Дмитрий Верхотуров

Три века спора о варягах. Летопись и варяги

© Верхотуров Д.Н., 2020

© ООО «Издательство «Вече», 2020

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2020

Сайт издательства www.veche.ru

* * *

Посвящается Марии Елифёровой

Введение. Что такое спор о варягах?

Вначале, перед тем как приступить к рассмотрению обстоятельств и причин возникновения спора о варягах, я должен объяснить несколько немаловажных моментов, связанных с моим вхождением в тему истории этой дискуссии, а также применяемыми методологическими принципами. У автора тоже есть своя точка зрения, есть свои отправные принципы, которые нужно сразу обозначить.

Эта книга посвящена дореволюционной части истории так называемого варяжского вопроса, когда споры в основном шли по поводу летописи, ее прочтения и толкования. Она начинается с полемики М.В. Ломоносова и Г.Ф. Миллера и завершается работами А.А. Шахматова. Советская и современная часть истории будет изложена в другой книге. Однако вводная глава охватывает более широкую тему, поскольку в ней изложен общий для всего предпринятого мной исследования истории спора о варягах методологический принцип.

Книга рождалась долго и мучительно, в течение почти 20 лет. Первый интерес к той теме у меня появился в начале 2000-х годов, и он не был связан напрямую с русской историей. Тогда я больше интересовался историей и археологией Сибири и вряд ли предполагал, что когда-нибудь буду заниматься мало знакомой и в общем-то не очень интересной для меня историей Древней Руси. Приключения князей из обширного дома Рюриковичей и пафос, сочившийся из литературы по русской истории, меня не особенно трогали; тагарские курганы были и остаются для меня ближе и любезнее.

Но все же оказался мостик, связывавший историю Сибири и историю Руси. Этим мостиком стал немецкий историк, с молодости связавший свою жизнь с Россией, Герхард Фридрих Миллер. Он совершил поездку по Сибири, побывал во многих сибирских острогах, скопировал множество документов из воеводских канцелярий, которые позднее погибли. На основе этого обширного материала он написал свою «Историю Сибири», которая стала первой книгой по истории Сибири, до сих не потерявшей своего значения. Я использовал ее в своей первой книге «Покорение Сибири: мифы и реальность».

Миллер также занимался историей Руси и стал участником изначального спора о варягах, в котором его оппонентом выступил М.В. Ломоносов. В работах советских исследователей историографии Миллера как только не поносили и не принижали! Это меня неприятно поразило. Крайне несправедливое отношение к историку, проявившему огромное трудолюбие в изучении сибирской истории, создавшему первый научный журнал по русской истории на немецком языке, сделавшему первую публикацию отрывков из русской летописи. У меня появилось стремление детальнее разобраться в этой теме спора о варягах и защитить доброе имя ученого-немца, столь много сделавшего для русской и сибирской истории.

Результатом этого стали довольно обширные предварительные рукописи по историографии, в которых центральное место занимал этот самый спор о варягах, его главные участники, хотя, конечно, приходилось уделять внимание и боковым темам, также весьма важным для понимания сути поставленной проблемы. В целом я тогда стремился составить нечто вроде детального историографического обзора дискуссии с рассмотрением аргументов норманистов и антинорманистов и развития хода спора. Некоторые части этих обширных рукописей я опубликовал в 2004 году в виде нескольких статей, посвященных М.В. Ломоносову и Г.Ф. Миллеру.

Насколько помню, тогда я не ставил перед собой цель представить свое мнение по этому вопросу, полагая, что труд по развитию своей концепции ранней истории Руси может оказаться слишком большим и непосильным. Материалов и публикаций, которые требовалось изучить, было весьма и весьма много, к тому же имевшиеся в начале 2000-х годов публикации вовсе не создавали впечатления, что проблема эта разрешима. Потому я ограничивался чисто историографическими рамками и стремлением воздать всем участникам этого спора по заслугам. Дополнительно я надеялся, что подробный разбор дискуссии о варягах все же окажет влияние на остальных исследователей и сделает возможным завершение спора выработкой некоей согласованной и базирующейся на научных аргументах позиции.

