но (или лирическую) форму японской пьесы. Примерно в XIV веке буддийские священники добавили хоровые песни к своим процессионным пантомимам; затем они добавили отдельных персонажей, придумали сюжет, чтобы наделить их не только речью, но и действием, и родилась драма.40

Эти пьесы, как и греческие, исполнялись в виде трилогий, а в промежутках между ними иногда разыгрывались киогены или фарсы («безумные слова»), чтобы снять напряжение эмоций и мыслей. Первая часть трилогии посвящалась умилостивлению богов и была не более чем религиозной пантомимой; вторая исполнялась в полном вооружении и предназначалась для отпугивания всех злых духов; третья была более мягкой по настроению и стремилась изобразить какой-нибудь очаровательный аспект природы или восхитительную фазу японской жизни.41 Строки были написаны по большей части пустым стихом из двенадцати слогов. В качестве актеров выступали знатные люди, даже из числа аристократии; сохранилась афиша, в которой указано, что Нобунага, Хидэёси и Иэясу участвовали в качестве актеров в пьесе Но около 1580 года.42 Каждый актер носил маску, вырезанную из дерева с таким мастерством, что такие маски становятся достоянием современного коллекционера. Декорации были скудными; для создания фона действия можно было полагаться на пылкое воображение зрителей. Истории были самыми простыми и не имели большого значения: одна из самых популярных рассказывала об обнищавшем самурае, который, чтобы согреть странствующего монаха, срубил свои самые заветные растения, чтобы разжечь костер; после чего монах оказался регентом и дал рыцарю хорошую награду. Но как мы на Западе можем снова и снова слушать оперу, сюжет которой стар и, возможно, смешон, так и японцы даже сегодня плачут над этой часто рассказываемой сказкой.43 потому что превосходная игра актеров каждый раз обновляет силу и значение пьесы. Для торопливого и делового посетителя такие представления, которые он может найти в этих театрализованных текстах, скорее забавны, чем впечатляющи; тем не менее один японский поэт сказал о них: «О, какая трагедия и красота в сцене No! Я всегда думаю, что было бы просто замечательно, если бы драма Но была должным образом представлена на Западе. Результат был бы не меньшим протестом против западной сцены. Это означало бы откровение».44 Однако в самой Японии подобные пьесы не создавались с XVII века, хотя сегодня они активно ставятся.

История драмы в большинстве стран представляет собой постепенный переход от преобладания хора к главенству какой-либо индивидуальной роли — и на этом в большинстве случаев развитие заканчивается. По мере того как гистрионное искусство развивалось в Японии, оно порождало популярных личностей, которые подчиняли пьесу себе. В конце концов пантомима и религия отошли на второй план, а драма стала войной личностей, полной насилия и романтики. Так родился кабуки-сибай, или народный театр Японии. Первый такой театр был основан около 1600 года монахиней, которая, устав от монастырских стен, поставила сцену в Осаке и занималась танцами, чтобы заработать на жизнь.45 Как и в Англии и Франции, присутствие женщин на сцене казалось отвратительным и было запрещено; а поскольку высшие классы (за исключением надежно замаскированных) избегали этих представлений, актеры стали почти кастой изгоев, не имея никаких социальных стимулов, чтобы оградить свою профессию от безнравственности и коррупции. Мужчины вынуждены были брать женские роли и доводить свое подражание до такой степени, чтобы обманывать не только зрителей, но и самих себя; многие из этих исполнителей женских ролей так и остались женщинами вне сцены.46 Возможно, из-за плохого освещения актеры раскрашивали свои лица яркими красками и надевали одеяния с великолепными узорами, чтобы обозначить и подчеркнуть свои роли. За сценой и около нее обычно находились хоровые и индивидуальные чтецы, которые иногда исполняли вокальные партии, в то время как актеры ограничивались пантомимой. Зрители сидели на матовом полу или в ярусах лож по обеим сторонам.47

Самое известное имя в популярной драматургии Японии — Чикамацу Мондзаэмон (1653–1724). Соотечественники сравнивают его с Шекспиром; английские критики, возмущенные этим сравнением, обвиняют Чикамацу в жестокости, экстравагантности, напыщенности и неправдоподобных сюжетах, но при этом наделяют его «некоторой варварской энергией и пышностью»;48 Сходство, очевидно, полное. Такие иностранные пьесы кажутся нам просто мелодрамой, потому что от нас скрыт либо смысл, либо нюансы языка; но именно такой эффект, вероятно, произвела бы шекспировская пьеса на человека, не способного оценить ее язык или уследить за ее мыслью. Чикамацу, кажется, неоправданно использовал самоубийства влюбленных для кульминации своих пьес в стиле «Ромео и Джульетты», но, возможно, с тем оправданием, что самоубийство было почти так же популярно в японской жизни, как и на сцене.

Иностранный историк в этих вопросах может только сообщать, но не судить. Японская актерская игра, для мимолетного наблюдателя, кажется менее сложной и зрелой, но более энергичной и возвышенной, чем европейская; японские пьесы кажутся более плебейски мелодраматичными, но менее выхолощенными поверхностным интеллектуализмом, чем пьесы Франции, Англии и Америки сегодня. И наоборот, японская поэзия кажется легкой, бескровной и слишком аристократически рафинированной нам, чей аппетит пришелся по вкусу лирике почти эпической длины (например, «Мод») и эпосам такой скуки, что, без сомнения, сам Гомер кивнул бы, если бы его заставили читать накопившуюся «Илиаду». Японский роман кажется сенсационным и сентиментальным; и все же два высших шедевра английской беллетристики — «Том Джонс» и «Пиквикские бумажки» — имеют, очевидно, равные аналоги в «Гэндзи моногатари» и «Хизакуриге», и, возможно, леди Мурасаки превосходит по тонкости, изяществу и пониманию даже самого великого Филдинга. Скучны все вещи, которые далеки и неясны; и японские вещи будут оставаться для нас неясными до тех пор, пока мы не сможем полностью забыть наше западное наследие и полностью впитать японское.

V. ИСКУССТВО МАЛЕНЬКИХ ВЕЩЕЙ

Творческое подражание — музыка и танец — «инро» и «нэцкэ» — Хидари Дзингаро-Лакер

Внешние формы японского искусства, как и почти все внешние черты японской жизни, пришли из Китая; внутренняя сила и дух, как и все основное в Японии, исходили от самого народа. Верно, что волна идей и иммиграции, принесшая буддизм в Японию в седьмом веке, принесла также из Китая и Кореи художественные формы и импульсы, связанные с этой верой, и не более оригинальные для Китая и Кореи, чем для Японии; верно даже, что культурные элементы пришли не только из Китая и Индии, но и из Ассирии и Греции — черты Будды из Камакуры, например, скорее греко-бактрийские, чем японские. Но такие иностранные стимулы использовались в Японии творчески; ее жители быстро научились отличать красоту от уродства; ее богатые люди иногда ценили предметы искусства больше, чем землю или золото,* а художники трудились с самозабвенной преданностью. Эти люди, хотя и проходили длительное обучение, редко получали больше, чем жалованье ремесленника; если на мгновение к ним приходило богатство, они отдавали его с богемным безрассудством и вскоре возвращались к естественной и комфортной бедности.50 Но только художники-ремесленники Древнего Египта и Греции или средневекового Китая могли соперничать с ними в мастерстве, вкусе и умении.

Сама жизнь людей была пронизана искусством: опрятность их домов, красота одежды, изысканность украшений, спонтанное пристрастие к песням и танцам. Ведь музыка, как и жизнь, пришла в Японию от самих богов; разве не Идзанаги и Идзанами пели в хорах при сотворении земли? Тысячу лет спустя император Инкё, как мы читаем, играл на ваги (разновидность цитры), а его императрица танцевала, на императорском банкете, данном в 419 году в честь открытия нового дворца. Когда Инкё умер, корейский король прислал восемьдесят музыкантов на похороны; и эти игроки научили японцев новым инструментам и новым ладам — некоторые из Кореи, некоторые из Китая, некоторые из Индии. Когда Дайбуцу был установлен в храме Тодайдзи в Наре (752 г.), во время церемонии звучала музыка китайских мастеров Т'анг; а в Сёсо-ин, или Императорской сокровищнице, в Наре до сих пор можно увидеть разнообразные инструменты, использовавшиеся в те давние времена. Пение и речитатив, придворная музыка и монастырская танцевальная музыка составляли классическую моду, а популярные мелодии исполнялись на бива — лютне или сямисэне — трехструнном банджо.51 У японцев не было великих композиторов, и они не писали книг о музыке; в их простых композициях, исполняемых в пяти нотах гармонической минорной гаммы, не было гармонии и различия мажорных и минорных клавиш; но почти каждый японец умел играть на каком-нибудь из двадцати инструментов, пришедших с континента; и любой из них, при правильной игре, говорили японцы, заставит танцевать саму пыль на потолке.52 Сам танец пользовался «популярностью, не имеющей аналогов ни в одной другой стране».53-не столько как приложение к любви, сколько как служение религиозной или общинной церемонии; иногда целая деревня собиралась в костюмах, чтобы отметить радостное событие всеобщим танцем. Профессиональные танцоры развлекали своим мастерством большие аудитории; и мужчины, и женщины, даже в высших кругах, уделяли много времени этому искусству. Когда принц Гэндзи, по словам госпожи Мурасаки, танцевал «Волны синего моря» со своим другом То-но Чуджо, все были тронуты. «Никогда еще зрители не видели, чтобы ноги ступали так изящно, а головы — так изысканно, так трогателен и прекрасен был этот танец, что по окончании его у императора увлажнились глаза, а все принцы и великие господа громко плакали».54

Тем временем все, кто мог себе это позволить, украшали свои лица не только тонкой парчой и расписными шелками, но и изящными предметами, характерными, почти окончательно, для старой Японии. Стройные дамы кокетничали, прикрываясь веерами манящей прелести, а мужчины щеголяли нэцкэ, инро и дорогими резными мечами. Инро представлял собой маленькую коробочку, прикрепленную к поясу шнурком; обычно она состояла из нескольких складных ящичков, тщательно вырезанных из слоновой кости или дерева, и содержала табак, монеты, письменные принадлежности или другие предметы первой необходимости. Чтобы шнур не соскальзывал под пояс, его привязывали другим концом к крошечному тумблеру или нэцукэ (от нэ — конец и цукэ — прикреплять), на тесной поверхности которого художник с особой тщательностью изображал формы божеств или демонов, философов или фей, птиц или рептилий, рыб или насекомых, цветов или листьев или сцен из жизни народа. Здесь свободно и в то же время скромно проявляется тот озорной юмор, в котором японское искусство до сих пор превосходит все остальные. Только самое тщательное изучение может раскрыть всю тонкость и значение этих изображений; но даже взгляд на этот микрокосм толстых женщин и жрецов, проворных обезьян и восхитительных жуков, вырезанных менее чем на кубическом дюйме слоновой кости или дерева, доносит до студента уникальное и страстно художественное качество японского народа.*

Хидари (то есть «левша») Дзингаро был самым известным из японских скульпторов по дереву. Легенда рассказывает, как он потерял руку и получил имя: когда оскорбленный завоеватель потребовал от даймё Дзингаро жизнь его дочери, Дзингаро вырезал отрубленную голову так реалистично, что завоеватель приказал отрубить художнику правую руку в наказание за убийство дочери своего господина.55 Именно Дзингаро вырезал слонов и спящую кошку в святилище Иэясу в Никко, а также «Ворота императорского посланника» в храме Ниси-хонгван в Киото. На внутренних панелях этих ворот художник рассказал историю о китайском мудреце, который омыл свое ухо, потому что оно было загрязнено предложением принять трон его страны, и о строгом пастухе, который поссорился с мудрецом за то, что тот осквернил реку.56 Но Дзингаро был лишь самым характерным из ныне безымянных художников, украсивших тысячи строений любовно вырезанным или лакированным деревом. Лаковое дерево нашло на островах особенно благоприятную среду обитания, и за ним ухаживали с искусной заботой. Ремесленники иногда покрывали последовательными слоями лака, хлопка и лака форму, вырезанную из дерева; но чаще они шли на то, чтобы вылепить статую из глины, сделать из нее полую форму, а затем залить в форму несколько слоев лака, каждый из которых был толще предыдущего.57 Японские резчики подняли дерево до полного равенства с мрамором как материалом для искусства и наполнили святилища, мавзолеи и дворцы самыми прекрасными деревянными украшениями, известными в Азии.

VI. АРХИТЕКТУРА

Храмы — Дворцы — Святилище Иэясу — Дома

В 594 году императрица Суйко, убедившись в истинности или полезности буддизма, приказала построить буддийские храмы по всему своему царству. Принц Сётоку, которому было поручено исполнить этот указ, привез из Кореи священников, архитекторов, резчиков по дереву, бронзолитейщиков, лепщиков из глины, каменщиков, позолотчиков, изразцовщиков, ткачей и других искусных ремесленников.58 Этот обширный культурный импорт стал почти началом искусства в Японии, поскольку синто не одобрял вычурные сооружения и не допускал никаких фигур, искажающих богов. С этого момента буддийские святыни и статуи заполнили всю страну. Храмы по сути своей были похожи на китайские, но богаче украшены и более изысканно вырезаны. Здесь также величественные тории, или ворота, отмечали подъем или подход к священному убежищу; яркие цвета украшали деревянные стены, огромные балки поддерживали черепичную крышу, сверкающую под солнцем, а небольшие сооружения — барабанная башня, например, или пагода — служили посредниками между центральным святилищем и окружающими деревьями. Самым большим достижением иностранных мастеров стала группа храмов в Хориудзи, возведенная под руководством принца Сётоку около Нары около 616 года. К чести самых строительных материалов, одно из этих деревянных сооружений пережило бесчисленные землетрясения и превзошло сто тысяч каменных храмов; и к славе строителей, что ничто, возведенное в последующей Японии, не превзошло простого величия этого древнейшего святилища. Возможно, столь же прекрасны и лишь немного моложе храмы самой Нары, прежде всего идеально пропорциональный Золотой зал храма Тодайдзи; Нара, по словам Ральфа Адамса Крама, содержит «самую ценную архитектуру во всей Азии».59

Следующий зенит строительства в Японии наступил при сёгунате Асикага. Ёсимицу, решив сделать Киото самой прекрасной столицей на земле, построил для богов пагоду высотой 360 футов; для своей матери — дворец Такакура, одна дверь которого стоила 20 000 золотых монет (150 000 долларов); для себя — Цветочный дворец, на который ушло 5 000 000 долларов; и Золотой павильон Кинкакудзи — во славу всех.60 Хидэёси тоже пытался соперничать с ханом Хубилаем и построил в Момояме «Дворец удовольствий», который по своей прихоти снова разрушил через несколько лет после завершения строительства; о его великолепии можно судить по «порталу длиной в день», снятому с него, чтобы украсить храм Ниси-Хонгван; целый день, говорили его почитатели, можно было смотреть на этот резной портал, не исчерпывая его совершенства. Кано Еитоку играл с Хидэёси роль Иктина и Фидия, но украшал свои здания не аттической сдержанностью, а венецианским великолепием; никогда еще Япония и Азия не видели такого обильного декора. При Хидэёси также сформировался мрачный замок Осака, который стал доминировать над Питтсбургом Японии и местом смерти его сына.

Иэясу склонялся скорее к философии и литературе, чем к искусству; но после его смерти его внук, Иэмицу, довольствовавшийся деревянной лачугой для своего дворца, использовал все богатство и искусство Японии, чтобы построить вокруг праха Иэясу в Никко самый прекрасный мемориал, когда-либо воздвигнутый в честь какого-либо человека на Дальнем Востоке. Здесь, в девяноста милях от Токио, на тихом холме, к которому ведет тенистая аллея величественных криптомерий, архитекторы сёгуна заложили сначала ряд просторных и постепенных подходов, затем вычурные, но прекрасные ворота Ё-мэй-мон, затем, у ручья, пересеченного священным и неприкосновенным мостом, ряд мавзолеев и храмов из лакированного дерева, женственно прекрасных и хрупких. Декор экстравагантен, конструкция слаба, вездесущая красная краска вспыхивает, как суматошный румянец, среди скромной зелени деревьев; и все же страна, воплощающая цветение каждую весну, может нуждаться в более ярких красках для выражения своего духа, чем те, которые могли бы служить и радовать менее впечатлительную расу.

Мы не можем назвать эту архитектуру великой, поскольку демон землетрясений пожелал, чтобы Япония строила в робких масштабах, а не вздымала камни к небу, чтобы они разрушительно падали, когда планета сморщит свою кожу. Поэтому дома здесь деревянные и редко поднимаются выше одного-двух этажей; только неоднократный опыт пожаров и неоднократные приказы правительства заставили жителей городов, когда они могли себе это позволить, покрыть свои деревянные коттеджи и дворцы крышами из дерева. Аристократия, не имея возможности вознести свои особняки в заоблачные выси, просторно раскинула их по земле, несмотря на императорский указ, ограничивавший размер жилища 240 ярдами квадратными. Дворец редко представлял собой одно здание; обычно это была главная постройка, соединенная крытыми дорожками с подчиненными зданиями для различных групп семьи. Не существовало разделения на столовую, гостиную или спальню; одна и та же комната могла служить для любых целей, ведь в любой момент на покрытый циновками пол можно было поставить стол или достать из тайника свернутое постельное белье и расстелить его на ночь. Раздвижные панели или съемные перегородки разделяли или объединяли комнаты, и даже решетчатые или оконные стены легко складывались, чтобы дать полную свободу солнечным лучам или прохладному вечернему воздуху. Красивые жалюзи из расщепленного бамбука обеспечивали тень и уединение. Окна были роскошью; в бедных домах летний свет находил множество отверстий, которые зимой заклеивали промасленной бумагой, чтобы уберечься от холода. Японская архитектура производит впечатление рожденной в тропиках и слишком безрассудно перенесенной на острова, которые тянутся шеей к дрожащей Камчатке. In the more southern towns these fragile and simple homes have a style and beauty of their own, and offer appropriate dwellings for the once gay children of the sun.

VII. МЕТАЛЛЫ И СТАТУИ

Мечи — зеркала — Троица Хориудзи — Колоссы — Религия и скульптура

Меч самурая был крепче его жилища, ведь японские мастера по металлу тратили силы на изготовление клинков, превосходящих дамасские или толедские,61 достаточно острых, чтобы одним ударом разрубить человека от плеча до бедра, и украшенных гардами и рукоятками, настолько богато украшенными или инкрустированными драгоценными камнями, что они не всегда были идеально приспособлены для убийства. Другие мастера по металлу изготавливали бронзовые зеркала, настолько блестящие, что в память об их совершенстве возникали легенды. Так, один крестьянин, впервые купив зеркало, подумал, что узнал в нем лицо своего умершего отца; он спрятал его как великое сокровище, но так часто к нему обращался, что его подозрительная жена выловила его и с ужасом обнаружила в нем изображение женщины примерно ее возраста, которая, очевидно, была любовницей ее мужа.62 Другие мастера отливали огромные колокола, такие как сорокадевятитонный монстр в Наре (732 г. н. э.), и добивались от них более приятного тона, чем тот, который издают наши металлические хлопушки на Западе, ударяя по боссу на внешней поверхности колокола раскачивающейся деревянной балкой.

Скульпторы использовали скорее дерево или металл, чем камень, поскольку их почва была бедна гранитом и мрамором; и все же, несмотря на все трудности с материалом, они превзошли своих китайских и корейских учителей в этом самом совершенном из всех искусств — ведь каждое другое искусство втайне подражает скульптуре в ее терпеливом устранении неуместного. Почти самый ранний и, возможно, самый великий шедевр скульптуры в Японии — бронзовая Троица в Хориудзи: Будда, сидящий на бутоне лотоса между двумя бодхисаттвами, перед экраном и нимбом из бронзы, лишь менее прекрасным, чем каменная лакировка экрана Аурангзеба в Тадж-Махале. Мы не знаем, чьими руками были возведены эти храмы и построены эти статуи; мы можем допустить корейских учителей, китайские образцы, индийские мотивы, даже греческое влияние, доносившееся из далекой Ионии на протяжении тысячи лет; но мы уверены, что эта Троица относится к самым значительным достижениям в истории искусства.*

Возможно, потому, что их рост был невелик, а тело с трудом вмещало все амбиции и возможности души, японцы с удовольствием возводили колоссов и преуспели в этом сомнительном искусстве больше, чем даже египтяне. В 747 году, когда в Японии разразилась эпидемия оспы, император Сёму поручил Кимимаро отлить гигантского Будду в умилостивление богов. Для этого Кимимаро использовал 437 тонн бронзы, 288 фунтов золота, 165 фунтов ртути, семь тонн растительного воска и несколько тонн древесного угля. На работу ушло два года и семь попыток. Голова была отлита в одной форме, но тело было сформировано из нескольких металлических пластин, спаянных вместе и густо покрытых золотом. Более впечатляющим для иностранного глаза, чем этот сатурнистский лик в Наре, является Дайбуцу из Камакуры, отлитый из бронзы в 1252 году Оно Гороемон; здесь, возможно, потому, что колосс стоит на возвышении под открытым небом, в приятном окружении деревьев, размер кажется соответствующим цели, и художник с удивительной простотой выразил дух буддийского созерцания и покоя. Когда-то фигура находилась в храме, как и сейчас в Наре; но в 1495 году сильная приливная волна разрушила и храм, и город, оставив бронзового философа безмятежным среди всеобщего разрушения, страданий и смерти. Хидэёси тоже построил колосса в Киото; пять лет пятьдесят тысяч человек трудились над этим Буддой, и сам великий Тайко, одетый в одежду простого рабочего, иногда заметно помогал им в работе. Но едва он был возведен, как в 1596 году землетрясение обрушило его и разбросало обломки укрывавшего его святилища. Хидэёси, как гласит японская история, пустил стрелу в упавшего идола, презрительно сказав: «Я поставил тебя здесь за большие деньги, а ты даже не можешь защитить свой собственный храм».65

От таких колоссов до болтающихся нэцкэ японская скульптура охватывает все фигуры и все размеры. Иногда ее мастера, как сегодня Такамура, отдавали годы труда фигурам ростом едва ли в фут, и получали удовольствие, изображая сгорбленных восьмидесятилетних стариков, веселых гурманов и философствующих монахов. Хорошо, что юмор поддерживал их, ведь большая часть прибыли от их труда шла не им самим, а их тонким нанимателям, а в более крупных работах их сильно мучили условности, навязанные им жрецами в отношении темы и обращения. Жрецам от скульпторов нужны были боги, а не куртизанки; они хотели вдохновить народ на благочестие или привить ему добродетель страхом, а не пробудить в нем чувство и экстаз красоты. Связанная руками и душой с религией, скульптура приходила в упадок, когда вера теряла свое тепло и силу; и, как в Египте, жесткость условностей, когда благочестие улетучивалось, становилась суровостью смерти.

VIII. ПОТТЕРИ

Китайский стимул — гончары Хидзэн — керамика и чай — как Гото Сайдзиро привез искусство фарфора из Хидзэн в Кага — девятнадцатый век

В каком-то смысле не совсем справедливо по отношению к Японии говорить о том, что она импортировала цивилизацию из Кореи и Китая, разве что в том смысле, в каком северо-западная Европа заимствовала свою цивилизацию из Греции и Рима. Мы также можем рассматривать все народы Дальнего Востока как единое этническое и культурное целое, в котором каждая часть, подобно провинциям одной страны, в свое время и в своем месте произвела искусство и культуру, сходные с искусством и культурой остальных и зависящие от них. Так и японская керамика — это часть и этап дальневосточной керамики, в основе своей похожей на китайскую, но при этом отмеченной характерной для всех японских изделий тонкостью и изяществом. До прихода корейских мастеров в седьмом веке японское гончарное дело было просто индустрией, где лепили грубые материалы для общего пользования; очевидно, до восьмого века на Дальнем Востоке не было глазурованной керамики, а тем более фарфора.66 Промышленность превратилась в искусство в основном благодаря появлению чая в тринадцатом веке. Китайские чайные чашки сунского дизайна попали в страну вместе с чаем и вызвали восхищение японцев. В 1223 году Като Сиродземон, японский гончар, проделал опасный путь в Китай, шесть лет изучал там керамику, вернулся и основал свою собственную фабрику в Сето, которая настолько превзошла все предыдущие гончарные изделия на островах, что Сето-моно, или изделия Сето, стали общим названием для всей японской керамики, подобно тому как в семнадцатом веке фарфор стал английским термином chinaware. Сёгун Ёритомо сделал будущее Сиродзэмона, заложив моду вознаграждать мелкие заслуги подарками в виде чайных кувшинов Сиродзэмона, наполненных новым чудом — порошковым чаем. Сегодня сохранившиеся образцы этого Тосиро-яки* считаются почти бесценными; они одеты в дорогую парчу и хранятся в коробках из тончайшего лака, а об их владельцах говорят с затаенным дыханием как об аристократии знатоков.67

Триста лет спустя другой японец, Сёнзуй, был заманен в Китай, чтобы изучить его знаменитые гончарные мастерские. По возвращении он основал завод в Арите, в провинции Хидзэн. Однако ему мешала трудность найти в почве своей страны минералы, столь же хорошо приспособленные для изготовления прекрасного паштета, как и в Китае; о его продукции говорили, что одним из главных ингредиентов были кости его ремесленников. Тем не менее, изделия Шонзуя из магометанской сини были настолько превосходны, что китайские гончары XVIII века делали все возможное, чтобы имитировать их для экспорта под его поддельным именем; а сохранившиеся образцы его работ сегодня ценятся так же высоко, как редчайшие картины величайших японских мастеров кисти.68 Около 1605 года кореец Рисампэй обнаружил в Идзуми-яма, в районе Арита, огромные залежи фарфорового камня; с этого момента Хидзэн стал центром керамической промышленности в Японии. В Арите также работал знаменитый Какиемон, который, научившись искусству эмалирования у китайского корабельного мастера, сделал свое имя почти синонимом изысканно украшенного эмалированного фарфора. Из порта Арита в Имари голландские купцы отправляли в Европу большое количество продукции Хидзэн; только в Голландию в 1664 году было отправлено 44 943 изделия. Блестящие имари-яки стали модными в Европе и вдохновили Эбрегта де Кейзера на открытие золотого века голландской керамики на его фабриках в Делфте.

Тем временем становление чайной церемонии стимулировало дальнейшее развитие в Японии. В 1578 году Нобунага, по предложению чайного мастера Рикю, передал большой заказ на чашки и другую чайную утварь семье корейских гончаров в Киото. Через несколько лет Хидэёси наградил эту семью золотой печатью и сделал ее изделия, раку-яки, практически обязательными для ритуала чаепития. Генералы Хидэёси вернулись из неудачного вторжения в Корею с многочисленными пленниками, среди которых, по необычной для воинов дискриминации, было много художников. В 1596 году Симадзу Ёсихиро привез в Сацуму сотню искусных корейцев, в том числе семнадцать гончаров; эти люди и их преемники создали в Сацуме высокую репутацию производителя богато окрашенной глазурованной посуды, которой в итальянском городе дали название фаянс. Но величайшим японским мастером в этой области искусства был киотский гончар Нинсэй. Он не только создал эмалированный фаянс, но и придал своим изделиям изящество и гордую сдержанность, которые с тех пор делают их ценными для коллекционеров, так что его клеймо подделывают чаще, чем клеймо любого другого мастера в Японии.69 Благодаря его работам декорированный фаянс достиг в столице ажиотажного спроса, а в некоторых кварталах Киото каждый второй дом превратился в миниатюрную гончарную мастерскую.70 Не менее знаменитым, чем Нинсэй, был Кэндзан, старший брат художника Корина.

Романтика, которая так часто скрывается за керамикой, проявляется в истории о том, как Гото Сайдзиро привез искусство фарфора из Хидзена в Кага. Возле деревни Кутани был обнаружен превосходный слой гончарного камня, и феодал провинции решил основать там фарфоровое производство, а Гото был отправлен в Хидзэн, чтобы изучить методы обжига и дизайна. Но секреты гончаров были так тщательно скрыты от посторонних, что Гото на некоторое время был сбит с толку. В конце концов он переоделся слугой и устроился в дом гончара. Через три года хозяин определил его в гончарную мастерскую, и там Гото проработал еще четыре года. Затем он бросил жену, на которой женился в Хидзэне, и детей, которых она ему родила, и бежал в Кага, где предоставил своему господину полный отчет об освоенных им методах. С этого времени (1664 г.) гончары Кутани стали мастерами, а Кутани-яки соперничали с лучшими изделиями Японии.71

Гончарные заводы Хидзэн сохраняли свое лидерство на протяжении всего XVIII века, во многом благодаря благосклонной заботе, которую феодал Хирадо оказывал рабочим на своих фабриках; в течение целого столетия (1750–1843) голубые изделия Мичаваки из Хирадо стояли во главе японского фарфора. В XIX веке Дзэнгоро Ходзэн принес лидерство в Киото путем искусных подражаний, которые часто превосходили его модели, так что иногда становилось невозможно определить, что является оригиналом, а что — копией. В последней четверти века Япония развила перегородчатую эмаль из того грубого состояния, в котором она оставалась с момента ее проникновения из Китая, и заняла лидирующее положение в мире в этой области керамики.72 Другие отрасли в тот же период пришли в упадок, поскольку растущий спрос Европы на японскую керамику привел к появлению стиля преувеличенного декора, чуждого местному вкусу, а привычки, возникшие при выполнении этих иностранных заказов, повлияли на мастерство и ослабили традиции этого искусства. Здесь, как и везде, приход промышленности на некоторое время стал бедствием; массовое производство заняло место качества, а массовое потребление заменило разборчивый вкус. Возможно, после того как изобретения пройдут свой плодотворный путь, а социальная организация и опыт распространят дар досуга и научат его творческому использованию, проклятие превратится в благословение; промышленность сможет обеспечить комфорт большинству людей, а рабочий, отдав свою низкую дань часами машине, снова станет ремесленником и превратит механический продукт, путем любовного индивидуального обращения, в произведение личности и искусства.

IX. ПОКРАСКА

Трудности предмета — Методы и материалы — Формы и идеалы — Корейское происхождение и буддийское вдохновение — Школа Тоса — Возвращение в Китай — Сэссю — Школа Кано — Коетсу и Корин — Реалистическая школа

Японская живопись, даже в большей степени, чем другие темы, требующие места на этих страницах, является предметом, которого должны касаться только специалисты; и если она включена сюда, наряду с другими эзотерическими царствами, куда ангелы боялись ступать, то только в надежде, что сквозь эту завесу ошибок читатель сможет увидеть полноту и качество японской цивилизации. Шедевры японской живописи охватывают период в двенадцать сотен лет, разделены между сложным множеством школ, были потеряны или пострадали в потоке времени, и почти все они спрятаны в частных коллекциях Японии.* Те немногие шедевры, которые открыты для изучения иностранцами, настолько отличаются по форме, методу, стилю и материалу от западных картин, что западный ум не может вынести о них компетентного суждения.

Прежде всего, как и их образцы в Китае, японская живопись когда-то создавалась той же кистью, которой писали, и, как и в Греции, слово для письма и для живописи изначально было одним, живопись была графическим искусством. Этот исходный факт определил половину особенностей дальневосточной живописи — от используемых материалов до подчинения цвета линии. Материалы просты: тушь или акварель, кисть и впитывающая бумага или шелк. Труд труден: художник работает не стоя, а на коленях, склонившись над шелком или бумагой на полу; он должен научиться контролировать свой мазок, чтобы сделать семьдесят одну разную степень или стиль прикосновения.73 В ранние века, когда буддизм господствовал над искусством Японии, в Японии писали фрески в манере Аджанты или Туркестана; но почти все сохранившиеся произведения высокого уровня имеют форму либо макимоно (свитков), либо какэмоно (подвесок), либо ширм. Эти картины создавались не для того, чтобы быть разложенными в картинных галереях — таких галерей в Японии нет, — а для частного просмотра владельцем и его друзьями, или для того, чтобы стать частью декоративной схемы в храме, дворце или доме. Очень редко это были портреты конкретных личностей; обычно это были картины природы, сцены боевых действий или штрихи юмористического или сатирического наблюдения за поведением животных, женщин и мужчин.

Это были поэмы чувств, а не изображения вещей, и они были ближе к философии, чем к фотографии. Японский художник оставил в покое реализм и редко пытался имитировать внешнюю форму реальности. Он презрительно игнорировал тени как не имеющие отношения к сущности, предпочитая писать на пленэре, без моделирования игры света и тени; и он улыбался западному настоянию на перспективном уменьшении далеких вещей. «В японской живописи, — говорил Хокусай с философской терпимостью, — форма и цвет изображаются без всякой попытки рельефа, а в европейских методах стремятся к рельефу и иллюзии».74 Японский художник хотел передать чувство, а не объект, предложить, а не изобразить; по его мнению, не было необходимости показывать больше, чем несколько значимых элементов сцены; как в японском стихотворении, нужно было показать только столько, чтобы пробудить ум ценителя внести вклад в эстетический результат своим собственным воображением. Художник тоже был поэтом и ценил ритм линии и музыку форм бесконечно больше, чем бессистемную форму и структуру вещей. И, как и поэт, он чувствовал, что если он будет верен своему чувству, то это будет достаточным реализмом.

Вероятно, именно Корея принесла живопись в беспокойную империю, которая теперь завоевала ее. Корейские художники, предположительно, написали плавные и красочные фрески храма Хориудзи, поскольку в известной истории Японии до седьмого века нет ничего, что могло бы объяснить внезапное достижение местными жителями такого безупречного мастерства. Следующий стимул пришел непосредственно из Китая, через обучение там японских священников Кобо Дайси и Денгё Дайси; по возвращении в Японию в 806 году Кобо Дайси посвятил себя живописи, а также скульптуре, литературе и благочестию, и некоторые из самых древних шедевров принадлежат его многогранной кисти. Буддизм стимулировал искусство в Японии, как и в Китае; дзэнская практика медитации поддалась задумчивому творчеству в цвете и форме почти так же легко, как в философии и поэзии; видения Будды Амиды стали столь же частыми в японском искусстве, как «Благовещения» и «Распятия» на стенах и холстах эпохи Возрождения. Священник Еисин Содзу (ум. 1017) был Фра Анджелико и Эль Греко этой эпохи, чьи восходы и нисхождения Амиды сделали его величайшим религиозным художником в истории Японии. Однако к этому времени Косе-но Канаока (ок. 950 г.) начал секуляризацию японской живописи; птицы, цветы и животные стали соперничать с богами и святыми на свитках.

Но кисть Косе все еще мыслила китайскими категориями и двигалась по китайским линиям. Только после того, как в девятом веке прекращение контактов с Китаем дало Японии первое из пяти столетий изоляции, она начала писать свои собственные пейзажи и сюжеты в своей собственной манере. Около 1150 года под покровительством императорских и аристократических кругов в Киото возникла национальная школа живописи, которая протестовала против импортных мотивов и стилей и поставила перед собой задачу украсить роскошные столичные дома цветами и пейзажами Японии. У этой школы было почти столько же имен, сколько и мастеров: Ямато-рю, или Японский стиль; Вага-рю, что опять же означает Японский стиль; Касуга, по имени ее предполагаемого основателя; и, наконец, школа Тоса, по имени ее главного представителя в XIII веке, Тоса Гон-но куми; с тех пор и до конца своей истории имя Тоса носили все художники этого направления. Они заслужили свое националистическое название, ведь в китайском искусстве нет ничего, что могло бы сравниться с пылкостью и лихостью, разнообразием и юмором повествовательных свитков о любви и войне, вышедших из-под кисти этой группы. Такаёси, около 1010 года, написал в красках великолепные иллюстрации к соблазнительной истории о Гэндзи; Тоба Содзё развлекался тем, что рисовал живые сатиры на священников и других негодяев своего времени под видом обезьян и лягушек; Фудзивара Таканобу в конце XII века, обнаружив, что его высокое происхождение ничего не стоит в плане риса и сакэ, обратился к кисти, чтобы заработать на жизнь, и нарисовал великолепные портреты Ёритомо и других, совершенно не похожие на те, что были сделаны в Китае; Его сын Фудзивара Нобузанэ терпеливо написал портреты тридцати шести поэтов; а в тринадцатом веке сын Касуги, Кейон или кто-то другой, нарисовал те анимированные свитки, которые являются одним из самых блестящих достижений в мире в области рисовального мастерства.

Постепенно эти родные источники вдохновения, казалось, иссякли, превратившись в привычные формы и стили, и японское искусство вновь обратилось за подпиткой к новым школам живописи, возникшим в Китае эпохи Возрождения Сун. Импульс к подражанию некоторое время был неконтролируемым; японские художники, никогда не видевшие Срединного царства, проводили свою жизнь в написании китайских иероглифов и сцен. Чо Дэнсу написал шестнадцать раканов (лоханов, архатов, буддийских святых), которые сейчас находятся в сокровищнице галереи Фрир в Вашингтоне; Шубун принял меры предосторожности: он родился и вырос в Китае, чтобы, приехав жить в Японию, писать китайские пейзажи по памяти, а также по воображению.

Именно в период второго китайского настроения в японской живописи появилась величайшая фигура во всем живописном искусстве Японии. Сэссю был дзэнским священником в Сококудзи, одной из нескольких художественных школ, основанных Ёсимицу, сёгуном Асикага. Еще в юности он поражал горожан своим мастерством рисования, и легенда, не зная, как выразить свое благоговение, рассказывала, что, когда его привязали к столбу за плохое поведение, он нарисовал пальцами ног таких реалистичных мышей, что они ожили и прокусили связывавшие его веревки.75 Жаждая узнать мастеров Китая эпохи Мин из первых рук, он заручился верительными грамотами от своего религиозного начальства, а также от сёгуна и отплыл за море. Он был разочарован, обнаружив, что китайская живопись находится в упадке, но утешил себя разнообразной жизнью и культурой великого королевства и вернулся в свою страну, наполненный и вдохновленный тысячей идей. Художники и вельможи Китая, гласит красивая история, сопровождали его на судне, которое должно было доставить его обратно в Японию, и осыпали его белой бумагой с просьбой нарисовать на ней несколько мазков, если не больше, и отправить их обратно; отсюда, согласно этой истории, его псевдоним Сэссиу, что означает «Корабль снега».76 Прибыв в Японию, он был принят как принц, и сёгун Ёсимаса предложил ему множество вознаграждений; но (если верить прочитанному) он отказался от этих милостей и удалился в свой сельский приход в Чошу. Теперь он создавал, как будто каждый из них был минутным пустяком, один шедевр за другим, пока почти каждый этап китайского пейзажа и жизни не обрел прочную форму под его кистью. Никогда еще Китай, да и Япония не видели картин, столь разнообразных по масштабу, столь энергичных по замыслу и исполнению, столь решительных по линии. В преклонном возрасте японские художники проложили путь к его двери и еще до смерти почитали его как величайшего художника. Сегодня картина Сэссю для японского коллекционера — то же, что Леонардо для европейца; а легенда, превращающая неосязаемые мнения в красивые сказки, рассказывает, как один обладатель Сэссю, оказавшись в огне, из которого невозможно было выбраться, рассек его тело мечом и погрузил в живот бесценный свиток, который позже был найден невредимым в его полусгоревшем трупе.77

Преобладание китайского влияния продолжалось среди многочисленных художников, которым покровительствовали феодалы сёгунатов Асикага и Токугава. Каждый баронский двор имел своего официального живописца, которому поручалось обучать сотни молодых художников, которые в любой момент могли быть привлечены к украшению дворца. На храмы теперь почти не обращали внимания, поскольку искусство становилось светским по мере роста богатства. В конце XV века Кано Масанобу основал в Киото под покровительством Асикага школу светских художников, известную под его именем и призванную поддерживать суровые классические и китайские традиции в японском искусстве. Его сын, Кано Мотонобу, достиг в этом направлении мастерства, уступающего лишь мастерству самого Сэссю. История, рассказанная о нем, прекрасно иллюстрирует концентрацию ума и цели, которая составляет большую часть гениальности. Получив заказ на серию картин с журавлями, Мотонобу обнаружил, что вечер за вечером ходит и ведет себя как журавль. Оказалось, что каждый вечер он подражал журавлю, которого планировал нарисовать на следующий день. Человек должен ложиться спать со своей целью, чтобы проснуться в славе. Внук Мотонобу, Кано Еитоку, хотя и был отпрыском рода Кано, под покровительством Хидэёси развил витиеватый стиль, совершенно не похожий на сдержанный классицизм его предков. Таню перенес резиденцию школы из Киото в Йедо, перешел на службу к Токугава и помог украсить мавзолей Иэясу в Никко. Постепенно, несмотря на все эти приспособления к духу времени, династия Кано исчерпала свой импульс, и Япония обратилась к другим мастерам за новым началом.

Около 1660 года на сцену вышла новая группа живописцев, названная по имени ее лидеров школой Коетсу-Корин. В ходе естественного колебания философий и стилей китайские манеры и сюжеты Сэссю и Кано казались теперь консервативными и устаревшими; и новые художники обратились к домашним сценам и мотивам для своей тематики и вдохновения. Койэцу был человеком столь разнообразных талантов, что вспоминается ревнивое утверждение Карлайла о том, что он никогда не знал ни одного великого человека, который не мог бы быть кем-то вроде великого человека; он был выдающимся каллиграфом, художником, дизайнером по металлу, лаку и дереву. Подобно Уильяму Моррису, он положил начало возрождению изящной печати и руководил деревней, в которой под его руководством мастера занимались своими разнообразными искусствами.78 Единственным его соперником за первенство среди художников эпохи Токугава был Корин, этот удивительный мастер деревьев и цветов, который, как рассказывают его современники, мог одним движением кисти положить лист ириса на шелк и заставить его жить.79 Ни один другой художник не был столь чисто и полностью японским, не был столь типично японским по вкусу и деликатности своих работ.*

Последняя из исторических школ японской живописи в строгом смысле слова была основана в Киото в XVIII веке Маруями Окё. Будучи человеком из народа, Окё, под влиянием некоторых знаний о европейской живописи, решил отказаться от поредевшего идеализма и импрессионизма старого стиля и попытаться реалистично описать простые сцены из повседневной жизни. Он особенно увлекся рисованием животных и держал при себе множество их видов в качестве объектов для своей кисти. Нарисовав дикого кабана, он показал свою работу охотникам и был разочарован тем, что они сочли изображенного кабана мертвым. Он пробовал снова и снова, пока, наконец, они не признали, что кабан, возможно, не мертв, а просто спит.81 Поскольку аристократия в Киото была без гроша в кармане, Окё приходилось продавать свои картины среднему классу; и это экономическое принуждение во многом способствовало тому, что он обратился к популярным сюжетам, даже к живописи некоторых киотских красавиц. Художники старшего поколения были в ужасе, но Окё продолжал идти своим нетрадиционным путем. Мори Сосен принял натуралистическое направление Окё, стал жить с животными, чтобы правдиво их изображать, и стал величайшим в Японии художником обезьян и оленей. К моменту смерти Окё (1795) реалисты победили по всем направлениям, и совершенно популярная школа захватила внимание не только Японии, но и всего мира.

X. ПРИНЦЫ

Школа «Укиёэ» — ее основатели — ее мастера — Хокусай — Хиросигэ

Это еще одна шутка истории, что японское искусство должно быть наиболее широко известно и влиятельно на Западе через ту из всех его форм, которая наименее почитаема в Японии. Примерно в середине XVIII века искусство гравюры, пришедшее в Японию в багаже буддизма за полтысячелетия до этого, было обращено на иллюстрирование книг и жизни народа. Старые сюжеты и методы потеряли привкус новизны и интереса; люди были пресыщены буддийскими святыми, китайскими философами, медитирующими животными и безупречными цветами; новые классы, постепенно поднимавшиеся к вершинам власти, искали в искусстве отражения своих собственных дел, и стали находить художников, готовых удовлетворить эти запросы. Поскольку живопись требовала досуга и затрат, а за один раз можно было создать лишь одну картину, новые художники приспособили гравюру к своим целям, вырезали свои картины из дерева и делали с них столько дешевых оттисков, сколько требовалось их демократичным покупателям. Сначала эти оттиски раскрашивались вручную. Затем, примерно в 1740 году, были изготовлены три блока: один — нераскрашенный, другой — частично раскрашенный в розово-красный цвет, третий — раскрашенный местами в зеленый; бумага оттискивалась на каждом блоке по очереди. Наконец, в 1764 году Харунобу сделал первую полихромную гравюру и подготовил почву для тех ярких эскизов Хокусая и Хиросигэ, которые оказались столь привлекательными и стимулирующими утомленных культурой европейцев, жаждущих новизны. Так родилась школа Укиёэ «Картины уходящего мира».

Его художники были не первыми, кто взял в качестве объекта своего искусства человека без названия. Иваса Матабэй в начале XVII века шокировал самураев, изобразив на шестипанельной ширме мужчин, женщин и детей в необузданных позах обычной жизни; в 1900 году эта ширма (Хиконе Биобу) была выбрана японским правительством для выставки в Париже и застрахована на время путешествия на 30 000 иен (15 000 долларов).82 Около 1660 года Хисикава Моронобу, дизайнер одежды из Киото, сделал самые ранние блочные гравюры, сначала для иллюстрации книг, а затем в виде широких листов, разбросанных среди людей, почти как фотооткрытки среди нас сегодня. Около 1687 года Тору Кудзёмото, дизайнер афиш для театров Осаки, переехал в Йедо и научил школу Укиёэ (которая полностью принадлежала столице), как выгодно делать гравюры со знаменитых актеров того времени. Со сцены новые художники перешли в публичные дома Ёсивара и подарили многим хрупким красавицам вкус бессмертия. Обнаженные груди и сверкающие конечности с обезоруживающей скромностью вошли в некогда религиозные и философские святилища японской живописи.

Мастера развитого искусства появились к середине восемнадцатого века. Харунобу делал оттиски двенадцати или даже пятнадцати цветов с такого же количества блоков, и, раскаиваясь в своих ранних картинах для сцены, с типично японской нежностью писал изящный мир счастливой юности. Киёнага достиг первого зенита мастерства в этой школе, вплетая цвет и линию в колышущиеся и одновременно прямые фигуры аристократических женщин. Шараку, кажется, отдал всего два года своей жизни созданию гравюр, но за это короткое время он вознес себя на вершину своего племени благодаря портретам Сорока семи ронинов и своим дико-ироничным изображениям падающих «звезд» сцены. Утамаро, богатый разнообразием и гением, мастер линии и дизайна, вытравил весь спектр жизни от насекомых до куртизанок; он провел половину своей карьеры в Ёсивара, изнурял себя в удовольствиях и работе и заработал год тюрьмы (1804), изобразив Хидэёси с пятью наложницами.83 Устав от обычных людей в обычных позах, Утамаро изобразил своих утонченных и покладистых дам в почти духовной стройности, с наклоненными головами, вытянутыми и раскосыми глазами, удлиненными лицами и загадочными фигурами, закутанными в струящиеся и многообразные одеяния. Деградирующий вкус возвысил этот стиль до причудливой манерности, и школа Укиёэ была близка к разложению и упадку, когда появились два ее самых знаменитых мастера, чтобы дать ей еще полвека жизни.

«Старик, помешанный на живописи», как называл себя Хокусай, прожил почти четыреста десять лет, но оплакивал запоздалость совершенства и краткость жизни.

Начиная с шестого года обучения мной овладела особая мания рисовать всевозможные вещи. На пятидесятом году жизни я опубликовал довольно много работ всевозможного содержания, но ни одна из них меня не удовлетворила. По-настоящему я начал работать только на семидесятом году жизни. Сейчас, в семьдесят пять лет, во мне пробуждается настоящая любовь к природе. Поэтому я надеюсь, что в восемьдесят лет я, возможно, достиг определенной силы интуиции, которая будет развиваться до девяностого года, так что в сто лет я, вероятно, смогу утверждать, что моя интуиция является полностью художественной. И если мне будет дано прожить сто десять лет, я надеюсь, что жизненное и истинное понимание природы будет излучаться каждой моей линией и точкой…. Я приглашаю тех, кто собирается прожить столько же, сколько и я, убедиться, сдержу ли я свое слово. Написано в возрасте семидесяти пяти лет мной, бывшим Хокусаем, ныне называемым Стариком, помешанным на живописи.84

Как и большинство художников Укиёэ, он был родом из ремесленного сословия, сын мастера по изготовлению зеркал. Ученик художника Сюнсо, он был изгнан за оригинальность и вернулся к своей семье, чтобы жить в бедности и лишениях всю свою долгую жизнь. Не имея возможности жить живописью, он торговал едой и альманахами. Когда его дом сгорел, он просто сочинил хокку:

Он сгорел дотла;

Как безмятежны цветы в своем падении!85

Когда в возрасте восьмидесяти девяти лет его обнаружила смерть, он сдался с неохотой, сказав: «Если бы боги дали мне еще десять лет, я мог бы стать действительно великим художником».86

Он оставил после себя пятьсот томов с тридцатью тысячами рисунков. Одурманенный неосознанным мастерством природных форм, он изображал в любовном и разнообразном повторении горы, скалы, реки, мосты, водопады и море. Выпустив книгу «Тридцать шесть видов Фудзи», он вернулся назад, подобно очарованному священнику из буддийской легенды,* чтобы снова сесть у подножия священной горы и нарисовать «Сто видов Фудзи». В серии под названием «Образы поэтов» он вернулся к более возвышенным темам японского искусства и показал, среди прочих, великого Ли По рядом с пропастью и каскадом Лу. В 1812 году он выпустил первый из пятнадцати томов под названием «Мангва» — серию реалистичных рисунков, изображающих самые обычные детали повседневной жизни, пикантные с юмором и скандальные с бурлеском. Эти рисунки он выпускал без всяких усилий и забот, по дюжине в день, пока не проиллюстрировал каждый уголок плебейской Японии. Никогда еще нация не видела такого плодородия, такого быстрого и пронзительного замысла, такой безрассудной жизненной силы исполнения. Как американские критики свысока смотрели на Уитмена, так и японские критики и художественные круги свысока смотрели на Хокусая, видя лишь буйство его кисти и случайную вульгарность его ума. Но, когда он умер, его соседи, которые еще не знали, что Уистлер, в скромный момент, причисляет его к величайшим художникам со времен Веласкеса.87- с восторгом наблюдали за столь долгими похоронами в таком простом доме.

Менее известным на Западе, но более уважаемым на Востоке был последний великий представитель школы Укиёэ — Хиросигэ (1796–1858). Сотни тысяч гравюр, которые принадлежат его перу, изображают пейзажи его страны с большей точностью, чем у Хокусая, и с искусством, которое принесло Хиросигэ звание, возможно, величайшего пейзажиста Японии. Хокусай, стоя перед природой, рисовал не сцену, а какую-то воздушную фантазию, подсказанную ему воображением; Хиросигэ любил сам мир во всех его формах и рисовал их так преданно, что путешественник до сих пор может узнать предметы и контуры, которые его вдохновляли. Около 1830 года он отправился по Токайдо, или почтовой дороге, из Токио в Киото, и, как истинный поэт, думал не столько о цели, сколько об увлекательных и значительных сценах, которые встречались ему на пути. Когда, наконец, путешествие было завершено, он собрал свои впечатления воедино в своем самом известном произведении — «Пятьдесят три станции Токайдо» (1834). Он любил изображать дождь и ночь во всех их мистических формах, и единственный человек, который превзошел его в этом, — Уистлер — смоделировал свои ноктюрны по мотивам ноктюрнов Хиросигэ.88 Он тоже любил Фудзи и сделал «Тридцать шесть видов» на эту гору; но он также любил свой родной Токио и незадолго до смерти сделал «Сто видов Йедо». Он прожил меньше лет, чем Хокусай, но отдал факел с большим удовлетворением:

Я оставляю свою кисть у Азумы.

И отправляйтесь в путешествие на Святой Запад,

Посетите знаменитые пейзажи.*89

XI. ЯПОНСКОЕ ИСКУССТВО И ЦИВИЛИЗАЦИЯ

Ретроспектива — Контрасты — Оценка — Гибель старой Японии

Японская гравюра была почти последней фазой той тонкой и нежной цивилизации, которая рухнула под ударом окцидентальной промышленности, так же как циничный пессимизм западного ума сегодня может быть последним аспектом цивилизации, обреченной погибнуть под пятой восточной промышленности. Поскольку средневековая Япония, дожившая до 1853 года, была для нас безвредна, мы можем оценить ее красоту покровительственно; и будет трудно найти в Японии конкурирующих фабрик и угрожающих пушек то очарование, которое манит нас отборной прелестью прошлого. В наши прозаические моменты мы знаем, что в старой Японии было много жестокости, что крестьяне были бедны, а рабочие угнетены, что женщины там были рабынями и в трудные времена могли быть проданы в распутство, что жизнь была дешевой, и что в конце концов для простого человека не было закона, кроме меча самурая. Но и в Европе мужчины были жестокими, а женщины — подвластным классом, крестьяне были бедны, а рабочие угнетены, жизнь была тяжелой, а мысли — опасными, и в конце концов не было никакого закона, кроме воли лорда или короля.

И как мы можем испытывать некоторую привязанность к той старой Европе, потому что посреди нищеты, эксплуатации и фанатизма люди строили соборы, в которых каждый камень был высечен в красоте, или мученически погибали, чтобы заслужить для своих преемников право мыслить, или боролись за справедливость, пока не создали те гражданские свободы, которые являются самой драгоценной и ненадежной частью нашего наследства, так и за грубостью самураев мы почитаем храбрость, которая до сих пор придает Японии силу, превосходящую ее численность и богатство; За ленивыми монахами мы чувствуем поэзию буддизма и признаем его бесконечные стимулы к поэзии и искусству; за резкими ударами жестокости и кажущейся грубостью сильных к слабым мы признаем самые любезные манеры, самые приятные церемонии и непревзойденную преданность красоте природы во всех ее проявлениях. За порабощением женщин мы видим их красоту, нежность и несравненную грацию, а среди деспотизма семьи мы слышим счастье детей, играющих в саду Востока.

Сегодня нас мало трогает сдержанная краткость и непереводимая суггестивность японской поэзии, а между тем именно она, как и китайская, породила «свободный стих» и «имажизм» нашего времени. В японских философах мало оригинальности, а в ее историках мало той высокой беспристрастности, которую мы ожидаем от тех, чьи книги не являются приложением к вооруженным или дипломатическим силам их страны. Но это были незначительные вещи в жизни Японии; она мудро отдавалась созданию красоты, а не поискам истины. Почва, на которой она жила, была слишком коварной, чтобы способствовать возвышенной архитектуре, и все же дома, которые она построила, «с эстетической точки зрения являются самыми совершенными из когда-либо созданных».90 Ни одна страна современности не сравнится с ней в изяществе и прелести мелочей — одежды женщин, искусности вееров и зонтов, чашек и игрушек, инро и нэцкэ, великолепии лака и изысканности резьбы по дереву. Ни один другой современный народ не сравнится с японцами ни в сдержанности и деликатности декора, ни в повсеместной утонченности и безупречности вкуса. Правда, японский фарфор ценится даже японцами не так высоко, как сунский и минский; но если китайские изделия превосходят их, то работы японских гончаров все равно стоят выше современных европейских. И хотя японской живописи не хватает силы и глубины китайской, а японские гравюры — это в худшем случае просто плакатное искусство, а в лучшем — преходящее искупление торопливых мелочей национальным совершенством грации и линии, тем не менее именно японская, а не китайская живопись, и не японские гравюры, а японские акварели произвели революцию в изобразительном искусстве XIX века и послужили толчком к сотне экспериментов в области новых творческих форм. Эти гравюры, хлынувшие в Европу в связи с открытием торговли после 1860 года, оказали глубокое влияние на Моне, Мане, Дега и Уистлера; они положили конец «коричневому соусу», который подавался почти ко всем европейским картинам от Леонардо до Милле; они наполнили полотна Европы солнечным светом и побудили художника быть поэтом, а не фотографом. «История прекрасного, — говорил Уистлер с той развязностью, которая заставила полюбить его всех, кроме современников, — уже завершена — высечена в мраморе Парфенона и вышита вместе с птицами на веере Хокусая у подножия Фудзи-ямы».91

Мы надеемся, что это не совсем так; но это было неосознанно верно для старой Японии. Она умерла через четыре года после Хокусая. В комфорте и покое своей изоляции она забыла, что нация должна идти в ногу со всем миром, если она не хочет быть порабощенной. Пока Япония вырезала свои инро и распускала свои веера, Европа создавала науку, которая была почти совсем неизвестна Востоку; и эта наука, год за годом создававшаяся в лабораториях, казалось бы, далеких от потока мировых дел, наконец дала Европе механизированную промышленность, которая позволила ей делать жизненные блага дешевле, хотя и менее красиво, чем искусные ремесленники Азии могли делать их вручную. Рано или поздно эти более дешевые товары завоевывали рынки Азии, разрушая экономическую и меняя политическую жизнь стран, приятно оцепеневших на стадии ремесленного производства. Хуже того, наука создала взрывчатку, линкоры и пушки, способные убивать немногим лучше, чем меч самого героического самурая; что толку в храбрости рыцаря против подлой анонимности снаряда?

В современной истории нет более удивительного или знаменательного явления, чем то, как спящая Япония, грубо разбуженная пушками Запада, вскочила на ноги и принялась за уроки, совершенствование обучения, науку, промышленность и войну, победила всех своих конкурентов в бою или в торговле и стала в течение двух поколений самой агрессивной нацией в современном мире.

ГЛАВА XXXI. Новая Япония

I. ПОЛИТИЧЕСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

Упадок сёгуната — Америка стучится в дверь — Реставрация — Вестернизация Японии — Политическая реконструкция — Новая конституция — Законодательство — Армия — Война с Россией — Ее политические результаты

Гибель цивилизации редко приходит извне; внутреннее разложение должно ослабить волокна общества, прежде чем внешние влияния или нападения смогут изменить его основную структуру или положить ему конец. Правящая семья редко содержит в себе ту стойкую жизненную силу и тонкую приспособляемость, которые требуются для длительного господства; основатель истощает половину сил рода и оставляет посредственности бремя, которое мог вынести только гений. Токугавы после Иэясу управляли умеренно хорошо, но, за исключением Ёсимунэ, в их роду не было положительных личностей. В течение восьми поколений после смерти Иэясу феодальные бароны беспокоили сёгунат спорадическими восстаниями; налоги задерживались или не выплачивались, а казна Едо, несмотря на отчаянную экономию, стала недостаточной для финансирования национальной безопасности или обороны.1 Два с лишним века мира смягчили самураев и приучили народ к тяготам и жертвам войны; эпикурейские привычки вытеснили стоическую простоту времен Хидэёси, и страна, внезапно призванная защищать свой суверенитет, оказалась физически и морально безоружной. Японский интеллект был взволнован исключением иностранных сношений и с беспокойным любопытством слушал о растущем богатстве и разнообразной цивилизации Европы и Америки; он изучал Мабути и Мото-ори и тайно клеймил сегунов как узурпаторов, нарушивших преемственность императорской династии; он не мог примирить божественное происхождение императора с бессильной бедностью, на которую его обрекли токугавы. Из своих укрытий в Ёсивара и других местах подземные памфлетисты стали наводнять города страстными призывами к свержению сёгуната и восстановлению императорской власти.

В 1853 году это измученное и лишенное ресурсов правительство узнало, что американский флот, игнорируя японские запреты, вошел в бухту Урага, и что его командующий настаивает на встрече с верховной властью в Японии. У коммодора Перри было четыре военных корабля и 560 человек; но вместо того, чтобы продемонстрировать даже эти скромные силы, он отправил вежливую записку сёгуну Иэёси, заверив его, что американское правительство просит лишь открыть несколько японских портов для американской торговли и принять некоторые меры для защиты американских моряков, которые могут потерпеть кораблекрушение на японских берегах. Восстание Т'ай-п'инга заставило Перри вернуться на свою базу в китайских водах; но в 1854 году он вернулся в Японию, вооруженный большей эскадрой и убедительными подарками — духами, часами, печами, виски… — для императора, императриц и принцев крови. Новый сёгун, Иэсада, не стал передавать эти подарки королевской семье, но согласился подписать Канагавский договор, который фактически уступал всем требованиям американцев. Перри высоко оценил вежливость островитян и объявил, с несовершенной прозорливостью, что «если японцы прибудут в Соединенные Штаты, они найдут судоходные воды страны свободными для них, и что им не будет запрещен даже доступ к золотым приискам Калифорнии».2 По этому и последующим договорам основные порты Японии были открыты для торговли из-за рубежа, тарифы были оговорены и ограничены, и Япония согласилась, чтобы европейцы и американцы, обвиненные в преступлениях на островах, были судимы их собственными консульскими судами. Были выдвинуты и приняты условия о прекращении любых преследований христианства в империи; в то же время Соединенные Штаты предложили продать Японии столько оружия и линкоров, сколько ей может понадобиться, а также предоставить офицеров и мастеров для обучения этой абсурдно мирной нации военному искусству.3

Японский народ тяжело переживал унижение от этих договоров, хотя позже признал их беспристрастными инструментами эволюции и судьбы. Некоторые из них хотели любой ценой бороться с иностранцами, изгнать их всех и восстановить самодостаточный аграрно-феодальный режим. Другие видели необходимость подражать Западу, а не изгонять его; единственное средство, с помощью которого Япония могла бы избежать постоянных поражений и экономического подчинения, которое Европа в то время навязывала Китаю, — это как можно быстрее освоить методы западной промышленности и технику современной войны. С поразительной ловкостью лидеры вестернизации использовали баронских лордов в качестве помощников для свержения сёгуната и восстановления императора, а затем использовали императорскую власть для свержения феодализма и внедрения оксидентальной промышленности. Так в 1867 году феодалы уговорили последнего из сёгунов, Кейки, отречься от престола. «Почти все действия администрации, — говорил Кейки, — далеки от совершенства, и я со стыдом признаю, что нынешнее неудовлетворительное состояние дел объясняется моими недостатками и некомпетентностью. Теперь, когда иностранные сношения становятся с каждым днем все более обширными, если правительство не будет управляться из одной центральной инстанции, основы государства рассыплются».4 Император Мэйдзи кратко ответил, что «предложение Токугавы Кэйки о восстановлении административной власти императорского двора принимается»; и 1 января 1868 года официально началась новая «Эра Мэйдзи». Старая религия синто была пересмотрена, а интенсивная пропаганда убедила народ в том, что восстановленный император обладает божественной родословной и мудростью и что его указы должны приниматься как указы богов.

Вооруженные этой новой силой, вестернизаторы совершили почти чудо в быстром преобразовании своей страны. Ито и Иноуэ смело пробирались через все запреты и препятствия в Европу, изучали ее промышленность и институты, восхищались железной дорогой, пароходом, телеграфом и линкором и вернулись, воспламененные патриотической решимостью европеизировать Японию. Англичане были привлечены для руководства строительством железных дорог, телеграфов и флота; французам было поручено переработать законы и обучить армию; немцам было поручено организовать медицину и здравоохранение; американцы были привлечены для создания системы всеобщего образования; а для полноты картины были привезены итальянцы, чтобы обучить японцев скульптуре и живописи.5 Были временные, даже кровавые реакции, и временами дух Японии восставал против этой суматошной и искусственной метаморфозы; но в конце концов машина взяла свое, и промышленная революция присоединила Японию к своему царству.

По необходимости эта революция (единственная настоящая революция в современной истории) подняла к богатству и экономической власти новый класс людей — мануфактурщиков, купцов и финансистов, которые в старой Японии находились на самом дне социальной шкалы. Эта поднимающаяся буржуазия спокойно использовала свои средства и влияние сначала для уничтожения феодализма, а затем для того, чтобы свести к внушительному притворству восстановленную власть трона. В 1871 году правительство убедило баронов отказаться от своих древних привилегий и утешило их государственными облигациями в обмен на их земли.* Связанная узами интересов с новым обществом, старая аристократия преданно служила правительству и позволила ему бескровно осуществить переход от средневекового к современному государству. Ито Хиробуми, недавно вернувшийся из второго визита в Европу, создал, подражая Германии, новое дворянство из пяти орденов — князей, маркизов, графов, виконтов и баронов; но эти люди были вознагражденными слугами, а не феодальными врагами промышленного режима.

Скромно и неустанно Ито работал над созданием в своей стране такой формы правления, которая позволила бы избежать, как ему казалось, излишеств демократии и в то же время задействовать и поощрять таланты всех классов для быстрого экономического развития. Под его руководством в 1889 году в Японии была принята первая конституция. На вершине правовой структуры стоял император, технически верховный, владеющий всей землей на правах собственности, командующий армией и флотом, ответственный только перед ним, и придающий империи силу единства, преемственности и царского престижа. Он милостиво согласился делегировать свои законотворческие полномочия, пока это было ему угодно, Сейму, состоящему из двух палат — Палаты пэров и Палаты представителей; но государственные министры должны были назначаться им самим и быть подотчетными ему, а не Сейму. Под этим подразумевался небольшой электорат, насчитывающий около 460 000 избирателей, строго ограниченный имущественным цензом; последовательные либерализации избирательного права увеличили число избирателей до 13 000 000 к 1928 году. Коррупция в органах власти шла в ногу с распространением демократии.6

Вместе с этими политическими событиями появилась новая система права (1881), основанная в основном на Кодексе Наполеона и представляющая собой смелый шаг вперед по сравнению со средневековым законодательством феодальной эпохи. Были предоставлены широкие гражданские права — свобода слова, печати, собраний и вероисповедания, неприкосновенность корреспонденции и жилища, а также защита от ареста или наказания, кроме как на основании надлежащей правовой процедуры.† Были отменены пытки и ордалии, эта были освобождены от кастовых ограничений, и все классы были теоретически равны перед законом. Тюрьмы были улучшены, заключенным платили за работу, а после освобождения они получали скромный капитал, чтобы заняться сельским хозяйством или торговлей. Несмотря на мягкость кодекса, преступления оставались редкими;7 И если упорядоченное принятие закона является признаком цивилизации, то Япония (если не считать нескольких убийств) должна стоять в первом ряду современных государств.

Пожалуй, самой значительной особенностью новой конституции стало освобождение армии и флота от любого начальства, кроме императора. Никогда не забывая об унижении 1853 года, Япония решила создать вооруженные силы, которые сделают ее хозяином своей судьбы и, в конечном счете, повелителем Востока. Она не только ввела воинскую повинность, но и превратила каждую школу страны в военный лагерь и питомник националистического пыла. Обладая удивительной способностью к организации и дисциплине, она вскоре довела свою вооруженную мощь до такого уровня, что могла на равных разговаривать с «иностранными варварами» и приступить к постепенному поглощению Китая, о котором мечтала Европа, но так и не достигла. В 1894 году, возмущенная посылкой китайских войск для подавления восстания в Корее и постоянным упоминанием Кореи как даннического государства под китайским сюзеренитетом, Япония объявила войну своему древнему покровителю, удивила мир скоростью своей победы и потребовала от Китая признания независимости Кореи, уступки Формозы и Порт-Артура (на оконечности Ляотунского полуострова) и выплаты репараций в размере 200 000 000 таэлей. Германия и Франция поддержали Россию, «посоветовав» Японии отступить из Порт-Артура при условии получения дополнительной компенсации в 30 000 000 таэлей (от Китая). Япония уступила, но в ожидании реванша хранила горькую память об этом отказе.

С этого часа Япония мрачно готовилась к конфликту с Россией, который империалистическая экспансия в обеих империях делала, по-видимому, неизбежным. Воспользовавшись опасениями Англии, что Россия может продвинуться в Индию, Япония заключила с владычицей морей союз (1902-22), по которому каждая сторона обязывалась прийти на помощь своему союзнику в случае, если тот вступит в войну с третьей державой, а другая держава вмешается. Редко когда английские дипломаты подписывали столько свободы Англии. Когда в 1904 году началась война с Россией, английские и американские банкиры ссудили Японии огромные суммы для финансирования ее побед над царем.8 Ноги захватил Порт-Артур и двинул свою армию на север, чтобы вовремя перевесить чашу весов в Мукденской резне — самой кровавой битве в истории до нашей несравненной Великой войны. Германия и Франция, похоже, подумывали о том, чтобы прийти на помощь России дипломатией или оружием; но президент Рузвельт дал понять, что в этом случае он «незамедлительно встанет на сторону Японии».9 Тем временем русская эскадра из двадцати девяти кораблей галантно обогнула мыс Доброй Надежды, совершив самое длинное военное плавание из всех, когда-либо совершенных современным флотом, чтобы встретиться с японцами в их собственных водах. Адмирал Того, впервые применив радио, был в курсе курса русской флотилии и настиг ее в Цусимском проливе 27 мая 1905 года. Всем своим командирам Того бросил характерное послание: «От этого сражения зависит возвышение или падение империи».10 Японцы потеряли 116 человек убитыми и 538 ранеными, русские — 4000 убитыми и 7000 пленными, все их корабли, кроме трех, были захвачены или потоплены.

Битва на Японском море» стала поворотным пунктом в современной истории. Оно не только положило конец экспансии России на китайскую территорию; оно также положило конец господству Европы на Востоке и положило начало тому возрождению Азии, которое обещает стать центральным политическим процессом нашего века. Вся Азия воспрянула духом при виде того, как маленькая островная империя одерживает победу над самой густонаселенной державой Европы; Китай замышляет революцию, а Индия начинает мечтать о свободе. Что касается Японии, то она думала не о расширении свободы, а о захвате власти. Она добилась от России признания главенствующего положения Японии в Корее, а затем, в 1910 году, официально аннексировала это древнее и некогда высокоцивилизованное королевство. Когда император Мэйдзи умер в 1912 году после долгой и благодетельной карьеры правителя, художника и поэта, он мог передать богам-прародителям Японии весть о том, что созданная ими нация, которая в начале его правления была игрушкой в руках нечестивого Запада, теперь верховодит на Востоке и стремится стать стержнем истории.

II. ПРОМЫШЛЕННАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

Индустриализация — Фабрики — Заработная плата — Забастовки — Бедность — Японская точка зрения

Между тем за полвека в Японии изменились все стороны жизни. Крестьянин, хотя и бедный, был свободен; он мог владеть скромным участком земли, платя государству ежегодный налог или арендную плату; и ни один господин не мог помешать ему, если он решал покинуть поля и искать свое состояние в городах. Вдоль побережья теперь располагались большие города: Токио (т. е, «Восточная столица»), с его королевскими и аристократическими дворцами, просторными парками и многолюдными банями, с населением, уступающим только населению Лондона и Нью-Йорка; Осака, когда-то рыбацкая деревня и замок, теперь мрачная бездна лачуг, фабрик и небоскребов, центр промышленности Японии; Йокогама и Кобе, с гигантских пристаней которых, оснащенных всеми современными механизмами, эти промышленные предприятия отправляли в тысячи портов второй по величине торговый флот в мире.*

Скачок от феодализма к капитализму был облегчен беспрецедентным использованием всех видов помощи. Привлекались иностранные специалисты, а японские помощники охотно выполняли их указания; за пятнадцать лет умные ученики добились таких успехов, что иностранные специалисты были откуплены и вежливо отправлены домой. Следуя примеру Германии, правительство взяло на себя управление почтовыми станциями, железными дорогами, телеграфами и телефонами; в то же время оно предоставляло щедрые займы частным предприятиям и защищало их высокими тарифами от конкуренции со стороны зарубежных фабрик. Репарации, выплаченные китайцами после войны 1894 года, финансировали и стимулировали индустриализацию Японии точно так же, как французские репарации 1871 года ускорили индустриализацию Германии. Япония, как и Германия поколением раньше, смогла начать с современного оборудования и феодальной дисциплины, в то время как их давние конкуренты боролись с устаревшей техникой и мятежными рабочими. Энергия в Японии была дешевой, а заработная плата — низкой; рабочие были преданно покорны своим начальникам; фабричные законы появились поздно и соблюдались нестрого.12 В 1933 году на новых прядильных фабриках в Осаке на двадцать пять станков приходилось по одной девушке; на старых ланкаширских прядильных фабриках на шесть станков приходилось по одному человеку.13

Количество фабрик удвоилось с 1908 по 1918 год и еще раз с 1918 по 1924 год; к 1931 году их число увеличилось еще на пятьдесят процентов,14 В то время как промышленность Запада погрузилась в пучину депрессии. В 1933 году Япония вышла на первое место как экспортер текстильной продукции, отправив два из пяти с половиной миллиардов ярдов хлопчатобумажных изделий, потребленных в том году всем миром.15 Отказавшись от золотого стандарта в 1931 году и позволив иене упасть до сорока процентов от ее прежней стоимости в международном обмене, Япония увеличила свои зарубежные продажи на пятьдесят процентов с 1932 по 1933 год.16 Внутренняя и внешняя торговля процветала, а крупные купеческие семьи, такие как Мицуи и Мицубиси, сколотили такие состояния, что военные присоединились к наемным рабочим классам, размышляя о поглощении или контроле промышленности и торговли со стороны правительства.†

В то время как рост торговли породил новый процветающий средний класс, на плечи рабочих легло основное бремя низких производственных издержек, благодаря которым Япония опережала своих конкурентов на мировых рынках. Средняя заработная плата мужчин в 1931 году составляла 1,17 доллара в день, женщин — 48 центов в день; 51 процент промышленных рабочих составляли женщины, а двенадцать процентов были моложе шестнадцати лет.19* Забастовки были частым явлением, а коммунизм рос, когда военный дух 1931 года обратил нацию к патриотическому сотрудничеству и конформизму; «опасные мысли» были объявлены незаконными, а профсоюзы, которые никогда не были сильны в Японии, были подвергнуты жестким ограничениям.20 В Осаке, Кобе и Токио образовались огромные трущобы; в Токио семья из пяти человек занимала в среднем комнату площадью от восьми до десяти футов квадратных — ненамного больше, чем площадь двуспальной кровати; в Кобе двадцать тысяч нищих, преступников, дефективных и проституток жили в такой грязи, что каждый год эпидемии опустошали их, а младенческая смертность выросла в четыре раза по сравнению со средней по остальной части Японии.21 Коммунисты, такие как Катаяма, и христианские социалисты, такие как Кагава, боролись с этими условиями яростно или мирно, пока, наконец, правительство не предприняло величайший в истории проект по очистке трущоб.

Поколение назад Лафкадио Хирн высказал горькое суждение о современном режиме в Японии:

В условиях нового порядка вещей развиваются невиданные ранее в истории расы формы социального страдания. Некоторое представление об этой беде можно получить из того факта, что число бедняков в Токио, неспособных заплатить налог на проживание, превышает 50 000 человек; при этом сумма налога составляет всего около двадцати сен, или десять центов в американских деньгах. До накопления богатства в руках меньшинства ни в одной части Японии не было такой нужды — за исключением, конечно, временных последствий войны.22

Накопление богатства в руках меньшинства» — это, несомненно, универсальное и, по-видимому, неизменное сопутствие цивилизации. Японские работодатели считают, что заработная плата, которую они платят, не слишком низкая по отношению к сравнительной неэффективности японского труда и низкой стоимости жизни в Японии.23 Низкая зарплата, считает Япония, необходима для низких издержек; низкие издержки необходимы для захвата иностранных рынков; иностранные рынки необходимы для промышленности, зависящей от импорта топлива и минералов; промышленность необходима для поддержания растущего населения на островах, лишь двенадцать процентов почвы которых позволяет обрабатывать землю; промышленность необходима для богатства и вооружения, без которых Япония не смогла бы защититься от хищного Запада.

III. КУЛЬТУРНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

Изменения в одежде — Манеры поведения — Японский характер — Мораль и брак в переходный период — Религия — Наука — Японская медицина — Искусство и вкус — Язык и образование — Натуралистическая художественная литература — Новые формы поэзии

Изменились ли сами люди в результате промышленной революции? Бросаются в глаза некоторые внешние новшества: унылый раздвоенный костюм европейского мужчины захватил и заключил в себе большинство городских мужчин; но женщины продолжают одеваться в свободные и красочные одеяния, перевязанные на талии парчовыми лентами, которые сходятся в просторный бант сзади.* По мере улучшения дорог на смену деревянным башмакам приходят туфли, но большая часть представителей обоих полов по-прежнему передвигается на босых и негнущихся ногах. В больших городах можно встретить всевозможные вариации и сочетания туземной и европейской одежды, словно символизирующие поспешную и незавершенную трансформацию.

Манеры по-прежнему являются образцом дипломатической вежливости, хотя мужчины придерживаются своего древнего обычая опережать женщин при входе и выходе из комнаты или при ходьбе по улице. Язык уклончиво вежлив и редко сквернословит; формальная скромность прикрывает яростное самоуважение, а этикет украшает самую искреннюю враждебность. Японский характер, как и характер любого другого человека, представляет собой мозаику противоречий, ведь жизнь в разное время предлагает нам различные ситуации и требует от нас попеременно силы и мягкости, легкомыслия и серьезности, терпения и мужества, скромности и гордости. Поэтому мы не должны относиться к японцам с предубеждением, потому что они сентиментальны и реалистичны, чувствительны и стоичны, выразительны и немногословны, возбудимы и сдержанны; в изобилии веселы, юмористичны, любят удовольствия и склонны к живописному самоубийству; с любовью относятся к животным, иногда к женщинам, а иногда жестоки к животным и людям.* Типичный японец обладает всеми качествами воина — силой и мужеством, непревзойденной готовностью к смерти; и в то же время, очень часто, у него душа художника — чувствительная, впечатлительная и почти инстинктивно обладающая вкусом. Он трезв и незлопамятен, бережлив и трудолюбив, любознателен и обучаем, предан и терпелив, с героической способностью к деталям; он хитер и гибок, как большинство физически маленьких людей; он обладает проворным интеллектом, не очень творческим в области мысли, но способным быстро понять, адаптироваться и добиться практических результатов. Дух и тщеславие француза, смелость и узость британца, горячий темперамент и артистизм итальянца, энергия и коммерция американца, чувствительность и проницательность еврея — все это объединилось в японце.

Контакт и конфликт с Западом в определенной степени изменили моральную жизнь Японии. Традиционная честность ее народа† но расширение избирательного права и острая конкуренция современной торговли привнесли в Японию пропорциональную долю демократической продажности, промышленной безжалостности и финансового легализма. Бусидо сохранилось среди высшего воинства и служит мягким аристократическим сдерживающим фактором для коммерческого и политического разврата. Несмотря на законопослушное терпение простого народа, убийства происходят часто — не в качестве коррекции реакционного деспотизма, а, как правило, в качестве поощрения агрессивного патриотизма. Общество «Черный дракон», возглавляемое, казалось бы, неприкасаемым Тоямой, уже более сорока лет занимается пропагандой среди японских чиновников политики завоеваний в Корее и Маньчжурии;‡ и для достижения этой цели оно придало убийству популярную роль в политической машине Японии.26

Дальний Восток параллельно с Западом переживает тот моральный разлад, который сопровождает каждое глубокое изменение экономической основы жизни. Вечная война поколений — восстание слишком энергичной молодежи против слишком осторожного возраста — усилилась с ростом индивидуалистической промышленности и ослаблением религиозной веры. Переезд из деревни в город и замена семьи индивидуумом в качестве законной и ответственной ячейки экономического и политического общества подорвали родительский авторитет и подвергли обычаи и нравы столетий поспешным суждениям подростков. В крупных центрах молодые люди бунтуют против браков, заключенных по родительскому соглашению, а новые пары, вместо того чтобы поселиться в заведении отца жениха, все больше стремятся к созданию отдельных и независимых домов или квартир. Быстрая индустриализация женщин потребовала ослабления уз, удерживавших их в домашнем рабстве. Развод здесь так же распространен, как и в Америке, и более удобен: его можно получить, расписавшись в регистрационной книге и заплатив пошлину в десять центов.27 Совокупление было признано незаконным, но на практике оно по-прежнему разрешено тем, кто может позволить себе игнорировать закон.28

В Японии, как и в других странах, машина — враг священника. Спенсер и Стюарт Милль были импортированы вместе с английскими технологиями, и господству Конфуция в японской философии пришел внезапный конец. «Поколение, которое сейчас учится в школе, — сказал Чемберлен в 1905 году, — явно вольтеровское».29 В то же время благодаря современному союзу с машиной наука процветала и завоевала в Японии характерную преданность одних из самых блестящих исследователей нашего времени.* Японская медицина, хотя и зависела на большинстве этапов от Китая или Кореи, добилась быстрого прогресса под влиянием европейских, особенно немецких, примеров и стимулов. Работа Такамине по открытию адреналина и изучению витаминов; Китасато по столбняку и пневмонии, а также по разработке антитоксина против дифтерии; и, самый известный и блестящий из всех, Ногучи по сифилису и желтой лихорадке — эти достижения указывают на быстроту, с которой японцы перестали быть учениками, а стали учителями мира.

Хидэё Ногути родился в 1876 году на одном из малых островов, причем в семье настолько бедной, что его отец ушел из дома, узнав, что должен родиться еще один ребенок. Обделенный вниманием мальчик упал в мангал; его левая рука обгорела до культи, а правая была повреждена почти до полной бесполезности. Его сторонились в школе из-за шрамов и уродств, он собирался покончить с собой, когда в деревню приехал хирург, успешно вылечил правую руку и так завоевал благодарность Ногучи, что мальчик с того момента посвятил себя медицине. «Я буду Наполеоном, который спасает, а не убивает», — объявил он; «Я уже могу обходиться четырьмя часами сна по ночам».30 Без гроша в кармане он работал в аптеке, пока не уговорил ее владельца выделить ему средства на изучение медицины. После окончания учебы он приехал в США и предложил свои услуги медицинскому корпусу армии в Вашингтоне в обмен на свои расходы. Фонд медицинских исследований Рокфеллера предоставил ему лабораторию, и Ногучи, буквально в одиночку, начал плодотворную карьеру экспериментов и исследований. Он создал первую чистую культуру сифилитического микроба, открыл сифилитическую природу общего паралича и двигательной атаксии и, наконец, (1918) выделил паразита желтой лихорадки. Став знаменитым и мгновенно разбогатев, он вернулся в Японию, поклонился своей старой матери и преклонил колени в знак благодарности любезному аптекарю, оплатившему его медицинское образование. Затем он отправился в Африку, чтобы изучить желтую лихорадку, бушевавшую на Золотом побережье, сам заразился ею и умер (1928) в жалком возрасте пятидесяти двух лет.

Развитие науки в Японии, как и на Западе, сопровождалось упадком традиционных искусств. Свержение старой аристократии уничтожило питомник вкуса и оставило каждое поколение заново вырабатывать свои собственные нормы совершенства. Приток иностранных денег, ищущих отечественные товары, привел к быстрому количественному росту производства и принизил стандарты японского дизайна. Когда покупатели обратились к поиску древних произведений, ремесленники стали фальсификаторами, а изготовление антиквариата стало в Японии, как и в Китае, одним из самых процветающих современных искусств. Перегородчатая керамика — это, пожалуй, единственное направление керамики, которое получило развитие в Японии с приходом Запада. Хаотичный переход от ремесла к машинам, внезапное вторжение чужеземных вкусов и способов, облеченных в роскошный престиж победы и богатства, нарушили эстетическое чувство Японии и ослабили уверенность ее вкуса. Возможно, теперь, когда Япония выбрала меч, ей суждено повторить историю Рима — образцового в искусстве, но искусного в управлении и войне.*

Лестное отношение к окцидентальным модам на протяжении целого поколения определяло интеллектуальную жизнь новой империи. Европейские слова прочно вошли в язык, газеты были организованы в западном стиле, а система государственных школ была создана по американским образцам. Япония героически решила сделать себя самой грамотной нацией на земле, и ей это удалось: в 1925 году 99,4 % всех японских детей посещали школу,31 а в 1927 году 93 процента людей умели читать.32 Студенты религиозно относились к новому светскому образованию; сотни из них потеряли здоровье в своем рвении к знаниям,33 И правительство было вынуждено принять активные меры для поощрения атлетики, гимнастики и всевозможных игр — от джиу-джитсу до бейсбола. Образование было выведено из-под религиозной эгиды и стало в Японии более светским, чем в большинстве европейских стран. Пять императорских университетов получили поддержку, а сорок один другой университет, только менее императорский, собрал тысячи ревностных студентов. К 1931 году в Императорском университете Токио обучалось 8 064 студента, а в Университете Киото — 5 552.34

Японская литература в последней четверти века потеряла себя в череде подражательных модов. Английский либерализм, русский реализм, ницшеанский индивидуализм и американский прагматизм поочередно захлестывали интеллигенцию, пока дух национализма вновь не утвердился, и японские писатели не начали исследовать родной материал в своих родных манерах. Молодая женщина Ити-ё, прежде чем умереть в 1896 году в возрасте двадцати четырех лет, положила начало натуралистическому направлению в художественной литературе, ярко представив страдания и подчинение женщин в Японии.35 В 1906 году поэт Тосон довел это движение до апогея длинным романом «Хакаи» или «Нарушение обещания», в котором в поэтической прозе рассказывалась история учителя, который, пообещав отцу никогда не раскрывать, что он по происхождению эта или раб, способностями и образованием добился высокого положения, влюбился в девушку утонченного и светского положения, а затем, в порыве откровенности, признал свое происхождение, отказался от своей возлюбленной и своего места и навсегда покинул Японию. Этот роман внес мощный вклад в агитацию, которая в конце концов положила конец исторической инвалидности класса Эта.

Танка и хокку были последними формами японской культуры, поддавшимися влиянию Запада. В течение сорока лет после Реставрации они оставались обязательными видами японского стиха, и поэтический дух терял себя в чудесах изобретательности и артистизма. Затем, в 1897 году, Тосон, молодой учитель из Сендая, продал издателю за пятнадцать долларов томик стихов, чья индивидуальная длина представляла собой революцию, почти столь же поразительную, как и все, что сотрясало ткань государства. Публика, уставшая от изящных эпиграмм, с благодарностью откликнулась и сделала издателя богатым. Другие поэты последовали по пути, проторенному Тосоном, и танка и хокку окончательно сдали свое тысячелетнее господство.36

Несмотря на новые формы, старый Императорский поэтический конкурс все еще продолжается. Каждый год император объявляет тему и подает пример, сочиняя оду на нее, императрица следует за ним, а затем двадцать пять тысяч японцев, всех сортов и состояний, присылают свои сочинения в Бюро поэзии при императорском дворце, чтобы их оценили лучшие барды страны. Десять стихотворений, признанных лучшими, зачитываются императору и императрице и печатаются в новогоднем номере японской прессы.37 Это восхитительный обычай, способный на мгновение отвлечь душу от коммерции и войны и доказывающий, что японская литература по-прежнему играет важную роль в жизни самой жизнеспособной нации современного мира.

IV. НОВАЯ ИМПЕРИЯ

Шаткие основы новой цивилизации — Причины японского империализма — Двадцать одно требование — Вашингтонская конференция — Закон об иммиграции 1924 года — Вторжение в Маньчжурию — Новое царство — Япония и Россия — Япония и Европа — Должна ли Америка бороться с Японией?