Но после нескольких лет, доведя рукопись до трудов М.П. Погодина, я охладел к работе и вскоре ее надолго забросил. Причиной тому была сильная неудовлетворенность проделанной работой. Рукопись быстро распухала в объеме, пополняясь все новыми и новыми подробностями давно отшумевших разногласий, но при этом ясности не прибавлялось. Детали и подробности не объясняли, как и почему рождались те или иные точки зрения; складывалось впечатление, что та или иная версия происхождения варягов – это не более чем произвол историка. Вот пришло, скажем, каким-то образом в голову Н.И. Костомарову выводить русь из Литвы, и он эту точку зрения защищал, в том числе и во время второй публичной дискуссии.

Можно было бы и не раздумывать о причинах формирования точек зрения и явочным порядком согласиться с мыслью об их произвольности, но тут было два момента, которые это сделать не позволяли. Во-первых, разброс точек зрения, высказанных за века дискуссии, был столь велик и разнообразен, что будто бы каждый исследователь ранней истории Руси считал своим долгом высказать свою, особенную точку зрения. Заметим, что ни в одном другом разделе русской историографии не было столь буйно процветавшего плюрализма мнений; там обычно быстро складывались две или три основные позиции, с которыми соглашались все другие исследователи, и одна из них приобретала доминирующий характер. В споре о варягах, несмотря на оформление лагерей норманистов и антинорманистов, этого не происходило и даже внутри этих лагерей существовали различные позиции.

И это при том, что произвольность точки зрения в истории все же ограничена наличным корпусом письменных источников, доступными археологическими материалами, да и логикой научного рассуждения. Довольно быстро мне стало ясно, что главный привод спора о варягах лежал за пределами собственно исторической науки и определенно имел политический характер.

Во-вторых, многие исследователи, особенно из лагеря антинорманистов, проявляли по ходу дела необычайную приверженность к своим точкам зрения и защищали их почти буквально с пеной у рта, со скатыванием в самую низкопробную публицистику, даже тогда, когда аргументы их разбивались напором фактов. Так, целый ряд исследователей проявил склонность к категорическому отрицанию и присутствия, и сколько-нибудь значимой роли скандинавов на Руси, невзирая на то что археологические материалы ясно показывали присутствие скандинавов и их высокое социальное положение в обществе Древней Руси, на то, что скандинавские саги и рунические надписи прямо говорили о путешествиях скандинавов на восток, да и на то, что русские князья имели родственные и политические связи со Скандинавией.

Истина в длинных спорах категорически не желала рождаться. Если исследователи заявляют о своей приверженности научному, историческому подходу, то они должны признавать и учитывать в своих построения бесспорно установленные факты. Книги В.В. Фомина, нынешнего ярого антинорманиста, которые вышли в середине 2000-х годов, ясно показали мне, что лагерь антинорманистов вполне сознательно отбрасывает принцип научности в настойчивых попытках утвердить представление о том, что Русь создана исключительно славянами, что Рюрик был славянином и никаких скандинавов у истоков Руси никогда не стояло.

Подобный подход, как было прекрасно видно из историографии, повторялся на протяжении всего спора о варягах, начиная с М.В. Ломоносова и до наших дней. Это стало проблемой, поскольку требовалось объяснить, каким это образом вполне нормальные в других темах историки в споре о варягах превращались в ярых и довольно разнузданных пропагандистов.

Вот эти обстоятельства разрушили мои изначальные представления о споре о варягах как об академическом диспуте, ведущемся в научных рамках, хотя и с повышенным против обычного накалом страстей. С самого начала это был политический спор, натянувший на себя одежды академичности, некоторые эпизоды которого оканчивались административными и политическими репрессиями. Возник вопрос о приводе этой политизированной дискуссии, ответа на который почерпнуть из историографии оказалось невозможным. Мне долгое время не удавалось даже сообразить, в чем тут дело.

Шлагбаум перед работой оказался опущенным. В таких условиях даже блистающее подробностями и библиографией сочинение не имело бы научной новизны и ценности, поскольку в нем не было бы ясного ответа на вопрос, почему эта дискуссия началась и почему она шла столь долго, столь упорно и запальчиво, охватывая целый ряд поколений историков. Согласиться с тезисом о произвольности точек зрения я не смог: это был простой, но с очевидностью ложный вывод.