Несмотря на стремительный рост богатства и могущества, новая Япония стояла на шатком фундаменте. Ее население выросло с 3 000 000 человек во времена Сётоку Тайси до 17 000 000 при Хидэёси, 30 000 000 при Ёсимунэ и более 55 000 000 в конце правления Мэйдзи (1912 г.).* За столетие оно удвоилось, а изрезанные горами острова, столь мало пригодные для земледелия, с трудом вмещали в себя умножающиеся миллионы. Население островного государства, вдвое меньшее, чем население Соединенных Штатов, должно было обеспечивать себя на территории в одну двадцатую часть больше.38 Она могла поддерживать себя только за счет производства; и все же Япония была трагически бедна топливом и минералами, необходимыми для промышленности. В ручьях, стекающих с гор к морю, таилась гидроэлектрическая энергия, но полное освоение этого ресурса позволило бы добавить лишь треть к уже используемой мощности,39 и на него нельзя было рассчитывать в связи с растущими потребностями будущего. Уголь находили то тут, то там, в почти недоступных жилах, на островах Кюсю и Хоккайдо, а нефть можно было добывать на Сахалине; но железо — кость и сухожилие промышленности — почти полностью отсутствовало на японской земле.40 Наконец, низкий уровень жизни, на который природа сильных и дороговизна материалов и энергии обрекали массы японцев, заставлял потребление все больше и больше отставать от производства; с каждым годом с фабрик, оснащенных все лучше и лучше, выливался все больший избыток товаров, не покупаемых дома и ищущих рынка за границей.

В таких условиях рождается империализм, то есть стремление экономической системы установить контроль, через своего агента — правительство, над иностранными регионами, от которых, как считается, зависят топливо, рынки, материалы или дивиденды. Где Япония могла найти такие возможности и такие материалы? Она не могла обратиться к Индо-Китаю, или Индии, или Австралии, или Филиппинам; ведь они были захвачены западными державами, и их тарифные стены благоприятствовали их белым хозяевам против Японии. Очевидно, что Китай был поставлен перед дверью Ниппона как провиденциально предназначенный рынок для японских товаров; а Маньчжурия — богатая углем и железом, богатая пшеницей, которую не могли выгодно выращивать острова, богатая людскими ресурсами для промышленности, налогообложения и войны — Маньчжурия по воле судьбы принадлежала Японии. По какому праву? По тому же праву, по которому Англия захватила Индию и Австралию, Франция — Индо-Китай, Германия — Шантунг, Россия — Порт-Артур, а Америка — Филиппины — по праву сильного. В долгосрочной перспективе не нужно было оправдываться; все, что требовалось, — это сила и возможность. В глазах дарвиновского мира успех оправдывал любые средства.

Возможности пришли щедро — сначала с Великой войной, затем с распадом европейской и американской экономической жизни. Война не просто ускорила производство в Японии (как и в Америке), предоставив промышленности идеальный внешний рынок — воюющий континент; в то же время она поглотила и ослабила Европу и оставила Японии почти полную свободу действий на Востоке. Поэтому в 1914 году она вторглась в Шантунг, а год спустя предъявила Китаю «двадцать одно требование», которое, если бы было выполнено, превратило бы весь Китай в гигантскую колонию маленькой Японии,

Группа I требований требовала признания китайцами японского сюзеренитета в Шантунге; Группа II требовала определенных промышленных привилегий и признания особых прав Японии в Маньчжурии и Восточной Монголии; Группа III предлагала, чтобы крупнейшие горнодобывающие компании на материке стали совместным делом Китая и Японии; Группа IV (направленная на просьбу Америки о строительстве угольной станции вблизи Фучоу) предусматривала, что «ни один остров, порт или гавань на побережье не должен быть уступлен какой-либо третьей державе». Группа V скромно предлагала, чтобы китайцы впредь нанимали японских советников в своих политических, экономических и военных делах; чтобы полицейские органы в крупных городах Китая управлялись совместно китайцами и японцами; чтобы Китай закупал у Японии не менее пятидесяти процентов всех своих боеприпасов; чтобы Японии было разрешено построить три важные железные дороги в Китае; и чтобы Япония имела право свободно создавать железные дороги, шахты и гавани в провинции Фукиен.41

Соединенные Штаты заявили протест, что некоторые из этих требований нарушают территориальную целостность Китая и принцип «открытых дверей». Япония отозвала группу V, изменила оставшиеся требования и предъявила их Китаю в ультимативной форме 7 мая 1915 года. Китай принял их на следующий день. Последовал китайский бойкот японских товаров; но Япония исходила из исторически верного предположения, что бойкоты рано или поздно срываются из-за тенденции торговли следовать линии наименьших издержек. В 1917 году обходительный виконт Исии объяснил американскому народу японскую позицию и убедил государственного секретаря Лансинга подписать соглашение, признающее, что «Япония имеет особые интересы в Китае, особенно в той части, к которой примыкают ее владения». В 1922 году на Вашингтонской конференции государственный секретарь Хьюз убедил японцев признать принцип «открытой двери» в Китае и довольствоваться флотом, на шестьдесят процентов превосходящим по численности флот Англии или Америки.* По окончании конференции Япония согласилась вернуть Китаю ту часть Шантунга (Цинтао), которую она отняла у Германии во время войны. Англо-японский союз умер тихой смертью, а Америка уютно размечталась о вечном мире.

Из этой юношеской уверенности в будущем проистекает один из самых серьезных провалов американской дипломатии. Обнаружив, что жители Тихоокеанского побережья обеспокоены наплывом японцев в Калифорнию, президент Теодор Рузвельт в 1907 году, с тем здравым смыслом, который скрывался за его популярным блеском, тихо договорился с японским правительством о «Джентльменском соглашении», по которому Япония обещала запретить эмиграцию своих рабочих в Соединенные Штаты. Но высокая рождаемость среди уже принятых людей продолжала беспокоить западные штаты, и в некоторых из них были приняты законы, запрещающие иностранцам приобретать землю. Когда в 1924 году американский конгресс принял решение об ограничении иммиграции, он отказался применить к расам Азии тот принцип квот, по которому разрешалась сокращенная иммиграция европейских народов;* Вместо этого он полностью запретил въезд азиатов. Примерно тот же результат был бы достигнут, если бы квота распространялась на все расы, без какой-либо дискриминации или названия; и министр Хьюз протестовал, «что этот закон кажется совершенно ненужным даже для той цели, для которой он был разработан».42 Но горячие головы восприняли как угрозу предупреждение японского посла о «серьезных последствиях», которые может повлечь за собой этот закон; и в горячке негодования законопроект об иммиграции был принят.

Вся Япония всколыхнулась от этого, казалось бы, преднамеренного оскорбления. Проводились собрания, произносились речи, а один патриот совершил харакири у дверей дома виконта Иноуэ, чтобы выразить национальное чувство стыда. Японские лидеры, зная, что страна ослаблена землетрясением 1923 года, держали себя в руках и выжидали. По естественному ходу событий когда-нибудь Америка и Европа будут ослаблены поочередно; и тогда Япония воспользуется своей второй возможностью и возьмет отложенный реванш.

Когда за величайшей из всех войн последовала почти величайшая из всех депрессий, Япония увидела долгожданный шанс установить свое господство на Дальнем Востоке. Объявив, что ее бизнесмены подвергаются жестокому обращению со стороны китайских властей в Маньчжурии, и втайне опасаясь, что ее железнодорожные и другие инвестиции там находятся под угрозой разорения из-за конкуренции со стороны китайцев, Япония в сентябре 1931 года по собственной инициативе позволила своей армии продвинуться в Маньчжурию. Китай, раздираемый революцией, провинциальным сепаратизмом и покупаемыми политиками, не мог оказать никакого единого сопротивления, кроме как снова прибегнуть к бойкоту японских товаров; и когда Япония, якобы в знак протеста против пропаганды бойкота, вторглась в Шанхай (1932), лишь часть Китая поднялась, чтобы отразить вторжение. Возражения Соединенных Штатов были осторожно одобрены «в принципе» европейскими державами, слишком поглощенными своими индивидуальными коммерческими интересами, чтобы предпринять решительные и единые действия против этого драматического прекращения недолгой власти белого человека на далеком Востоке. Лига Наций назначила комиссию под руководством графа Литтона, которая провела тщательное и беспристрастное расследование и представила отчет; но Япония вышла из Лиги на том же основании, на котором Америка в 1935 году отказалась присоединиться к Всемирному суду — она не желает, чтобы ее судил суд ее врагов. Бойкот сократил японский импорт в Китай на сорок семь процентов с августа 1932 года по май 1933 года; но тем временем японская торговля вытесняла китайскую на Филиппинах, в Малайских Штатах и Южных морях, и уже в 1934 году японские дипломаты с помощью китайских государственных деятелей убедили Китай написать закон о тарифах, благоприятствующий японским товарам по сравнению с товарами западных держав.43

В марте 1932 года японские власти назначили Генри П'у И, наследника маньчжурского престола в Китае, главой администрации нового государства Маньчжоу-Го, а два года спустя сделали его императором под именем Канг Те. Чиновники были либо японцами, либо покладистыми китайцами; но за каждым китайским чиновником стоял японский советник.44 Хотя формально «открытая дверь» сохранялась, были найдены способы передать маньчжурскую торговлю и ресурсы в японские руки.45 Иммиграция из Японии не получила развития, но японский капитал вливался в страну в изобилии. Строились железные дороги для коммерческих и военных целей, быстро улучшались шоссейные дороги, начались переговоры о покупке у СССР Китайской Восточной железной дороги. Японская армия, победоносная и компетентная, не только организовала новое государство, но и диктовала политику правительству в Токио. Она завоевала провинцию Джехоль для Пу-И, продвинулась почти до Пейпина, великодушно отступила и затаила дыхание.

Тем временем японские представители в Нанкине напрягают все силы, чтобы добиться от китайского правительства согласия на японское лидерство во всех экономических и политических аспектах жизни Китая. Когда Китай будет завоеван, путем завоевания или займов, Япония будет готова иметь дело со своим древним врагом — некогда Империей всех Россий, а теперь Союзом Советских Социалистических Республик. Вдоль караванного пути Монголии через Калган и Ургу, или через маньчжурскую границу в Читу, или в любой из сотни уязвимых точек, где Транссибирская магистраль, все еще по большей части одноколейная на Дальнем Востоке, обвивается вокруг нового государства, японская армия может нанести удар и перерезать спинной мозг, связывающий Китай, Владивосток и Забайкалье с российской столицей. Лихорадочно, героически, Россия готовится к неудержимому конфликту. В Кузнецке и Магнитогорске разрабатываются великие угольные шахты и сталелитейные заводы, способные превратиться в гигантские заводы по производству боеприпасов, во Владивостоке множество подводных лодок готовится развлекать японский флот, а сотни бомбардировочных самолетов нацеливаются на японские центры производства и транспорта, на ее хлипкие деревянные города.

За этим зловещим фоном стоят укрощенные и разочарованные западные державы: Америка, страдающая от потери китайских рынков, Франция, задающаяся вопросом, как долго она сможет удерживать Индо-Китай, Англия, обеспокоенная ситуацией в Австралии и Индии, и преследуемая японской конкуренцией не только в Китае, но и во всей ее империи на Востоке. Тем не менее Франция предпочитает помогать финансировать Японию, а не враждовать с ней, а хитрая Британия выжидает с небывалым терпением, надеясь, что каждый из ее великих конкурентов в азиатской торговле уничтожит другого и снова оставит мир Англии. С каждым днем конфликт интересов становится все острее и приближается к открытой вражде. Япония настаивает на том, чтобы иностранные компании, продающие Японии нефть, держали на ее территории запас нефти, достаточный для снабжения островов в течение полугода в случае чрезвычайной ситуации. Маньчжоу-Го закрывает свои двери для неяпонской нефти. Япония, несмотря на протесты американцев и вето уругвайского президента, добилась от законодательного собрания Уругвая разрешения построить на реке Плейт свободный порт для беспошлинного ввоза или производства японских товаров. Из этого стратегического центра коммерческое и финансовое проникновение в Латинскую Америку будет происходить со скоростью, не имеющей себе равных с тех пор, как стремительное завоевание Германией южноамериканской торговли привело к началу Великой войны и участию в ней Америки. По мере того как память о той войне начинает стираться, подготовка к другой становится делом дня.

Должна ли Америка воевать с Японией? Наша экономическая система отдает классу инвесторов столь щедрую долю богатства, созданного наукой, управлением и трудом, что массам производителей остается слишком мало, чтобы они могли выкупить столько же, сколько производят; создается избыток товаров, который взывает к завоеванию иностранных рынков как единственной альтернативе прерыванию производства — или распространению силы потребления — внутри страны. Но для японской экономической системы это еще более верно, чем для нашей; она тоже должна завоевывать внешние рынки не только для поддержания своего централизованного богатства, но и для обеспечения топливом и сырьем, необходимыми для ее промышленности. По сардонической иронии истории та самая Япония, которую Америка в 1853 году пробудила от мирного земледелия, подтолкнула к промышленности и торговле, теперь обращает всю свою силу и хитрость на то, чтобы завоевать путем занижения цены и контролировать путем завоевания или дипломатии именно те азиатские рынки, на которые Америка возлагала надежды как на потенциально богатейший выход для своих излишков товаров. Обычно в истории, когда две нации боролись за одни и те же рынки, проигравшая в экономическом соревновании нация, если она была сильнее в ресурсах и вооружении, объявляла войну своему врагу.*

Envoi

НАШЕ ВОСТОЧНОЕ НАСЛЕДИЕ

Мы с невольной поспешностью прошли через четыре тысячи лет истории и богатейшие цивилизации самого большого континента. Невозможно понять эти цивилизации или отдать им должное, ибо как может один ум за одну жизнь постичь или оценить наследие целой расы? Институты, обычаи, искусства и нравы народа представляют собой естественный отбор бесчисленных проб и ошибок, накопленную и неоформившуюся мудрость всех его поколений; и ни ума философа, ни интеллекта второкурсника не хватит, чтобы понять их, а тем более оценить их по справедливости. Европа и Америка — избалованные дети и внуки Азии, так и не осознавшие всего богатства своего доклассического наследства. Но если сейчас мы суммируем те искусства и способы, которые Запад заимствовал у Востока или которые, по нашим нынешним и ограниченным знаниям, впервые появились на Востоке, мы обнаружим, что бессознательно составляем набросок цивилизации.

Первым элементом цивилизации является труд — обработка земли, промышленность, транспорт и торговля. В Египте и Азии мы встречаемся с древнейшей известной обработкой почвы,* древнейшие ирригационные системы и первые† производство тех ободряющих напитков, без которых, очевидно, современная цивилизация вряд ли могла бы существовать — пива, вина и чая. Ремесла и инженерное дело были так же высоко развиты в Египте до Моисея, как и в Европе до Вольтера; строительство из кирпича имеет историю, по крайней мере, такую же древнюю, как Саргон I; гончарный круг и колесо повозки впервые появляются в Эламе, лен и стекло — в Египте, шелк и порох — в Китае. Из Центральной Азии лошадь попадает в Месопотамию, Египет и Европу; финикийские корабли огибают Африку до эпохи Перикла; компас приходит из Китая и производит коммерческую революцию в Европе. Шумерия показывает нам первые деловые контракты, первую кредитную систему, первое использование золота и серебра в качестве стандартов стоимости; а Китай впервые совершает чудо — бумагу принимают вместо серебра или золота.

Вторым элементом цивилизации является государство — организация и защита жизни и общества через клан и семью, закон и государство. Деревенская община появляется в Индии, а город-государство — в Шумерии и Ассирии. Египет проводит перепись населения, взимает подоходный налог и поддерживает внутренний мир на протяжении многих веков с помощью образцового минимума силы. Ур-Энгур и Хаммурапи формулируют великие своды законов, а Дарий организует с помощью имперской армии и почты одну из самых хорошо управляемых империй в летописи государственного управления.

Третий элемент цивилизации — мораль, обычаи и манеры, совесть и милосердие; закон, встроенный в дух и порождающий, наконец, то чувство добра и зла, тот порядок и дисциплину желаний, без которых общество распадается на индивидов и становится неполноценным для какого-то целостного государства. Вежливость появилась в древних дворах Египта, Месопотамии и Персии; даже сегодня Дальний Восток может научить манерам и достоинству грубый и нетерпеливый Запад. Моногамия появилась в Египте и начала долгую борьбу за то, чтобы доказать свою состоятельность и выжить в конкуренции с несправедливой, но евгенической полигамией Азии. Из Египта прозвучал первый крик о социальной справедливости, из Иудеи — первая мольба о человеческом братстве, первая формулировка нравственного сознания человечества.

Четвертым элементом цивилизации является религия — использование сверхъестественных верований человека для утешения страданий, возвышения характера и укрепления социальных инстинктов и порядка. Из Шумерии, Вавилонии и Иудеи произошли самые заветные мифы и традиции Европы; на почве Востока выросли истории о Сотворении и Потопе, Падении и Искуплении человека; из множества богинь-матерей появился, наконец, «самый прекрасный цветок всей поэзии», как Гейне назвал Марию, Богоматерь. Из Палестины пришли монотеизм, самые прекрасные песни любви и хвалы в литературе, а также самая одинокая, самая низкая и самая впечатляющая фигура в истории.

Пятый элемент цивилизации — это наука: ясное видение, точная запись, беспристрастное тестирование и медленное накопление знаний, достаточно объективных для предсказания и контроля. Египет развивает арифметику и геометрию, устанавливает календарь; египетские жрецы и врачи занимаются медициной, исследуют болезни климатическим путем, проводят сотни разновидностей хирургических операций и предвосхищают клятву Гиппократа. Вавилония изучает звезды, составляет зодиакальные карты и дает нам деление месяца на четыре недели, часов — на двенадцать часов, часа — на шестьдесят минут, минуты — на шестьдесят секунд. Индия передает через арабов свои простые цифры и магические десятичные знаки, а также учит Европу тонкостям гипноза и технике вакцинации.

Шестой элемент цивилизации — философия, попытка человека охватить нечто из той тотальной перспективы, которой, как он знает в своих скромных промежутках, может обладать только Бесконечность; смелое и безнадежное исследование первых причин вещей и их конечного значения; рассмотрение истины и красоты, добродетели и справедливости, идеальных людей и государств. Все это появляется на Востоке несколько раньше, чем в Европе: египтяне и вавилоняне размышляют о природе и судьбе человека, евреи пишут бессмертные комментарии о жизни и смерти, в то время как Европа пребывает в варварстве; индусы играют с логикой и эпистемологией по крайней мере так же рано, как Парменид и Зенон из Элеи; Упанишады углубляются в метафизику, а Будда излагает очень современную психологию за несколько веков до рождения Сократа. И если Индия топит философию в религии и не может освободить разум от надежды, то Китай решительно секуляризирует свою мысль и рождает, опять же до Сократа, мыслителя, чья трезвая мудрость почти не нуждается в изменениях, чтобы стать руководством для нашей современной жизни и вдохновением для тех, кто будет с честью управлять государствами.

Седьмым элементом цивилизации является письмо — передача языка, образование молодежи, развитие письменности, создание поэзии и драмы, стимул для романтики и письменное воспоминание о прошлом. Самые древние школы, известные нам, — это школы Египта и Месопотамии; даже самые древние школы управления — египетские. Из Азии, очевидно, пришла письменность; из Египта — алфавит, бумага и чернила; из Китая — печать. Вавилоняне, похоже, составили самые древние грамматики и словари и собрали первые библиотеки; вполне возможно, что университеты Индии предшествовали Академии Платона. Ассирийцы отшлифовали хроники до истории, египтяне раздули историю до эпоса, а Дальний Восток подарил современному миру те тонкие формы поэзии, все совершенство которых зиждется на тонких прозрениях, выраженных в мгновенной образности. Набонид и Ашшурбанипал, чьи реликвии эксгумируют археологи, были археологами; а некоторые из басен, которыми забавляются наши дети, восходят к Древней Индии.

Восьмой элемент цивилизации — искусство, украшающее жизнь приятным цветом, ритмом и формой. В самом простом его аспекте — украшении тела — мы находим элегантную одежду, изысканные украшения и скандальную косметику в ранние века египетской, шумерской и индийской цивилизации. Изысканная мебель, изящная керамика, великолепная резьба по слоновой кости и дереву наполняют египетские гробницы. Несомненно, греки должны были научиться мастерству скульптуры и архитектуры, живописи и барельефа не только в Азии и на Крите, но и у тех шедевров, которые в их время еще сверкали в зеркале Нила. Из Египта и Месопотамии Греция взяла модели для своих дорических и ионических колонн; из этих же стран к нам пришли не только колонны, но и арки, своды, клиросы и купола; зиккураты древнего Ближнего Востока внесли свою лепту в формирование архитектуры современной Америки. Китайская живопись и японская гравюра изменили тон и течение европейского искусства XIX века, а китайский фарфор возвел в ранг нового совершенства, которому Европа должна была подражать. Мрачное великолепие григорианского песнопения из века в век восходит к пронзительным песням изгнанных евреев, робко собиравшихся в разбросанных синагогах.

Это некоторые из элементов цивилизации и часть наследия Востока для Запада.

Тем не менее, классическому миру еще многое предстояло добавить к этому богатому наследству. Крит построит цивилизацию, почти такую же древнюю, как египетская, и послужит мостом, соединяющим культуры Азии, Африки и Греции. Греция преобразит искусство, стремясь не к размеру, а к совершенству; она соединит женскую деликатность форм и отделки с мужественной архитектурой и статуями Египта и станет сценой для величайшей эпохи в истории искусства. Она применила бы ко всем сферам литературы творческое изобилие свободного ума; она внесла бы в копилку европейской письменности блуждающие эпосы, глубокие трагедии, уморительные комедии и увлекательные истории. Она организует университеты и на время установит светскую независимость мысли; она разовьет превосходящие все прецеденты математику и астрономию, физику и медицину, завещанные ей Египтом и Востоком; она положит начало наукам о жизни и натуралистическому взгляду на человека; она приведет философию в сознание и порядок и рассмотрит с беспристрастной рациональностью все проблемы нашей жизни; она освободит образованные классы от церковности и суеверий и попытается создать мораль, независимую от сверхъестественной помощи. Она будет воспринимать человека как гражданина, а не как подданного; она даст ему политическую свободу, гражданские права и беспрецедентную меру умственной и моральной свободы; она создаст демократию и изобретет личность.

Рим перенял бы эту богатую культуру, распространил ее по всему средиземноморскому миру, защитил бы ее на полтысячелетия от нападения варваров, а затем передал бы ее через римскую литературу и латинские языки в Северную Европу; он вознес бы женщину к силе и великолепию, а также к умственной эмансипации, которой она, возможно, никогда не знала прежде; Он дал бы Европе новый календарь и научил бы ее принципам политической организации и социальной безопасности; он установил бы права личности в упорядоченной системе законов, которая помогла бы удержать континент вместе через века нищеты, хаоса и суеверий.

Тем временем Ближний Восток и Египет снова расцветут под влиянием греческой и римской торговли и мысли. Карфаген возродит все богатство и роскошь Сидона и Тира; Талмуд накопится в руках рассеянных, но преданных евреев; наука и философия расцветут в Александрии, а из смешения европейской и восточной культур возникнет религия, призванная отчасти разрушить, отчасти сохранить и приумножить цивилизацию Греции и Рима. Все было готово к тому, чтобы породить кульминационные эпохи классической древности: Афины при Перикле, Рим при Августе и Иерусалим в эпоху Ирода. Сцена была подготовлена для трехчастной драмы Платона, Цезаря и Христа.

Глоссарий*

иностранные термины, не имеющие прямого определения в тексте

Ab initio (L) — с самого начала.

Аханкара (H) — сознание себя.

Amor dei intellectualis (L) — интеллектуальная любовь к Богу.

Анна (H) — (азиатская) индийская монета достоинством в одну шестнадцатую рупии, или около двух центов.

Aperçu (F) — вспышка озарения.

Arbiter elegantiarum (L) — арбитр элегантности.

Арканы (L) — секретные тайны.

Архат (H) — тот, кто обрел Нирвану.

Асана (H) — третья ступень йоги.

Ашрам (а) (Н) — отшельничество.

Ашвамедха (H) — жертвоприношение лошади.

A tergo (L) — сзади.

Барельеф (F) — низкий рельеф; частичное вырезание фигур на фоне.

Bizarrerie (F) — что-то странное или странное.

Бодхи (H) — знание, озарение.

Бонзе (F от J) — буддийский монах на Дальнем Востоке.

Буржуазия (F) — буквально, горожане; средний класс.

Брахмачари (H) — молодой студент, давший обет целомудрия.

Брекчия (I) — горная порода из угловатых обломков, соединенных цементом.

Буддхи (H) — интеллект.

Бусидо (J) — кодекс чести самураев.

Ка. (около) (Л) — около.

Cela vous abêtira (F) — это отупит ваш разум.

Чандала (H) — группа изгоев.

Чарка (H) — прялка.

Chef-d'œuvre (F) — шедевр.

Chinoiseries (F) — предметы китайского искусства.

Цивитас (L) — город-государство.

Кондотьер (I) — бандит.

Корве (F) — принудительный труд на благо государства.

Государственный переворот (F) — насильственная, но всего лишь политическая революция.

Coup d'œil (F) — взгляд глазами.

Credat qui vult (F) — пусть тот, кто поверит.

Кухня (F) — кухня; кулинария.

Дайбуцу (J) — Великий Будда; обычно применяется к колоссам Будды.

Даймё (J) — повелитель.

De fontibus non disputandum (L) — бесполезно спорить о происхождении.

Dénouement (F) — развязка; заключение.

De rigueur (F) — строго требуется по конвенции.

Девадаси (H) — буквально, служительница богов; обычно храмовая куртизанка в Индии.

Дхарана (H) — шестая ступень йоги.

Дхарма (H) — долг.

Дхьяна (H) — седьмая ступень йоги.

Джинны (А) — духи.

Dolce far niente (I)-(это) мило ничего не делать.

Dramatis personae (L) — персоны драмы.

Дрекапотека (G) — лечение экскрементальными препаратами.

En masse (F) — в массе.

Esprit (F) — дух.

Ex tempore (L) — по первому требованию.

Фаянс (F) — богато окрашенная глазурованная глиняная посуда, названная так по итальянскому городу Фаэнца, славившемуся в прошлом такой керамикой.

Faux pas (F) — ложный шаг.

Феллахин (А) — горох.

Fête des Fous (F) — Праздник дураков.

Фиакр (F) — открытая кабина.

Flagrante delicto (L) — дословно, пока преступление пылает; в самом действии.

Фламбе (F) — застекленный.

Гейша (J) — образованная куртизанка.

Жанр (F) — класс, вид.

Гхат (H) — горный проход; место для привала; ступени, ведущие к воде.

Глаукопис Афина (Glaucopis Athene, Gr) — афина лупоглазая.

Гопурам (H) — шлюз.

Готра (H) — группа.

Гуны (H) — активные качества.

Гуру (H) — учитель.

Харакири (J) — самоуничтожение.

Здесь boöpis (Gr) — коровьи глаза Здесь (Юнона).

Хетайры (гр.) — образованные куртизанки Греции.

Там же. (L) — в том же месте.

Id. (L) — тот же человек или автор.

Инро (J) — коробочки, носимые у пояса.

Jenseits von Gut und Böse (G) — за гранью добра и зла.

Jinricksha (J) — открытое такси, запряженное человеком.

Дзю-дзюцу (J) — дословно, мягкое искусство; японский метод самообороны без оружия, с помощью различных искусных физических приемов.

Дзюнши (J) — следование в смерти; самоубийство подчиненного, чтобы служить своему умершему господину в другом мире.

Jus primæ noctis (L) — право (обладания невестой в первую ночь).

Кадамба (H) — индийский цветок.

Какэмоно (J) — живописная или каллиграфическая висюлька.

Карма (H) — поступок; закон, согласно которому каждый поступок получает свою награду или наказание в этой жизни или в реинкарнации.

Кхаддар (H) — индийская домотканая ткань.

Куша (H) — индийская трава.

Кутаджа (H) — индийский цветок.

Labia minora (L) — маленькие складки вульвы.

Laissez-faire (F) — дословно, пусть будет так; теория или практика оставления экономической жизни общества свободной от правительственного контроля.

Лазурит (L) — камень насыщенного лазурно-голубого цвета.

La politique n'a pas d'entrailles (F) — У политики нет кишок (милосердия).

La seule morale (F) — единственная мораль.

Le chanson de Roland (F) — Песнь о Роланде.

L'École de l'Extrème Orient — Школа Дальнего Востока.

Легато (I) — плавно; без пауз.

Les savants ne sont pas curieux (F) — ученые не имеют любопытства (Анатоль Франс),

Lex talionis (L) — закон возмездия.

Lingua franca (L) — общий язык.

Лохан (С) — та, кто заслужил нирвану.

Махатма (H) — великая душа.

Манас (H) — разум.

Мандапам (H) — порх.

Марди Гра (F) — дословно, жирный вторник, последний день карнавала перед Меркреди Майгре, постной средой и началом Великого поста.

Мастаба (A) — продолговатая наклонная гробница.

Mater dolorosa (L) — скорбящая Мать.

Мина (L от гр. от He) — монета древнего Ближнего Востока, стоимостью (в Вавилонии) шестьдесят сиклей.

Mise-en scène (F) — сценическая ситуация.

Мокша (Н) — освобождение.

Мотив (F) — характерная черта или тема.

Мулла (А) — мусульманский ученый.

Муни (H) — святой.

Нага (H) — змея.

Нанди (H) — благословение, представляющее индуистскую драму.

Наутч (H) — танцовщица в индуистском храме.

Нэцукэ (J) — резные ручки для крепления кисточки.

Нишка (H) — монета, часто используемая в качестве украшения.

Nom de plume (F) — псевдоним.

Ньяма (H) — вторая ступень йоги.

Odium literarium (L) — взаимная неприязнь, иногда заметная среди авторов.

Objets d'art (L) — предметы искусства.

Pace (L) — с миром; со всем уважением к.

Панкха (H) — поклонник.

Парвеню (F) — человек, недавно получивший богатство или место.

Passim (L) — здесь и там.

Паштет (F) — гончарный сосуд в виде пасты.

Патеси (S) — жрец-магистрат раннего месопотамского государства.

Склонность (F) — склонность.

Petite marmite (F) — маленький горшочек.

Pièce de résistance (F) — основной элемент.

Пишачи (H) — призраки; гоблины.

Plein air (F) — полный воздух; теория и школа живописи, которая подчеркивала изображение сцен на открытом воздухе, в отличие от студийной живописи.

Пракрити (H) — продюсер.

Пранаяма (Н) — четвертая ступень йоги.

Пратьябара (Н) — пятая ступень йоги.

Протеже (F) — человек, которому покровительствует и помогает другой.

Pro tempore (L) — на время.

Пурда (A) — ширма или занавес; уединение женщин.

Пуруша (H) — человек, дух.

Qui vive (F) — кто живет; кто ходит туда?; тревога.

Раконьеры (F) — рассказчики.

Рага (H) — музыкальный мотив или мелодия.

Раджа (H) — король; Махараджа-великий король.

Ракша (H) — ночной демон.

Рамадан (А) — девятый месяц мусульманского года, в течение которого нельзя принимать пищу от восхода до заката солнца.

Раппорт (F) — интимные отношения.

Religieux (F) — члены религиозных орденов.

Риг (H) — гимн.

Риши (H) — мудрец.

Ронин (J) — самурай без оружия.

Рупия (H) — индийская монета стоимостью около 32 центов.

Саке (J) — рисовое вино.

Салоньерка (F) — посетительница салона; обычно относится к французским салонам или гостиным семнадцатого или восемнадцатого веков.

Самадхи (Н) — восьмая ступень йоги.

Самадж (H) — собрание; общество.

Самхита (H) — коллекция.

Самохини (H) — лекарство.

Sang-de-bœuf (F)-(цвет) бычьей крови.

Санньяси (H) — святой-отшельник.

Сари (H) — шелковый халат.

Сати (H) — сатти; преданная жена; погребение вдовы вместе с мужем.

Савант (F) — ученый.

Сей (J) — каст.

Сен (J) — японская монета, стоимостью в одну сотую иены.

Se non è vero è ben trovato (I) — если это неправда, то она хорошо придумана.

Сеппуку (J) — ритуальное саморазрушение.

Sesquipedalia verba (L) — слова длиной в полтора фута.

Шадуф (А) — ведро, качающееся на шесте для подъема воды.

Шахти (H) — женская энергия бога.

Шаман (H) — маг, или чудотворный священник.

Шастра (H) — учебник.

Шастра (H) — трактат.

Шекель (He) — монета Ближнего Востока, разной стоимости.

Синто (J) — Путь богов; поклонение национальным божествам и императору в Японии.

Шлока (H) — пара.

Сёгун (J) — генерал; военный губернатор.

Сиеста (Sp) — короткий сон или отдых.

Силиндра (H) — индийский цветок.

Sine qua non (L) — непременное условие.

Суфле (F) — дует.

Свадеши (H) — экономический национализм; исключительное использование местных продуктов.

Сварадж (Н) — самоуправление.

Тантра (H) — правило или ритуал.

Таттва (H) — реальность.

Темпер (I) — дистемпер; живопись, в которой пигменты смешиваются или «темперируются» с яичной эмульсией, обычно с добавлением «размера» (разбавленного клея) для обеспечения адгезии.

Терракота (I) — обожженная глина, покрытая глазурью.

Тории (J) — шлюзы.

Tour de force (F) — акт внезапной способности.

Urœus (L) — изображение змеи, символизирующее мудрость и жизнь; обычно носили египетские цари.

Virtus dormitiva (L) — усыпляющая сила.

Яки (J) — посуда.

Йена (J) — японская монета, обычно стоимостью около пятидесяти центов.

Зиккурат (ассиро-вавилонский) — башня из наложенных друг на друга и уменьшающихся этажей, обычно окруженная внешними лестницами.

Библиография*

книги, упоминаемые в тексте

АЛЛЕН, ГРАНТ: Эволюция идеи Бога. Нью-Йорк, 1897.

ЭНДРЮС, РОЙ К: По следам древнего человека. Нью-Йорк, 1930.

АРМСТРОНГ, Р. К: Свет с Востока: Исследования по японскому конфуцианству. University of Toronto Press, 1914.

АРНОЛЬД, СЫР ЭДВИН: Небесная песнь, или Бхагавад-Гита. Лондон, 1925.

АРРИАН: Анабасис Александра, и Индика. Лондон, 1893.

Астон, У. Г.: История японской литературы. Нью-Йорк, 1899.

АЙСКАФ, ФЛОРЕНС: TU FU: The Autobiography of a Chinese Poet. Бостон, 1929.

Бабур: Бабур-наме на английском языке. Перевод Аннет Беверидж. Лондон, 1922.

BAIKIE, REV. JAS.: The Amarna Age. New York, 1926.

БАРНЕС, Джос, ред: Империя на Востоке. Нью-Йорк, 1934.

БАРНЕТТ, Л. Д: Antiquities of India. New York, 1914.

БАРНЕТТ, Л. Д.: Сердце Индии. London, 1924.

БЕБЕЛЬ, АВГУСТ: Женщина при социализме. Нью-Йорк, 1923.

БЕСАНТ, АННИ: Индия. Мадрас, 1923.

БИНЬОН, ЛОРЕНС: Полет дракона. Лондон, 1927.

БИСЛЭНД, ЭЛИЗАБЕТ (миссис Э. Б. Ветмор): Three Wise Men of the East. Чапел Хилл, штат Северная Каролина, 1930.

БОАС, ФРАНЦ: Антропология и современная жизнь. Нью-Йорк, 1928.

BORCHARDT UND RICKE: Египет. Берлин, 1929.

Боулджер, Д.К.: История Китая. 4V. Лондон, 1881.

BREASTED, JAS. Х.: Древние записи Египта. 5V. Чикаго, 1906.

*БРЕЖНЕВА, ДЖАС. Х.: Древние времена. Бостон, 1916.

*БРЕСТЕД, ДЖАС. Х.: Завоевание цивилизации. Нью-Йорк, 1926. (Пересмотр книги «Древние времена». Лучшая однотомная история древнего средиземноморского мира).

BREASTED, JAS. H.: The Dawn of Conscience. Нью-Йорк, 1933.

*БРЕСТЕД, ДЖАС. H.: Развитие религии и мысли в Древнем Египте. New York, 1912.

BREASTED, JAS. H.: A History of Egypt. New York, 1912.

BREASTED, JAS. H.: The Oriental Institute. Чикаго, 1933.

БРИФФАЛТ, РОБЕРТ: Матери. 3V. Нью-Йорк, 1927.

БРИНКЛИ, КАПИТАН. Ф.: Китай: Its History, Arts and Literature, Iov. Boston, 1902.

БРИНКЛИ, КАПИТАН. Ф.: Япония: Ее история, искусство и литература. 8v. Бостон и Токио.

БРОУН, БРИАН: История Конфуция. Филадельфия, 1927.

БРОУН, БРИАН: Мудрость египтян. Нью-Йорк, 1923.

БРОУН, БРИАН: Мудрость Евреев. Нью-Йорк, 1925.

БРОУН, БРИАН: Мудрость индусов. Нью-Йорк, 1921.

БРОУН, ПЕРСИ: Индийская живопись. Калькутта, 1927.

Браян, Дж. Дж.: Литература Японии. Лондон, 1929.

Бюхер, Карл: Промышленная эволюция. Нью-Йорк, 1901.

BUCK, PEARL, tr..: Все люди — братья. 2v. Нью-Йорк, 1933.

*BUCKLE, H. T.: Введение в историю цивилизации в Англии. 4V. Нью-Йорк, 1913.

BULLEY, MARGARET: Ancient and Medieval Art. Нью-Йорк, 1914.

BUXTON, L. H. DUDLEY: The Peoples of Asia. New York, 1925.

КЕМБРИДЖСКАЯ ДРЕВНЯЯ ИСТОРИЯ. Vols. i-vi. New York, 1924. (В дальнейшем упоминается как CAH.)

КАНДИ, ХЕЛЕН: Ангкор Великолепный. Нью-Йорк, 1924.

CAPART, JEAN: Lectures on Egyptian Art. Univ. of N. C. Press, 1928.

*Капарт, Жан: Фивы. Лондон, 1926.

CARLYLE, THOS.: Complete Works, Vol. I, Heroes and Hero Worship.

КАРПЕНТЕР, ЭДВАРД: Языческие и христианские вероучения. Нью-Йорк, 1920,

Чэмберлейн, Б. Х.: Японские штучки. Лондон, 1905.

CHAMBERLAIN, W. H.: Soviet Russia. Бостон, 1930.

ЧАТТЕРДЖИ, ДЖАГАДИШ К: Индуистский реализм. Аллахабад, 1912.

ЧАТТЕРДЖИ, ДЖАГАДИШ К.: Взгляды Индии на жизнь. Нью-Йорк, 1930.

Чилд, В. Гордон: Рассвет европейской цивилизации. Нью-Йорк, 1925.

Чилд, В. Гордон: Древнейший Восток. Лондон, 1928.

ХИРОЛ, СЭР ВАЛЕНТИН: Индия. Лондон, 1926.

ЧУ ХСИ: Философия человеческой природы. Лондон, 1922.

ЧЕРЧВАРД, ЯС: Дети МУ. Нью-Йорк, 1931.

ЧЕРЧВАРД, ЯС: Потерянный континент МУ. Нью-Йорк, 1932.

*CLOSE, UPTON (Josef Washington Hall): Вызов: За ликом Японии. Нью-Йорк, 1934.

КЛОСС, УПТОН: Восстание Азии. Нью-Йорк, 1928.

*CONFUCIUS: Analects, in Legge, Jas: The Chinese Classics; Vol. I: The Life and Teachings of Confucius. London, 1895.

КОНФУЦИУС: Книга истории; переведена и составлена У. Г. Олдом. Лондон, 1918.

ПУТЕВОДИТЕЛЬ ПОВАРА ПО ПЕКИНУ. Пекин, 1924.

*Кумарасвами, Ананда К.: Танец Сивы. Нью-Йорк, 1924.

Кумарасвами, Ананда К.: История индийского и индонезийского искусства. Нью-Йорк, 1927.

Коттерилл, Г. Б.: История искусств. 2v. Нью-Йорк, 1922.

COWAN, A. R.: A Guide to World History. London, 1923.

COWAN, A. R.: Master Clues in World History. Лондон, 1914.

CRANMER-BYNG, L.: The Book of Odes. Лондон, 1927.

Крейли, Э.: Мистическая роза. 2v. Нью-Йорк, 1927.

КРОЧЕ, БЕНЕДЕТТО: Эстетика. Лондон, 1922.

CURTIS, W. E.: Modern India. Нью-Йорк, 1909.

ДАРМЕСТЕТЕР, ЯС., изд. и перев: Зенд-Авеста. 2v. Oxford, 1895.

ДАРВИН, ЧАРЛЬЗ: Происхождение человека. Нью-Йорк, А. Л. Берт, без даты.

DARWIN, CHARLES: Journal of Researches into the Geology and Natural History of the Various Countries Visited during the Voyage of H.M.S. Beagle Round the World. Лондон, 1910.

DAS GUPTA, SURENDRANATH: A History of Indian Philosophy. Cambridge U.P., 1922.

DAS GUPTA, SURENDRANATH: Yoga as Philosophy and Religion. Лондон, 1924.

ДЭВИДС, Т. У. РАЙС: Буддийская Индия. Нью-Йорк, 1903.

*DAVIDS, T. W. RHYS: Dialogues of the Buddha; being vols, ii-iv of Sacred Books of the Buddhists. Oxford, 1923.

*DAWSON, MILES: Ethics of Confucius. Нью-Йорк, 1915.

DAWSON, MILES: The Ethical Religion of Zoroaster. Нью-Йорк, 1931.

ДЭЙ, КЛАЙВ: История коммерции. Лондон, 1926.

DELAPORTE, L.: Mesopotamia. Лондон, 1925.

Де МОРГАН, ЖАКК: Доисторический человек. Нью-Йорк, 1925.

DEUSSEN, PAUL: The Philosophy of the Upanishads. Эдинбург, 1919.

DEUSSEN, PAUL: System of the Vedanta. Чикаго, 1912.

DHALLA, M. N.: Zoroastrian Civilization. Нью-Йорк, 1922.

*DICKINSON, G. LOWES: An Essay on the Civilization of India, China and Japan. New York, 1926.

Диодор Сикулус: Историческая библиотека. Loeb Classical Library. Vol. i, New York, 1933.

DOANE, T. W.: Bible Myths, and Their Parallels in Other Religions. New York, 1882.

DOWNING, DR. Дж. Г.: «Косметика, прошлое и настоящее», в журнале Американского медицинского общества, 23 июня 1934 года.

DUBOIS, ABBÉ J.A.: Hindu Manners, Customs and Ceremonies. Оксфорд, 1928.

ДЮРКГЕЙМ, ЭМИЛЬ: Элементарные формы религиозной жизни. Нью-Йорк, 1915.

ДАТТ, Р. К: The Civilization of India. Dent, London, n.d.

ДАТТ, Р. К: Экономическая история Индии: 1757–1837. 5th ed. Kegan Paul, London, n.d.

ДАТТ, Р. К: Экономическая история Индии в викторианскую эпоху. 5th ed. London, n.d.

*DUTT, R. C., tr: The Ramayana and Mahabharata. Everyman Library.

ЭДДИ, ШЕРВУД: Вызов Востока. Нью-Йорк, 1931.

ЭДМУНДС, А. Дж.: Буддийские и христианские Евангелия. 2v. Филадельфия, 1908.