Помимо этого, я понял, что даже от детального обзора историографии спора примирения сторон и выработки общего мнения не будет и в этом смысле долгие труды будут бесполезны. Книга или стала бы предметом шельмования, в котором у антинорманистов длинные и славные традиции, или прошла бы попросту незамеченной. Дебатов я не страшился, но вот работать на полку мне не хотелось. Стало также очевидно, что затрагивать тему спора о варягах без выдвижения своей концепции ранней истории Руси не имеет особого смысла, в этом случае моя позиция и мои оценки тех или иных моментов историографии лишались бы оснований. Благочестивая позиция, иногда выражаемая средневековыми арабскими историками фразой: «Аллах знает лучше», с моей точки зрения, была негодной.

Потому почти десять лет заготовленный для книги материал лежал в виде груды камней, никак не желавших складываться в постройку. Явно не хватало какого-то «замкового камня», который бы все это скрепил воедино. Политические причины спора выходили на первый план, но требовалось найти и сформулировать эту самую причину точно и емко. Некоторое время я считал, что спор вызывался теми или иными большими историческими событиями, какими-нибудь войнами или пертурбациями, вызывавшими, помимо всего прочего, общественный интерес к началу Руси. При всей внешней привлекательности подобной гипотезы мне никак не удавалось найти такой связи, которая, по идее, должна была быть явной и отчетливой. Приступы споров и публичные дискуссии происходили в довольно спокойные времена, много времени спустя событий, которые могли бы вызвать такой острый и жгучий интерес. Мне пришлось эту гипотезу в конечном итоге отставить.

«Замковый камень» отыскался неожиданно и совсем не там, где я предполагал. Им оказались книги израильского исследователя Шломо Занда «Кто и как изобрел еврейский народ»[1], «Кто и как изобрел страну Израиля»[2], «Как и почему я перестал быть евреем»[3]. Прекрасный перевод этих сильно нашумевших книг на русский язык, выполненный Александром Этерманом, открыл новые возможности в исследовании спора о варягах.

Казалось бы, какая связь между евреями и варягами? Дело в том, что в своих книгах Шломо Занд разбирал истоки и формирование современного еврейского национализма и его исторической концепции, ставших основой для возникновения Израиля. Свое интереснейшее исследование он вел на методологической основе работ целого ряда исследователей европейского национализма, особенно Б. Андерсона[4], Э.А. Геллнера[5] и П.Дж. Джери[6]. Эта группа западных антропологов пошла поперек общепринятых представлений о сущности наций и выдвинула теорию о том, что нации возникли и развивались как воображаемые сообщества. Они показали, что теоретики национализма, создавая нации, придумывали им древнее происхождение и длинную историю, что было обоснованием политических прав этих воображаемых сообществ на определенную территорию с определенным государственным устройством, на ней создаваемым.

Бенедикт Андерсон изящно обосновал, почему нации – именно воображаемые сообщества. Он указал на то, что каждый отдельно взятый представитель нации, конечно, не знает и не может знать лично всех остальных представителей нации, даже если речь идет о небольших нациях, и тем более не связан с ними узами родства. Но при этом представитель нации уверен в монолитности и гомогенности этого сообщества, в горизонтальном товариществе и в правах на совместное владение территорией, обозначенной как национальная. Подобное без воображения представить нельзя, и потому нации – это воображаемые сообщества[7].

Скрепляющим нации клеем Бенедикт Андерсон считал общую, национальную историю, которая формирует судьбу как всей нации в целом, так и каждого отдельного ее представителя. Эта национальная судьба и преемственность поколений в рамках наций играет очень важную роль в сплочении нации, в достижении национальной гомогенности и в политической борьбе за национальные интересны, частенько требовавшей многочисленных кровавых жертв. Национальная история, или, как ее называет Шломо Занд, национальный нарратив (на мой взгляд, это более точный термин, учитывающий и литературную составляющую любой национальной истории), то есть картина возникновения и развития нации с глубокой древности и до наших дней, формировалась не только на основе реальных письменных источников древности, но постоянно сдабривалась изрядной долей вымысла самого благочестивого свойства. Доля этого вымысла есть в нарративе всех без исключения национальных историй.