ЭККЕН, КАЙБАРА: Путь довольства. Тр. Хосино. Лондон, 1913.

ЭЛИОТ, СЫР ЧАРЛЬЗ: Индуизм и буддизм. 3V. Лондон, 1921.

ЭЛЛИС, ХАВЕЛОК: Мужчина и женщина. Нью-Йорк, 1900.

ЭЛЛИС, ХАВЕЛОК: Исследования по психологии секса. 6v. Филадельфия, 1910.

ЭЛФИНСТОУН, МОНТСТЮАРТ: История Индии. Лондон, 1916.

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ BRITANNICA. 14-е издание, если не указано иное.

*Эрман, Адольф: Жизнь в Древнем Египте. Лондон, 1894.

ЭРМАН, АДОЛЬФ: Литература древних египтян. Лондон, 1927.

ФАРНЕЛЛ, Л.Р.: Греция и Вавилон. Эдинбург, 1911.

*ФАУРЕ, ЭЛИ: История искусства. 4V. Нью-Йорк, 1921.

ФЕБВР, ЛЮСЬЕН: Географическое введение в историю. Нью-Йорк, 1925.

ФЕНОЛОЗА, Э. Ф.: Эпохи китайского и японского искусства. 2v. Нью-Йорк, 1921.

FERGUSON, J.C.: Outlines of Chinese Art. Чикагский университет, 1919.

FERGUSSON, JAS.: История индийской и восточной архитектуры, 2v. Лондон, 1910.

ФЕРГУССОН, Я.С.: История архитектуры всех стран. 2v. Лондон, 1874.

ФИКЕ, А.Д: Беседы о японских гравюрах. Лондон, 1915.

ФИРИШТАХ, МУХАММАД КАСИМ: История Хиндостана. Тр. Алекс. Доу. 3V. Лондон, 1803.

FISCHER, OTTO: Die Kunst Indiens, Chinas und Japans. Берлин, 1928.

FRAZER, SIR J. G.: Adonis, Attis, Osiris. Лондон, 1907.

*FRAZER, SIR J. G.: The Golden Bough. Однотомное изд. New York, 1930.

Фрейзер, Р. У.: Литературная история Индии. Лондон, 1920.

Фрейд, С.: Тотем и табу. Лейпциг, 1913.

Фрай, Р.Э., ред: Китайское искусство. Нью-Йорк, 1925.

Фюлоп-Миллер, Рене: Ленин и Ганди. Лондон, 1927.

*GANDHI, M. K.: His Own Story. Ed. by C. F. Andrews. New York, 1930.

ГАНДХИ, М. К.: Молодая Индия, 1924-6. Нью-Йорк, 1927.

ГАНГОЛИ, О. С: Искусство Явы. Калькутта, н.д.

Ганголи, О. К.: Индийская архитектура. Калькутта, н.д.

ГАРБЕ, РИЧАРД, ред: Самкхья-правакана-бхасья, или Комментарий к изложению философии санкхьи Виджнанабхикшу. Гарвардский университет, 1895.

ГАРРИСОН, Ф. Х.: История медицины. Фила., 1929

GATENBY, E. V.: The Cloud-Men of Yamato. Лондон, 1929.

ГЕОРГ, ЭУГЕН: Приключение человечества. Нью-Йорк, 1931.

Гилеус, Х.А.: Жемчужины китайской литературы: Проза. Шанхай, 1923.

GILES, H.A.: History of Chinese Literature. Нью-Йорк, 1928.

ГИЛЕС, Х.А.: Введение в историю китайского изобразительного искусства. Шанхай, 1918.

ДЖАЙЛС, Х.А.: Цитаты из китайской книги. Шанхай, 1925.

ГОЛЬДЕНВЕЙЗЕР, А.А.: История, психология и культура. Нью-Йорк, 1933.

Гоур, Сир Хари Сингх: Дух буддизма. Калькутта, 1929.

Гоуэн, Х. Х.: История индийской литературы. New York, 1931.

*GOWEN, H. H.: Outline History of Japan. New York, 1927.

*GOWEN, H. H. and HALL, JOSEF W. («Upton Close»): Outline History of China. Нью-Йорк, 1927.

ГРАЭЦ, Х.: Популярная история евреев. 8v. Нью-Йорк, 1919.

ГРАНЕТ, МАРСЕЛЬ: Китайская цивилизация. Нью-Йорк, 1930.

Грей, Р. М. и Парех, М. К.: Махатма Ганди. Калькутта, 1928.

ГРОССЕ, ЭРНСТ: Начала искусства. Нью-Йорк, 1897.

Гюэнон, Рене: Человек и его становление согласно Веданте, Лондон, 1928.

ГУЛЛАНД, У. Г.: Китайский фарфор, 2 в. Лондон, 1911.

*HALL, JOSEF W.: Eminent Asians. Нью-Йорк, 1929.

ХОЛЛ, МЭНЛИ П: Энциклопедический очерк масонской, герметической, каббалистической и росикрусианской символической философии. Сан-Франциско, 1928.

Халлам, Х.: Взгляд на состояние Европы в средние века. Нью-Йорк, 1845.

Харди, Дж. Кейр: Индия: Impressions and Suggestions. Лондон, 1909.

Хардинг, Т. Сванн: Причуды, мошенничества и врачи. Нью-Йорк, 1930.

ХАРПЕР, Р. Ф., ред: Ассирийская и вавилонская литература. Нью-Йорк, 1904.

ХАРПЕР, Р. Ф., ред: The Code of Hammurabi. Чикагский университет, 1904.

HAVELL, E. B.: Ancient and Medieval Architecture of India. Лондон, 1915.

Хейвелл, Э. Б.: Идеалы индийского искусства. Нью-Йорк, 1920.

HAVELL, E. B.: History of Aryan Rule in India. Harrap, London, n.d.

Хейес, Э. К.: Введение в изучение социологии. Нью-Йорк, 1918.

ХАРН, ЛАФКАДИО: Япония: интерпретация. Нью-Йорк, 1928.

ГЕРАКЛИТ: Fragments, tr. by G. T. W. Patrick. Балтимор, 1889.

*Геродот: Истории, переведенные Кэри. London, 1901. Ссылки даны на книгу и главу (раздел).

ХИМЕС, НОРМАН: Медицинская история контрацепции. В книге MS.

ГИППОКРАТ: Works, tr. Jones. Loeb Classical Library. London, 1923.

Хирт, Фридрих: Древняя история Китая. Нью-Йорк, 1923.

HOBHOUSE, L. T.: Morals in Evolution. New York, 1916.

ХОБСОН, Р. Л.: Китайское искусство. Нью-Йорк, 1927.

HOERNLÉ, R. F. A.: Studies in Contemporary Metaphysics. Нью-Йорк, 1920.

ХОЛЛАНД, КЛАЙВ: Вещи, увиденные в Японии. Seeley, Service & Co., London, n.d.

*Святая Библия; пересмотренная версия. Американское библейское общество, Нью-Йорк, 1914.

HOWARD, CLIFFORD: Sex Worship. Чикаго, 1909.

ХУАРТ, КЛЕМЕНТ: Древняя персидская и иранская цивилизация. Нью-Йорк, 1927.

ХУ ШИ: Развитие логического метода в Древнем Китае. Шанхай, 1922.

*HUME, R. E., ed: The Thirteen Principal Upanishads. Oxford U. P., 1921

Хантингдон, Э.: Цивилизация и климат. Yale U. P., 1905.

Хантингдон, Э.: Пульс Азии. Бостон, 1907.

ИНДИЙСКИЙ ЕЖЕГОДНИК, 1929. Бомбей, 1929.

JASTROW, MORRIS, JR.: The Book of Job. Phila., 1920.

JASTROW, MORRIS, JR.: The Civilization of Babylonia and Assyria. Phila., 1915.

JASTROW, MORRIS, JR.: A Gentle Cynic. Phila., 1919.

ЕВРЕЙСКАЯ ЭНЦИКЛОПЕДИЯ. 12V. Нью-Йорк, 1901.

JOSEPHUS, F.: Works, tr. Whiston.2 v. Boston, 1811.

Юнг, К. Г.: Психология бессознательного. Нью-Йорк, 1916.

*Кабир: Песни, пер. с англ. Тагора. Нью-Йорк, 1915.

*КАЛИДАСА: Сакунтала. Подготовлено для английской сцены Кедаром Натхом Дасом Гуптой и Лоуренсом Биньоном. London, 1920.

Каллен, Х. М.: Книга Иова как греческая трагедия. New York, 1918.

Капила: Афоризмы философии Санкхья. Аллахабад, 1852.

КЕЙЗЕРЛИНГ, КУНТ ГЕРМАНН, изд: Книга о браке. Нью-Йорк, 1926.

КЕЙЗЕРЛИНГ, КАНТ ГЕРМАНН: Творческое понимание. Нью-Йорк, 1929.

*КЕЙЗЕРЛИНГ, КУНТ ГЕРМАНН: Путевой дневник философа. 2v. Нью-Йорк, 1925.

KÖHLER, KARL: История костюма. Нью-Йорк, 1928.

KOHN, HANS: История национализма на Востоке. Нью-Йорк, 1929.

*КРОПОТКИН, ПЕТР: Взаимопомощь. Нью-Йорк, 1902.

Лакруа, Поль: История проституции. 2v. Нью-Йорк, 1931.

Ладжпатрай, Л.: Долг Англии перед Индией. Нью-Йорк, 1917.

Ладжпат Рай, Л.: Несчастливая Индия. Калькутта, 1928.

Лэнгдон, С.: Вавилонская мудрость. Лондон, 1923.

*LATOURETTE, K. S.: The Chinese: Их история и культура. 2v. Нью-Йорк, 1934.

LAYARD, A. H.: Nineveh and Its Remains.2 v. London, 1850.

LEDOUX, L. V.: The Art of Japan. Нью-Йорк, 1927.

ЛЕГЕНДР, ДР. А. Ф.: Современная китайская цивилизация. Лондон, 1929.

*LEGGE, JAS.: The Chinese Classics translated into English. Том I: Жизнь и учение Конфуция. London, 1895.

*LEGGE, JAS.: Священные книги Китая: Тексты даосизма. 2v. Oxford U. P., 1927.

LEONARD, W. E.: Gilgamesh, a Rendering in Free Rhythm. New York, 1934.

Леторне, К. Ф.: Эволюция брака и семьи. Нью-Йорк, 1891.

ЛИЛЛИ, АРТУР: Рама и Гомер. Лондон, 1912.

*LI PO: Произведения, переложенные на английский стих Сигэёси Обатой. Нью-Йорк, 1928.

Липперт, Джулиус: Эволюция культуры. Нью-Йорк, 1931.

ЛО КУАН-ЧУНГ: Романс о трех королевствах. Тр. К. Х. Бревитт-Тейлор. 2v. Шанхай, 1925.

Лоренц, Д. Э.: Кругосветный путешественник. Нью-Йорк, 1927.

ЛОТИ, ПЬЕР: Индия. Лондон, 1929.

Лоуи, Р. Х.: Цивилизованы ли мы? Нью-Йорк, 1929.

LOWIE, R. H.: Primitive Religion. New York, 1924.

ЛУББОК, СЫР ДЖОН: Происхождение цивилизации. Лондон, 1912.

Лалл, Р. С., ред: The Evolution of Man. Yale U. P., 1922.

*MACAULAY, T. B.: Critical and Historical Essays. Everyman Library.2 v.

MACDONELL, A. A.: History of Sanskrit Literature. Нью-Йорк, 1900.

MACDONELL, A. A.: India's Past. Oxford, 1927.

Мейн, сэр Генрих: Древнее право. Библиотека Everyman.

Маллок, У.: Лукреций о жизни и смерти. Phila., 1878.

МАРШАЛЛ, СЫР ДЖОН: Доисторическая цивилизация Инда. Illustrated London News, Jan. 7, 1928.

МАСОН, О. Т.: Истоки изобретений. New York, 1899.

МАСОН, У. А.: История искусства письма. Нью-Йорк, 1920.

*МАСПЕРО, Г.: Искусство в Египте. Нью-Йорк, 1922.

*МАСПЕРО, Г.: Рассвет цивилизации: Египет и Халдея. Лондон, 1897.

*МАСПЕРО, Г.: Борьба народов: Египет, Сирия и Ассирия. Лондон, 1896.

*Масперо, Г.: Гибель империй. Лондон, 1900.

Маккаби, Джос: История религиозных разногласий. Бостон, 1929.

MCCRINDLE, J. W.: Ancient India as described by Megasthenes and Arrian. Калькутта, 1877.

МЕЛАМЕД, С. М.: Спиноза и Будда. Чикаго, 1933.

MENCIUS: Works, tr. Legge. 2V. Oxford, 1895.

Менкен, Х. Л.: Трактат о богах. Нью-Йорк, 1930.

МИННИ, Р. Дж.: Шива, или Будущее Индии. Лондон, 1929.

MONIER-WILLIAMS, SIR M.: Indian Wisdom. Лондон, 1893.

MOON, P. T.: Imperialism and World Politics. Нью-Йорк, 1930.

МОРЕТ, А. и ДЭВИ, Г.: От племени к империи. Нью-Йорк, 1926.

МУКЕРДЖИ, Д.Г.: Сын матери Индии Ответы. Нью-Йорк, 1928.

Мукерджи, Д. Г.: Посетите Индию вместе со мной. Нью-Йорк, 1929.

МЮЛЛЕР-ЛАЙЕР, Ф.: Эволюция современного брака. Нью-Йорк, 1930.

МЮЛЛЕР-ЛАЙЕР, Ф.: Семья. Нью-Йорк, 1931.

МЮЛЛЕР-ЛАЙЕР, Ф.: История общественного развития. Нью-Йорк, 1921.

*МЮЛЛЕР, МАКС: Лекции по науке о языке. 2V. Нью-Йорк, 1866.

МЮЛЛЕР, МАКС: Шесть систем индийской философии. Лондон, 1919.

Мюллер, Макс: Индия: What Can It Teach Us? Лондон, 1919.

*Мурасаки, леди: Повесть о Гэндзи, пер. с англ. Артура Уэйли. Лондон, 1927.

МУРДОК, Я.: История Японии. 3V. Лондон, 1925.

MURRAY, G.: Aristophanes and the War Party. Лондон, 1919.

МУТХУ, Д. К: The Antiquity of Hindu Medicine and Civilization. Лондон, 1930.

НАГ, КАЛИДАС: Великая Индия. Калькутта, 1926.

NAIDU, SAROJINI: The Sceptred Flute: Songs of India. Нью-Йорк, 1928.

NIETZSCHE, F.: Genealogy of Morals. Лондон, 1913.

НИТОБЕ, ИНАЗО: Бусидо: Душа Японии. Нью-Йорк, 1905.

Ниведита, сестра (Маргарет Э. Нобл): Паутина индейской жизни. Лондон, 1918.

НОГУЧИ, ЁНЭ: Дух японской поэзии. Лондон, 1914.

Нортон, Х. К.: Китай и державы. Нью-Йорк, 1927.

ОКАКУРА-КАКУСО: Книга о чае. Нью-Йорк, 1912.

OLMSTEAD, A. T.: History of Assyria. Нью-Йорк, 1923.

ОППЕНГЕЙМЕР, ФРАНЦ: Государство. Индианаполис, 1914.

OSBORN, H.F.: Men of the Old Stone Age. Нью-Йорк, 1915.

ОТТО, РУДОЛЬФ: Мистицизм, Восток и Запад. Нью-Йорк, 1932.

ПАРК, НО ЙОНГ: Создание нового Китая. Бостон, 1929.

ПАРМЕЛИ, М: Восточная и окцидентальная культура. Нью-Йорк, 1928.

ПЕФФЕР, Н.: Китай: The Collapse of a Civilization. Нью-Йорк, 1930.

PELLIOT, P.: Les grottes de Touen-Houang. 6v. Париж, 1914-29.

ПЕРРО, Г. и ЧИПЬЕЗ, К.: История искусства в Халдее и Ассирии. 2 т. Лондон, 1884.

ПЕТРИ, СЫР У. ФЛИНДЕРС: Египет и Израиль. Лондон, 1925.

ПЕТРИ, СЫР У. ФЛИНДЕРС: Формирование алфавита. Лондон, 1912.

*PETRIE, SIR W. FLINDERS: The Revolutions of Civilization. Лондон, 1911.

ПИЖОН, Жозеф: История искусств. 3v. Нью-Йорк, 1927.

ПИТКИН, У. Б.: Краткое введение в историю человеческой глупости. New York, 1932.

ПИТТАРД, Э.: Раса и история. Нью-Йорк, 1926.

ПЛАТО: Диалоги. Тр. Джоуэтт. 4V. Нью-Йорк, н.д.

ПЛУТАРХ: Живет. 3V. Everyman Library.

*Поло, Марко: Путешествия, изд. Мануэль Комрофф. Нью-Йорк, 1926.

ПОТТЕР, ЧАРЛЬЗ Ф.: История религии. Нью-Йорк, 1929.

*POWYS, J. C: The Meaning of Culture. Нью-Йорк, 1929.

PRATT, W. S.: The History of Music. Нью-Йорк, 1927.

Квинтус Курциус: Сочинения, пер. с англ. Кембридж, Англия, 1882.

РАДАКРИШНАН, С.: Индуистский взгляд на жизнь. Лондон, 1928.

Радакришнан, С.: Индийская философия. 2vo. Macmillan, New York, n.d.

Ратцель, Ф.: История человечества. 2v. Лондон, 1896.

РАУЛИНСОН, ДЖЕО: Пять великих монархий древневосточного мира. 3V. Нью-Йорк, 1887.

РАУЛИНСОН, ГЕО, изд: Herodotus. 4V. Лондон, 1862.

РЭЙДСДАЙЛ, ЛОРД: Рассказы о старой Японии. Лондон, 1928.

Рейчвин, А.: Китай и Европа: интеллектуальные и художественные контакты в восемнадцатом веке. New York, 1925.

*REINACH, S.: Orpheus: История религий. Нью-Йорк, 1909 и 1930.

Ренан, Э.: История народа Израиля. 5V. Нью-Йорк, 1888.

РЕНАРД, Г.: Жизнь и работа в доисторические времена. Нью-Йорк, 1929.

ОТЧЕТ ЦЕНТРАЛЬНОГО КОМИТЕТА ИНДИИ. Калькутта, 1929.

Риккард, Т. А.: Человек и металлы. 2v. Нью-Йорк, 1932.

RIVERS, W. H. PITT: Instinct and the Unconscious. Cambridge U. P., 1920.

Риверс, У. Х. Питт: Социальная организация. New York, 1924.

РОБИ, У. Ф.: Искусство любви. Бостон, 1921.

* ROBINSON, J. H.: статья «Civilization» в Encyclopedia Britannica, 14th ed.

Ролланд, Ромейн: Махатма Ганди. Нью-Йорк, 1924.

Ролланд, Ромейн: Пророки новой Индии. Нью-Йорк, 1930.

Росс, Э. А.: Меняющиеся китайцы. Нью-Йорк, 1911.

ROSS, E. A.: Foundations of Sociology. Нью-Йорк, 1905.

Росс, Э. А.: Социальный контроль. Нью-Йорк, 1906.

РОСТОВЦЕФФ, М.: История Древнего мира. 2v. Оксфорд, 1930.

Рассел, Бертранд: Брак и мораль. Нью-Йорк, 1929.

Сэнгер, В. М.: История проституции. Нью-Йорк, 1910.

САНСУМ, ДР. У. Д.: Нормальная диета. Сент-Луис, 1930.

Саркар, Б. К.: Достижения индусов в точных науках. New York, 1918.

SARRE, F.: Die Kunst des alten Persien. Berlin, 1925.

САРТОН, ГЕО: Введение в историю науки. Том I. Балтимор, 1930.

SCHÄFER, H. and ANDRAE, W.: Die Kunst des alten Orients. Berlin, 1925.

Шнейдер, Герман: История мировой цивилизации. Тр. Грина. 2v. Нью-Йорк, 1931.

ШОПЕНГАУЭР, А.: Мир как воля и идея. Тр. Халдейн и Кемп. 3V. Лондон, 1883.

Седжвик, У. и Тайлер, Х.: Краткая история науки. Нью-Йорк, 1927.

SEWELL, ROBERT: A Forgotten Empire, Vijayanagar. Лондон, 1900.

Шоу, Г. Б.: Человек и сверхчеловек. Нью-Йорк, 1914.

ШЕЛЛИ, П. Б.: Полное собрание сочинений. Лондон, 1888.

*Шонагон, леди Сэй: Книга эскизов; тр. Н. Кобаяси. Лондон, 1930.

ШОТВЕЛЛ, ДЖ. Т.: Религиозная революция наших дней. Бостон, 1913.

СИДХАНТА, Н. К.: Героический век Индии. Нью-Йорк, 1930.

СИМОН, сэр ДЖОН, председатель: Доклад Индийской уставной комиссии. 2V. Лондон, 1930.

СИРЕН, ОСВАЛЬД: Китайская живопись в американских коллекциях. 5V. Париж, 1927.

SKEAT, W. W.: Etymological Dictionary of the English Language. Оксфорд, 1893.

SMITH, A. H.: Chinese Characteristics. Нью-Йорк, 1894.

СМИТ, Г. ЭЛЛИОТ: Древние египтяне и происхождение цивилизации. London, 1923.

Смит, Г. Эллиот: История человечества. Нью-Йорк, 1929.

Смит, У. Робертсон: Религия семитов. Нью-Йорк, 1889.

*SMITH, V. A.: Akbar. Оксфорд, 1919.

SMITH, V.A.: Asoka. Оксфорд, 1920.

SMITH, V.A.: Oxford History of India. Oxford, 1923.

СОЛЛАС, У. ДЖ: Древние охотники. Нью-Йорк, 1924.

Спиринг, Г. Г.: Детство искусства. Нью-Йорк, 1913.

Спенсер, Герберт: Основы социологии. 3V. Нью-Йорк, 1910.

*СПЕНГЛЕР, ОСВАЛЬД: Упадок Запада. 2v. Нью-Йорк, 1926-8.

Спиноза, Б.: Этика, пер. с англ. У.Х. Уайта. New York, 1883.

СПРЕНГЛИНГ, М.: Алфавит: Его возникновение и развитие на основе синайских надписей. Oriental Institute Publications. Чикаго, 1931.

СТАЙН, СЭР М. АУРЕЛ: Внутренняя Азия. 4V. Оксфорд, 1928.

СТРАБО: География. 8v. Loeb Classical Library. Нью-Йорк, 1917-32.

*SUMNER, W. G.: Folkways. Бостон, 1906.

Сюмнер, У. Г. и Келлер, А. Г.: Наука об обществе. 3V. New Haven, 1928.

Сандерленд, Дж. Т.: Индия в рабстве. Нью-Йорк, 1929.

SUTHERLAND, A.: Origin and Growth of the Moral Instincts.2 v. London, 1898.

Сазерленд, Г. А., ред: A System of Diet and Dietetics. New York, 1925.

SUZUKI, A. T.: Краткая история ранней китайской философии. Лондон, 1914.

Сайкс, сэр Пэрси: Персия. Оксфорд, 1922.

TABOUIS, G. R.: Nebuchadnezzar. Нью-Йорк, 1931.

Тацит: Истории. Тр. Мерфи. Лондон, 1930.

*TAGORE, R.: Chitra. Лондон, 1924.

*TAGORE, R.: The Gardener. Лейпциг, 1921.

TAGORE, R.: Gitanjali and Fruit-Gathering. Нью-Йорк, 1918.

Тагор, Р.: Мои воспоминания. Нью-Йорк, 1917.

Тагор, Р.: Личность. Лондон, 1926.

TAGORE, R.: Sadhana: The Realization of Life. Лейпциг, 1921.

ТАРДЕ, Г.: Законы подражания. Нью-Йорк, 1903.

*ТОМАС, Э. Д.: Chinese Political Thought. New York, 1927.

ТОМАС, Э. ДЖ: Жизнь Будды. Нью-Йорк, 1927.

THOMAS, W. I.: Source Book for Social Origins. Boston, 1909.

ТОМСОН, Э. ДЖ: Рабиндранат Тагор. Калькутта, 1921.

ТОРЕО, Г. Д.: Уолден. Библиотека Everyman.

*THORNDIKE, LYNN: Краткая история цивилизации. Нью-Йорк, 1926.

*TIETJENS, EUNICE, ed: Poetry of the Orient. Нью-Йорк, 1928.

ТОД, ЛТ.-КОЛ. JAS.: Annals and Antiquities of Rajasthan. 2v. Калькутта, 1894.

ЦУРУМИ, Й: Современная Япония. Нью-Йорк, 1926.

*ТУ ФУ: Стихи, пер. с англ. Эдны Уортли Андервуд и Чи Хванг Чу. Портленд, Я., 1929.

Тайлор, Э.Б.: Антропология. Нью-Йорк, 1906.

Тайлор, Э.Б.: Первобытная культура. 2v. Нью-Йорк, 1889.

Тайрелл, К. А.: Королевский путь к здоровью. Нью-Йорк, 1912.

УНДЕРВУД, А. В: Contemporary Thought of India. Нью-Йорк, 1931.

*ВАН ДОРЕН, МАРК: Антология мировой поэзии. Нью-Йорк, 1928.

VENKATESWARA, S. V.: Indian Culture Through the Ages. Том I: Образование и распространение культуры. London, 1928.

ВИНОГРАДОВ, СЭР П: Начертания исторической юриспруденции. 2v. Оксфорд, 1922.

* VOLTAIRE, F. M. A. DE: Сочинения. 32v. Нью-Йорк, 1927.

УОЛИ, АРТУР: Введение в изучение китайской живописи. Лондон, 1923.

*WALEY, ARTHUR: 17 °Chinese Poems. Нью-Йорк, 1923.

WALSH, CLARA A.: The Master-Singers of Japan. Лондон, 1914.

Ван Ян Мин: Философия, перевод Ф. Г. Хенке. Лондон и Чикаго, 1916.

УОРД, К. О: Древний Ничтожный. 2v. Чикаго, 1907.

Уоттерс, Т.: О путешествиях Юань Чуана в Индию. 2v. Лондон, 1904.

WEIGALL, ARTHUR: Life and Times of Akhnaton. Нью-Йорк, 1923.

ВЕЙГАЛЛ, АРТУР: Жизнь и времена Клеопатры. Нью-Йорк, 1924.

Уэстермарк, Э.: История человеческого брака. 2V. Лондон, 1921.

Уэстермарк, Э.: Происхождение и развитие нравственных идей. 2v. Лондон, 1917-24.

Уэстермарк, Э.: Краткая история брака. Нью-Йорк, 1926.

Уайт, Э. М.: Женщина в мировой истории. Дженкинс, Лондон, н.д.

УАЙТ, У. А.: Механизмы формирования характера. Нью-Йорк, 1916.

Уитмен, Уолт: Листья травы. Фила., 1900.

УИЛХЕЛЬМ, Р.: Краткая история китайской цивилизации. Нью-Йорк, 1929.

УИЛХЕЛЬМ, Р.: Душа Китая. Нью-Йорк, 1928.

УИЛЬЯМС, Э. Т.: Китай вчера и сегодня. New York, 1927.

УИЛЬЯМС, Х. С.: История науки. 5V. Нью-Йорк, 1904.

УИЛЬЯМС, С.УЭЛЛС: Среднее королевство.2v. Нью-Йорк, 1895.

УИЛЛИС, Р.: Бенедикт де Спиноза. Лондон, 1870.

Винтернитц, М.: История индийской литературы. Том I. Калькутта, 1927.

ВУД, ЭРНЕСТ: Англичанин защищает мать Индию. Мадрас, 1929.

ВУЛЛИ, К. ЛЕОНАРД: Шумеры. Оксфорд, 1928.

ВСЕМИРНЫЙ АЛЬМАНАХ, 1935. Нью-Йорк, 1935.

WU, CHAO-CHU: The Nationalist Program for China. Yale U. P., 1929.

КСЕНОФОН: Анабасис. Loeb Classical Library.

КСЕНОФОН: Киропедия. Loeb Classical Library.

ЯН ЧУ: Сад наслаждений. Лондон, 1912.

ЗИМАНД, САВЕЛЬ: Живая Индия. Нью-Йорк, 1928.

Примечания

* * *

1. Дополнение к Essai sur les mœurs; цитируется по Buckle, H. T., History of Civilization, i, 581.

ГЛАВА I

2. Робинсон, Дж. Х., Искусство. Цивилизация, Энциклопедия Britannica, 14-е изд.

ГЛАВА II

1. Шпенглер, О., Упадок Запада; Час решения.

2. Хейс, Социология, 494.

3. Липперт, Дж., Эволюция культуры, 38.

4. Спенсер, Г., Принципы социологии, 1, 60.

5. Sumner and Keller, Science of Society, i, 51; Sumner, W. G., Folkways, 119-22; Renard, G., Life and Work in Prehistoric Times, 36; Mason, O. T., Origins of Invention, 298.

6. Там же, 316.

7. Самнер и Келлер, i, 132.

8. Roth, H. L., in Thomas, W. I., Source Book for Social Origins, 111.

9. Там же; Mason, O. T., 190; Lippert, 165.

10. Ренар, 123.

11. Briffault, The Mothers, ii, 460.

12. Ренар, 35.

13. Сазерленд, Г. А., ред., Система диеты и диетологии, 45.

14. Там же, 33-4; Ratzel, F., History of Mankind, i, 90.

15. Sutherland, G. A., 43, 45; Müller-Lyer, F., History of Social Development, 70.

16. Там же, 86.

17. Sumner, Folkways, 329; Ratzel, 129; Renard, 40-2; Westermarck, E., Origin and Development of the Moral Ideas, i, 553-62.

18. Самнер и Келлер, ii, 1234.

19. Sumner, Folkways, 329.

20. Ренар, 40-2.

21. Самнер и Келлер, ii, 1230.

22. Брифо, ii, 399.

23. Самнер и Келлер, ii, 1234.

24. Коуэн, А. Р., Главные подсказки в мировой истории, 10.

25. Ренар, 39.

26. Мейсон, О. Т., 23.

27. Briffault, i, 461-5.

28. Мейсон, О. Т., 224L

29. Мюллер-Лайер, Социальное развитие, 102.

30. Там же, 144-6.

30a. Там же, 167; Ратцель, 87.

31. Thomas, W. I., 113-7; Renard, 154-5; Müller-Lyer, 306; Sumner and Keller, i, 150-3.

32. Sumner, Folkways, 142.

33. Мейсон, О. Т., 71.

34. Müller-Lyer, Social Development, 238-9; Renard, 158.

35. Sumner and Keller, i, 268-72, 300, 320; Lubbock, Sir J., Origin of Civilization, 373-5; Campbell, Bishop R., in New York Times, 1-11-33.

36. Бюхер, К., Промышленная эволюция, 57.

37. Кропоткин, князь П., Взаимопомощь, 90.

38. Мейсон, О. Т., 27.

39. Самнер и Келлер, i, 270-2.

40. Брифо, ii, 494-7.

41. Самнер и Келлер, i, 328f.

42. В Липперте, 39.

43. A Naturalist's Voyage Around the World, 242, в Briffault, ii, 494.

43a. Вестермарк, Моральные идеи, i, 35–42.

44. Хобхаус, Л. Т., Мораль в эволюции, 244-5; Коуэн, А. Р., Руководство по всемирной истории, 22; Самнер и Келлер, i, 58.

45. Хобхаус, 272.

ГЛАВА III

1. Sumner and Keller, i, 16, 418, 461; Westermarck, Moral Ideas, i, 195-8.

2. Самнер и Келлер, i, 461.

3. Риверс, У. Х. Р., Социальная организация, 166.

4. Briffault, ii, 364, 494; Ratzel, 133; Sumner and Keller, 470-3.

5. Там же, 463, 473.

6. Там же, 370, 358.

7. Renard, 149; Westmarck, Moral Ideas, ii, 836-9; Ratzel, 130; Hobhouse, 239; Sumner and Keller, i, 18, 372, 366, 392, 394, 713.

8. Ницше, Генеалогия морали, 103.

9. Американский журнал социологии, март, 1905 г.

10. Оппенгеймер, Франц, Государство, 16.

11. В Росс, Э. А., Социальный контроль, 50.

12. В Sumner and Keller, i, 704.

13. Там же, 709.

14. Cowan, Guide to World History, 18f.

15. Самнер и Келлер, i, 486.

16. Спенсер, Социология, iii, 316.

17. Там же, i, 66.

18. Мелвилл, Typce, 222, в Briffault, ii, 356

19. Briffault, ibid.

20. Самнер и Келлер, i, 687.

21. Лаббок, 330.

22. Хобхауз, 73-101; Кропоткин, Взаимопомощь, 131; Томас, У. И., 301.

23. Самнер и Келлер, i, 682-7.

24. Примеры см. в Westermarck, Moral Ideas, i, 14-5, 20.

25. Lubbock, 363-7; Sumner and Keller, i, 454; Briffault, ii, 499; Maine, Sir H., Ancient Law, 109; Boas, Franz, Anthropology and Modern Life, 221.

26. Сазерленд, А., Происхождение и рост моральных инстинктов, i, 4–5.

27. Самнер и Келлер, iii, 1498; Липперт, 75, 659.

28. Самнер и Келлер, iii, 1501.

29. Там же, 1500; Renard, 198; Briffault, ii, 518, 434.

30. Vinogradoff, Sir P., Outlines of Historical Jurisprudence, i, 212; Briffault, i, 503, 513.

31. Самнер, Народные пути, 364.

32. Briffault, i, 508-9; Sumner and Keller, i, 540; iii, 1949; Rivers, Social Organization, 12.

33. Moret and Davy, From Tribe to Empire, 40; Briffault, i, 308; Müller-Lyer, The Family, 1 24-7; Sumner and Keller, iii, 1939.

34. Уайт, Э. М., Женщина в мировой истории, 35; Брифо, i, 309; Липперт, 223; Самнер и Келлер, iii, 1990.

35. Хобхаус, 170.

36. Мюллер-Лайер, Семья, 118.

37. Там же, 232.

38. Самнер и Келлер, iii, 1733.

39. Лаббок, 5.

40. Мюллер-Лайер, Эволюция современного брака, 112.

41. Брифо, i, 460; Ренар, 101.

42. Брифо, i, 466, 478, 484, 509.

43. Эллис, Х., Мужчина и женщина, 316; Самнер и Келлер, i, 128.

44. Ibid., iii, 1763, 1843; Ratzel, 134; Westermarck, Moral Ideas, i, 235.

45. Лаббок, 67.

46. Лаббок в Томасе, У. И., 108.

47. Вестермарк, Моральные идеи, ii, 420, 629.

48. Кроули, Э., Мистическая роза, в Thomas, W. I., 515-7, 525.

49. Вестермарк, Моральные идеи, ii, 638-45; Самнер и Келлер, iii, 1737.

50. Там же, 1753 год.

51. Vinogradoff, i, 197; Müller-Lyer, Social Development, 208.

ГЛАВА IV

1. Дарвин, Ч., Происхождение человека, 110.

2. Эллис, Х., Исследования в области психологии секса, vi, 422.

3. Вестермарк, Э., История человеческих браков, i, 32, 35.

4. Брифо, ii, 154.

5. Sumner and Keller, iii, 1547f Другие примеры сексуального коммунизма можно найти в Briffault, i, 645; ii, 2-13; Lubbock, 68-9.

6. Мюллер-Лайер, Семья, 55.

6a. Энциклопедия Британника, xiii, 206.

7. Самнер и Келлер, iii, 1548.

8. Брифо, ii, 81.

9. Лаббок, 69.

10. Липперт, 67.

11. Поло, Марко, Путешествия, 70.

12. Letourneau, Marriage, in Sumner and Keller, iii, 1521.

13. Вестермарк, Краткая история человеческого брака, 265; Мюллер-Лайер, Семья, 49; Самнер и Келлер, iii, 1563; Брифо, i, 629f.

14. Там же, 649.

15. Самнер и Келлер, iii, 1565.

16. Примеры в Briffault, i, 767n; Sumner and Keller iii, 1901; Lippert, 670.

17. Примеры в Briffault, i, 641f, 663; Vinogradoff, i, 173. Виноградов, i, 173.

18. Вестермарк, Моральные идеи, i, 387.

19. Брифо, ii, 315; Хобхаус, 140.

20. Мюллер-Лайер, Современный брак, 34.

21. Spencer, Sociology, i, 722; Westermarck, Moral Ideas, i, 388; Sumner, Folkways, 265, 351; Sumner and Keller, i, 22; iii, 1863; Briffault, ii, 261, 267, 271.

22. Lowie, R. H., Are We Civilized? 128.

23. Sumner and Keller, iii, 1534, 1540; Westermarck, Moral Ideas, i, 399.

24. Gen., xxix. Подобные обычаи существовали в Африке, Индии и Австралии; см. Müller-Lyer, Modern Marriage, 123.

25. Sumner and Keller, iii, 1625-6; Vinogradoff, 209; другие примеры в Lubbock, 91; Müller-Lyer, Family, 86; Westermarck, Moral Ideas, i, 435.

26. Брифо, i, 244L

26a. Lippert, 295; Müller-Lyer, Social Development, 270.

27. Самнер и Келлер, iii, 1631. Брифо интерпретирует этот свадебный обычай как воспоминание о переходе от матрилокального к патриархальному браку — i, 240-50.

28. Хобхаус, 158.

29. Самнер и Келлер, iii, 1629.

30. Брифо, ii, 244.

31. Мюллер-Лайер, Современный брак, 125.

32. Hobhouse, 151; Westermarck, Moral Ideas, i, 383; Sumner and Keller, 1650.

33. Там же, 1648 год.

34. Там же, 1649. Геродот (I, 196) сообщает о подобном обычае в пятом веке до нашей эры, а Буркхардт обнаружил его в Аравии в девятнадцатом веке (Müller-Lyer, Modern Marriage, 127).

35. Briffault, i, 219-21.

36. Lowie, Are We Civilized? 125.

37. Брифо, ii, 215.

38. Самнер и Келлер, iii, 1658.

39. В Лаббоке, 53.

40. Ibid., 54-7; Sumner and Keller, iii, 1503-8; Briffault, ii, 141-3.

41. Мюллер-Лайер, Современный брак, 51.

43. Брифо, ii, 7оф.

44. Briffault, ii, 2-13, 67, 70-2. Брифо собрал в десятистраничной сноске доказательства широкого распространения добрачной сексуальной свободы в первобытном мире. Ср. также Lowie, Are We Civilized? 123; и Sumner and Keller, iii, 1553-7.

45. Там же, 1556; Briffault, ii, 65; Westermarck, i, 441.

46. Лоуи, 127.

47. Briffault, iii, 313; Müller-Lyer, Modern Marriage, 32.

48. Briffault, ii, 222-3; Westermarck, Short History, 13.

49. Sumner and Keller, iii, 1682; Sumner, Folkways, 358.

50. Там же, 361; Sumner and Keller, iii, 1674.

51. Там же, 1554; Briffault, iii, 344.

52. S & K, iii, 1682.

52a. Примеры см. в Westermarck, Human Marriage, i, 530-45; или Müller-Lyer, Modern Marriage, 39–41.

53. Müller-Lyer, Social Development, 132-3; Sumner, Folkways, 439.

54. Брифо, iii, 26оф.

55. Там же, 307; Ратцель, 93.

56. Sumner, Folkways, 450.

57. Рейнах, Орфей, 74.

58. ср. Briffault, ii, 112-7; Vinogradoff, 173.

59. S. & K., iii, 1528.

60. Там же, 1771 год.

61. Там же, 1677-8.

62. Там же, 1831.

63. Цитируется в Briffault, ii, 76.

64. Там же, S & K, iii, 1831.

65. Мюллер-Лайер, Семья, 102.

66. S & K, iii, 1890.

67. Там же; Sumner, Folkways, 314; Briffault, ii, 71; Westermarck, Moral Ideas, ii, 413; E. A. Rout, «Sex Hygiene of the New Zealand Maori,» in The Medical Journal and Record, Nov. 17, 1926; The Birth Control Review, April, 1932, p. 112.

68. Вестермарк, Моральные идеи, ii, 394–401.

69. Lowie, Are We Civilized? 138.

70. Мюллер-Лайер, Семья, 104.

71. S & K, i, 54.

72. Брифо, ii, 391.

73. Ренар, 135.

74. Вестермарк, Моральные идеи, ii, 383.

75. Ibid., i, 290; Spencer, Sociology, i, 46.

76. Вестермарк, Моральные идеи, i, 88; S & K, i, 336.

77. Кропоткин, 90.

78. Lowie, Are We Civilized? 141.

79. Примеры в Thomas, W. I., 108; White, E. M., 40; Briffault, i, 453; Ratzel, 135.

80. Вестермарк, Моральные идеи, ii, 422, 678.

81. Хобхаус, 79; Брифо, ii, 353.

82. Там же, 185.

83. Томас, У. И., 154.

84. Примеры в S & K, i, 641-3.

85. Брифо, ii, 143-4.

86. Там же, 500-1; Кропоткин, 101, 105; Westermarck, Moral Ideas, ii, 539-40; Lowie, 141.

87. Хобхауз, 29; Спенсер, Социология, i, 69; Кропоткин, 90-1.

88. Мюллер-Лайер, Современный брак, 26; Брифо, i, 636.

89. Там же, 640.

90. Мюллер-Лайер, 31.

91. Лоуи, 164.

92. Westermarck, Moral Ideas, i, 150-1; Sumner, Folkways, 460.

93. Там же, 454.

94. Там же, 13; S & K, i, 358.

95. Кропоткин, 112-3; Briffault, ii, 357, 490; S & K, i, 659; Westermarck, ii, 556.

96. Страбон, География, I, 2, 8.

96a. S & K, ii, 1419.

96b. Там же.

96c. Брифо, ii, 510.

96d. Липперт, 6.

96e. Брифо, ii, 503.

97. Уильямс, Х. С., История науки, i, 15.

98. Брифо, ii, 645.

99. Там же, 657.

100. S & K, ii, 859; Lippert, 115.

101. Брихадараньяка Упанишад, iv., 3; Davids, T. W. Rhys, Buddhist India, 252; Deussen, Paul, The Philosophy of the Upanishads, 302.

102. Карпентер, Эдвард, Языческие и христианские вероучения, 80.

103. Powys, John Cowper, The Meaning of Culture, 180.

104. Брифо, ii, 577, 583-92, 632.

105. Там же, 147; Карпентер, 48.

106. Юнг, К. Г., Психология бессознательного, 173.

107. Аллен, Г., Эволюция идеи Бога, 237.

108. Брифо, ii, 508-9.

109. Фрейзер, сэр Дж. Г., Золотая ветвь, I–V изд., 112, 115.

110. Де Морган, Жак, Доисторический человек, 249.

111. Frazer, Golden Bough, 165-7.

112. Юнг, 173.

113. Брифо, III, 117.

114. Там же, ii, 592.

115. Там же, 481.

116. Рейнах, 19.

117. Фрейд, С., Тотем и табу. Критику этой теории см. в: Goldenweiser, A. A., History, Psychology and Culture, 201-8.

118. Дюркгейм, Э., Элементарные формы религиозной жизни.

119. Брифо, ii, 468.

120. Reinach, Orpheus, 1909 ed., 76, 81; Tarde, G., Laws of Imitation, 273-5; Murray, G., Aristophanes and the War Party, 23, 37.

121. Спенсер, Социология, i, 406; Фрейзер, Золотая ветвь, vii.

122. Reinach, 1909 ed., 80.

123. Аллен, 30.

124. Примеры в Lippert, 103.

125. Смит, У. Робертсон, Религия семитов, 42.