В своих работах Шломо Занд показал, каким именно образом еврейский национализм сотворил из доступных ему источников, включая всем известное Пятикнижие (или Ветхий Завет в христианской традиции), поразительную и впечатляющую картину исторического развития нации, в древности утратившей свою родину, которая стремилась эту родину вновь обрести, что и произошло с образованием Государства Израиль. Еврейский национальный нарратив помещал в центр национальных ценностей страну Израиль и Иерусалим. Возникший еще до образования Израиля, этот нарратив требовал борьбы за обретение исторической родины, стал основанием для сионистского движения, переселения в Палестину и ее колонизации. Хотя, как весьма наглядно показал Шломо Занд, традиционные иудейские ценности религиозного свойства рассматривали Иерусалим как духовный, трансцедентальный центр, в котором иудеи соберутся после прихода Машиаха, и вовсе не звали к его непременному обладанию в территориальном смысле. Иудейская община столетиями жила в Цфате, всего в 130 километрах к северу от Иерусалима, не проявляя никакого интереса к обладанию им. Творцам еврейского национализма пришлось радикально перетолковать имевшийся в их распоряжении литературный материал, чтобы сформировать нужный национальный нарратив, ведущий к образованию еврейского национального государства. В его рамках события, изложенные в Пятикнижии, признавались однозначно историческими и имевшими место в действительности, хотя они сегодня не находят подтверждений ни в других письменных источниках, прежде всего египетских, ни в археологических материалах. Но адептов еврейского национального нарратива это нисколько не смущало, и они настаивали и продолжают настаивать на своем с упорством не меньшим, чем антинорманисты настаивали на славянстве Рюрика.

Вот именно это сходство упорства сторонников еврейского национального нарратива с упорством антинорманистов, отрицающих любые намеки на скандинавское участие в создании Руси, и навело меня на мысль, ставшую «замковым камнем». Спор о варягах – это борьба вокруг русского национального нарратива, созданного ради оформления и сплочения русской нации. Вот это и есть тот самый политический привод, который подпитывал спор на протяжении более чем 250 лет.

Русский национальный нарратив формировался совершенно аналогичным образом, что и в Европе, предусматривая развитие единого национального языка, обоснование древнего и автохтонного происхождения русского народа, создание монументального полотна его единой и непрерывной истории от Рюрика или даже подревнее и до наших дней, со всеми вытекающими отсюда политическими последствиями. Другая точка зрения на возникновение Руси воспринималась творцами и сторонниками русского национального нарратива как подкоп под нацию в целом с перспективами лишения ее суверенных политических прав на огромную территорию Российской империи, а потом и Советского Союза. Реакция их была, соответственно, острой, напористой и с явным намерением «раздавить гадину», осмелившуюся покуситься на святое.

«Замковый камень» собрал и соединил все ранее разрозненные камни в общую постройку. Сразу появляется ясность и возможность объяснить все изгибы длинного спора о варягах, появляется понимание мотивов тех или иных исследователей, в особенности их необычайной наклонности к запальчивым спорам. Откровенно антинаучная позиция антинорманистов и их нежелание считаться с фактами перестает быть неразрешимой загадкой, а получает свое логичное объяснение. Становится также понятно, почему спор о варягах постоянно натягивал на себя академические одежды, не являясь собственно научным спором. Сторонникам русского национального нарратива нужно было ради его утверждения в умах представителей русской нации ликвидировать любые сомнения в его достоверности, что сподручнее всего было делать с опорой на авторитет академической исторической науки.

Однако в чем еще выразилось величие книг Шломо Занда, так это в том, что он в методологии изучения наций как воображаемых сообществ и их исторических нарративов пошел значительно дальше своих предшественников. Скажем, Геллнер и Джери полагали нацию сообществом воображаемым и основанным в значительной мере на историческом вымысле, но при этом относились к этому явлению остро негативно. Мол, этот вымысел становится идеологической основой для войн и массового кровопролития. По существу, они осуждали национализм, причем у Эрнста Геллнера эта позиция выражена весьма сильно и она серьезно затрудняет понимание его теоретической концепции.