126. Hoernle, R. F. A., Studies in Contemporary Metaphysics, 181.

127. Рейнах (1909), III.

128. Фрейзер, Золотая ветвь, 13.

129. Фрейзер, Адонис, Аттис, Осирис, 356.

130. Брифо, iii, 196.

131. Там же, 199.

132. Фрейзер, Золотая ветвь, 337, 432; Аллен, 246.

133. Георг, Э., Приключение человечества, 202.

134. S & K, ii, 1252.

135. Там же.

136. Sumner, Folkways, 336-9, 553-5.

137. Там же, 337; Frazer, Golden Bough, 489.

138. Вестермарк, Моральные идеи, ii, 373, 376, 563.

139. Ратцель, 45.

140. Reinach, 1930 ed., 23.

141. Ратцель, 133.

142. 2 Сам. vi, 4–7.

143. Диодор Сикул, Библиотека истории, I, lxxxiv.

144. Брифо, ii, 366, 387.

145. Самнер, Народные пути, 511.

ГЛАВА V

1. Ratzel, 34; Müller-Lyer, Social Development, 50-3, 61.

2. Ibid., 46-9, 54; Renard, 57; Robinson, J. H., 735, 740; France, A., M. Bergeret a Paris.

3. Лаббок, 227, 339, 342L

4. Мюллер, Макс, Лекции по науке о языке, i, 360.

5. Тайлор, Э. Б., Антропология, 125.

6. Müller, Science of Language, i, 265, 303n; ii, 39.

7. Венкатесвара, С. В., Индийская культура на протяжении веков, том I., Образование и распространение культуры, 6; Ратцель, 31.

8. Уайт, У. А., Механизмы формирования характера, 83.

9. Лаббок, 353-4.

10. Брифо, i, 106.

11. Там же, 107; Рассел, Б., Брак и мораль, 243.

12. S & K, i, 554.

13. Брифо, ii, 190.

14. Там же, 192-3.

15. Лаббок, 35.

16. Масперо, Г., Рассвет цивилизации, цитируется в Мейсон, У. А., История искусства письма, 39.

17. Лаббок, 299.

18. Мейсон, У. А., гл. ii; Лаббок, 35.

19. Мейсон, У. А., 146-54.

20. Брифо, i, 18.

21. Спенсер, Социология, iii, 218-26.

22. Мейсон, У. А., 149; дальнейшие примеры в Лоуи, 202.

23. Спенсер, Социология, iii, 247

24. Tylor, Primitive Culture, i, 243-8, 261, 266; Lubbock, 299.

25. Торо, Г. Д., Уолден.

26. Брифо, ii, 601.

27. Мейсон, О. Т., в Thomas, Source Book, 366.

28. Брифо, i, 485.

29. Примеры в Lowie, Are We Civilized? 250.

29a. Матф., viii, 28.

30. Lowie, 250; S & K, ii, 979; Spencer, Sociology, iii, 194; Garrison, F. H., History of Medicine, 22, 33; Harding, T. Swann, Fads, Frauds and Physicians, 148.

31. Гаррисон, 26.

32. Marett, H. R., Hibbert Journal, Oct., 1918; Carpenter, Pagan and Christian Creeds, 176.

33. Лоуи, 247.

34. В Гаррисоне, 45.

35. Брифо, ii, 157-8, 162-3.

36. Дарвин, «Происхождение человека», 660.

37. Брифо, ii, 176.

38. Спенсер, i, 65; Ратцель, 95.

39. Гроссе, Э., Зарождение искусства, 55–63; Пижоан, Ж., История искусства, i, 4.

40. Гроссе, 58.

41. Ренар, 91.

42. Лаббок, 45.

43. Ратцель, 105.

44. Лаббок, 51; Гроссе, 80.

45. В Thomas, Source Book, 555.

46. Гроссе, 70; Лаббок, 46–50.

47. Георг, 104.

48. Гроссе, 81.

49. Брифо, ii, 161.

50. Гроссе, 83.

51. Ратцель, 95.

52. Мюллер-Лайер, Социальное развитие, 142.

53. Гроссе, 53.

54. Там же.

55. Брифо, ii, 297.

56. Ratzel in Thomas, Source Book, 557.

57. Лоуи, 80.

58. Sumner, Folkways, 187.

59. Enc. Brit., xviii, 373.

60. Мейсон, О. Т., 156, 164.

61. Там же, 52.

62. Пихоан, i, 12.

63. Там же, 8.

64. Спенсер, iii, 294–304; Ратцель, 47.

65. Ренар, 56.

66. Пратт, У. С., История музыки, 26–31.

67. Гроссе, Э., в Thomas, Source Book, 586.

ГЛАВА VI

2. Осборн, Х. Ф., Люди древнего каменного века, 23.

3. N. Y. Times, 31 июля и 5 ноября 1931 года.

4. Lull, The Evolution of Man, 26.

5. Соллас, У. Дж., Древние охотники, 438-42.

6. Кит, сэр А., N. Y. Times, 12 октября 1930 г.

7. Де Морган, Дж., Доисторический человек, 57-8.

8. Питтард, Юджин, Раса и история, 70.

9. Кит, Л.К.

10. Pittard, 311; Childe, V. G., The Most Ancient East, 26.

11. Эндрюс, Р. К., По следам древнего человека, 309-12.

12. Skeat, W. M., An Etymological Dictionary of the English Language, 252; Lippert, 166.

14. Осборн, 270-1.

15. Липперт, 133.

16. Lowie, Are We Civilized? 51.

17. Müller-Lyer, Social Development, 99; Lippert, 130; S & K, i, 191.

18. Булли, М., Древнее и средневековое искусство, 14.

19. Де Морган, 197.

20. Spearing, H. G., The Childhood of Art, 92; Bulley, 12.

21. Осборн, рис. 166.

22. N. Y. Times, Jan. 22, 1934.

23. Булли, 17.

24. Спиринг, 45.

26. Ренар, 86.

27. Рикард, Т. А., Человек и металлы, i, 67.

28. Де Морган, x.

29. Там же, 169; Ренар, 27.

30. Де Морган, 172, рис. 94.

31. Питкин, У. Б., Краткое введение в историю человеческой глупости, 53.

32. Carpenter, E., Pagan and Christian Creeds, 74; Lowie, 58; Ratzel in Thomas, Source Book, 93.

33. Лоуи, 60.

34. Фебвр, Л., Географическое введение в историю, 261.

35. Rickard, i, 81; Schneider, H., The History of World Civilization, i, 20.

36. Брестед, Дж. Х., Древние времена, 29.

37. Ренар, 102.

38. Де Морган, 187.

39. Мейсон, О. Т., Истоки изобретений, 154.

40. Например, De Morgan, 226, fig. 135.

41. Ренар, 79.

42. Лоуи, 114; Де Морган, 269.

43. Ренар, 112; Рикард, i, 77.

44. Георг, 105.

45. De Morgan, 235, 240; Renard, 27; Childe, V. G., The Dawn of European Civilization, 129-38; Georg, 89.

46. Шнайдер, Х., i, 23-9.

47. Там же, 30-1.

48. Гаррисон, История медицины, 28; Ренар, 190.

49. Рикард, i, 84.

50. Там же, 109, 141.

51. Там же, 114.

52. Там же, 118.

53. Ростовцев, М., в Кумарасвами, А. К., История индийского и индонезийского искусства, 3.

54. Кембриджская древняя история, i, 103.

55. Де Морган, 126.

56. Rickard, i, 169-70; De Morgan, 91.

57. Рикард, i, 85-6.

58. Там же, 86.

59. Там же, 141-8; Ренар, 29–30.

60. Мейсон, У. А., История письменности, 313.

60a. CAH (Cambridge Ancient History), i, 376.

61. Петри, сэр У. Ф., Формирование алфавита, в Mason, W. A., 329.

62. Encyc. Brit., i, 680.

63. Тайлор, Антропология, 168.

64. Де Морган, 257.

65. Breasted, Ancient Times, 42; Mason, W. A., 210, 321.

66. Там же, 331.

67. Encyc. Brit., i, 681.

68. Платон, Тимей, 25; Критий, 113.

69. Георг, 223.

70. Чайлд, Древнейший Восток, 21-6.

71. Георг, 51.

72. Кит, сэр А., N. Y. Times, Oct. 12, 1930; Buxton, L. H. D., The Peoples of Asia, 83.

73. CAH, i, 579.

74. Там же, 86, 90-1, 362.

75. Keith, I.e.; Briffault, ii, 507; CAH, i, 362; Coomaraswamy, History, 3.

76. CAH, i, 85-6.

ГЛАВА VII

1. CAH, i, 86, 361; Childe, The Most Ancient East, 126; Keith in N. Y. Times, April 3, 1932.

2. Брестед, Дж. Х., Восточный институт, 8.

3. Чайлд, 128, 146.

4. Де Морган, 208; CAH, i, 362, 578.

5. Moret, 199; CAH, i, 361, 579.

6. Woolley, C. L., The Sumerians, 189.

7. Джастроу, Моррис, Цивилизация Вавилонии и Ассирии, 101.

8. CAH, i, 127.

9. Pijoan, i, 104; Ball, C. J., in Parmelee, M., Oriental and Occidental Culture, 18.

10. Childe, 160, 173; Maspero, G., Dawn of Civilization, 718-20; CAH, i, 364; Woolley, 13.

11. CAH, i, 456.

12. Берозус в CAH, i, 150.

13. Масперо, Борьба народов, iv.

14. Woolley, 69; CAH, i, 387.

15. Там же, 388.

16. Woolley, 73; CAH, i, 403.

17. Харпер, Р. Ф., ред., Ассирийская и вавилонская литература, I.

18. CAH, i, 405.

19. Woolley, 140; Maspero, Dawn 637; CAH, i, 427.

20. Там же, i, 435.

21. Там же, i, 472.

23. Jastrow, 7; Maspero, Dawn, 554; Childe, Ancient East, 124; CAH, i, 463.

24. Вулли, 112-4.

25. Чайлд, 170.

26. Вулли, 13.

27. Делапорт, Л., Месопотамия, 112.

28. Woolley, 13; Delaporte, 172; CAH, i, 507; N. Y. Times, Aug. 2, 1932.

29. Чайлд, 147.

30. Ibid., 169; Encyc. Brit., ii, 845; Delaporte, 106.

31. Там же; Woolley, 117-8; CAH, i, 427.

32. Вулли, 92; Делапорт, 101.

33. Woolley, 126; CAH, i, 461.

34. Масперо, Рассвет, 709f.

35. Ibid., 606-7, 722; Woolley, 79; CAH, i, 540.

36. Масперо, Рассвет, 721-3.

37. CAH, i, 461.

38. Вулли, 93.

39. Масперо, 655.

40. CAH, i, 443-4, 448.

41. Джастроу, 277.

42. Вулли, 126.

43. Джастроу, 130.

44. Вулли, 13.

45. Там же, 120.

46. CAH, i, 400.

47. Лэнгдон, С., Вавилонская мудрость, 18–21.

48. Woolley, 108-9.

49. Там же, 13.

50. Джастроу, 466.

51. Вулли, 106.

52. CAH, i, 370-1; Woolley, 40, 43, 54.

53. Там же, 92, 101.

54. CAH, i, 376.

55. Maspero, Dawn, 723-8; CAH, i, 371-2.

56. Масперо, Борьба, iv.

57. CAH, i, 550; iii, 226.

58. Вулли, 37.

59. Делапорт, 172.

60. Вулли, 37, 191.

61. Масперо, Рассвет, 709-18.

62. Джастроу, 106; Вулли, 40, 144; Масперо, 630.

63. Там же, 601.

64. Schäfer, H., and Andrae, W., Die Kunst des Alten Orients, 469; Woolley, 66.

65. CAH, i, 400.

66. Woolley, 46; N. Y. Times, 13 апреля 1934 г.

67. Шефер, 482.

68. Там же, 485.

69. Woolley, 188; CAH, i, 463.

70. Морет, 164; Чайлд, Древний Восток, 216.

71. Холл, Х. Р., в Encyc. Brit., viii, 45.

72. Масперо, Рассвет, 46; CAH, i, 255.

73. Там же, 372.

74. Ibid., 255, 263, 581; De Morgan, 102; Hall, H. R., I.e.

75. Там же, CAH, i; 579.

76. CAH, i, 263, 581.

77. CAH, i, 252, 581; Hall, l.c., 44-5.

78. Де Морган, 102.

79. Hall, l.c.; CAH, i, 581.

80. Такие объекты изображены для сравнения в De Morgan, 102.

81. Вулли, 187; Холл, I.e., 45.

82. Смит, Г. Эллиот, Древние египтяне и происхождение цивилизации, xii.

ГЛАВА VIII

1. Страбон, География, I, iii, 4.

2. Масперо, Доун, 24.

3. Эрман, А., Жизнь в Древнем Египте, 13; CAH, i, 317.

4. Эрман, 29.

5. Диодор Сикулус, I, lxiv, 3. Номинальная стоимость таланта во времена Диодора составляла 1000 долларов в золоте, что по покупательной способности сегодня стоит около 10 000 долларов.

6. Encyc. Brit., viii, 42.

7. В книге Capart, J., Thebes, 40.

8. Папирус Харриса в Капарте, 237.

9. Capart, 27; Breasted, J. H., Ancient Records of Egypt, ii, 131.

10. CAH, i, 116; ii, 100.

11. Breasted, Ancient Times, 97, 455; CAH, i, 117.

12. Там же, II6.

13. De Morgan, 25; CAH, i, 33-6; Keith в N. Y. Times, Oct. 12, 1930; Moret, 117f.

14. Грудь в CAH, i, 86.

15. Encyc. Brit., viii, 42; Moret, 119; De Morgan, 92.

16. Moret, 119; CAH, i, 270-1.

17. Смит, Г. Эллиот, История человечества, 264; Чайлд, Древний Восток, 38.

18. Pittard, 419; CAH, i, 270-1; Smith, G. Elliot, Ancient Egyptians, 50.

19. CAH, i, 372, 255, 263; De Morgan, 102.

20. Maspero, Dawn, 45; CAH, i, 244-5, 254-6; Pittard, 413; Moret, 158; Smith, Ancient Egyptians, 24.

21. Maspero, Passing of the Empires, viii; De Morgan, 101.

22. Диодор, I, xciv, 2. Диодор добавляет для сравнения: «У иудеев Мойсес относил свои законы к богу, которого называли Иао».

23. Там же, I, xlv, I.

24. Encyc. Brit., viii, 45.

25. Шефер, 209.

26. Там же, 247.

27. Там же, 211.

28. Там же, 228-9.

29. Геродот, II, 124.

30. Капарт, Ж., Лекции о египетском искусстве, 98.

31. CAH, i, 335.

32. Масперо, Искусство в Египте, 15.

33. Шефер, 248.

34. Геродот, II, 86.

35. В Cotterill, History of Art, i, 10.

36. Breasted, J. H., Development of Religion and Thought in Ancient Egypt, 203.

37. CAH, i, 308.

38. Breasted, J. H., History of Egypt, 266-7.

39. Breasted, Ancient Records, ii, 78-121; Maspero, The Struggle of the Nations, 236-7.

40. Там же, 237-9; Breasted, History, 273; White, E. M., 49.

41. CAH, ii, 65.

42. Там же, гл. iv.

43. Там же, 79.

43a. Брестед, История, 320.

44. Вейгалл, А., Жизнь и времена Ахнатона, 8.

45. Эрман, 20.

46. Так выражается стела Аменхотепа III в Capart, Thebes, 182.

47. Там же, 182, 197.

48. Диодор, I, xxxi, 8.

49. Геродот, II, 14.

50. Эрман, 199.

51. Геродот, II, 95.

52. Масперо, Рассвет, 330.

53. Бытие, xlvii, 26.

54. Эрман, 441.

55. Эрман, А., Литература древних египтян, 187.

56. Масперо, Рассвет, 65; Липперт, 197.

57. Масперо, Рассвет, 331-2.

58. Морет, 357.

59. Рикард, Т. А., i, 192–203; Де Морган, 114.

60. Диодор, III, xii, перевод Рикарда, i, 209-10.

61. Эрман, Жизнь, 451-5.

62. Breasted, Ancient Times, 64; Maspero, Struggle, 739.

63. Мюллер-Лайер, Социальное развитие, 105.

64. Диодор, I, lxxiv, 6.

65. Там же.

66. Хобхаус, Мораль в эволюции, 283.

67. Эрман, Жизнь, 124-5.

68. Масперо, Борьба, 441.

69. Диодор, I, lii; Рикард, i, 183.

70. N. Y. Times, 16 апреля 1933 г.

71. Herodotus, II, 124; Wilkinson в Rawlinson's Herodotus, ii, 200n.

72. Капарт, Фивы, 32.

73. Erman, Life, 488-93; Borchardt and Ricke, Egypt, p. v.

74. CAH, ii, 423.

75. Эрман, Жизнь, 494.

76. Масперо, Борьба, 109.

77. Там же, 285, 289, 407, 582; CAH, ii, 79.

78. Масперо, Рассвет, 330; Шнайдер, Х., i, 86.

79. CAH, ii, 212.

80. Диодор, I, lxxvii, 2.

81. Диодор, I, lxxv, 3.

82. Самнер, Народные пути, 236.

83. Диодор, I, lxxviii, 3.

84. Хобхаус, 108; Масперо, Рассвет, 337, 479-80; Эрман, Жизнь, 141.

85. Масперо, Рассвет, 337.

86. Капарт, Фивы, 161.

87. Breasted, J. H., Dawn of Conscience, 208-10.

88. Эрман, Жизнь, 67; Диодор, I, lxx.

89. Эрман, Жизнь, 121.

90. Морет, 124.

91. Эрман, Литература, 27.

92. Масперо, Рассвет, 278.

93. Брестед, История, 75.

94. Эрман, Жизнь, 153, Самнер, Народные пути, 485.

95. Масперо, Рассвет, 51.

96. Эрман, Жизнь, 76.

97. В Briffault, i, 384.

98. В Уайт, Э. М., 46.

99. Петри, сэр У. Ф., Египет и Израиль, 23.

100. Хобхаус, 187.

101. Там же, 185.

102. Там же, 186; Эрман, Жизнь, 185.

103. Петри, 23.

104. Фрейзер, Адонис, 397.

105. Брифо, i, 384.

106. Диодор, I, lxxvii, 7; lxxx, 3.

107. Масперо, Борьба, 272.

108. Брифо, ii, 174.

109. Там же, 383.

110. Масперо, Борьба, 503; Эрман, Жизнь, 155.

111. Там же; Sanger, W. W., History of Prostitution, 40-1; Georg, 172.

112. Эрман, Жизнь, 247f.

113. Sumner, Folkways, 541; Maspero, Struggle, 536.

114. Эрман, Жизнь, 387.

115. В Breasted, Dawn of Conscience, 324; ср. Притчи, xv, 16-7. О дальнейшей переписке между египетскими и еврейскими авторами см. Breasted, 372-7.

116. Хобхаус, 247; Масперо, Рассвет, 269; Борьба, 228.

117. Страбон, XVII, i, 53.

118. Эрман, Литература, xxix; 47.

119. Maspero, Dawn, 195; Encyc. Brit., vii, 329.

120. Спиринг, 230.

121. Масперо, Рассвет, 47-8, 271.

122. CAH, ii, 422.

123. Breasted, History, 27; Erman, Life, 229f; Downing, Dr. J. G., Cosmetics, Past and Present, 2088f.

124. CAH, ii, 421.

125. Масперо, Борьба, 504; Эрман, Жизнь, 212.

126. Шефер, 235.

127. Sumner, Folkways, 191; Maspero, Struggle, 494; CAH, ii, 421.

128. Масперо, Рассвет, 57, 49if.

129. CAH, ii, 421.

130. Диодор, I, lxxxi; Mencken, H. L., Treatise on the Gods, 117.

131. Спенсер, Социология, iii, 278.

132. Эрман, Жизнь, 328, 384.

133. Там же, 256; Эрман, Литература, xliii.

134. Там же, 185.

135. Эрман, Жизнь, 256, 328.

136. Шнайдер, Х., i, 94.

137. Эрман, Жизнь, 447; Брестед, История, 97.

138. Эрман, Литература, xxxvii, xlii.

139. Масперо, Рассвет, 46.

140. Erman, Literature, xxxvi-vii; Erman, Life, 333f Breasted Ancient Times, 42; Maspero, Dawn, 221-3; De Morgan, 256.

141. Отец Батин, выступление в Восточном институте, Чикаго, 29 марта 1932 года; CAH, i, 189; Sprengling, M., The Alphabet, passim.

141a. N. Y. Times, Oct. 18, 1934.

142. Масперо, Рассвет, 398.

143. CAH, i, 121; Erman, Literature, 1; Breasted, Development, 178.

144. Брестед, Дж. Х., Восточный институт, 149f.

145. Эрман, Жизнь, 370.

146. Эрман, Литература, 30-1.

147. Там же, 22-8.

148. Масперо, Рассвет, 438.

149. Масперо, Борьба, 499.

150. Масперо, Рассвет, 497.

151. Breasted, Dawn of Conscience, 71.

152. Эрман, Литература, 35-6.

153. CAH, ii, 225.

154. Экз. в Erman, Literature, xxx-xxxiv.

155. Эрман, Жизнь, 389.

156. Шнайдер, Х., i, 81.

157. Брестед, Древние записи, i, 51.

158. Шнайдер, Х., i, 91-2.

159. Эрман, Литература, 109.

160. Erman, Literature, xxv-vii; Maspero, Struggle, 494f.

161. Масперо, Рассвет, 204.

162. Hall, M. P., An Encyclopedic Outline of Masonic, Hermetic, Qabbalistic and Rosicrucian Symbolic Philosophy, 37.

163. Седжвик, У. Т., и Тайлер, Х. У., Краткая история науки, 312.

164. Масперо, Рассвет, 328.

165. Седжвик и Тайлер, 29.

166. Шнайдер, Х., i, 85-6.

167. CAH, ii, 216; Encyc. Brit., viii, 57.

168. Седжвик и Тайлер, 30.

169. Там же, 89; Breasted, J. H., Conquest of Civilization, 88.

170. Уильямс, Х. С., История науки, i, 41.

171. Там же, i, 34.

172. Спенсер, Социология, iii, 251.

173. Tabouis, G. R., Nebuchadnezzar, 318; Breasted, Ancient Times, 91.

174. Страбон, XVII, i, 46; Диодор, I, 1, 2.

175. Геродот, II, 4; CAH, i, 248; Breasted, History, 14, 33; Ancient Times, 45; Erman, Life, 10; Childe, Ancient East, 5; Williams, H. S., i, 38f; Maspero, Dawn, 16-7, 205-9; Moret, 134; Schneider, H., i, 85; Sedgwick and Tyler, 33; Frazer, Adonis, 280, 286-9; Encyc. Brit., iv, 576; v, 654.

176. Папирус Эберса, 99, если, в Erman, Life, 357-8.

177. Там же, 353.

178. Гаррисон, 57.

179. Геродот, II, 84; III, 1.

180. Эрман, Жизнь, 362.

181. Гаррисон, 55-9; Масперо, Рассвет, 217; Брестед, Завоевание цивилизации, 88.

182. Смит, Г. Эллиот, Древние египтяне, 57.

182a. Хаймс, Норман, Медицинская история контрацепции, гл. II, § 1. Суппозитории содержали химические вещества, идентичные тем, которые сегодня используются в противозачаточных желе. Однако этот вопрос не вызывает сомнений.

183. Эрман, Жизнь, 360; Масперо, Рассвет, 219-20; Хардинг, Т. Сван, Причуды, 328.

184. Гаррисон, 53.

185. Smith, G. E., Ancient Egyptians, 62; Diodorus, I, xxviii, 3.

186. Breasted, Dawn of Conscience, 353n.

187. Диодор, I, lxxxii, 1–2.

188. Плиний, Historia Naturalis, VIII, в Tyrrell, Dr. C. A., Royal Road to Health, 57.

189. Геродот, II, 77.

190. Erman, Life, 167-96; Capart, Thebes, figs. 4 и 107-9.

191. Масперо, Искусство, 132.

192. Pijoan, i, 101; Fergusson, Jas., History of Architecture in All Countries, i, 22; Breasted, History, 100.

193. Например, Maspero, Struggle, xi.

194. В Бени-Хасане, Лиште и др.

195. В Мединет-Хабу.

196. Масперо, ст. 84.

197. Schäfel, Tafel VI; Breasted, Dawn, 218.

198. Фрай, Р. Э., Китайское искусство, 13.

199. Schäfer, 358; Capart, Lectures, fig. 176.

200. Масперо, Искусство, 174.

201. Schäfer, 343; CAH, ii, 103.

202. Бейки, Джас., Эпоха Амарны, 241, 256. Все три хранятся в Государственном музее в Берлине.

203. Каирский музей; Maspero, Art, fig. 461; Schäfer, 433.

204. Афинский музей; Масперо, Борьба, 535.

205. Шефер, 445.

206. Лувр; Шефер, 190.

207. Каирский музей; Schäfer, 246-7.

208. Каирский музей; Schäfer, 254.

209. Капарт, Фивы, 173f

210. Каирский музей; Breasted, History, fig. 55; Maspero, Art, fig. 92.

211. Там же, рис. 194.

212. Schäfer, Tafel IX.

213. Например, Schäfer, 305, 418.

214. Масперо, Искусство, рис. 287.

215. Шефер, 367.

216. Ibid., Tafel XVI.

217. Масперо, Искусство, 67.

218. Эрман, Жизнь, 448; CAH, ii, 422.

219. CAH, ii, 105; Erman, 250-1.

220. Брестед, Древние записи, ii, 147.

221. Спенсер, Социология, iii, 299.

222. Ср. Платон, Тимей, 22B.

223. Масперо, Рассвет, 399.

224. Brown, B., Wisdom of the Egyptians, 96-116; Breasted, Dawn, 136f.

225. Там же, 198.

226. Брестед, развитие, 215.

227. Там же, 188; Рассвет совести, 168.

228. Брестед, развитие, 182.

229. Масперо, Рассвет, 639.

230. Там же, 86.

231. Там же, 95, 92.

232. Там же, 156-8.

233. Там же, 120-1.

234. Ренар, 121.

235. Капарт, Фивы, 66; Масперо, Рассвет, 119; Борьба, 536.

236. Масперо, Рассвет, 102-3.

237. Брифо, iii, 187.

238. Хоммель в Масперо, Рассвет, 45.

239. Говард, Клиффорд, «Поклонение сексу», 98.

240. Диодор, I, lxxxviii, 1–3; Howard, C., 79; Tod, Lt.-Col. Jas., Annals and Antiquities of Rajasthan, 570; Briffault, iii, 205.

241. Карпентер, Языческие и христианские вероучения, 183.

242. Масперо, Рассвет, 110-1.

243. Breasted, Development, 24–33; Frazer, Adonis, 269-75; 383.

244. Диодор, I, xiv, 1.

245. Frazer, Adonis, 346-50; Maspero, Dawn, 131-2; Macrobius, Saturnalia, I, 18, в McCabe, Jos., Story of Religious Controversy, 169.

246. Encyc. Brit., IIth ed., ix, 52.

247. Морет, 5; Масперо, Рассвет, 265.

248. Геродот, II, 37.

249. Breasted, Dawn of Conscience, 46, 83.

250. Breasted, Development, 293; Brown, B., Wisdom of the Egyptians, 178; Maspero, Dawn, 199.

251. Перевод Роберта Хиллиера, в Van Doren, Mark, Anthology of World Poetry, 237.

252. В Maspero, Dawn, 189-90.

253. Брестед, развитие, 291.

254. Эрман, Жизнь, 353; экз. в Эрман, Литература, 39–43.

255. Масперо, Рассвет, 282; Брифо, ii, 510.

256. Эрман, Жизнь, 352.

257. Геродот, II, 82.

258. Грудь, развитие, 296, 308.

258a. Капарт, Фивы, 95.

259. Там же, 76.

260. В Weigall, Akhnaton, 86.

261. Брестед, развитие, 315.

262. Например, Breasted, Ancient Records, ii, 369.

263. Брестед, развитие, 324f.

264. Параллели перечислены в Weigall, Akhnaton, 134-6, и в Breasted, Dawn of Conscience, 182f.

265. Брестед, развитие, 314.

266. Вейгалл, 102, 105.

267. Капарт, Лекции, рис. 104.

268. Вайгалл, 103.

269. Petrie in Weigall, 178; Breasted, History, 378.

270. Вайгалл, 116; Бэйки, 284.

272. Байки, 435.

273. CAH, ii, 154; Breasted, History, 446.

274. Там же, 491.

275. Капарт, Фивы, 69.

276. Эрман, Жизнь, 129.

277. Вейгалл, А., Жизнь и времена Клеопатры.

278. Фор, Эли, История искусства, I, P. XLVII.

ГЛАВА IX

1. Maspero, Passing of the Empires, 783.

2. CAH, i, 399.

3. Цитаты взяты из Гераклита, Фрагменты, и Mallock, W., Lucretius on Life and Death.

4. Харпер, Р. Ф., Кодекс Хаммурапи, 3–7.

5. Джастроу, М., Цивилизация Вавилонии и Ассирии, 283-4.

6. Sumner, Folkways, 504.

7. CAH, iii, 250.

8. Харпер, Кодекс, 99-100.

9. CAH, i, 489; Maspero, Struggle, 43-4. 10.

10. Maspero, Dawn, 759; Rawlinson, Five Great Monarchies of the Ancient Eastern World, iii, 22-3; McCabe, 141-2; Delaporte, 194-6.

11. CAH, ii, 429; iii, 101.

12. Харпер, Ассирийская и вавилонская литература, 220.

13. Масперо, Прохождение, 567.

14. Джастроу, 466.

15. Даниил, iv, 30.

16. Роулинсон, ii, 510.

17. Геродот, I, 178. Страбон, чтобы доказать свою умеренность, говорит 44 (XVI, i, 5).

18. Табуи, 306.

19. Rawlinson, ii, 514; Herodotus, I, 180.

20. Диодор, II, ix, 2.

21. Табуи, 307.

22. Геродот, I, 181.

23. CAH, i, 503.

24. Диодор, II, x, 6; Страбон, XVI, i, 5; Maspero, Passing, 564, 782; CAH, i, 506-8; Rawlinson, ii, 517.

25. Масперо, Рассвет, 761.

26. CAH, i, 541.

27. Беросус в Табуисе, 307.

28. Maspero, Dawn, 763-4; Delaporte, 107.

29. Масперо, Рассвет, 556.

30. Страбон, XVI, i, 15. Прислуга тушила пламя потоками воды.

31. Лэйард, А. Х., Ниневия и ее остатки, ii, 413.

32. Кодекс Хаммурапи, разделы 187-9; Delaporte, 113.

33. Lowie, Are We Civilized? 119; CAH, i, 501.

34. Лоуи, 60; Масперо, Рассвет, 769; CAH, i, 107, 501; ii, 227.

35. Надпись Ост-Индского дома в Табуисе, 287.

36. Ксенофонт, Киропедия, V, iv, 33. Вероятная выдумка этого письма Ксенофонтом вряд ли уменьшает его значимость.

37. Табуи, 210.

38. Масперо, Рассвет, 751-2.

38a. Джастроу, 292n.

39. Ibid., 326; CAH, i, 545; Maspero Dawn, 749, 761; Delaporte, 118, 126, 231; Tabouis, 241.

40. Ср., например, Harper, Assyrian and Babylonian Literature, xlviii-ix.

41. Encyc. Brit., ii, 863.

42. Кодекс, 48.

43. CAH, i, 526; Maspero, Dawn, 760; Delaporte, no; Jastrow, 299.

44. Делапорт, 122; Масперо, Рассвет, 720.

45. CAH, i, 520-1; Maspero, Dawn, 742-4; Jastrow, 326.

46. Масперо, 735.

47. Там же, 708.

48. Олмстед, А. Т., История Ассирии, 525-8.

49. Кодекс, 2, 132.

50. Делапорт, 134.

51. Кодекс, 196.

52. 210.

53. 198.

54. Там же.

55. 202-4.

56. 195.

57. 218.

58. 194.

59. 143.

60. CAH, i, 517-8.

61. Кодекс, 228f.

62. Jastrow, 305, 362; Maspero, Dawn, 748; CAH, i, 526.

63. Харпер, Кодекс, стр. 11.

64. Jastrow, 488; CAH, i, 513.

65. CAH, iii, 237.

66. Масперо, Рассвет, 679, 750; CAH, i, 535.

67. Делапорт, 133-4.

68. Масперо, 636.

69. CAH, i, 529-32.

70. Масперо, 645-6.

71. Там же, 644.

72. Там же, 643, 650; Jastrow, 193.

73. Брифо, iii, 169.

74. CAH, i, 208, 530.

75. Там же, 500.

76. Брифо, iii, 88.

77. Масперо, 537.

78. Ср. Langdon, Babylonian Wisdom, 18–21.

79. Масперо, 546.

80. Там же, 566-72.

81. Jastrow, 453-9; Frazer, Adonis, 6–7; Briffault, iii, 90; CAH, i, 461; iii, 232.

82. Briffault, iii, 90; Harper, Assyrian and Babylonian Literature, liii.

83. Ср. например, Harper, 420-1.

84. Табуи, 387.

85. Jastrow, 280; Maspero, 691-2.

86. Там же, 687.

87. Там же, 684-6.

88. Ibid., 689; Jastrow, 381; CAH, i, 531.

89. Джастроу, 249.

90. Масперо, 692.

91. Табуи, 159, 165, 351.

92. Брифо, iii, 94.

93. Вулли, 125.

94. CAH, iii, 216-7.

95. Харпер, Литература, 433-9.

96. Масперо, 682.

97. Jastrow, 253-4; Maspero, 643; Harper, lix.

98. Jastrow, 241-9.

99. Там же, 267; Tabouis, 343-4, 374.

100. Уильямс, Х. С., i, 74.

101. Табуи, 365.

102. Геродот, I, 199; Страбон, XVI, i, 20.

103. «Это мнение в настоящее время в целом дискредитировано» — Брифо, iii, 203.

104. Так считает Фарнелл — Sumner, Folkways, 541. Фрейзер (Adonis, 50) отвергает эту интерпретацию.

105. Фрейзер, 53.

106. Брифо, iii, 203.

107. Амос, ii, 7; Самнер и Келлер, ii, 1273.

108. Frazer, 52; Lacroix, Paul, History of Prostitution, i, 21-4, 109.

109. Брифо, iii, 220.

110. Джастроу, 309.

111. Масперо, 738-9.

112. Шнайдер, Х., i, 155.

113. CAH, i, 547.

114. Ibid., 522-3; Hobhouse, 180; Maspero, 734

115. Там же.

116. Геродот, I, 196. Однако некоторые авторы описывают этот обычай как процветающий через 400 лет после Геродота; ср. Rawlinson's Herodotus, i, 271.

117. Масперо, 737.

118. Раздел 132.

119. Самнер, Народные пути, 378.

120. 141-2; Jastrow, 302-3.

121. 143.

122. CAH, i, 524; Maspero, 735-7; Code, 142.

123. Encyc. Brit., ii, 863.

124. Масперо, 739.

125. Harper, Literature, xlviii; CAH, i, 520.

126. Вулли, 118; Уайт, Э. М., 71-5.

127. Масперо, 739.

128. Там же, 735-8.

129. III, 159.

130. Лейард, ii, 411; Сангер, 42.

131. Геродот, I, 196.

132. V, 1, в Tabouis, 366.

133. Делапорт, 199.

134. Jastrow, 31, 69–97; Mason, W. A., 266; CAH, i, 124-5.

135. Jastrow, 275-6; Delaporte, 198; Schneider, H., i, 181; Breasted, Conquest of Civilization, 152.

136. Шнайдер, i, 168.

137. Масперо, 564; CAH, i, 150.

138. Леонард, У. Э., Гильгамеш, 3.

139. Там же, 8.

140. Масперо, 57оф.

141. Делапорт, ix.

142. Джастроу, 415.

143. Pratt, History of Music, 45; Rawlinson, iii, 20; Schneider, i, 168; Tabouis, 354; CAH, i, 533.

144. Перро и Чипес, История искусства в Халдее и Ассирии, ii, 292.

145. Ср. «Вавилонский лев», Jastrow Plate XVIII, произведение с глазурованным названием из царствования Навуходоносора II.

146. Геродот, I, 180.

147. Табуи, 313.

148. Jastrow, 10; Maspero, 624-7.

149. Jastrow, 258, 261, 492; Maspero, 778-80; Strabo, XVI, i, 6; Rawlinson, ii, 580.

150. Сартон, Гео, Введение в историю науки, 71.

151. Rawlinson, ii, 575; Schneider, i, 171-5; Lowie, 268; Sedgwick and Tyler, 29; CAH, iii, 238f.

152. Табуи, 47, 317.

153. Шнайдер, i, 171-5.

154. Масперо, 545.

155. Табуи, 204, 366.

156. Нью-Орлеан Стейтс, 24 февраля 1932 г.

157. Кодекс, 215-7.

158. 218.

159. Масперо, 78; Джастроу, 25.

160. Там же; Tabouis, 294, 393.

161. Геродот, I, 197; Страбон, XVI, i, 20.

162. Шнайдер, i, 166.

163. Jastrow, 475-83; Langdon, If, 35-6.

164. Там же, I.

165. Джастроу, 461-3.

166. Табуи, 254, 382.

167. Даниил, iv, 33.

168. Табуи, 230, 264, 383.

169. Масперо, Прохождение, 626.

170. CAH, iii, 208. Джастроу, 184, считает, что это была партия священников, которая, испытывая отвращение к ереси Набонида, признала Александра.

171. Джастроу, 185; CAH, i, 568.

ГЛАВА X

1. CAH, i, 468.

2. Нью-Йорк Таймс, 26 декабря 1932 года.

3. CAH, ii, 429.

4. Олмстед, 16; CAH, i, 126.

4a. N. Y. Times, 24 февраля 1933 г.; 20 марта 1934 г.

5. CAH, II, 248.

6. Харпер, Литература, 16-7.

7. Jastrow, 166-7; Maspero, Struggle, 663-4.

8. Там же, 50-2; Maspero, Passing, 27, 50.

9. Там же, 85, 94-5; CAH, III, 25.

10. Диодор, II, VI–XX; Maspero, Struggle, 617; CAH, III, 27.

11. Масперо, Прохождение, 243.

12. Олмстед, 309.

13. Maspero, Passing, 275-6.

14. Там же, 345; CAH, iii, 79.

15. Харпер, Литература, 94-127.

16. Delaporte, 343-4.

17. Maspero, Passing, 412f.

18. Olmstead, 488, 494; CAH, iii, 88, 127; Jastrow, 182; Delaporte, 223.

19. Диодор, II, xxiii, 1–2.

20. Olmstead, 519, 525-8, 531; Maspero, Passing, 401-2.

21. Роулинсон, ii, 235.

22. CAH, iii, 100.

23. Масперо, Прохождение, 7.

24. Там же, 9-10.

25. Роулинсон, i, 474.

26. Там же, 467.

27. Масперо, Борьба, 627-38.

28. CAH, iii, 104-7; Rawlinson, i, 477-9.

29. CAH, l.c.

30. Encyc. Brit., ii, 865.

31. Там же, 863.

32. Maspero, Passing, 422-3.

33. Олмстед, 510, 531.

34. Там же, 522-3, 558.

35. CAH, iii, 186.

35a. Олмстед, 331.

36. Роулинсон, i, 405.

37. Олмстед, 537.

38. Ibid., 518; Maspero, Passing, 317-9; CAH, iii, 76, 96-7; Delaporte, 353; Rawlinson, i, 401-2.

39. CAH, iii, 107.

40. Там же; Delaporte, 285, 352.

40a. Олмстед, 624.

41. Масперо, Прохождение, 269.

42. Delaporte, 282; CAH, iii, 104-7.

43. Масперо, Прохождение, 91, 262.

44. Олмстед, 87.

45. CAH, iii, 13.

46. Делапорт, vii.

47. Форе, i, 90.

48. Масперо, 545-6.

49. CAH, iii, 90-1.

50. Там же, 89–90.

51. Делапорт, 354.

52. CAH, iii, 102, 241, 249.

53. Breasted, Ancient Times, 161; Jastrow, 21.

54. Масперо, 461-3.

55. Encyc. Brit., ii, 851.

56. Rawlinson, i, 277; Delaporte, 338; Jastrow, 407; CAH, iii, 109.

57. Schäfer, 555; в настоящее время находится в Британском музее.

58. Шефер, 531.

59. Там же, 546; в Британском музее.

60. Восточный институт, Чикаго.

61. Британский музей.

62. Schäfer, Tafel XXXIV.

63. Ibid., 537, 558-9; Jastrow, f. p. 24.

64. Faure, i, 91; Br. Mus.

65. Роулинсон, i, 509.

66. Шефер, 656.

67. Например, Baikie, f. p. 213; и Pijoan, i, figs. 175-6.

68. Фергюссон, История архитектуры, i. 35, 174-6, 205.

69. Роулинсон, i, 299.

70. Лейард, ii, 262f.

71. Jastrow, 374; перевод немного улучшен.

72. Br. Mus.

73. Роулинсон, i, 284.

74. CAH, iii, 16, 75-7; Maspero, Passing, 45, 260-8, 310-4, 376; Pijoan, i, 121, 111; Jastrow, 415; Schäfer, 542-3.

75. Масперо, Прохождение, 460.

76. Харпер, Литература, 125-6.

77. CAH, iii, 127.

78. Диодор, ii, xxiii, 3.

79. Сохранилось у Диодора, II, xxvii, 2. Ср. Maspero, Passing, 448.

80. Нахум, iii, 1.

ГЛАВА XI

1. Cowan, A. R., Master-clues in World History, 311; Petrie, Egypt and Israel, 26.

2. Breasted, Conquest of Civilization, 192n.

3. Encyc. Brit., xi, 600-1.

4. Hrozný, F., ibid., 603.

4a. Нью-Йорк Уорлд-Телеграм, 16 марта 1935 г.

5. Там же, 606. Некоторые археологи (например, Грозный) были особенно тронуты снисходительностью хеттского кодекса к сексуальным извращениям.

6. CAH, iii, 200.

7. Геродот, IV, 64.

8. Maspero, Passing, 479f; Hippocrates, Airs, Waters, Places, xvii-xxii.

9. Там же, xvii.

10. Фрейзер, Адонис, 219f

11. Там же; Maspero, Passing, 333.

12. Frazer, 34, 219-24; Hall, M. P., An Encyclopedic Outline of Masonic Philosophy, 36.

13. Геродот, I, 93.

14. Там же, I, 87.

15. Фебвр, Л., Географическое введение в историю, 322.

16. Морет, 350.

17. Геродот, II, 44.

18. Страбон, XVI, ii, 23.

19. Диодор Сикул V, xxxv; Rickard, i, 276.

20. Decline and Fall of the Roman Empire, ed. 1903, i, 296, in Rickard, i, 278.

21. Maspero, Struggle, 191f, 203, 585; Day, Clive, A History of Commerce, 12–14; Briffault, i, 463; Sedgwick and Tyler, 14.

22. Рикард, i, 283.

23. Геродот, IV, 42.

24. Maspero, Struggle, 199, 740-1.

25. Арриан, II, xv.

26. Там же, VI, 220.

27. Захария, ix, 3.

28. XV, ii, 23.

29. Frazer, Adonis, 183-4; Maspero, Struggle, 174-9; Bebel, A., Woman under Socialism, 39; Briffault, iii, 220; Sanger, The History of Prostitution, 42.

30. Sedgwick and Tyler, 15; Doane, T. W., Bible Myths, 41.

31. Например, Геродот, V, 58.

32. Дюссо, в Венкатесваре, 328.

33. CAH, i, 189.

34. Maspero, Struggle, 572f.

35. Труды Восточного института, Чикаго, 29 марта 1932 года.

36. Нью-Йорк Таймс, 8 августа 1930 г.

37. Уорд, К. О., «Древняя низость», ii, 83, 85.

38. CAH, ii, 328-9.

39. Фрейзер, Адонис, 32-5.

40. Там же, 225-7; Maspero, Struggle, 154-9.

41. Там же, 160-1.

42. Втор., xviii, 10; 2 Царств, xxiii, 10; Sumner, Folkways, 554.

43. Frazer, 84; Maspero, Passing, 80; CAH, iii. 372.

44. Мейсон, У. А., История искусства письма, 306; Масперо, Прохождение, 35; Риверс, У. Х., Инстинкт и бессознательное, 132.

ГЛАВА XII

1. Исход, iii, 8; Числа, xiv, 8; Втор. xxvi, 15 и т. д.

2. Цитируется в Huntingdon, E., The Pulse of Asia, 368.

3. Нью-Йорк Таймс, 20 января 1932 г.; 17 мая 1932 г.

4. CAH, ii, 719n; Encyc. Brit., xiii, 42.

5. Быт. xi, 31.

6. Петри, Египет и Израиль, 17.

7. CAH, ii, 356.

8. Breasted, Dawn of Conscience, 349.

9. Масперо, Борьба, 70-1, 442-3.

10. Исход, xii, 40; Петри, 38.

11. Исход. i; Втор. x, 22.

12. Исход. i, 12.

13. Иосиф, Сочинения, ii, 466; Contra Apion, i.

14. Страбон, XVI, ii, 35; Тацит, Histories. V, iii, tr'n Murphy, London, 1930, 498.

15. Исход, V, 4–5; Ward, Ancient Lowly, ii, 76.

16. Шнайдер, i, 285.

17. Депеша Юнайтед Пресс из Лондона, 25 января 1932 года.

18. Нью-Йорк Таймс, 18 апреля 1932 года.

19. Numb, xxxi, 1-18; Deut. vii, 16, xx, 13–17; Joshua viii, 26, x, 24f, xii.

20. Там же, xi, 23; Судьи V, 31.

21. CAH, iii, 363; Maspero, Passing, 127; Struggle, 752; Buxton, Peoples of Asia, 97.

22. Ренан, История народа Израиля, i, 86.

23. Schneider, i, 300; Mason, Art of Writing, 289.

23a. N. Y. Times, Oct. 18, 1934.

24. Масперо, Борьба, 684.

25. Судьи xvii, 6.

26. I Цар. viii, 10–20; ср. Втор. xvii, 14–20.

27. Судьи xiii-xvi; xv, 15.

28. 2 Сам. vi, 14.

29. I Царств ii, 9.

30. 2 Сам. xi.

31. 2 Цар. xviii, 33.

32. I Царств iii, 12.

33. I Царств iv, 32.

34. I Царств ix, 26-8.

35. Там же.

36. I Царств x.

37. Там же, x, 14.

38. Еврейская энциклопедия, ix, 350; Graetz, H., Popular History of the Jews, i, 271.

39. Ренан, ii, 100.

40. 2 Chron. ix, 21.

41. Масперо, Борьба, 737-40.

42. Иосиф, Древности, VIII, 7.

43. I Царств iii, 2.

44. I Хрон. xxix, 2–8.

45. CAH, iii, 347.

46. Там же.

47. 2 Chron. iii, 4–7; iv, passim.

48. 2 Хрон. ii, 7-10, 16; 1 Цар. v, 6.

49. 2 Chron. ii, 17–18.

50. Ср. I Царств vi, I, с vii, 2.

51. Фергюссон, История архитектуры, i, 209-11.

52. Шотвелл, Дж., Религиозная революция сегодня, 30.

53. Иосиф, VIII, 13.

54. CAH, iii, 428.

55. Numb, xxi, 8–9; 2 Kings xviii, 4.

56. Аллен, Г., Эволюция идеи Бога, 192f; Ховард, К., Поклонение сексу, 154-5.

57. Смит, У. Робертсон, Религия древних семитов, 101.

58. Reinach, History of Religions (1930), 176-7.

59. Исход, vii.

60. Нью-Йорк Таймс, 9 мая 1931 года.

61. Исход. xii, 7, 13.

62. Исход, xxxiii, 19.

63. Быт. xxxi, 11–12.

64. Исход, xxxiii, 23.

65. I Царств xx, 23.

66. Исход, xv, 3.

67. 2 Сам. xxii, 35.

68. Исход, xxiii, 27–30.

69. Лев. xxv, 23.

70. Исход, xiv, 18.

71. Numb, xxv, 4.

72. Исход. xx, 5–6.

73. Там же, xxxii, 11–14.

74. Numb, xiv, 13–18.

75. Быт. xviii.

76. Втор. xxviii, 16–28, 61. См. формулу отлучения в случае со Спинозой в Willis, Benedict de Spinoza, 34.

77. Исход. xx, 5; xxxiv, 14; xxiii, 24.

78. Руфь i, 15; Судьи xi, 24.

79. Исход, xv, 11; xviii, II.

80. 2 Chron. ii, 5.

81. Иезек. viii, 14.

82. Иер. ii, 28; xxxii, 35.

83. 2 Царств V, 15.

84. 2 Sam. vi, 7; I Chron. xiii, 10.

85. Самнер, Народные пути, 554.

86. CAH, iii, 451f.

87. Numb, xviii, 23.

88. Эзра vii, 24.

90. Numb, xviii, 9f.

91. Исаия xxviii, 7; Судьи viii, 33; ix, 27; 2 Царств xvii, 9-12, 16–17; xxiii, 10–13; Плач ii, 7.

92. Иезек. xvi, 21; xxiii, 37; Исаия, lvii, 5.

93. Амос ii, 6.

94. CAH, iii, 458-9; Frazer, Adonis, 66.

95. Иер. xxix, 26.

96. Масперо, Прохождение, 783.

97. Применяется Г. Б. Шоу к Христу в «Настольной книге революционера», приложенной к «Человеку и сверхчеловеку».

98. CAH, vi, 188.

99. Подобно Исаии xl-lxvi.

100. CAH, iii, 462.

101. Амос v-vi.

102. Там же, iii, 12, 15.

103. Нью-Йорк Таймс, 7 января 1934 года.

104. Осия viii, 6–7.

105. 2 Царств xviii, 27; Исаия xxxv, 12.

106. Масперо, Прохождение, 290; CAH, iii, 390.

107. Сартон, 58.

108. Исаия vii, 8.

109. Там же, xvi, 7.

110. III, 14–15; V, 8; x, if.

111. Я, я если.

112. Амос ix, 14–15.

113. Исаия vii, 14; ix, 6; xi, 1–6; ii, 4. Последний отрывок повторяется в Михее iv, 3.

114. Осия xii, 7.

115. 2 Цар. xxii, 8; xxiii, 2; 2 Хрон. xxxiv, 15, 31-2.

116. Сартон, 63; CAH, iii, 482.

117. 2 Царств xxiii, 2, 4, 10, 13.

118. 2 Царств xxv, 7.

119. Псалом CXXXVII.

120. Иер. xxvii, 6–8.

121. XV, 10; xx, 14.

122. V, I.

123. V, 8.

124. XXXIV, 8f.

125. VII, 22-3.

126. XXIII, 11; V, 31; iv, 4; ix, 26.

127. XVIII, 23.

128. IV, 20–31; V, 19; ix, I.

128a. Аргументы в пользу сомнения в авторстве «Плача» Иеремии можно найти в Jew. Encyc., vii, 598.

129. Лам. i, 12; iii, 38f; Иер. xii, 1.

130. Иезек. xvi, xxiii.

131. Там же, xxii, xxxviii, 2.

132. Там же, xxxvi.

132a. CAH, vi, 183; Enc. Brit., iii, 503.

133. Исаия lxi, I.

134. Там же, xl, 3, 10–11; liii, 3–6.

134a. CAH, iii, 498.

135. LXV, 25.

136. XLV, 5.

137. XL, 12, 15, 17, 18, 22, 26.

138. Ezra i, 7-11; Maspero, Struggle, 638f; Passing, 784.

139. Неемия x, 29.

140. 2 Цар. xxii, 10; xxiii, 2; Неем. viii, 18.

141. CAH, vi, 175.

142. Enc. Brit., iii, 502.

142a. Еврей. Encyc., v, 322.

143. Там же; Sarton, 108; Maspero, Passing, 131-2.

144. CAH, iii, 481.

145. Doane, Bible Myths, глава i, passim.

146. Там же, 10.

147. Там же, гл. I.

148. Ср. Doane, 18–48.

149. Сартон, 63.

150. Ренан, iv, 163.

151. Reinach (1930), 19; Frazer, Sir J. G., The Golden Bough, 472.

152. Исход xxi-ii; Лев. xviii.

153. Спенсер, Социология, iii, 189.

154. Гаррисон, История медицины, 67.

155. Там же.

156. Там же.

157. Брифо, iii, 331.

158. Ренан, i, 105.

159. Диодор Сикул I, xciv, 1–2; Doane, 59–61.

160. Диодор, там же.

161. Лев. xxiv, 11–16; Втор. vii, xiii, xvii, 2–5.

163. Петри, Египет и Израиль, 60-1; CAH, iii, 427-8.

164. Эзра i, 7-11.

165. 2 Chron. v, 13.

166. 2 Сам. vi, 6.

167. Enc. Brit., nth ed., xv, 311; Jew. Encyc., vii, 88.

168. Брифо, ii, 433; Самнер и Келлер, ii, 1113.

168a. Reinach (1930), 195; Jew. Encyc., v. 377.

169. Быт. xxiv, 58; Судьи i, 12.

170. Говард, 58.

172. Судьи iv, 4.

173. 2 Царств xxii, 14.

174. Брифо, iii, 362; Говард, 49; Дюбуа, 212; Самнер, Народные пути, 316, 321.

175. Быт. xxx, 1.

176. Ср. Maspero, Struggle, 733, 776; CAH, ii, 373-

177. Maspero, ibid.

178. Ср. 2 Царств iii, 18–19; Иисус Навин vi, 21, 24.

179. I Царств xx, 29.

180. Втор. vii, 6; xiv, 2; 2 Цар. vii, 23 и т. д.

181. Сангер, История проституции, 36.

182. Там же, 35; Быт. xix, 24-5.

183. Сэнгер, 37-9.

184. Быт. xxix, 20.

185. Втор. xxi, 10–14.

186. Судьи xxi, 20-1.

187. Быт. xxxi, 15; Руфь iv, 10; Hobhouse, Morals in Evolution, 197f Briffault, ii, 212; Lippert, 310.

187a. Westermarck, Moral Ideas, ii, 609; White, E. M., Woman in World History, 169f.

188. Gen. xxx.

189. Втор. xxv, 5.

190. Лев. xx, 10; Втор. xxii, 22.

191. Вестермарк, i, 427.

193. Deut. xxiv, I; Westermarck, ii, 649; Hobhouse, 197f.

194. Быт. xxiv, 67.

195. Лев. xxv, 23.

196. Ренар, 160; CAH, i, 201.

197. Втор. xv, 6; xxviii, 12.

198. Самнер, Народные пути, 276.

199. 2 Царств iv, 1; Матф. xviii, 25.

200. Лев. xxv, 14, 17.

201. Исход, xxi, 2; Втор. xv, 12–14.

202. Лев. xxv, 10.

203. Втор. xv, 7–8; Лев. xxv, 36.

204. Исход, xxi, 10; Втор. xxiv, 19–20.

205. Быт. xxiv, 2–3.

206. Гретц, i, 173.

207. Втор. xvii, 8-12.

208. Numb, v, 27-9.

209. Там же, 6–8.

210. Исход. xxi, 15–21; xxii, 19.

211. Исход, xxii, 18.

212. Numb. XXXV, 19.

213. Втор. xix.

214. Исход, xxi, 23-5; Лев. xxiv, 9-20.

215. Исход, xx, 17.

216. Ренан, ii, 307.

217. Jew Encyc., vii, 381; Graetz, i, 224.

218. Enc. Brit., iii, 504. Псалмы, по-видимому, были собраны в их нынешнем виде около 150 г. до н. э. — Ibid., xxii, 539.

219. В стихотворении под названием «Уолт Уитмен», разд. 44; Leaves of Grass, 84-5.

219a. Jew Encyc., xi, 467, относит его составление к 200–100 гг. до н. э.

220. Песнь Соломона i, 13–16; ii, 1, 5, 7, 16, 17; vii, 11, 12.

221. Пр. vii, 26; vi, 32; xxx, 18–19.

222. Там же, v, 18–19; xv, 17.

223. Там же, vi, 6, 9.

224. XXII, 29.

225. I, 32; xxviii, 20.

226. XIV, 23; xxviii, II, xvii, 28.

227. XVI, 22; iii., 13–17.

228. Enc. Brit., iii, 504.

229. Джастроу, М., Книга Иова, 121.

230. Каллен, Х., Книга Иова как греческая трагедия, Введение.

230a. Carlyle, Thos., Complete Works, Vol. i, Heroes and Hero-Worship, p. 280, Lect. II.

231. Иов vii, 9-10; xiv, 12.

232. Псалом LXXIII, 12.

233. Псалмы XLII, XLIII, 23; LXXIV, 22; LXXXIX, 46; CXV, 2.

234. Иов xii, 2–3, 6; xiii, i, 4–5.

235. XXXI, 35.

236. Ренан, V, 148; Jastrow, Job, 180.

237. Иов xxxviii, I-xl, 2. Утверждается, что эти главы представляют собой самостоятельную «поэму о природе», искусственно присоединенную к Книге Иова.

238. Иов xlii, 7–8.

239. Сартон, 180.

240. Экклз, i, I.

241. Там же, vii, 15; iv, I; V, 8.

242. IX, II.

243. V, 10, 12.

244. V, ii.

245. VII, 10.

246. I, 9-10.

247. I, II.

248. I, 2–7; iv, 2–3; vii, I.

250. VIII, 15; ii, 24; V, 18; ii, I.

251. VII, 28, 26.

252. IX, 8.

253. XII, 12.

254. VII, II, 16.

255. Исход, xxxiii, 20.

256. Экклз, i, 13–18.

257. III, 19, 22; viii, 10. О талмудической интерпретации последней главы Екклесиаста см. Jastrow, M., A Gentle Cynic, 189f.

258. Иосиф, Древности, XI, 8; Сочинения, i, 417. Этот рассказ подвергается сомнению некоторыми критиками — ср. Jew. Encyc., i, 342.

ГЛАВА XIII

1. Хуарт, К., Древнеперсидская и иранская цивилизация, 25-6.

2. Масперо, Прохождение, 452.

3. Геродот, I, 99.

4. Там же, i, 74.

5. Роулинсон, ii, 370.

6. Даниил, vi, 8.

7. Rawlinson, ii, 316-7.

8. Хуарт, 27.

9. Геродот, I, 119.

10. Encyc. Brit., xvii, 571.

11. Роулинсон, iii, 389.

12. Масперо, 668-71.

13. Роулинсон, iii, 398.

14. Геродот, III, 134.

15. Сайкс, сэр П., Персия, 6.

16. XV, iii, 10.

17. Оценки численности населения принадлежат Роулинсону, iii, 422, 241.

18. Страбон, XV, ii, 8; Роулинсон, ii, 306; iii, 164; Масперо, 452.

19. Dhalla, M. N., Zoroastrian Civilization, 211, 222, 259; Rawlinson, iii, 202-4; Köhler, Carl, History of Costume, 75-6

20. Роулинсон, iii, 211, 243.

21. Адаптировано из Rawlinson, iii, 250-1.

22. Хуарт, 22.

23. Шнайдер, i, 350.

24. Мейсон, У. А., 264.

25. Дхалла, 141-2.

26. Геродот, I, 126.

27. Страбон, XV, iii, 20; Геродот, I, 133.

28. Дхалла, 187-8.

29. Геродот, V, 52.

30. CAH, iv, 200.

31. Дхалла, 218.

32. Там же, 144, 257; Müller, Max, India: What Can It Teach Us? 19.

33. Роулинсон, iii, 427.

34. CAH, iv, 185-6.

35. Роулинсон, iii, 245.

36. Там же, 171-2.

37. Там же, 228; Плутарх, Жизнь Артаксеркса, гл. 5-17.

38. Роулинсон, iii, 221.

39. Дхалла, 237.

40. Там же, 89.

41. Роулинсон, iii, 241.

42. Геродот, VII, 39. Но, возможно, Геродот слушал сказки старых жен.

43. Дхалла, 95-9.

44. Там же, 106.

45. Геродот, V, 25.

46. Darmesteter, J., The Zend-Avesta, i, p. lxxxiiif.

47. Там же.

48. Huart, 78; Darmesteter, lxxxvii; Rawlinson, iii, 246.

49. Там же; Sumner, Folkways, 236.

50. Плутарх, Артаксеркс, в Житиях, iii, 464.

51. Rawlinson, iii, 427; Herodotus, III, 95; Maspero, Passing, 690f; CAH, iv, 198f.

53. Масперо, 572f.

54. Вендидад, XIX, vi, 45.

55. Darmesteter, i, xxxvii; Encyc. Brit., xxiii, 987.

56. Доусон, М. М., Этическая религия Зороастра, xiv.

57. Роулинсон, ii, 323.

58. Эдуард Мейер датирует Заратустру около 1000 г. до н. э.; то же самое делают Данкер и Хуммель (Encyc. Brit., xxiii, 987; Dawson, xv); А. В. В. Джексон помещает его около 660–583 гг. до н. э. (Sarton, 61).

59. Брифо, iii, 191.

60. Дхалла, 72.

61. Schneider, i, 333; CAH, iv, 21 из; Rawlinson, ii, 323.

62. Encyc. Brit., xxiii, 942-3; Rawlinson, ii, 322; Dhalla, 38f.

63. Там же, 40-2; Encyc. Brit., xxiii, 942-3; Maspero, Passing, 575-6; Huart, xviii; CAH, iv, 207.

64. Энцикл. Brit., I.e.

65. Дармстетер, xxvii, Гур, сэр Хари Сингх, Дух буддизма, 12.

66. Венд. II, 4, 29, 41.

67. Там же, 22–43.

68. Дарместер, lxiii-iv.

69. Ясна, xliv, 4.

70. Дарместер, lv, lxv.

71. Доусон, 52f.

72. Encyc. Brit., xxiii, 988.

73. Доусон, 46.

74. Maspero, Passing, 583-4; Schneider, i, 336; Rawlinson, ii, 340.

75. Доусон, 125.

76. Шайаст-ла-Шайаст, XX, 6, в Доусоне, 131.

77. Vend. IV, I.

78. Там же, XVI, iii, 18.

79. Гердотос, I, 134.

80. Шайаст-ла-Шайаст, VII, 6, 7, 1, в Доусоне, 36-7.

81. Westermarck, Morals, ii, 434; Herodotus, VII, 114; Rawlinson, iii, 350n.

82. Страбон, XV, iii, 13; Масперо, 592-4.

83. Reinach (1930), 73; Rawlinson, ii, 338.

84. Яст «Ормузд», в Дарместере, ii, 21.

85. Наск VIII, 58–73, в Darmesteter, i, 380-1.

86. Vend., XIX, v, 27–34; Yast 22; Yasna LI, 15; Maspero, 590.

87. Ясна XLV, 7.

88. Доусон, 246-7.

89. Там же, 256L

90. Там же, 250-3.

91. CAH, iv, 211.

92. Ср., например, Darmesteter, i, pp. lxxii-iii.

93. CAH, iv, 209.

94. Дхалла, 201, 218; Масперо, 595.

95. Харпер, Литература, 181.

96. Дхалла, 250-1.

97. Геродот, IX, 109; Rawlinson, iii, 170.

98. Там же, iii, 518, 524.

99. Там же, 170.

100. Страбон, XV, iii, 20.

101. Дхалла, 221.

102. Геродот, I, 80; Ксенофонт, Киропедия, I, ii, 8; VIII, viii, 9; Страбон, XV, iii, 18; Rawlinson, iii, 236.

103. Дхалла, 155; Доусон, 36-7.

104. Дхалла, 119, 190-1.

105. Например, Vend. IX.

106. Darmesteter, i, p. lxxviii.

107. Vend. VIII, 61-5.

108. I, 4.

109. I, 135.

110. Vend. VIII, v, 32; vi, 27.

111. Страбон, XV, iii, 17; Vend. IV, iii, 47.

112. Там же, iii, I.

113. XV, ii, 2оф.

114. XX, i, 4; XV, iv, 50-1.

115. XXI, i, I.

116. Масперо, 588. Эти случаи, по-видимому, касались только волхвов.

117. Геродот, VII, 83; IX, 76; Rawlinson, iii, 238.

118. Эстер, ii, 14; Роулинсон, iii, 219.

119. Дхалла, 74-6, 219; Роулинсон, iii, 222, 237.

119a. Плутарх, Артаксеркс, Житие, iii, 463-6.

120. Дхалла, 70-1.

121. Геродот, I, 139; Дхалла, 210

122. Венд. XV, 9-12; XVI, 1–2.

123. Бундахис, XVI, 1, 2, в Доусоне, 156.

124. Венкатесвара, 177; Дхалла, 225.

125. Там же, 83-5; Доусон, 151.

126. Геродот, I, 136.

127. Страбон, XV, iii, 18.

128. Darmesteter, i, p. lxxx.

129. Vend. VII, vii, 4if.

130. Там же, 36–40.

131. Роулинсон, iii, 235.

132. N. Y. Times, Jan. 6, 1931.

133. Дхалла, 176, 195, 256; Роулинсон, iii, 234.

134. N. Y. Times, Jan. 23, 1933.

135. Дхалла, 253-4.

136. Роулинсон, iii, 278.

137. N. Y. Times, 28 июля 1932 г.

138. Fergusson, History of Architecture, i, 198-9; Rawlinson, iii, 298.

139. Напечатано в N. Y. Times, 9 марта 1932 г.

140. CAH, iv, 204.

140a. Дхалла, 260-1.

140b. Роулинсон, iii, 244, 400.

141. Масперо, 715.

142. Арриан, Анабасис Александра, I, 15.

143. Иосиф, Древности, XI, viii, 3.

144. Арриан, I, 16.

145. Квинт Курций, III, 17.

146. Арриан, II, 11, 13; Плутарх, Жизнь Александра, гл. 20.

147. Квинт Курций, X, 17; CAH, vi, 369.

148. Плутарх, Александр, гл. 31; Арриан, III, 8.

ГЛАВА XIV

1. В Rolland, R., Prophets of the New India, 395, 449-5.

1a. Винтерниц, М., История индийской литературы, i, 8.

2. Там же, 18–21.

3. Кейзерлинг, граф Х., Путевой дневник философа, 265.

4. Чирол, сэр Валентин, Индия, 4.

5. Дюбуа, аббат Ж. А., Индусские нравы, обычаи и церемонии, 95, 321.

6. Смит, Винсент, Оксфордская история Индии, 2; Чайлд, В. Г., Древнейший Восток, 202; Питтард, Раса и история, 388; Кумарасвами, История индийского и индонезийского искусства, 6; Пармели, М., Восточная и оксидентальная культура, 23-4.

7. Маршалл, сэр Джон, Доисторическая цивилизация Инда, Иллюстрированные лондонские новости, 7 января 1928 г., 1.

8. Чайлд, 209.

9. В Muthu, D. C., The Antiquity of Hindu Medicine, 2.

10. Сэр Джон Маршалл в «Современном обозрении», Калькутта, апрель 1932 г., 367.

11. Кумарасвами в Энциклопедии Британника, xii, 211-12.

12. Нью-Йорк Таймс, 2 августа 1932 года.

13. Макдонелл, А. А., Прошлое Индии, 9.

14. Там же.

15. Чайлд, 211.

16. Вулли, 8.

17. Чайлд, 202.

18. Там же, 220, 211.

19. Нью-Йорк Таймс, 8 апреля 1932 года.

20. Gour, Spirit of Buddhism, 524; Radhakrishnan, S., Indian Philosophy, 75.

21. Смит, Оксфордская история, 14.

22. Davids, T. W. Rhys, Dialogues of the Buddha, being vols, ii-iv of Sacred Books of the Buddhists, ii, 97; Venkateswara, 10.

23. Монье-Уильямс, сэр М., Индийская мудрость, 227.

24. Винтерниц, 304.

25. Джастроу, 85.

26. Винтерниц, 64.

27. Вестермарк, Моральные идеи, i, 216, 222; Хэвелл, Э. Б., История арийского правления в Индии, 35; Дэвидс, Буддийская Индия, 51; Диалоги Будды, iii, 79.

28. Buxton, The Peoples of Asia, 121.

29. Davids, Buddhist India, 56, 62; Smith, Oxford History, 37.

30. Sidhanta, N. K., The Heroic Age of India, 206; Mahabharata, IX, v, 30.

31. Хэвелл, 33.

32. Датт, Р. К., тр., Рамаяна и Махабхарата, Everyman Library, 189.

33. Дэвидс, Буддийская Индия, 60.

34. Давидс, Диалоги, ii, 114, 128.

35. Dutt, R. C., The Civilization of India, 21; Davids, Buddhist India, 55.

36. Макдонелл, Прошлое Индии, 39.

37. Грей, Р. М. и Парекх, М. К., Махатма Ганди, 37.

38. Буддийская Индия, 46, 51, 101-2; Винтерниц, 64.

39. Буддийская Индия, 90, 96, 70, 101.

40. Там же, 70, 98; Winternitz, 65; Havell, History, 129; Muthu, 11.

41. Винтерниц, 212.

42. Буддийская Индия, 100-1.

43. Там же, 72.

44. Датт, Рамаяна, 231.

45. Арриан, цитируется в Сандерленд, Джабез Т., Индия в рабстве, 178; Страбон, XV, i, 53.

46. Винтерниц, 66-7.

47. Венкатесвара, 140.

48. Сидханта, 149; Тагор в Keyserling, The Book of Marriage, 108.

49. Сидханта, 153.

50. Датт, Рамаяна, 192.

51. Smith, Oxford History, 7; Barnett, L. D., Antiquities of India, 116.

52. Havell, History, 14; Barnett, 109.

53. Монье-Уильямс, 439; Винтерниц, 66.

54. Ладжпат Рай, Л., Несчастливая Индия, 151, 176.

55. Махабхарата, III, xxxiii, 82; Сидханта, 160.

56. Сидханта, 165, 168; Барнетт, 119; Брифо, i, 346.

57. Радхакришнан, i, 119; Элиот, сэр Чарльз, Индуизм и Буддизм, i, 6; Буддийская Индия, 226; Смит, 70; Дас Гупта, Сурендранатх, История индийской философии, 25.

58. Буддийская Индия, 220-4; Радхакришнан, i, 483.

59. Там же, 117.

60. Винтерниц, 140.

61. Хьюм, Р. Э., Тринадцать главных Упанишад, 169.

62. Дас Гупта, 6.

63. Радхакришнан, i, 76.

64. Элиот, i, 58; Макдонелл, 32-3.

65. Элиот, i, 62; Винтерниц, 76.

66. Элиот, i, 59.

67. Радхакришнан, i, 105.

68. Там же, 78.

69. Брихадараньяка Упанишад, i, 4; Хьюм 81.

70. Радхакришнан, i, 114-5.

71. Катха Упанишад, i, 8; Радхакришнан, i, 250; Мюллер, Макс, Шесть систем индуистской философии, 131.

72. Элиот, i, xv; Буддийская Индия, 241; Радхакришнан, i, 108.

73. Там же, 107; Винтерниц, 215; Гур, 5.

74. Frazer, R. W., A Literary History of India, 243.

75. Dutt, Ramayana, 318; Briffault, i, 346, iii, 188.

76. Там же.

77. Макдонелл, 24.

78. Винтерниц, 208; Дас Гупта, 21.

79. Буддийская Индия, 241.

80. Винтерниц, 207.

81. Датт, Цивилизация Индии, 33.

82. Мюллер, Макс, Лекции по науке о языке, ii, 234-7, 276; Skeat, W. W., Этимологический словарь английского языка, 729f

83. В Elphinstone, M., History of India, 161.

84. Буддийская Индия, 153; Винтерниц 41-4.

85. Там же, 31-2; Макдонелл, 7; Буддийская Индия, 114.

86. Там же, 120.

87. Мюллер, Макс, Индия: What Can It Teach Us? London, 1919, 206; Wintnitz, 32.

89. Дюбуа, 425.

90. Радхакришнан, i, 67; Элиот, i, 51.

91. Там же, i, 53.

92. Winternitz, 69, 79; Müller, India, 97; Macdonell, 35.

93. Перевод Макдонелла в Tietjens, Eunice, Poetry of the Orient, 248.

94. Перевод Макса Мюллера в Smith, Oxford History, 20.

95. В Müller, India, 254.

96. Winternitz, 243; Radhakrishnan, i, 137; Deussen, Paul, The Philosophy of the Upanishads, 13.

97. Элиот, i, 51; Радхакришнан, i, 141.

98. Ср., например, отрывок из книги Chatterji, J. C., India's Outlook on Life, 42.

99. Например, Чандогья Упанишад, v, 2; Хьюм 229.

100. Они перечислены в Radhakrishnan, 143.

101. Элиот, i, 93.

102. Хьюм, 144.

103. Шветашватара Упанишад, i, 1; Радхакришнан, i, 150.

104. Хьюм, 4:2.

105. Катха Упанишад; ii, 23; Брихадараньяка Упанишад, iii, 5, iv, 4; Радхакришнан, i, 177.

106. Катха Упана., iv, 1; Радхакришнан, i, 145.

107. Катха Упана, ii, 24.

108. Чандогья Упана, vi, 7.

109. Радхакришнан, i, 151.

110. Брих. Upan., ii, 2, iv, 4.

111. Там же, iii, 9.

112. Чанд. Upan., vi, 12.

113. Радхакришнан, i, 94, 96.

117. Радхакришнан, i, 249-51; Макдонелл, 48.

118. Брих. Upan., iv, 4.

119. Радхакришнан, i, 239.

120. Мундака Упана., iii, 2; Радхакришнан, i, 236.

ГЛАВА XV

1. Чанд. Upan., i, 12; Radhakrishnan, 1. 149.

2. Там же, 278.

3. По Хьюму, 65.

4. Davids, Dialogues of the Buddha, ii, 73-5; Radhakrishnan, i, 274.

5. Датт, Рамаяна, 60-1.

6. Müller, Six Systems, 17; Radhak., i, 278.

7. Eliot, i, xix; Müller, Six Systems, 23; Davids, Buddhist India, 141.

8. Радхак, i, 278.

9. Монье-Уильямс, 120-2.

10. Дас Гупта, 78; Радхак., i, 279.

11. Там же, 281.

12. Дас Гупта, 79.

13. Monier-Williams, 120; Müller, Six Systems, 100.

14. Радхак, i, 280.

15. Там же, 281-2.

16. Там же, 287; Smith, Oxford History, 50.

17. Радхак., i, 301.

18. Там же, 329; Элиот, i, 106.

19. Там же.

20. Радхак, i, 331, 293.

21. Ibid., 327; Eliot, i, no, 113, 115; Smith, Oxford History, 53; Smith, Vincent, Akbar, 167; Dubois, 521.

22. Смит, Оксфордская история, 210.

23. Элиот, i, 112.

24. Там же, 115.

25. Томас, Э. Дж., Жизнь Будды как легенда и история, 20.

26. Элиот, i, 244n.

27. Gour, introd.; Davids, Dialogues, ii, 117; Radhak., i, 347, 351; Eliot, i, 133, 173.

28. Томас, Э. Дж., 31-3.

29. Элиот, i, 131; Венкатесвара, 169; Хэвелл, История, 49.

30. Томас, 50-1.

31. Там же, 54.

32. Там же, 55.

33. Там же, 65.

34. Радхак., i, 343-5.

35. Элиот, i, 129.

36. Диалоги, ii, 5.

37. Гур, 405.

38. Диалоги, iii, 102.

39. Томас, 87.

40. Радхак, i, 363.

41. Элиот, i, 203.

42. Там же, 250.

43. Датт, Цивилизация Индии, 44.

44. Радхак, i, 475.

45. Диалоги, iii, 154.

46. Радхак, i, 421.

47. Диалоги, ii, 35.

48. Там же, 186.

49. Там же, 254.

50. Там же, 280-2.

51. Там же, 37.

52. Радхак., i, 356; Гур, 10.

53. Радхак., i, 438, 475; Диалоги, ii, 123; Элиот, i, xxii.

54. Радхак, i, 354.

55. Там же, 424; Гур, 10; Элиот, i, 247.

56. Гур, 542; Радхак., i, 465.

57. Элиот, i, xcv.

58. Гур, 280-4.

59. Элиот, i, xxii.

60. Гур, 392-4; Радхак., i, 355.

61. Томас, 208.

62. Радхак, i, 456.

63. Там же, 375.

64. Там же, 369, 385, 392; Буддийская Индия, 188, 257; Томас, 88.

65. Дас Гупта, 240; Гур, 335.

66. Элиот, i, 191; Диалоги, ii, 188.

67. Элиот, i, 210; Диалоги, ii, 71.

68. Элиот, i, 227; Радхак, i, 389.

69. Томас, 189.

70. Macdonell, 48; Radhak., i, 444; Eliot, i, xxi.

71. Гур, 312-4, 333.

73. Диалоги, ii, 190.

74. Элиот, i, 224; Мюллер, Шесть систем, 373; Томас, 187.

75. Радхак, i, 446.

76. Элиот, i, 224.

77. Ibid., i, 227; Thomas, 145.

80. Диалоги, ii, 55, iii, 94; Watters, Thos. On Yuan Chwang's Travels in India, i, 374.

81. Томас, 134.

82. Буддийская Индия, 300; Радхак, i, 351.

83. Томас, 100.

84. Там же, 100-2.

85. Диалоги, ii, 1-26.

86. Элиот, i, 160.

87. Диалоги, iii, 87.

88. Там же, 108.

89. Томас, 153.

ГЛАВА XVI

1. Арриан, Анабасис Александра, V, 19, VI, 2.

2. Смит, Оксфордская история, 66.

3. Кон, Х., История натонализма на Востоке, 350.

4. Арриан, Индика, x.

5. В Dutt, Civilization of India, 50.

6. Арриан, Анабасис, VI, 2.

7. Там же, V, 8; Страбон, XV, i, 28.

8. Enc. Brit., xii, 212.

9. Смит, Оксфордская история, 62.

10. Арриан, Индика, X.

11. Хэвелл, 75.

12. Смит, Оксфордская история, 77.

13. Там же, 114.

14. Там же, 79.

15. Havell, History, 82-3.

16. Его подлинность неясна. Сартон (147) считает, что она принадлежит Каутилье, но Макдонелл (India's Past, 170) считает ее работой более позднего автора.

17. В Smith, Oxford History, 84.

18. Смит, Акбар, 396.

19. Смит, Оксфордская история, 76, 87.

20. Там же, 311.

21. Страбон, XV, i, 40.

22. Хэвелл, 82.

23. Барнетт, 99-100; Хэвелл, 82.

24. Там же, 69, 80.

25. Там же, 74.

26. Там же, 7if; Barnett, 107.

27. Davids, Buddhist India, 264; Havell, ibid.

28. Страбон, XV, i, 51.

28a. Хавелл, 78.

28b. Смит, Оксфордская история, 87.

29. Кандид.

30. Хэвелл, 88.

31. Там же, 91-2; Smith, Oxford History, 101.

32. Smith, V., Asoka, 67; Davids, Buddhist India, 297.

33. Смит, Асока, 92.

34. Там же, 60.

35. Провинциальный эдикт I; Havell, 93.

36. Хэвелл, 100; Смит, Асока, 67.

37. Уоттерс, ii, 91.

38. Муту, 35.

39. Скальный эдикт XIII.

40. Havell, 100; Smith, Oxford History, 135; Melamed, S. M., Spinoza and Buddha, 302-3, 308.

41. Скальный эдикт VI.

42. Столбовой эдикт V.

43. Уоттерс, 99.

44. Davids, Buddhist India, 308; Smith, Oxford History, 126.

45. Там же, 155.

46. Наг, Калидас, Великая Индия, 27.

47. Безант, Энни, Индия, 15.

48. Смит, Окс. H., 154.

49. Перевод Джеймса Легге, в Gowen, Indian Literature, 336.

50. Хэвелл, 158.

51. Наг, 25.

52. Хэвелл, Э. Б., Древняя и средневековая архитектура Индии, xxv.

53. Там же, 207.

54. Уоттерс, i, 344.

55. Хэвелл, История, 204.

56. Watters, ii, 348-9; Havell, 203-4.

57. Феноллоза, Э. Ф., Эпохи китайского и японского искусства, i, 85.

58. Арриан, Анабасис, V, 4.

59. Тод, подполковник Джеймс, Анналы и древности Раджастхана, ii, 115.

60. Тод, i, 209.

61. Кейзерлинг, Путевой дневник, i, 184.

62. Тод, i, 244L

63. Смит, Окс. H., 311.

64. Там же, 304.

65. Там же, 309.

66. Там же, 308; Havell, History, 402.

67. Smith, Ox. H., 308-10.

68. Там же, 312-13.

69. Там же, 314.

70. Там же, 309.

71. Sewell, Robert, A Forgotten Empire, Vijayanagar, in Smith, Ox. H., 306.

72. Из древней мусульманской хроники, Tabakat-i-Nasiri, в Smith, Ox. H., 192.

73. Хэвелл, История, 286.

74. Элфинстоун, Маунтстюарт, История Индии, 333, 337-8.

75. Табакат-и-Насири, в Smith, Ox H., 222-3.

76. Смит, 226, 232, 245.

77. Ибн Батута, в Смит, 240.

78. Смит, 303.

80. В Смите, 234.

81. Там же.

82. Королева Маб.

83. Хэвелл, История, 368.

84. Там же; Смит, 252.

85. Элфинстоун, 415; Смит, Акбар, 10.

86. Смит, Окс. H., 321.

87. Фиришта, Мухаммад Касим, История Индостана, ii, 188.

88. Элфинстоун, 430.

89. Бабур, Мемуары, 1.

90. Смит, Акбар, 98, 148, 358; Хэвелл, История, 479.

91. Смит, Акбар, 226, 379, 383; Безант, 23.

92. Смит, Акбар, 333.

93. Фиришта, 399.

94. Смит, Акбар, 333-6, 65, 77, 343, 115, 160, 108; Смит, Окс. H., 311; Besant, India, 23.

95. Хэвелл, История, 478.

96. Смит, Акбар, 406.

97. Там же, 424-5.

98. Там же, 235-7.

99. В Frazer, History of Indian Literature, 358.

100. Хэвелл, История, 499.

101. Браун, Перси, Индийский обморок, 49; Смит, Акбар, 421-2.

102. Там же, 350; Havell, History, 493-4.

103. Там же, 494.

104. Там же, 493.

105. Фрейзер, 357.

106. Смит, Акбар, 133, 176, 181, 257, 350; Хэвелл, История, 493, 510.

107. Смит, Акбар, 212.

108. Там же, 216-21.

109. Смит, Акбар, 301, 323, 325.

110. Смит, Окс. H., 387.

111. Элфинстоун, 540.

112. Лоренц, Д. Э., «Кругосветный путешественник», 373.

113. Смит, Окс. H., 395.

114. Там же, 393.

115. Элфинстоун, 586.

116. Ibid., 577; Smith, Ox. H., 445-7.

117. Там же, 439.

118. Фергюссон, Джас, История индийской и восточной архитектуры, ii, 88.

119. Тод, i, 349.

120. Смит, Окс. H., 448.

121. Там же, 446.

ГЛАВА XVII

1. Smith, Akbar, 401; Indian Year Book, Bombay, 1929, 563; Minney, R. J., Shiva: or The Future of India, 50.

2. Havell, History, 160; Eliot, ii, 171; Dubois, 190.

3. Пармели, 148н.

4. Смит, Окс. H., 315.

5. Хавелл, 80, 261.

6. Страбон, XV, i, 40; Сиддханта, 180; Дюбуа, 57.

7. Barnett, 107; Havell, Ancient and Medieval Architecture, 208; Tod, i, 362.

8. Саркар, Б. К., Достижения индусов в точных науках, 68.

9. III, 102.

10. В Страбоне, XV, i, 44.

11. Саркар, 68; Ладжпат Рай, Л., Долг Англии перед Индией; 176.

12. Havell, Architecture, 129; Fergusson, Indian Architecture, ii, 208.

13. Ладжпат Рай, Долг Англии, там же.

14. Мун, П. Т., Империализм и мировая политика, 292.

15. Ладжпат Рай, Долг Англии, 121.

16. III, 106.

17. Сартон, 535.

18. Ладжпат Рай, Долг Англии, 123.

19. Там же.

20. Поло, Путешествия, 307.

21. Муту, 100.

22. Венкатесвара, 11; Смит, Окс. H., 15.

23. Ладжпат Рай, Долг Англии, 162-3.

24. Хэвелл, История, 75, 130.

25. Там же, 140.

26. Ладжпат Рай, Долг Англии, 165.

27. Барнетт, 211-15.

28. Macdonell, 265-70.

29. Смит, Акбар, 157.

30. Фрагмент XXVII B в McCrindle, J. W., Ancient India as Described by Megasthenes and Arrian, 73.

31. Монье-Уильямс, 263; Минни, 75.

32. Барнетт, 130; Монье-Уильямс, 264.

33. Дюбуа, 657.

34. Сидханта, 178; Хэвелл, История, 234; Смит, Окс. H., 312.

35. Безант, 23; Датт, Цивилизация Индии, 121.

36. Дюбуа, 81-7.

37. Ладжпат Рай, Долг Англии, 12.

38. Смит, Акбар, 389-91.

39. ibid., 393.

40. Там же, 392.

41. Уоттерс, i, 340.

42. Elphinstone, 329; ср. Smith, Ox. H., 257.

43. Элфинстоун, 477.

44. Смит, Окс. H., 392.

45. Смит, Акбар, 395.

46. Там же, 108.

47. Ладжпат Рай, Несчастливая Индия, 315.

48. Минни, 72.

49. Ладжпат Рай, Долг Англии, 25.

50. Маколей, Т. Б., Эссе о Клайве, в Критических и исторических очерках, i, 544.

51. Havell, History, 235; Havell, Architecture, xxvi. Эта свобода, конечно, достигла своего минимума при Чандрагупте Маурье.

52. Законы Ману, vii, 15, 20-4, 218, в Monier-Williams, 256, 285.

53. Смит, Окс. H., 229.

54. Там же, 266.

55. Барнетт, 124; Дюбуа, 654; Смит, Окс. H., 109.

56. Дюбуа, 654.

57. Смит, Окс. H., 249.

58. Там же, 249, 313; Барнетт, 122.

59. Monier-Williams, 204-6.

60. Макс Мюллер, Индия, 12.

62. Дюбуа, 722; ср. также 661 и 717.

63. Монье-Уильямс, 203, 233, 268.

64. Саймон, сэр Джон, председатель, Доклад Индийской уставной комиссии, i, 35.

65. Дэвидс, Буддийская Индия, 150.

66. Tod, i, 479; Hallam, Henry, View of the State of Europe during the Middle Ages, ch. vii, p. 263.

66a. Барнетт, 106; Дюбуа, 177.

67. Ману xix, 313; Монье-Уильямс, 234.

68. Мэн, Древнее право, 165;, Монье-Вильямс, 266.

69. Барнетт, 112.

70. Лаббок, Происхождение цивилизации, 379.

71. Винтерниц, 147; Радхак., i, 356; Монье-Вильямс, 236.

72. Дюбуа, 590-2.

73. Barnett, 123; Davids, Dialogues, ii, 285.

75. Хэвелл, История, 50.

76. Монье-Уильямс, 233.

77. Дюбуа, 98, 169.

78. Ману, i, 100; Монье-Уильямс, 237.

79. Дюбуа, 176.

80. Ману, iii, 100.

81. Барнетт, 114.

82. Дюбуа, 593.

83. Ману, viii, 380-1.

85. Ману, xi, 206.

86. Барнетт, 123.

87. Там же, 121; Винтерниц, 198.

88. Элиот, i, 37; Саймон, i, 35.

89. Ману, iv, 147.

90. Там же, ii, 87.

91. XI, 261.

92. IV, 27-8.

93. Дюбуа, 165, 237, 249.

94. Там же, 187.

95. Ману, ii, 177-8.

96. VIII, 336-8.

97. II, 179.

98. Книга xviii; Арнольд, сэр Эдвин, Небесная песнь, 107.

99. Тагор, Р., Садхана, 127.

100. Смит, Окс. H., 42.

101. Там же, 34.

102. IX, 45.

103. Барнетт, 117.

104. Самнер, Народные пути, 315.

105. Tod, i, 602; Smith, Ox. H., 690.

106. Вуд, Эрнест, «Англичанин защищает мать Индию», 103.

107. Dubois, 205; Havell, E. B., The Ideals of Indian Art, 93.

108. Тагор в Keyserling, The Book of Marriage, 104, 108.

109. Холл, Джозеф («Эптон Клоуз»), Выдающиеся азиаты, 505.

110. Ладжпат Рай, Несчастливая Индия, 186.

111. Dubois, 231; Census of India, 1921, i, 151; Mukerji, D. G., A Son of Mother India Answers, 19.

112. Барнетт, 115.

113. Ладжпат Рай, Несчастливая Индия, 159.

114. Роби, У. Ф., Искусство любви, 18f; Макдонелл, 174.

115. Роби, 36.

116. Там же, 32.

117. Frazer, Adonis, 54-5; Curtis, W. E., Modern India, 284-5.

118. Дюбуа, 585.

119. Ср., например, «Пятьдесят строф» Билханы, в Tietjens, 303-6.

120. Кумарасвами, А. К., Танец Шивы, 103, 108.

121. Монье-Уильямс, 244.

122. Дюбуа, 214.

123. Страбон, I, i, 62.

124. Ману, III, 12–15, ix, 45, 85, 101; Monier-Williams, 243.

125. Тод, i, 284n.

126. Ниведита, сестра (Маргарет Э. Нобл), Паутина индийской жизни, 40.

127. Барнетт, 109.

128. XV, i, 62.

129. Хэвелл, Идеалы, 91.

130. В Bebel, Woman under Socialism, 52.

131. В Tod, i, 604.

132. Барнетт, 109.

133. Дюбуа, 339-40.

134. Manu, iv, 43; Barnett, no.

135. Ману, V, 154-6.

136. Вестермарк, Моральные идеи, ii, 650.

137. Дюбуа, 337.

138. Тагор, Р., Читра, 45.

139. Ману, ix, 18.

140. III, 33, 82; Сидханта, 160.

141. Фрейзер, Р. У., 179.

142. VIII, 416.

143. Монье-Уильямс, 267; Тод, i, 605.

144. Барнетт, 116; Вестермарк, ii, 650.

145. Ману, ix, 2, 12, iii, 57, 60-3.

146. Тод, i, 604.

147. II, 145; Wood, 27.

148. Tod, i, 590n; Zimand, S., Living India, 124-5.

149. Дюбуа, 313.

150. Геродот, IV, 71, V, 5.

151. Enc. Brit., xxi, 624.

152. Риг-веда, x, 18; Сидханта, 165н.

153. I, 125, xv, 33, xvi, 7, xii, 149; Сидханта, 165.

154. Смит, Окс. H., 309.

155. XV, i, 30, 62.

156. Enc. Brit., xxi, 625.

157. Tod, i, 604; Smith, Ox. H., 233.

158. Кумарасвами, Танец Шивы, 93.

159. Смит, Окс. H., 309.

160. Ману, V, 162, ix, 47, 65; Пармели, 114.

161. Ладжпат Рай, Несчастливая Индия, 198.

162. Там же, 192, 196.

163. Тод, i, 575.

164. Дюбуа, 331.

165. Там же, 78, 337, 355, 587; Sumner, Folkways 457.

166. Dubois, 340; Coomaraswamy, Dance, 94.

167. Бебель, 52; Самнер, 457.

168. IV, 203.

169. Дерево, 292, 195.

170. Ладжпат Рай, Несчастливая Индия, 284.

171. Там же, 280.

172. Уоттерс, i, 152.

173. Дюбуа, 184, 248; Вуд, 196.

174. Самнер, 457.

175. Дюбуа, 708-10.

176. Изучающий скатофилию найдет эти вопросы в благочестивом изложении аббата Дюбуа, 237f.

177. Самнер, 457; Вуд, 343.

178. Дерево, 286.

179. Дюбуа, 325.

180. Там же, 78.

181. Там же, 341; Coomaraswamy, History, 210.

182. Дюбуа, 324.

183. Лоти, Пьер, Индия, 113; Пармели, 138.

184. Лоти, 210.

185. Дюбуа, 662.

186. Вестермарк, i, 89.

187. Маколей, Эссе, i, 562.

188. Ману, viii, 103-4; Monier-Williams, 273.

189. Уоттерс, i, 171.

190. Мюллер, Индия, 57.

191. Харди, Дж. Кейр, Индия, 60.

192. Мукерджи, Сын, 43.

193. Смит, Окс. H., 666f.

194. Дюбуа, 120.

195. Примеры последнего качества можно найти у Дюбуа, 660, или почти в любом рассказе о недавних восстаниях.

196. Фрейзер, Р. У., 163; Дюбуа, 509.

197. Симон, i, 48.

198. Мюллер, Индия, 41.

199. Давидс, Диалоги, ii, 9-11.

200. Skeat, s.v. check; Enc. Brit., art, «Chess».

201. Дюбуа, 670.

202. Enc. Brit., viii, 175.

203. Хэвелл, История, 477.

204. Ниведита, IIf.

205. Дюбуа, 595.

206. Брифо, iii, 198.

207. Ганди, М. К., Его собственная история, 45.

208. Дэвидс, Буддийская Индия, 78.

209. Уоттеры, i, 175.

210. Вестермарк, i, 244-6.

ГЛАВА XVIII

1. Давидс, Диалоги, iii, 184.

2. Винтерниц, 562.

3. Фергюссон, i, 174.

4. Эдмундс, А. Дж., Буддийские и христианские Евангелия, Филадельфия, 1908, 2V.

5. Havell, History, 101; Eliot, i, 147.

6. Eliot, ii, no.

7. Ibid., i, xciii; Simon, i, 79.

8. Сартон, 367, 428; Смит, Ox. H., 174; Fenollosa, ii, 213; i, 82; Nag, 34-5.

9. Фергюссон, i, 292.

10. Монье-Уильямс, 429.

11. Dubois, 626; Doane, Bible Myths, 278f; Carpenter, Edward, Pagan and Christian Creeds, 24.

12. Индийский ежегодник, 1929, 21.

13. Элиот, ii, 222.

14. Лоренц, 335; Дюбуа, 112.

15. Modern Review, Calcutta, April, 1932, p. 367; Childe, The Most Ancient East, 209.

16. Rawlinson, Five Great Monarchies, ii, 335n.

17. Элиот, ii, 288; Кон, 380.

18. Элиот, ii, 287.

19. Modern Review, June, 1931, p. 713.

20. Элиот, ii, 282.

21. Там же, 145.

22. Дюбуа, 571, 641.

23. Там же; Coomaraswamy, History, 68 181.

24. Лоренц, 333.

25. Вуд, 204; Дюбуа, 43, 182, 638-9.

26. Зиманд, 132.

27. Вуд, 208.

28. Элиот, i, 211.

29. Хэвелл, Архитектура, xxxv.

30. Винтерниц, 529.

31. Вишнупурана, z, 16, в Otto, Rudolf, Mysticism, East and West, 55-6.

32. Дюбуа, 545; Элиот, i, 46.

33. Монье-Уильямс, 178, 331; Дюбуа, 415; Элиот, i, lxviii, 46.

34. Элиот, i, lxvi; Фюлоп-Миллер, Р., Ленин и Ганди, 248.

35. Ману, xii, 62; Монье-Вильямс, 55, 276; Радхак., i, 250.

36. Уоттерс, i, 281.

37. Дюбуа, 562.

38. Там же, 248.

39. Элиот, i, lxxvii; Монье-Уильямс, 55; Махабхарата, XII, 2798; Ману, iv, 88–90, xii, 75–77, iv, 182, 260, vi, 32, ii, 244.

40. Дюбуа, 565.

41. Элиот, i, lxvi.

42. Цитируется по Винтерниц, 7.

43. Статья «Неудача всех философских попыток в теодицее», 1791 г., в Radhak., i, 364.

44. Из «Махабхараты»; ссылка утрачена.

45. В книге Брауна, Брайана, «Мудрость индусов», 32.

46. Рамаяна и т. д., 152.

47. Браун, Б., Индусы, 222f.

48. Ролланд, Р., Пророки новой Индии, 49.

50. Дюбуа, 379f.

51. Брифо, ii, 451.

52. Давидс, Буддийская Индия, 216; Дюбуа, 149, 329, 382f.

53. Sumner, Folkways, 547; Eliot, ii, 143; Dubois, 629; Monier-Williams, 522-3.

54. Дюбуа, 541, 631.

55. Murray's India, London, 1905, 434.

56. Элиот, ii, 173.

57. Дюбуа, 595.

58. Вивекананда в Вуде, 156.

59. Хэвелл, Архитектура, 107; Элиот, ii, 225.

60. В лесу, 154.

61. Симон, i, 24; Лоренц, 332; Элиот, ii, 173; Дюбуа, 296.

62. Монье-Уильямс, 430.

63. Дюбуа, 647.

64. Winternitz, 565; Smith, Ox. H., 690.

65. Дюбуа, 597.

66. Enc. Brit., xiii, 175.

67. Смит, Окс. H., 155, 315.

68. Дюбуа, нет.

69. Там же, 180-1.

70. Элиот, iii, 422.

71. Дюбуа, 43; Вуд, 205.

72. Дюбуа, 43.

73. Уоттерс, i, 319.

74. Дюбуа, 500-9, 523f.

75. Там же, 206.

76. Элиот, ii, 322.

77. Радхак, i, 345.

78. Там же, 484.

79. Арнольд, Небесная песнь, 94.

80. Браун, Б., Индусы, 218-20; Барнетт, Сердце Индии, 112.

81. Элфинстоун, 476; Лоти, 34; Элиот, i, xxxvii, 40-1; Радхак., i, 27; Дюбуа, 119н.

82. Кон, 352.

83. Смит, Окс. H., x.

84. Гур, 9.

ГЛАВА XIX

1. Спенсер, Социология, iii, 248.

3. Сартон, 378.

4. Там же, 409, 428; Sedgwick and Tyler, 160.

5. Барнетт, 188-90.

6. Муту, 97.

7. Де Морган в Саркаре, 8.

8. Ссылка потеряна.

8a. Journal of the American Oriental Society, Vol. 51, No. I, p. 51.

9. Сартон, 601.

10. Монье-Уильямс, 174; Седжвик, 159; Саркар, 12.

11. Там же.

12. Muthu, 92; Sedgwick, 157f.

13. Там же; Lowie, R. H., Are We Civilized? 269; Sarkar, 14.

14. Муту, 92; Саркар, 14–15.

15. Монье-Уильямс, 183-4.

16. Седжвик, 157.

17. Саркар, 17.

18. Седжвик, 157; Муту, 94; Саркар, 23-4.

19. Мутху, 97; Радхак., i, 317-8.

20. Саркар, 36f.

21. Там же, 37-8.

22. Мутху, 104; Саркар, 39–46. 22a. Там же, 45.

23. Гаррисон, 71; Саркар, 56.

24. Саркар, 57-9.

25. Там же, 63.

26. Ладжпат Рай, Несчастливая Индия, 163-4.

27. Саркар, 63.

28. Там же, 65.

29. Муту, 14.

30. Сартон, 77; Гаррисон, 71.

31. Барнетт, 220.

32. Муту, 50.

33. Там же, 39; Барнетт, 221; Сартон, 480.

34. Сартон, 77; Гаррисон, 72.

35. Муту, 26; Макдонелл, 180.

36. Гаррисон, 29.

37. Муту, 26.

38. Там же, 27.

39. Гаррисон, 70.

40. Там же, 71.

41. Макдонелл, 179.

42. Хардинг, Т. Свонн, Причуды, мошенничества и врачи, 147.

43. Уоттерс, i, 174; Венкатесвара, 193.

44. Барнетт, 224; Гаррисон, 71.

45. Там же; Muthu, 33.

46. Гарнизон, 71; Ладжпат Рай, Несчастливая Индия, 286.

47. Элиот, i, lxxxix; Ладжпат Рай, 285.

48. Мутху, 44.

49. Гаррисон, 73.

50. Там же, 72.

51. Макдонелл, 180.

52. Хэвелл, История, 255.

53. Ладжпат Рай, 287.

54. Радхак, i, 55.

56. Müller, Six Systems, 11; Havell, History, 412.

57. Дас Гупта, 406.

58. Хэвелл, История, 208.

59. Coomaraswamy, Dance, f. p. 130.

60. Давидс, Диалоги, ii, 26f; Мюллер, Шесть систем, 17; Радхак, i, 483.

61. Кейзерлинг, Путевой дневник, i, 106; 11,157.

62. Müller, Six Systems, 219, 235; Radhak., i, 57, 276, ii, 23; Das Gupta, 8.

63. Радхак, ii, 36, 43.

64. Там же, 34, 127, 173; Müller, 427.

65. Радхак, i, 281, ii, 42, 134.

66. Gowen, Indian Literature, 127; Radhak, ii, 29, 197, 202, 227; Dutt, Civilization of India, 35; Müller, 438; Chatterji, J. C., The Hindu Realism, 20, 22.

67. Радхак, ii, 249.

68. Там же.

69. Гоуэн, 128.

70. Там же, 30; Monier-Williams, 78; Müller, 84, 219f.

70a. Например, XII, 13703.

70b. Радхак, ii, 249.

71. Макдонелл, 93.

72. Мюллер, x.

73. Капила, Афоризмы философии санкхья, аф. 79.

74. Гур, 23.

75. Элиот, ii, 302; Монье-Уильямс, 88.

76. Капила, Aph. 98.

77. Монье-Уильямс, 84.

78. Müller, xi.

79. Капила, Aph. 100; Monier-Williams, 88.

80. Kapila, p. 75, Aph. 67.

81. Радхак, i, 279.

82. В Браун, Б., Индусы, 212.

83. Элиот, ii, 301.

84. Капила в Браун, Б., Индусы, 213.

85. Kapila, Aph. 56.

86. Ibid., Aphs. 83-4.

87. В Браун, Б., 211.

88. Монье-Уильямс, 90-1.

89. Там же, 92.

90. Риг-веда x, 136.3; Радхак., i, III.

91. Элиот, i, 303.

92. Арриан, Анабасис, VII, 3.

93. Некоторые авторитеты, однако, относят «Йога-сутру» к четвертому веку н. э. — Radhak., ii, 340.

94. Уоттерс, i, 148.

95. Поло, 300.

96. Лоренц, 356.

97. Чаттерджи, Взгляд Индии на жизнь, 6In; Радхак., i, 337.

98. Müller, Six Systems, 324-5.

99. Кумарасвами, Танец, 50; Радхак., ii, 344; Дас Гупта, С., Йога как философия и религия, vii; Пармели, 64; Элиот, i, 303-4; Давидс, Буддийская Индия, 242.

100. Чаттерджи, Перспективы Индии, 65.

101. Мюллер, Шесть систем, 349.

102. The World as Will and Idea, tr. Haldane and Kemp, iii, 254; Eliot, i, 309.

103. Радхак, ii, 360.

104. Вьяса в Радхак., ii, 362.

105. Элиот, i, 305; Радхак., ii, 371; Мюллер, 308-10, 324-5.

106. Чаттерджи, Реализм, 6; Дюбуа, 98.

107. Патанджали в Brown, B., Hindus, 183; Radhak., i, 366.

108. Дас Гупта, Йога, 157; Элиот, i, 319; Чаттерджи, Перспективы Индии, 40.

109. Дюбуа, 529, 601.

110. Элиот, ii, 295.

111. Радхак., ii, 494; Дас Гупта, История, 434.

112. Радхак., i, 45-6.

113. Radhak., ii, 528-31, 565-87; Deussen, Paul, System of the Vedanta, 241-4; Macdonell, 47; Radhakrishnan, S., The Hindu View of Life, 65-6; Otto, 3.

114. Eliot, i, xlii-iii; Deussen, Vedanta, 272, 458.

115. Радхак, ii, 544f.

115a. Геньон, Рене, Человек и его становление, 259.

116. Дойссен, 39, 126, 139, 212.

117. Кумарасвами, Танец, 113.

118. Мюллер, Шесть систем, 194.

119. Элиот, ii, 312; Дойссен, 255, 300, 477; Радхак, ii, 633, 643.

120. Deussen, 402-10, 457.

121. Элиот, ii, 40.

122. В Deussen, 106.

123. Там же, 286.

124. Радхак, ii, 448.

125. В Müller, Six Systems, 181.

126. Радхак, ii, 771.

127. Дикинсон, Г. Лоус, Очерк цивилизаций Индии, Китая и Японии, 33.

128. Кейзерлинг, Путевой дневник, i, 257.

129. Исавасья Упанишад, в Brown, B., Hindus, 159.

130. Там же.

131. De Intellectus Emendatione.

132. Ср. Otto, 219-32. Меламед С. М. в книге «Спиноза и Будда» попытался проследить влияние индуистского пантеизма на великого амстердамского еврея.

ГЛАВА XX

1. Дас Гупта, Йога, 16; Радхак., ii, 570.

2. Макдонелл, 61; Винтерниц, 46-7.

3. Махабхарата, II, 5; Davids, Buddhist India, 108. Рис Дэвидс датирует старейший из сохранившихся индийских (коры) MS. примерно началом христианской эры. (Ibid., 124.)

4. Там же, 118.

5. Индийский ежегодник, 1929, 633.

6. Винтерниц, 33, 35.

7. Ладжпат Рай, Несчастливая Индия, 18, 27.

8. Венкатесвара, 83; Макс Мюллер в Харди, 5.

9. Смит, Окс. H., 114.

10. Венкатесвара, 83; Хэвелл, История, 409.

11. Венкатесвара, 85, 100, 239.

12. Там же, 114, 84; Frazer, R. W., 161.

13. Венкатесвара, 148.

14. Хавелл, История, пластина XLI.

15. Venkateswara, 231-2; Smith, Ox. H., 61; Havell, History, 140; Muthu, 32, 74; Modern Review, March, 1915, 334.

16. Уоттерс, ii, 164-5.

17. Венкатесвара, 239, 140, 121, 82; Мутху, 77.

18. Тод, i, 348n.

19. Там же.

20. Рамаяна и т. д., 324.

21. Элиот, i, xc.

22. Титьенс, 246.

23. VI, 13, 50.

23a. Рамаяна и т. д., 303-7.

24. V, 1517; Monier-Williams, 448.

25. В Браун, Б., Индусы, 41.

26. В Винтернице, 441.

27. В Брауне, Б., 27.

28. Элиот, ii, 200.

29. Радхак., i, 519; Винтерниц, 17.

30. Профессор Бхандакар в Радхаке, i, 524.

31. Ричард Гарбе, там же.

32. Арнольд, Небесная песнь, 4–5.

33. Там же, 9.

34. Там же, 41, 31.

35. Макдонелл, 91.

36. Gowen, 251; Müller, India, 81.

37. Артур Лилли в книге «Рама и Гомер» попытался показать, что Гомер заимствовал оба своих сюжета из индийских эпосов; но вряд ли стоит сомневаться, что последние моложе «Илиады» и «Одиссеи».

38. Датт, Рамаяна и т. д., 1–2.

39. Там же, 77.

40. Там же, 10.

41. Там же, 34.

42. Там же, 36.

43. Там же, 47, 75.

44. Там же, 145.

45. Гоуэн, Индийская литература, 203.

46. Там же, 219.

47. Макдонелл, 97-106.

48. В Гоуэне, 361.

49. Там же, 363.

50. Monier-Williams, 476-94.

51. Gowen, 358-9.

52. Кумарасвами, Танец, 33.

53. Калидаса, Шакунтала, 101-3.

54. Там же, 139-40.

55. Перевод Монье-Уильямса, в Gowen, 317.

56. Фрейзер, Р. У., 288.

57. Калидаса, xiii.

58. Macdonell, 123-9.

59. Макдонелл в Тидженсе, 24-5.

60. В Gowen, 407-8.

61. Там же, 504.

62. Там же, 437-42.

63. Tietjens, 301; Gowen, 411-13; Barnett, Hart of India, 121.

64. Фрейзер, Р. У., 365; Гоуэн, 487.

64a. Кумарасвами, Танец, 105; Роллан, Пророки, 6n.

65. Барнетт, Сердце, 54.

66. Сэр Джордж Грирсон в Smith, Akbar, 420.

67. Макдонелл, 226; Винтерниц, 476; Ганди, Его собственная история, 71.

68. Барнетт, Сердце, 63.

69. Венкатесвара, 246, 249; Хавелл, История, 237.

70. Фрейзер, Р. У., 318н.

71. Там же, 345.

72. Элиот, ii, 263; Гоуэн, 491; Датт, 101.

73. Тр. по Тагору.

74. Кабир, Песни Кабира, перевод Р. Тагора, 91, 69.

75. Элиот, ii, 262.

76. Там же, 265.

ГЛАВА XXI

1. Кумарасвами, История, 4.

2. Там же, пластина II, 2.

3. Фергюссон, i, 4.

4. Смит, Акбар, 412.

5. Coomaraswamy, fig. 381.

6. Там же, 134.

7. Там же, рис. 368-78.

8. Там же, 139.

9. Там же, 137.

10. Там же, 138.

11. Смит, Акбар, 422.

12. Кумарасвами, Танец, 73.

13. Программа танцев Шанкара, Нью-Йорк, 1933 год.

14. Кумарасвами, Танец, 75, 78.

15. Браун, Перси, Индийская живопись, 121.

16. Чайлд, Древний Восток, 37; Браун, П., 15, III.

17. Хэвелл, Идеалы, 132; Браун, П., 17.

18. Там же, 38.

19. Там же, 20.

20. Например, Форе, История искусства, ii, 26; и Хэвелл, Архитектура, 150.

21. Браун, П., 29–30.

22. Havell, Architecture, Plate XLIV; Fischer, Otto, Die Kunst Indiens, Chinas und Japans, 200.

23. Хэвелл, Архитектура, 149.

24. Coomaraswamy, History, figs. 7 и 185.

25. Havell, Architecture, Pl. XLV.

26. Фишер, Тафель VI.

27. Там же, 188-94.

29. Кумарасвами, Танец, пл. XVIII.

30. Кумарасвами, История, рис. 269.

31. Браун, П., 120.

32. Ср. очаровательный пример в Fischer, 273.

33. Браун, П., 8, 47, 50, 100; Смит, Окс. H., 128; Smith, Akbar, 428-30.

34. Браун, П., 85.

35. Там же, 96.

36. Там же, 89; Smith, Akbar, 429.

37. Там же, 226.

38. Кумарасвами, Танец, 26.

39. Хэвелл, Идеалы, 46.

40. Fenollosa, i, 30; Fergusson, i, 52; Smith, Ox. H., III.

41. Gour, 530; Havell, History, in.

42. Кумарасвами, История, 70.

43. Fenollosa, i, 4, 81; Thomas, E. J., 221; Coomaraswamy, Dance, 52; Eliot, i, xxxi; Smith, Ox. H., 67.

44. Fischer, 168; Центральный музей, Лахор.

45. Феноллоза, i, 81.

46. Кумарасвами, История, рис. 168.

47. Ок. 950 г. н. э.; Coomaraswamy, History, fig. 222; Музей Лакхнау.

48. Ок. 1050 г. н. э.; Coomaraswamy, History, fig. 223; Музей Лакхнау.

49. Ок. 750 г. н. э.; Havell, History, f. p. 204.

50. Ок. 950 г. н. э.; Кумарасвами, История, Пл. LXX.

51. Ca. 700; Havell, History, f. 244; вариант в меди XVII века находится в Британском музее.

52. Ca. 750; Coomaraswamy, Dance, p. 26.

53. Ка. 1650; Coomaraswamy, History, fig. 248.

54. Феноллоза, i, f. 84.

55. Fischer, Tafel XVI; Coomaraswamy, History, CVI; Бостонский музей изящных искусств.

56. Coomaraswamy, fig. 333.

57. Ганголи, О. К., Индийская архитектура, xxxiv-viii.

58. Там же, фронтиспис.

59. Havell, Ideals, f. 168.

60. Музей Метрополитен, Нью-Йорк; Coomaraswamy, History, fig. 101.

61. Havell, Ideals, f. 34.

62. Ка. 100 г. н. э.; Coomaraswamy, XCVIII.

63. Там же, xcv.

64. Havell, History, 104; Fergusson, i, 51.

65. Дэвидс, Буддийская Индия, 70.

66. Havell, Architecture, 2; Smith, Ox. H., III; Eliot, iii, 450; Coomaraswamy, History, 22.

67. Спунер, Д. Б., в Гоуэне, 270.

68. Fischer, 144-5.

69. В книге «Смит, Окс. H., 112.

70. Havell, History, 106; Coomaraswamy, History, 17.

71. Хавелл, Архитектура, 55.

72. Фергюссон, i, 119.

73. Кумарасвами, История, рис. 54.

74. Там же, рис. 31.

74a. Fergusson, i, 55; Coomaraswamy, 19.

75. Фишер, 186.

76. Ibid., Tafel IV.

77. Там же, 175.

78. Havell, Architecture, 98, и Pl. XXV.

79. Фергюссон, ii, 26.

80. Havell, Architecture, Pl. XIV.

81. Фергюссон, ii, фронтиспис.

82. Кумарасвами, LXVIII.

83. Fergusson, ii, 41 и Pl. XX.

84. Там же, 101.

85. Fergusson, ii, Pl. XXIV.

86. Там же, 138-9.

87. Кумарасвами, История, рис. 252.

88. Havell, History, f. p. 344.

89. Havell, Architecture, Plates LXXIVVI.

90. Fischer, 214-5.

91. Лоти, 168; Фергюссон, ii, 7, 32, 87.

92. Например, храм в Бароли, Фергюссон, ii, 133.

93. Фергюссон, i, 352.

94. Ibid., Pl. XII, p. 424.

95. Там же.

96. Gangoly, Pl. LXXIV.

97. Coomaraswamy, History, fig. 211; Fischer, 251.

98. Фергюссон, i, 448.

99. Макдонелл, 83.

100. Coomaraswamy, History, fig. 192; Fischer, 221.

101. Там же, 222.

102. Хавелл, Архитектура, 195; Фергюссон, i, 327, 342, 348.

103. Например, Mukerji, D. G., Visit India with Me, New York, 1929, 12.

104. Кумарасвами, История, 95, PL LII.

105. Fischer, 248-9; Fergusson, i, 362-6.

106. Там же, 368-72.

107. Доктор Кумарасвами.

108. Кумарасвами, История, XCVI.

109. Там же, 169.

110. Ганголи, 29.

111. Coomaraswamy, History, fig. 349; Gangoly, xi.

112. Экз. в Ганголи, xii-xv.

113. Канди, Хелен К., Ангкор Великолепный, 302.

114. Там же, 186.

115. 131, 257, 294.

116. 258.

117. Фишер, 280.

118. Кумарасвами, История, 173.

119. Хэвелл, История, 327, 296, 376; Архитектура, 207; Фергюссон, ii, 87, 7.

120. Смит, Окс. H., 223; Frazer, R. W., 363.

121. Smith, f. 329.

122. Фергюссон, ii, 309.

123. Ibid., 308n.

124. Лоренц, 376.

125. Чирол, Индия, 54.

126. Лоренц, 379.

127. Смит, Окс. H., 421.

ГЛАВА XXII

1. Зиманд, 31.

2. Смит, Окс. H., 502.

3. В Зиманде, 32.

4. Там же, 31-4; Smith, 505; Macauley, i, 504, 580; Dutt, R. C., The Economic History of India in the Victorian Age, 18–23, 32-3.

5. Маколей, i, 568-70, 603.

6. Dutt, Economic History, 67, 76, 375; Macaulay, i, 529.

7. Там же, 528.

8. Датт, xiii, 399, 417.

9. Сандерленд, 135; Ладжпат Рай, Несчастливая Индия, 343.

10. Дюбуа, 300.

11. Там же, 607.

12. Элиот, iii, 409.

13. Монье-Уильямс, 126.

14. Фрейзер, Р. У., 397.

15. Там же, 395.

16. Элиот, i, xlvi.

17. Rolland, Prophets, 119; Zimand, 85-6; Wood, 327; Eliot, i, xlviii; Underwood, A. C., Contemporary Thought of India, 137L

17a. Ролланд, 61, 260.

18. Там же, xxvi; Элиот, ii, 162.

19. Браун, Б., Индусы, 269.

20. Роллан, 160, 243; Браун, Б., 264-5.

21. Ролланд, 427.

22. Там же, 251, 293, 449-50.

23. Там же, 395.

24. Тагор, Р., Гитанджали, Нью-Йорк, 1928, xvii; My Reminiscences, 15, 201, 215.

25. Томпсон, Э. Дж., Рабиндранат Тагор, 82.

26. Тагор, Р., Садовник, 74-5.

27. Тагор, Гитанджали, 88.

28. Tagore, Chitra, esp. pp. 57-8.

29. Тагор, «Садовник», 84.

30. Томпсон, Э. Дж., 43.

31. Там же, 94, 99; Фюлоп-Миллер, 246; Андервуд, A. C., 152.

32. Тагор, Р., Садхана, 25, 64.

33. Садовник, 13–15.

34. Кон, 105.

35. Zimand, 181; Lorenz, 402; Indian Year Book, 1929, 29.

36. «Close, Upton» (Josef Washington Hall), The Revolt of Asia, 235; Sunderland, 204; Underwood, 153.

37. Смит, Окс. H., 35.

38. Симон, i, 37; Дюбуа, 73.

39. Там же, 190.

40. Хавелл, История, 165; Лоренц, 327.

41. Кон, 426.

42. Симон, i, 38.

43. Lajpat Rai, Unhappy India, lviii, 191; Mukerji, A Son, 27; Sunderland, 247; New York Times, Sept. 24, 1929, Dec. 31, 1931.

44. Вуд, III; Сандерленд, 248.

45. Индийский ежегодник, 23.

46. Вуд, 117.

47. Кон, 425.

48. Профессор Судхиндра Бозе, в «Нейшн», Нью-Йорк, 19 июня 1929 г.

49. Нью-Йорк Таймс, 16 июня 1930 г.

50. Холл, Дж. У., 427; Фюлоп-Миллер, 272.

51. Там же, 171.

52. Там же, 174-6.

53. Ганди, М. К., Молодая Индия, 123.

54. Там же, 133.

55. Холл, 408.

56. Фюлоп-Миллер, 202-3.

57. Ганадхи, Молодая Индия, 21.

58. Роллан, Махатма Ганди, 7.

59. Там же, 40; Холл, 400.

60. Gray and Parekh, Mahatma Gandhi, 27; Parmelee, 302.

61. Симон, i, 249.

62. Фюлоп-Миллер, 299; Роллан, Ганди, 220; Кон, 410-12.

63. Фюлоп-Миллер, 177.

64. Там же, 315.

65. Там же, 186.

66. Ганди, Молодая Индия, 869, 2.

67. Холл, 506; Фюлоп-Миллер, 227.

68. Зиманд, 220.

69. Фюлоп-Миллер, 171-2.

70. Там же, 207, 162.

ГЛАВА XXIII

1. За эту цитату из Книги обрядов я обязан Эптону Клоузу. Ср. Gowen and Hall, Outline History of China, 50; Hirth, F., Ancient History of China, 155.

1a. Райхвейн, А., Китай и Европа: интеллектуальные и художественные контакты в восемнадцатом веке, 92.

2. Там же, 89f., Вольтер, Сочинения, Нью-Йорк, 1927, xiii, 19.

3. Кейзерлинг, Творческое понимание, 122, 203; Дневник путешествия, ii, 67, 58, 50, 57, 48, 68.

4. Lippert, 91; Keyserling, Travel Diary, ii, 53.

5. Смит, А. Х., Китайские черты, 98.

6. Giles, H. A., Gems of Chinese Literature: Проза, 119.

7. Williams, S. Wells, Middle Kinigdom, i, 5; Brinkley, Capt. F., China: Его история, искусство и литература, x, 3.

8. Там же, 2; Hall, J. W., Eminent Asians, 41.

10. Pittard, 397; Buxton, 153; Granet, Chinese Civilization, New York, 1930, 63; Latourette, K. S., The Chinese: Their History and Culture, 35-6; New York Times, Feb. 15, 1933.

11. Lowie, 182; Fergusson, J., History of Indian and Eastern Architecture, ii, 468; Legendre, A. F., Modern Chinese Civilization, 234; Granet, 64.

12. Там же, 215, 230.

13. Гоуэн и Холл, 26-7.

14. Конфуций (?), Книга истории, переведенная и составленная У. Г. Олдом, 20-1.

15. Джайлс, Драгоценные камни, 72.

16. Хирт, 40.

17. Там же, 53-7.

18. Вильгельм, Р., Краткая история китайской цивилизации, 124; Гране, 86.

19. Там же, 87.

20. Конфуций, Аналекты, XIV, xviii, 2, в Legge, Jas., Chinese Classics, Vol. I: Life and Teachings of Confucius.

21. Legge, 213n.

22. Hirth, 107-8; Latourette, i, 57; Gowen and Hall, 64; Schneider, H., ii, 796-8.

23. Гране, 78.

24. Там же, 32-3; Hu Shih, Development of the Logical Method in Ancient China, 22; Latourette, ii, 52.

25. Ibid., 58-9; Granet, 87-8; Hirth, no.

26. Джайлс, Х. А., История китайской литературы, 5.

27. Книга од, I, x, 8, и xii, 10, в Hu Shih, Pt. I, p. 4.

28. Кранмер-Бинг, Л., Книга од, 51.

29. Перевод Хелен Уодделл в Van Doren, Anthology of World Poetry, 1.

30. В «Саду наслаждений» Ян Чу, 64.

31. Феноллоза, Э. Ф., Эпохи китайского и японского искусства, 14; Хирт, 59–62; Ху Ши, 28f; Судзуки, Д. Т., Краткая история ранней китайской философии, 14; Мердок, Джас, История Японии, iii, 108.

32. Ху Ши, 12.

33. Легге, 75н.

34. В Ху Ши, 12.

35. Там же, 13.

36. Там же, 12.

37. Giles, History, 57; Legge, Jas., The Texts of Taoism, i, 4–5.

38. Джайлс, История, 57; Джайлс, Драгоценные камни, 55.

39. Legge, Texts of Taoism, i, 4L

40. II, lxxxi, 3; I, lxv, 1–2.

41. В Сузуки, 81.

42. II, lvii, 2–3; lxxx. Парентетические отрывки в этой и других цитатах обычно являются пояснительными интерполяциями, почти всегда принадлежащими переводчику.

43. Ян Чу, 16, 19; Шнайдер, ii, 810; Ху Ши, 14; Вильгельм, Краткая история, 247.

44. I, xvi, 1–2.

45. I, xliii, 1; xlix, 2; lxi, 2; lxiii, 1; lxxviii, 1; lxxxi, 1; Giles, History, 73.

46. II, lxi, 2.

47. II, lvi, 1–2.

48. Гране, 55.

49. II, lvi, 2.

50. I, xvi, 1; II, lvi, 3; Parmelee, 43.

51. Legge, Texts of Taoism, 34; Life and Teachings of Confucius, 64.

61. Legge, Texts, 34.

62. Там же.

63. Сума Чьен в Legge, Life, 58n.

64. Там же.

65. Legge, Life, 55-8; Wilhelm, R., Soul of China, 104.

66. Хирт, 229.

67. Аналекты, VII, xiii.

68. VIII, viii.

69. XV, xv.

70. VII, viii.

71. VII, xii.

72. VI, ii, XI, iii.

73. XVII, xxii; XIV; xlvi.

74. Легге, Жизнь, 65.

75. Там же, 79.

76. V, xxvii.

77. VII, xxxii.

78. XIII, x.

79. IX, iv.

80. VII, i.

81. IV, xiv.

82. Легге, Жизнь, 67.

83. XII, xi.

84. Легге, Жизнь, 68.

85. Там же, 72.

86. Там же, 75.

87. IX, xvii.

88. Легге, 83.

89. Там же, 82.

90. XV, xviii.

91. II, iv.

92. Легге, 82.

93. Mencius, Works of, tr. by Legge, III, l, iv, 13.

94. Вильгельм, Краткая история, 143; Легге, Жизнь, 16.

95. Там же, 267, 27; Ху Ши, 4.

96. XV, 40.

97. II, xvii.

98. XIII, iii.

99. III, xiii, 2.

100. IX, xv.

101. Легге, Жизнь, 101; Джайлс, История, 33; Судзуки, 20.

102. Легге, 101.

103. XI, xi.

104. VI, 20.

105. VII, 20.

106. Джайлс, История, 69.

107. XV, ii.

108. Great Learning, I, 4–5, в Legge, Life, 266. В переводе Легге я рискнул заменить «иллюстрировать выдающуюся добродетель» на «иллюстрировать высшую добродетель»; а слова «себя» были заменены на «личности», поскольку «культивирование личности» теперь имеет неверный оттенок.

109. XIV, xlv.

110. XV, xxxi; II, xiv; XIII, iii, 7.

111. VI, xvi.

112. Учение о среднем, XII, 4, в Legge.

113. Аналекты, II, xiii.

114. Учение о среднем, XIV, 5.

115. XV, xviii-xx.

116. XIV, xxix; XI, xiii, 3; D. of M. XXXIII, 2.

117. Там же, XI, 3.

118. Ли-чи, XVII, i, 11-2.

119. Спиноза, Этика, кн. III, Prop. 59.

120. Д. из М., XXIX, переведено Судзуки, 64.

121. Сузуки, 63.

122. Аналекты, XII, ii; V, xvi.

123. XV, xxiii.

124. XIV, xxxvi, 1–2.

124a. IV, xvii.

124b. XII, vi.

125. XIII, xxiii.

126. Д. из М., XIV, 3.

127. IV, xxiv; V, iii, 2; XVII, vi; XV, xxi.

128. V, xvi; XVI, xiii, 5.

129. XVI, 10.

130. I, ii, 2; Legge, Life, 106.

131. IV, xviii; Ли-чи, XII, i, 15; Brown, B., Story of Confucius, 183.

132. Великое обучение, X, 5.

133. Аналекты, XII, vii.

134. XII, xix; II, ii, xx.

135. XII, xxiii, 3.

136. Д. из М., XX, 4.

137. Аналекты, XIII, x-xii.

138. Великое обучение, X, 9.

139. Аналекты, XII, xix; XV, xxxviii.

140. Ли-чи, XVII, i, 28; iii, 23; Brown, Story of Confucius, 181.

141. Аналекты, XX, iii, 3.

142. Ли-чи, XXVII, 33; XXIII, 7–8.

143. Ibid., VIL i, 2–3, цитируется в Dawson, Ethics of Confucius, 299, из Chen Huang-chang, The Economic Principles of Confucius and His School. 182.

144. Латуретта, i, 80-1.

145. Легге, Жизнь, 106.

146. Д. из М., XXX–XXXI.

147. Ху Ши, 109f.

148. Хирт, 307.

149. Mencus, VII, i, 26, в Ху Ши, 58.

150. Ху Ши, 72.

151. Там же, 57, 75; Latourette, i, 78.

152. В Хирте, 281.

153. Ху Ши, 69–70.

154. Томас, Э. Д., Китайская политическая мысль, 29–30.

155. Ху Ши, 58.

156. Менций, Введение, III.

157. Вильгельм, Краткая история, 150; Ху Ши 197.

158. Ху Ши, 62.

159. Менций, Введение, 93.

160. Ян Чу, 10, 51; Латуретт, i, 80.

161. Менций, Введение, 96; Ян Чу, 57.

162. Менций, Введение, 96-7.

163. Хирт, 27-9.

164. Менций, III, ii, 9.

165. Менций, Введение, 14–18.

166. Там же, 42.

167. Там же, I, ii, 3; ii, 5; pp. 156, 162.

168. Там же, 12.

169. VI, i, 2.

170. I, i, 7.

171. III i, 3.

172. I, i, 3.

173. II, i, 5.

174. Томас, Э. Д., 37; Уильямс, С. Уэллс, i, 670.

175. IV, ii, 19.

176. Менций, Введение, 30-1.

177. VI, ii, 4.

178. VII, ii, 4.

179. Цитируется в Thomas, E. D., 37.

180. I, i, 3.

181. II, 11, 4.

182. VII, ii, 14.

183. V, ii, 9; I, ii, 6–8.

184. Менций, введение, 84.

185. Там же, 79–80.

186. Там же, 86.

187. В Ху Ши, 152.

188. Legge, Texts of Taoism, V, 5.

189. Там же, введение, 37.

190. XVII, II.

191. В Томас, Э. Д., 100.

192. XI, i.

193. XVI, 2; IX, 2.

194. XII, II.

195. XII, 2.

196. II, 2; XX, 7; Giles, Gems, 32.

197. II, 7; XXII, 5.

198. VI, 7.

199. В Сузуки, 36.

200. XVII, 4; Ху Ши, 146.

201. XVIII, 6.

202. II, 11; перев. по Giles, History, 63.

203. VI, 10; перевод Судзуки, 181-2.

204. В Giles, History, 68.

205. В Reichwein, 79f.

206. Там же.

207. Там же, 84.

208. Вильгельм, Душа Китая, 233.

209. Томас, Э. Д., 25.

210. Вольтер, Сочинения, iv, 82.

211. Reichwein, 131; Hirth, vii.

ГЛАВА XXIV

1. Джайлс, Драгоценные камни, 33.

2. Гране, 37; Гоуэн и Холл, 84; Джайлс, История, 78.

3. Гране, 41.

4. Вольтер, Сочинения. iv, 82.

5. Granet, 37, 97-8, 101-3; Boulger, D. C., History of China, i, 68–70; Wilhelm, Short History, 157.

6. Boulger, i, 71.

7. Гране, 38.

8. Там же.

9. Там же, 103; Schneider, ii, 790; Wilhelm, Short History, 160-1; Lautourette, 1,96.

10. Gowen and Hall, 84f; Giles, History, 78.

11. Холл, Дж. У., Выдающиеся азиаты, 6.

12. Булгер, i, 64.

13. Там же, 62; Latourette, i, 99.

14. Granet, 38–40; Boulger, i, 77; Giles in G(owen) & H(all), 92.

15. Boulger, i, 106; Granet, 44.

16. Сума Чьен в Гране, 113.

17. Там же.

18. Granet, 112-3.

19. Там же, 118.

20. Феноллоза, i, 77.

21. Уэйли, Артур, Введение в изучение китайской живописи, 27; G & H, 102.

22. Granet, 113-5.

23. Вильгельм, Краткая история, 186, 194.

24. Лаутуретта, i, 121.

25. Там же, 120-2.

26. Там же, 122.

27. G & H, 118.

28. Там же, 117-21.

29. Феноллоза, i, 117.

30. Вольтер, Сочинения, xiii, 26.

31. Tu Fu, Poems, tr. by Edna W. Underwood, xli.

32. Ли-По, Сочинения, переложенные на английский стих Сигэёси Обатой, 91.

33. Ту Фу, xlviii.

34. In Li-Po, I.

35. В Ту Фу, xli.

36. Мердок, История Японии, i, 146.

37. Уэйли, Китайская живопись, 142.

38. Там же, 97.

39. Вильгельм, Краткая история, 224.

40. Уильямс, С. Уэллс, i, 696f.

41. Ли-По, 20.

42. Там же, 95.

43. Там же, 30.

44. Уильямс, С. Уэллс, i, 697.

45. Ли-По, 31.

46. G & H, 113.

47. Ли-По, 100.

48. Там же, 84.

49. 138.

50. 191.

51. 71.

52. 55.

53. 97.

54. Там же, ii.

55. Там же, 25.

56. Джайлс, История, 50.

57. Переводы Артура Уэйли, Эми Лоуэлл и Флоренс Эйскоу, в Van Doren, Anthology, 18–20.

58. Уэйли, Артур, 170 китайских стихотворений, 106-8.

59. Там же, 162.

60. Там же, 168.

61. В Ван Дорене, 24.

62. Giles, History, 156; Ayscough, Florence, Tu Fu: Автобиография китайского поэта, 105.

63. Там же, 75.

64. Ту Фу, Стихотворения, 118, 184, 154.

65. Там же, 95.

66. 30, 7, 132.

67. 137.

68. 72, 133, и введение.

69. Уильямс, С. Уэллс, i, 602.

70. Джайлс, История, 276.

71. Там же, 102.

72. Там же.

73. Томас, Э. Д., 5.

74. Джайлс, История, 200-3.

75. Там же, 160.

76. G & H, 156.

77. Вильгельм, Краткая история, 255; Джайлс, История, 258.

78. Уильямс, С. Уэллс, i, 820; Латуретт. ii, 220.

79. Там же, 221.

80. Вильгельм, 141.

81. Пратт, История музыки, 32-5.

82. Джайлс, Драгоценные камни, 117.

ГЛАВА XXV

1. G & H, 142.

2. Там же, 141.

3. Ibid., 140-3; Latourette, i, 252-7; Wilhelm, 237-8; Murdoch, iii, 106f; Fenollosa, ii, 33, 57.

4. G & H, 133, цитируя Уолтера Т. Свингла, библиотекаря Министерства сельского хозяйства США.

5. Картер, Изобретение печати 2.

6. Там же, 3.

7. Там же, 96.

8. Сартон, 369.

9. Картер, 25.

10. Там же, 145; Сартон, 512.

11. Картер, 41.

12. Там же, 43, 183.

13. G & H, 133.

14. Картер, 250.

15. Там же, 178, 171.

16. Там же, 177-8; Сартон, 663.

17. Там же; G & H, 164; Giles, History, 296.

18. Chu Hsi, Philosophy of Human Nature, 75; Bryan, J. J., Literature of Japan, 122; Latourette, i, 262-3; Williams, S. Wells, i, 683; Wilhelm, Short History, 249-50; Aston, W. G., History of Japanese Literature, 226-7.

19. Чу Хси, 68.

20. Вильгельм, 249-50.

21. Ван Ян-мин, Философия, перевод Фредка. G. Henke, 177-8.

22. Армстронг, Р. К., Свет с Востока: Studies in Japanese Confucianism, 121; Brinkley, Capt. F., Japan: Its History, Arts and Literature, iv, 125.

23. Ван Ян-Мин, 8, 12, 50, 59.

24. Бринкли, Япония, iv, 125.

25. Ван Ян-мин, 106, 52.

26. Там же, 115-6.

27. Хобсон, Р. Л., Китайское искусство, 14.

28. Encyc. Brit., xiii, 575.

29. Ср. императорскую брачную таблицу в Hobson, R. L., Pl. LXXXIII.

30. Там же, XCI.

31. Иллюстрировано в Encyc. Brit., xiii, f. p. 576.

32. Фергюсон, Дж. К., Наброски китайского искусства, 67.

33. Хобсон, Р. Л., LXXVIII.

34. Там же, LXXVII, I.

35. Lorenz, 'Round the World Traveler, 197.

36. Encyc. Brit., xii, 864.

37. Fry, R. E., Chinese Art, 31; Granet, 37, Encyc. Brit., iv, 245.

38. Китайское искусство, 33.

39. Фишер, Отто, 374.

40. Encyc. Brit., Pl. XIV, f. p. 246; коллекция мистера Уоррена Э. Кокса.

41. Китайское искусство, 47.

42. Форе, История искусства, ii, 55.

43. Encyc. Brit., v, f. p. 581.

44. Сирена, О., в Encyc. Brit., v, 581; Китайское искусство, 48.

45. Стейн, сэр Аурел, Внутренняя Азия, том i, пластины VIII, XI, XIX и XXIV.

46. Encyc. Brit., v. f. p. 586, Plate X, 2; Fischer, 366.

47. Encyc. Brit., v. f. p. 584, Pl. VII, 4.

48. Ibid., f. p. 585, Pl. VIII, 2.

49. Ibid., f. p. 586, Pl. XI, 2 и 3.

50. Фергюссон, Джас, История индийской и восточной архитектуры, ii, 454.

51. Фергюссон, Джас, в Уильямс, С. Уэллс, i, 727.

52. Ср. декоративный рисунок, воспроизведенный в Stein, Sir A., Innermost Asia, Vol. iii, Pl. XXV; и терпеливо вырезанный и украшенный орнаментом потолок, показанный в Pelliot, Vol. iv, Pl. CCXXV.

53. Фергюссон, указ. соч., ii, 464.

54. Кумарасвами, История, 152.

55. Уильямс, С. Уэллс, i, 744.

56. Лоренц, 203.

57. Кукс, Путеводитель по Пекину, 28, 30.

58. Фергюссон, ii, 481.

59. Лежандр, 79.

60. Там же, 156.

61. Smith, Chinese Characteristics, 134.

62. Уэйли, Китайская живопись, 69–70.

63. Сирен, Освальд, Китайская живопись в американских коллекциях, i, 36.

64. Джайлс, Х. А., Введение в историю китайского изобразительного искусства, 2.

65. Вильгельм, Краткая история, 38.

66. Джайлс, Живописное искусство, 3.

67. Там же; Уэйли, Китайская живопись, 32,

68. Fenollosa, ii, p. xxx.

69. Уэйли, Китайская живопись, 45.

70. Энцикл. Brit., art. on «Chinese Painting», Pl. II, 6.

71. Fischer, 325-31.

72. Уэйли, 49.

73. Там же, 51.

74. Джайлс, Живописное искусство, 21.

75. Ту Фу, 97; ср. 175 и 187.

76. Джайлс, Живописное искусство, 79.

77. Вильгельм, 244.

78. Уэйли, 183.

79. Fenollosa, i. f. p. 120; Fischer, 490.

80. Там же, 424.

81. Джайлс, 47-8.

82. Там же, 50; Binyon, L., Flight of the Dragon, 43.

83. Джайлс, 47.

84. Кроче, Бенедетто, Эстетика, 50.

85. В Уэйли, 117.

86. Биньон, III.

87. Siren, i, Plates 5–8; Encyc. Brit., «Chinese Painting», Pl. II, 4.

88. Феноллоза, ii, 27.

89. Уэйли, 177.

90. G & H, 146.

91. Китайский писатель в Giles, Pictorial Art, 115.

92. Фишер, 492.

93. Например, Феноллоза, ii, 42.

95. Там же, 62.

96. Гулланд, У. Г., Китайский фарфор, i, 16.

97. Китайское искусство, 11.

98. Там же, 2 с.

99. Hsieh Ho в Coomaraswamy, Dance of Siva, 43.

100. Биньон. 65-8; Китайское искусство, 47.

101. В книге Окакура-Какусо «Книга чая», 108.

102. Гулланд, i, 3.

103. Encyc. Brit., xviii, 361.

104. Там же; Legendre, 233.

105. Encyc. Brit., xviii, 362; Carter, 93.

106. Там же, т. е.

107. Бринкли, Китай, ix, 229.

108. Там же, 62.

109. Там же, 87; Гулланд, 139.

110. Бринкли, 75.

111. G & H, 165.

112. Бринкли, Китай, ix, 256.

113. Encyc. Brit., viii, 419.

114. Бринкли, Китай, ix, 210, 215.

115. Ibid., 376, 554; Encyc. Brit., art. «Керамика».

ГЛАВА XXVI

1. Поло, Путешествия, 78, 188.

2. Там же, v-vii; прекрасное введение, которому во многом обязано настоящее изложение.

3. Поло, 232-40.

4. 152.

5. 129.

6. G & H, 135f.

7. Джайлс, История, 248-9.

8. Поло, 172.

9. Джайлс, 247.

10. Поло, 158.

11. Там же, 125.

12. 149.

13. P. xxiv «Введения» Комроффа.

14. G & H, 172.

15. Там же.

16. Latourette, i, 330; Wilhelm, Short History, 260; G & H, 195; Giles, History, 291; Gulland, W. G., ii, 288.

17. G & H, 209.

18. Там же, 227.

19. Цитируется в Parmelee, 218, и в Bisland, Elizabeth, Three Wise Men of the East, 125.

20. Wilhelm, 204; Latourette, i, 203; G & H, 186; Brinkley, China, x, 4.

21. Латуретта, i, 289.

22. Бринкли, I.e., 12.

23. Уильямс, С. Уэллс, i, 770.

24. Там же, 762.

25. Вильгельм в Кейзерлинге, Книга брака, 133; Уэйли, Китайская живопись, 165.

26. Лежандр, 23.

27. Там же, 75; Park, No Yong, Making a New China, 122.

28. Smith, Chinese Characteristics, 127.

29. Поло, 236.

30. Питкин, Краткое введение, 182.

32. Вильгельм, Краткая история, 64.

33. Mason, Art of Writing, 154-79.

34. Лежандр, 67, 113.

35. Окакура, 3, 36.

36. Granet, 144-5.

37. Лежандр, 114.

38. Вильгельм, Душа Китая, 339.

40. Смит, Характеристики, 21; Парк, Но Йонг, 123; Лежандр, 86; Уильямс, С. Уэллс, i, 775-80.

41. Латуретта, i, 225.

42. Парк, 121; Смит, характеристики, 19.

43. Эдди, Шервуд, Вызов Востока, 81.

44. Джайлс, Драгоценные камни, 285.

45. Мердок, iii, 262.

46. Сартон, 452.

47. Национальный географический журнал, апрель, 1932, с. 511.

48. Самнер и Келлер, iii, 2095.

49. Wilhelm, Short History, 134; Wilhelm, Soul of China, 361-2; G & H, 59.

50. Поло, 236.

51. Пеффер, Н., Китай: крах цивилизации, 25–32; Пармели, 101; Лежандр, 57.

52. Уильямс, С. Уэллс, i, 413; Вильгельм, Краткая история, 11.

53. Парк, 85; G & H, 290.

54. Парк, 67.

55. Латуретта, ii, 206; G & H, 2–3.

56. Ренар, 161.

57. Парк, 92.

58. Sumner, Folkways, 153; Latourette, i, 63.

59. Там же, 252.

60. Поло, 159; Картер, 77.

61. Картер, 92.

62. Хирт, 126f.

63. Там же.

64. Картер, 93.

65. Поло, 170н.

66. Legendre, 107-10.

67. Сартон, 371, 676; Шнайдер, 11, 860.

68. Сартон, 183, 410.

69. Уэйли, Китайская живопись, 30.

70. Шнайдер, ii, 837.

71. Вольтер, Сочинения, iv, 82; Хирт, 119; Вильгельм, Душа, 306.

72. Гаррисон, 73; Шнайдер, ii, 859; Сартон, 310, 325, 342.

73. Там же, 436, 481; Гаррисон, 73.

74. Латуретт, 313; Гаррисон, 75.

75. Уильямс, С. Уэллс, i, 738; Лежандр, 56.

76. Wilhelm, Short History, 79, 81; Smith, Characteristics, 290, 297; Spengler, O., Decline of the West, ii, 286; Granet, 163; Latourette, ii, 163-5.

77. Смит, Характеристики, 292; Судзуки, 47, 112, 139; Вильгельм, Краткая история, 69.

78. Хирт, 81.

79. Там же, 118; Смит, 164, 331.

80. Гране, 321.

81. Вильгельм, Душа, 125.

82. Legge, Texts of Taoism, i, 41.

83. Судзуки, 72; Вильгельм, Краткая история, 248.

84. Уэйли, Китайская живопись, 28.

85. Поттер, Чез. Ф., История религии, 198.

86. Wilhelm, Soul, 357; Murdoch, iii, 104; Waley, 33-4, 79; Sarton, 470, 552; Carter, 32; Gulland, 27; Latourette, i, 171, 214; ii, 154-5; G & H, 104; Schneider, ii, 803.

87. Смит, характеристики, 89; Латуретт, ii, 129; Пармели, 81.

88. Смит, 304; Лежандр, 197.

89. Вильгельм, Краткая история, 224; Лоренц, 202.

90. G & H, 118, 527.

91. Феноллоза, ii, 149.

92. Вольтер, Сочинения, xiii, 29.

93. Цитируется Вильгельмом в Keyserling, Book of Marriage, 137.

94. Менций, IV, i, 26.

95. Латуретт, ii, 197; Гране, 321; Уильямс, С. Уэллс, i, 836; Лежандр, 26.

96. Wilhelm in Keyserling, 137; Wilhelm, Soul, 22; Wilhelm, Short Hstory, 104; Smith, 213.

97. Granet, 345; Williams, S. Wells, i, 836; Westermarck, Moral Ideas, i, 462; Ellis, H., Studies in the Psychology of Sex, vol. ii, Sexual Inversion, 6f.

98. Брифо, iii, 346.

99. Там же; Wilhelm in Keyserling, 126.

100. Уильямс, С. Уэллс, i, 834.

101. Бринкли, Китай, x, 101.

102. Поло, 134, 152, 235.

103. Пармели, 182; Брифо, ii, 333.

104. Ли-По, 152.

105. Walev, 17 °Chinese Poems, 19; Keyserling, Travel Diary, ii, 97.

106. Хирт, 116.

107. Уильямс, С. Уэллс, 785.

108. Там же, 787-90.

109. Вильгельм, в Кейзерлинг, Книга о браке, 134.

110. Брифо, ii, 263.

111. Уильямс, С. Уэллс, i, 407-8.

112. Парк, 133.

113. Wilhelm, Short History, 59; Wilhelm, in Keyserling, 123; Briffault, i, 302f.

114. Томас, Э. Д., 134; Бриффо, i, 368.

115. Гране, 43.

116. Брифо, ii, 331.

117. Cranmer-Byng, The Book of Odes, 11; Giles, History, 108, 274.

118. Смит, 194; Самнер и Келлер, iii, 1754; Лежандр, 18.

119. Ли-чи, IX, iii, 7; Смит, 215; Самнер и Келлер, iii, 1844.

120. В Briffault, ii, 331.

121. Уэйли, 170 китайских стихотворений, 94.

122. Армстронг, 56.

123. Уильямс, С. Уэллс, i, 825.

124. Вестермарк, Моральные идеи, i, 89; Кейзерлинг, Путевой дневник, ii, 65; Смит, 192; Лежандр, 122.

125. Вильгельм, душа, 309.

126. Вольтер, Сочинения, xiii, 19.

127. Бринкли, Китай, x, 37, 44, 49.

128. Смит, 225.

129. Томас, Э. Д., 236; Уильямс, С. Уэллс, i, 504; Латуретт, ii, 46.

130. Гаррисон, 75.

131. Уильямс, i, 391-2; Латуретт, ii, 46.

132. Уильямс, ii, 512; Хирт, 123; Вильгельм, Душа, 19.

133. Бринкли, I.e., 3.

134. Там же, 78.

136. Там же, 92.

137. Уильямс, i, 544.

138. Legendre, 158; Hall, J. W., Eminent Asians, 35.

139. Уильямс, i, 569.

140. Латуретта, ii, 21; Бринкли, Китай, x, 86.

ГЛАВА XXVII

1. Латуретта, i, 313.

2. Лоренц, 248.

3. Латуретта, i, 314.

4. Лоренц, 248; G & H, 238.

5. Нортон, Х. К., Китай и державы, 55; Latourette, i, 367; Peffer, 57.

6. Латуретт, i, 376, 385; Нортон, 56.

7. Парк, 149.

8. Peffer, 88f; Latourette, i, 413.

9. G & H, 306.

10. Hall, Eminent Asians, 17; Peffer, 151.

11. Латуретта, i, 411.

12. Холл, 33.

13. Пеффер, 93.

14. G & H, 314.

15. N. Y. Times, Feb. II, 1934.

16. Эдди, Вызов Востока, 73.

18. Парк, 86.

19. Latourette, ii, 93-6.

20. Эдди, 74.

21. Парк, 89.

22. Эдди, 89.

23. Пеффер, 241.

24. Пеффер, 251.

25. Современное обозрение, Калькутта, 1 мая 1931 г.

26. Пеффер, 185.

27. Латуретта, ii 174.

29. Там же. 176.

30. Пармели 94.

31. Парк, 135; Лоренц, 192.

32. Ву, Чао-чу, Националистическая программа для Китая, 28.

33. Лежандр, 240.

34. Парк, 114.

35. Клоуз, Аптон, Восстание в Азии, 245.

36. Лоренц, 250.

38. Ху Ши, 8.

39. Там же, 7.

ГЛАВА XXVIII

1. Кодзики (681–711 гг.), в Murdoch, i, 59f, и Gowen, H. H., Outline History of Japan, 37f.

2. Мердок, iii, 483.

3. Гоуэн, Япония, 13; Чемберлен, Б. Х., Вещи японцев, 249.

4. Гоуэн, 25 лет, сообщает о трех днях дождя или снега в среднем за неделю.

5. Gowen, 17, 21; Chamberlain, B. H., 195; Redesdale, Lord, Tales of Old Japan, 2.

6. Чемберлен, Б. Х., 127.

7. Gowen, 99; Murdoch, iii, 211, 395-7; Chamberlain, 130.

8. Там же, 128.

9. Хирн, Лафкадио, Япония: An Interpretation, 455.

11. Gowen, 61; Murdoch, i, 38.

12. Там же.

13. Hearn, 448; Fenollosa, ii, 159.

14. Fenollosa, i, 64; Murdoch, i, 98-9.

15. Гоуэн, 64.

16. Мердок, i, 94, 97.

17. Армстронг, 5, 18.

18. Там же, 2.

19. Хирн, 53.

20. Мердок, i, 39.

21. Бринкли, капитан Ф., Япония: Its History, Arts and Literature, v, 118. Хирн, 45, 51

22. Гоуэн, 67.

23. Там же, 65.

25. Там же, 118.

26. Мердок, i, 240-1.

27. Ibid., i, 377-8; Gowen, 116.

28. Мурасаки, госпожа, «Повесть о Гэндзи», 27.

29. Tietjens, 156; tr. Curtis Hidden Page, Некоторые авторы приписывают это стихотворение Митидзанэ (Gowen, 119).

30. Close, Upton, Challenge: Behind the Face of Japan, 28; Gowen, 105; Latourette, i, 226.

31. Феноллоза, i, 149.

32. Бринкли Япония iv, 148.

33. Феноллоза i, 153.

34. Мердок, i, 279.

35. Бринкли, i, 230.

36. Мердок, i, 228-30.

37. Гоуэн, 147.

38. Мердок, ii 711.

38a. Клоуз, Вызов, 54.

39. Гоуэн, 156.

40. Ibid., 161-2; Murdoch, i, 545; Brinkley, ii, 190.

41. Там же, ii, 108; viii, 17.

42. Клоуз, 33.

43. Там же, 34.

44. Мердок, ii, 305.

45. Там же, ii, 311.

46. Фриз в Мердоке, ii, 369.

47. Гоуэн, 191.

48. Мердок, ii, 89, 90, 238; Хирн, 365; Гоуэн, 191.

49. Хирн, 365.

50. Мердок, ii, 241.

51. Там же, 243.

52. Клоуз, 44.

53. Бринкли, ii, 219.

54. Армстронг, 35.

55. Клоуз, 56.

56. Там же, 57-8.

57. Астон, 218-9; Брайан, 117.

58. Мердок, ii, 492f

59. Там же, ii, 288.

60. Бринкли, ii, 205.

61. Мердок, iii, 315-30.

62. Хирн, 390.

ГЛАВА XXIX

1. Хирн, 3.

2. Окакура, 10, 8.

3. Бринкли, iv, 6–7, 134; Мердок, iii, 171.

4. Бринкли, ii, 115; iv, 172.

5. Там же, iv, 36.

6. Чемберлен, Б. Х., 415.

7. Нитобэ, Инадзо, Бусидо, душа Японии, 18.

8. Бринкли, iv, 147, 217; Редесдейл, 40.

9. Раздел 45 «Наследия» Иэясу, в Hearn, 193; Murdoch, iii, 40.

10. Там же.

11. Дж. Х. Лонгфорд, в Murdoch, iii, 40n. Лонгфорд добавляет: Se non è vero è ben trovato.

12. Нитобе, 23.

13. Бринкли, iv, 56.

14. Там же, 142, 109.

15. Хирн, 313; Гоуэн, 251.

16. Там же, 364.

17. Murdoch, iii, 221; Aston, 231; Chamberlain, Things Japanese, 220-1; Hearn, 318.

18. Клоуз, 59; Нитобе, 141.

19. Редесдейл, 13, 16-7, 272; Астон, 230; Мердок, iii, 235.

20. Нитобе, 121.

21. Мердок, i, 188-9.

22. Бринкли, Япония, iv, 53; Хирн 328.

23. Бринкли, iv, 55, 92; Клоуз, 58.

24. Бринкли, iv, 61.

25. Там же, 63.

26. Хирн, 195.

27. Клоуз, 58.

28. Хирн, 378.

29. Мердок, iii. 336; Бринкли, iv, 67.

30. Hearn, 260, 255; Murdoch, i, 172; Brinkley, i, 238, 241; iv, III.

31. Гоуэн, 97.

32. Чемберлен, 150; Редесдейл, 116; Армстронг, 19.

33. Бринкли, i, 133.

34. Мердок, i, 17.

35. Бринкли, v, 195; ii, 118.

36. Гоуэн, 98.

37. Бринкли, ii, 118; v, 1; Мердок, i, 603.

38. Там же.

39. Клоуз, 341.

40. В Астоне, 149-50.

41. История Японии, iii, 21, в Murdoch, iii, 171.

42. Ср. Close, 369.

43. Мердок, iii, 446-50.

44. Encyc. Brit., viii, 910.

45. Гоуэн, 115.

46. Сансум, У. Д., доктор медицины, Нормальная диета, 76.

47. Бринкли, i, 209, 213.

48. Сёнагон, леди Сэй, книга эскизов, 29.

49. Brinkley, iv, 176-81; ii, 92, 104; Hearn, 257; Holland, Clive, Things Seen in Japan, 172.

50. Бринкли, i, 139, 209-10; iv, 160, 175, 180.

51. Бринкли, iv, 176.

52. Чемберлен, 60.

53. Там же.

54. Мердок, i, 40.

55. Бринкли, iv, 164.

56. Там же.

57. Там же, i, 146; ii, 106.

58. Там же, ii, 111-2.

59. Гэтенби, Э. В., Облачные люди Ямато, 35-6.

60. Бринкли, ii, 258-66.

61. Окакура, 15.

62. Гоуэн, 213.

63. Там же.

64. Окакура, 139; Бринкли, iii, 9.

65. Уолш, Клара, мастера-певцы Японии, 108.

66. Гоуэн, 23.

67. Биньон, 30.

68. Гейтенби, 25.

69. Хирн, 85.

70. Там же, 75, 80-1, 89; Murdoch, iii, 75.

71. Астон, 232; Хирн, 78; Редесдейл, 92; Бринкли, i, 149.

72. Армстронг, 55.

73. Бринкли, i, 188.

74. Сёнагон, 50.

76. Бринкли, iv, 142; Клоуз, 62; Чемберлен, 504.

77. Там же, 501; Keyserling, Travel Diary, ii, 171.

78. Клоуз, 61.

79. Хирн, 68, 83.

80. Бытие, ii, 24; Чемберлен, 166.

81. Нитобе, 141.

82. Ср., например, отрывок, процитированный в Bryan, 88.

83. Редесдейл, 37; Фике, А. Д., Беседы о японских гравюрах, 210; Чемберлен, 525; Кейзерлинг, Дневник путешествий, ii, 200.

84. Бринкли, iv., 116.

85. Там же, 120.

86. Мердок, iii, 216.

87. Бринкли, ii, 49.

88. Редесдейл, 34.

89. Бринкли, v, 257.

90. Принцем Аки, 740 г. н. э., в Gatenby, 33.

91. Перевод Кертиса Хидден Пейджа, в Tietjens, 144.

92. Бринкли, v, 207; Мердок, iii, 112.

93. Там же, ii, 18-9.

94. Там же, ii, 18; Бринкли, i, 181.

95. Там же, i, 182.

96. Мердок, i, 489.

97. Там же, 603.

98. Там же, 605; Армстронг, 171.

99. Бринкли, v, 254.

100. Мердок, iii, 101, 113.

101. Там же, 115-9.

102. Армстронг, 65f.

103. Там же, 76, 78; Aston, 263-4.

104. Эккен, Кайбара, Путь довольства, перевод К. Хосино, 7f.

105. Там же, 90.

106. 24, 17.

107. 24.

108. 33, 39, 43.

109. 35, 44, 59, 61, 49, 54. Последние две строки я рискнул напечатать как стихи, хотя в тексте они даны как проза.

110. Мердок, iii, 127.

111. Армстронг, 133.

112. Там же.

113. Мердок, iii, 129f.

114. В Армстронге, 222.

115. Там же, 236f, 226.

116. 263-4.

117. 261.

118. 24lf.

119. 255; Murdoch, iii, 481.

120. Там же, iii, 343-4.

121. Там же. 474.

122. Там же, 476f, 485; Aston, 319-32.

123. Мердок, iii, 491-2.

ГЛАВА XXX

1. Клоуз, 28.

2. Брайан, 13–15; Астон, 56-7; Гоуэн, 125.

3. Картер, 35.

4. Там же, 178.

5. Клоуз, 77.

6. Бринкли, i, 229; iv, 136.

7. Гейтенби, 27.

8. Брайан, 54, 74.

9. Астон, 263.

10. Tr. by Curtis Hidden Page, in Tietjens, 162.

11. Tietjens, 163.

12. Мердок, i, 515,

13. Мурасаки, госпожа, 239.

14. Там же, 149, 235; Сёнагон, 51.

15. Мердок, iii, 326.

16. Ногучи, Ёнэ, Дух японской поэзии, 11.

17. Gatenby, 97-102; Tietjens, 159.

18. Голландия, 157.

19. Мердок, iii, 470.

20. Гоуэн, 128.

21. Мурасаки, 33, 29.

22. Там же, 75.

23. 98, 134.

24. 144.

25. 46.

26. 50.

27. Брайан, 65; Гоуэн, 128.

28. Голландия, 137; Астон, 56.

29. Там же, 346-8, 391.

30. Там же, 269-71.

31. Там же, 392.

32. Мердок, i, 571.

33. Астон, 255.

34. Бринкли, v, 112.

35. Астон, 249.

36. Гоуэн, 268.

37. Мердок, iii, 240.

38. Астон, 116.

39. Там же, ii4f. Я изменил порядок последних пяти пунктов.

40. Астон, 197-9; Брайан, 100.

41. Редесдейл, 84.

42. Клоуз, 65.

43. Окакура, 132.

44. Ногучи, II.

45. Брайан, 136.

46. Бринкли, iv, 110.

47. Там же, vi, 113-5.

48. Астон, 279.

49. Окакура, 112; Бринкли, viii, 29.

50. Бринкли, vii, 319.

51. Eneyc. Brit., vii, 960.

52. Бринкли, i, 219; iv, 156; Чемберлен, 340-3.

53. Бринкли, iv, 78.

54. Мурасаки, 212.

55. Чемберлен, 84.

56. Бринкли, vii, 157.

57. Там же, vii, 84.

58. Феноллоза, i, 56.

59. Гоуэн, 105.

60. Мердок, i, 593.

61. Леду, Л. В., Искусство Японии, 62.

62. Армстронг, 9.

63. Бринкли, vii, 77.

64. Гоуэн, 124.

65. Там же, 213.

66. Бринкли, viii, 11.

67. Там же, 265.

68. 25.

69. 180.

70. 185.

71. 236.

72. Бринкли, vii, 339.

73. Там же, 9.

74. Биньон, 53.

75. Там же, 20.

76. Феноллоза, ii, 81.

77. Окакура, 113.

78. Encyc. Brit., vii, 964.

79. Леду, 26.

80. Там же, 28.

81. Гоуэн, 284.

82. Феноллоза, ii, 183. Следует добавить, что, по мнению некоторых критиков, Матабеи — мифический персонаж.

83. Ficke, 282-94.

84. Гоуэн, 285; Фике, 363.

85. Ногучи, 27.

86. Фике, 363.

87. Гоуэн, 284.

88. Феноллоза, ii, 204.

89. Гоуэн, 286.

90. Дикинсон, Г. Лоус, 65.

91. Ten O'Clock, sub fine.

ГЛАВА XXXI

1. Murdoch, iii, 456; Gowen, 287.

2. Там же, 298-9.

3. 300.

4. 312.

5. Бринкли, iv, 217.

6. Там же, 81, 256.

7. Клоуз, 325.

8. Там же, 165.

9. Гоуэн, 349.

10. Клоуз, 149.

12. Гоуэн, 376.

13. Клоуз, 372.

14. Всемирный альманах, 1935, с. 667.

15. Клоуз, 395.

16. Альманах, 668; Клоуз, 391; N. Y. Times, 15 апреля 1934 г.

17. Гоуэн, 341.

18. Клоуз, 289.

19. Eddy, 119; Park, 250; Holland, 148-52; Barnes, Jos., ed., Empire in the East, 50

20. Эдди, 124f.

21. Там же, 118, 136.

22. Хирн, 488.

23. Барнс, 69; Клоуз, 373. В докладе Мауретта от 1 июня 1934 года, направленном в Международное бюро труда, принимается это объяснение низкого уровня заработной платы в Японии.

24. Клоуз, 344.

25. Хирн, 17.

26. Клоуз, 134-42.

27. Чемберлен, 314; Клоуз, 302.

28. Там же, 198.

29. Чемберлен, 447.

30. Клоуз, 177f.

31. Эдди, 127.

32. Альманах, 669.

33. Бринкли, v, 83.

34. Альманах, 669.

35. Цуруми, Й., Современная Япония, 68f.

36. Уолш, 116; Брайан, 40, 194.

37. Цуруми, 59.

38. Гоуэн, 416.

39. Барнс, 51.

40. Там же, 48–50, 197.

41. Гоуэн, 369-70.

42. Там же, 402.

43. Барнс, 75; Клоуз, 377.

44. Альманах, 674.

45. Барнс, 62.

Content

Уильям Джеймс Дюрант
Наше восточное наследие

Предисловие

ГЛАВА I. Условия цивилизации

ГЛАВА II. Экономические элементы цивилизации

I. ОТ ОХОТЫ К ЗЕМЛЕДЕЛИЮ

II. ОСНОВЫ ПРОМЫШЛЕННОСТИ

III. ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ

ГЛАВА III. Политические элементы цивилизации

I. ПРОИСХОЖДЕНИЕ ПРАВИТЕЛЬСТВА

II. ГОСУДАРСТВО

III. ЗАКОН

IV. СЕМЬЯ

ГЛАВА IV. Нравственные элементы цивилизации

I. БРАК

II. СЕКСУАЛЬНАЯ МОРАЛЬ

III. ОБЩЕСТВЕННАЯ МОРАЛЬ

IV. РЕЛИГИЯ

1. Источники религии

2. Объекты религии

3. Методы религии

4. Нравственная функция религии

ГЛАВА V. Ментальные элементы цивилизации

I. ПИСЬМА

II. НАУКА

III. АРТ

ГЛАВА VI. Доисторические истоки цивилизации

I. ПАЛЕОЛИТИЧЕСКАЯ КУЛЬТУРА

1. Люди древнего каменного века

2. Искусство древнего каменного века

II. НЕОЛИТИЧЕСКАЯ КУЛЬТУРА

III. ПЕРЕХОД К ИСТОРИИ

1. Пришествие металлов

2. Написание

3. Утраченные цивилизации

4. Колыбели цивилизации

Книга 1. Ближний восток

ГЛАВА VII. Шумерия

I. ELAM

II. СУМЕРИЙЦЫ

1. Исторический фон

2. Экономическая жизнь

3. Правительство

4. Религия и мораль

5. Литература и искусство

III. ПЕРЕХОД В ЕГИПЕТ

ГЛАВА VIII. Египет

I. ДАР НИЛА

1. В дельте

2. Вверх по течению

II. МАСТЕРА-СТРОИТЕЛИ

1. Открытие Египта

2. Доисторический Египет

3. Старое королевство

4. Среднее королевство

5. Империя

III. ЦИВИЛИЗАЦИЯ ЕГИПТА

1. Сельское хозяйство

2. Промышленность

3. Правительство

4. Мораль

5. Манеры

6. Письма

7. Литература

8. Наука

9. Искусство

10. Философия

11. Религия

IV. КОРОЛЬ-ЕРЕТИК

V. УПАДОК И ПАДЕНИЕ

ГЛАВА IX. Вавилония

I. ОТ ХАММУРАПИ ДО НАВУХОДОНОСОРА

II. ПРОВОДНИКИ

III. ЗАКОН

IV. ВАВИЛОНСКИЕ БОГИ

V. НРАВЫ ВАВИЛОНА

VI. ПИСЬМА И ЛИТЕРАТУРА

VII. АРТИСТЫ

VIII. ВАВИЛОНСКАЯ НАУКА

IX. ФИЛОСОФЫ

X. ЭПИТАП

ГЛАВА X. Ассирия

I. ХРОНИКИ

II. АССИРИЙСКОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО

III. ЖИЗНЬ АССИРИИ

IV. АССИРИЙСКОЕ ИСКУССТВО

V. АССИРИЯ ПРОХОДИТ

ГЛАВА XI. Россыпь народов

I. ИНДОЕВРОПЕЙСКИЕ НАРОДЫ

II. СЕМИТСКИЕ НАРОДЫ

ГЛАВА XII. Иудея

I. ЗЕМЛЯ ОБЕТОВАННАЯ

II. СОЛОМОН ВО ВСЕЙ СВОЕЙ СЛАВЕ

III. БОГ САВАОФ

IV. ПЕРВЫЕ РАДИКАЛЫ

V. СМЕРТЬ И ВОСКРЕСЕНИЕ ИЕРУСАЛИМА

VI. ЛЮДИ КНИГИ

VII. ЛИТЕРАТУРА И ФИЛОСОФИЯ БИБЛИИ

ГЛАВА XIII. Персия

I. ВОЗВЫШЕНИЕ И ПАДЕНИЕ МЕДОВ

II. ВЕЛИКИЕ КОРОЛИ

III. ЖИЗНЬ И ПРОМЫШЛЕННОСТЬ ПЕРСИИ

IV. ЭКСПЕРИМЕНТ С ПРАВИТЕЛЬСТВОМ

V. ZARATHUSTRA

VI. ЗОРОАСТРИЙСКАЯ ЭТИКА

VII. ПЕРСИДСКИЕ НРАВЫ И МОРАЛЬ

VIII. НАУКА И ИСКУССТВО

IX. ДЕКАДЕНЦИЯ

Книга 2. Индия и ее соседи

ГЛАВА XIV. Основание Индии

I. МЕСТО ДЕЙСТВИЯ ДРАМЫ

II. САМАЯ ДРЕВНЯЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ?

III. ИНДОАРИЙЦЫ

IV. ИНДОАРИЙСКОЕ ОБЩЕСТВО

V. РЕЛИГИЯ ВЕД

VI. ВЕДЫ КАК ЛИТЕРАТУРА

VII. ФИЛОСОФИЯ УПАНИШАД

ГЛАВА XV. Будда

I. ГЕРЕТИКА

II. МАХАВИРА И ДЖАЙНЫ

III. ЛЕГЕНДА О БУДДЕ

IV. УЧЕНИЕ БУДДЫ

V. ПОСЛЕДНИЕ ДНИ БУДДЫ

ГЛАВА XVI. От Александра до Аурангзеба

I. CHANDRAGUPTA

II. КОРОЛЬ-ФИЛОСОФ

III. ЗОЛОТОЙ ВЕК ИНДИИ

IV. ЛЕТОПИСИ РАДЖПУТАНЫ

V. ЗЕНИТ ЮГА

VI. МУСУЛЬМАНСКОЕ ЗАВОЕВАНИЕ

VII. АКБАР ВЕЛИКИЙ

VIII. УПАДОК МАГНАТОВ

ГЛАВА XVII. Жизнь народа

I. СОЗДАТЕЛИ БОГАТСТВА

II. ОРГАНИЗАЦИЯ ОБЩЕСТВА

III. МОРАЛЬ И БРАК

IV. НРАВЫ, ОБЫЧАИ И ХАРАКТЕР

ГЛАВА XVIII. Рай богов

I. ПОЗДНЕЙШАЯ ИСТОРИЯ БУДДИЗМА

II. НОВЫЕ БОЖЕСТВА

III. ВЕРОВАНИЯ

IV. КУРЬЕЗЫ РЕЛИГИИ

V. СВЯТЫЕ И СКЕПТИКИ

ГЛАВА XIX. Жизнь разума

I. НАУКА ХИНДУ

II. ШЕСТЬ СИСТЕМ БРАХМАНИЧЕСКОЙ ФИЛОСОФИИ

1. Система ньяя

2. Система Вайшешики Демокрита в Индии

3. Система Санкхья

4. Система йоги

5. Пурва-миманса

6. Система Веданты

III. ВЫВОДЫ ИНДУИСТСКОЙ ФИЛОСОФИИ

ГЛАВА XX. Литература Индии

I. ЯЗЫКИ ИНДИИ

II. ОБРАЗОВАНИЕ

III. ЭПИКИ

IV. ДРАМА

V. ПРОЗА И ПОЭЗИЯ

ГЛАВА XXI. Индийское искусство

I. МИНОРНЫЕ ИСКУССТВА

II. МУЗЫКА

III. ПОКРАСКА

IV. SCULPTURE

V. АРХИТЕКТУРА

1. Индуистская архитектура

2. «Колониальная» архитектура

3. Мусульманская архитектура в Индии

4. Индийская архитектура и цивилизация

ГЛАВА XXII. Христианский эпилог

I. ВЕСЕЛЫЕ БУКАНЬЕРЫ

II. СВЯТЫЕ ПОСЛЕДНЕГО ДНЯ

III. ТАГОР

IV. ВОСТОК — ЗАПАД

V. НАЦИОНАЛИСТИЧЕСКОЕ ДВИЖЕНИЕ

VI. МАХАТМА ГАНДХИ

VII. ПРОЩАНИЕ С ИНДИЕЙ

Книга 3. Дальний восток

A. КИТАЙ

ГЛАВА XXIII. Эпоха философов

I. НАЧАЛА

1. Оценки китайского

2. Среднее цветочное царство

3. Неизвестные века

4. Первая китайская цивилизация

5. Философы доконфуцианской эпохи

6. Старый мастер

II. CONFUCIUS

1. Мудрец в поисках государства

2. Девять классиков

3. Агностицизм Конфуция

4. Путь высшего человека

5. Конфуцианская политика

6. Влияние Конфуция

III. СОЦИАЛИСТЫ И АНАРХИСТЫ

1. Мо Ти, альтруист

2. Ян Чу, Эгоист

3. Менций, наставник принцев

4. Сюнь-цзе, реалист

5. Чуань-цзы, идеалист

ГЛАВА XXIV. Эпоха поэтов

I. КИТАЙСКИЙ «БИСМАРК

II. ЭКСПЕРИМЕНТЫ С СОЦИАЛИЗМОМ

III. СЛАВА Т'АНГА

IV. ИЗГНАННЫЙ АНГЕЛ

V. НЕКОТОРЫЕ КАЧЕСТВА КИТАЙСКОЙ ПОЭЗИИ

VI. ТУ ФУ

VII. ПРОЗА

VIII. СЦЕНА

ГЛАВА XXV. Эпоха художников

I. ПЕВЧЕСКИЙ РЕНЕССАНС

1. Социализм Ван Аньши

2. Возрождение обучения

3. Возрождение философии

II. БРОНЗА, ЛАК И НЕФРИТ

III. ПАГОДЫ И ДВОРЦЫ

IV. ПОКРАСКА

1. Мастера китайской живописи

2. Качества китайской живописи

V. PORCELAIN

ГЛАВА XXVI. Народ и государство

I. ИСТОРИЧЕСКАЯ ИНТЕРМЕДИЯ

1. Марко Поло посещает хана Хубилая

2. Мин и Чин

II. НАРОД И ЕГО ЯЗЫК

III. ПРАКТИЧЕСКАЯ ЖИЗНЬ

1. В полях

2. В магазинах

3. Изобретения и наука

IV. РЕЛИГИЯ БЕЗ ЦЕРКВИ

V. ПРАВИЛО МОРАЛИ

VI. ПРАВИТЕЛЬСТВО, ВОСПЕТОЕ ВОЛЬТЕРОМ126

ГЛАВА XXVII. Революция и обновление

I. БЕЛАЯ ОПАСНОСТЬ

II. ГИБЕЛЬ ЦИВИЛИЗАЦИИ

III. ЗАЧАТКИ НОВОГО ПОРЯДКА

B. ЯПОНИЯ

ГЛАВА XXVIII. Создатели Японии

I. ДЕТИ БОГОВ

II. ПЕРВОБЫТНАЯ ЯПОНИЯ

III. ИМПЕРАТОРСКИЙ ВЕК

IV. ДИКТАТОРЫ

V. ЛИЦО ВЕЛИКОЙ ОБЕЗЬЯНЫ

VI. ВЕЛИКИЙ СЁГУН

ГЛАВА XXIX. Политические и моральные основы

I. САМУРАИ

II. ЗАКОН

III. ПРОВОДНИКИ

IV. НАРОД

V. СЕМЬЯ

VI. СВЯТЫЕ

VII. МЫСЛИТЕЛИ

ГЛАВА XXX. Ум и искусство старой Японии

I. ЯЗЫК И ОБРАЗОВАНИЕ

II. ПОЭЗИЯ

III. ПРОЗА

1. Художественная литература

2. История

3. Эссе

IV. ДРАМА

V. ИСКУССТВО МАЛЕНЬКИХ ВЕЩЕЙ

VI. АРХИТЕКТУРА

VII. МЕТАЛЛЫ И СТАТУИ

VIII. ПОТТЕРИ

IX. ПОКРАСКА

X. ПРИНЦЫ

XI. ЯПОНСКОЕ ИСКУССТВО И ЦИВИЛИЗАЦИЯ

ГЛАВА XXXI. Новая Япония

I. ПОЛИТИЧЕСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

II. ПРОМЫШЛЕННАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

III. КУЛЬТУРНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

IV. НОВАЯ ИМПЕРИЯ

Envoi НАШЕ ВОСТОЧНОЕ НАСЛЕДИЕ

Глоссарий*

Библиография*

Примечания