Шломо Занд, в своих книгах расстающийся с еврейской национальной идентичностью (в пользу де-факто формирующей израильской), такого камня в национализм не бросает. Более того, он показывает, развивая мысли Бенедикта Андерсона, что национальный исторический нарратив есть абсолютно необходимое средство создания, сплочения и развития нации. Если нет представления о древности, непрерывности, единства и определенной исторической судьбы определенной общности, то общность эта в нацию оформиться не может. Потому не важно, сколько в национальном нарративе примешано вымысла, но важно, какая у него способность сплачивать и мобилизовать нацию.

Национальные государства, пришедшие на смену монархиям и религиозным общностям Средневековья, ныне являющиеся основным способом организации людей в крупные сообщества, все же имели, наряду с многочисленными негативными сторонами, сильные преимущества, если оценивать их с точки зрения прогрессизма. Развитие наук, образования, техники, равно как и формирование современного глобализованного мира, совершенно невозможно себе представить без национализма и национальных государств. Более того, по мнению Андерсона, хорошо знакомого с марксизмом, возникновение и развитие наций со всеми положенными им атрибутами было объективным процессом и шло нога в ногу с развитием капитализма. Капитализм востребовал нации и национальные государства (развивавшиеся так же, как крупные, объединенные хозяйственные комплексы) для своего бурного развития.

Так что исторический вымысел, неизменно присутствующий в любом национальном историческом нарративе, определенно работал на эти грандиозные прогрессивные изменения и выступал фактором, толкавшим бурное общественное развитие в Новое и Новейшее время. Более того, можно высказать мысль, обозревая историографическое наследие, что в XVIII веке, когда происходило становление исторического нарратива в ряде европейских стран и в России тоже, без определенного вымысла этот самый нарратив нельзя было выработать. Скудные и неоднозначные письменные источники, критическое изучение которых только делало первые шаги, полное отсутствие археологических материалов попросту не позволяли научным образом решить многие исторические проблемы. Это обстоятельство хорошо видно в историографии спора о варягах. Вымысел же, имеющий литературную природу, сшивал воедино разрозненные сведения, подчерпнутые из письменных источников, делая возможным сформировать единую и цельную картину национальной истории с глубокой древности и развивать воображение, которое было главной предпосылкой для формирования устойчивого национального мировоззрения и постройки национального государства.

В силу большой политической важности национального исторического нарратива его сторонники оказывались невосприимчивы к научной критике многих его положений, поскольку это рассматривалось как подрыв важнейшего устоя самого существования национальной общности. Эта же тенденция существует и сейчас, что наблюдается в продолжающихся дискуссиях о варягах. Так что бить тараном критики в стены здания национального исторического нарратива, в общем, есть занятие весьма занимательное, но по большому счету бессмысленное. От вымысла в рамках нарратива можно отказаться лишь по сугубо политическим мотивам.

Призвание варягов и возникновение Руси всегда было наиболее проблемным местом русской национальной идеи. В отношении других периодов русской истории подобных проблем не было, там вполне объективные исторические свидетельства достаточно хорошо ложились в общую структуру национального нарратива. Там можно было без особого труда выделить и живописать нужные героические моменты. Нарративу не соответствовал лишь самый первый, начальный пункт русской истории – призвание князей «из-за моря», как писал Нестор. Вокруг этого пункта и развернулись основные споры, суть которых с точки зрения оформления национального нарратива состояла в том, чтобы ликвидировать политическую угрозу, проистекавшую из основания государства иноземными правителями.

Глава первая. Происхождение русского национального нарратива

Перед тем как погрузиться в давно прошедшие споры и события давно минувшей истории, надо все же уделить некоторое внимание самому русскому национальному нарративу. В контексте спора о варягах весьма важно понять, что к моменту первой дискуссии между М.В. Ломоносовым и Г.Ф. Миллером этот нарратив в основных чертах уже оформился и даже получил литературное оформление. Когда Ломоносов нападал на диссертацию Миллера, он уже имел довольно четкую и ясную концепцию русского национального нарратива, им же позднее весьма афористично и сформулированную: «Сравнив тогдашнее состояние могущества и величества Славенского с нынешним, едва чувствительное нахожу в нем приращение… Того ради без сомнения заключить можно, что величество Славенских народов, вообще считая, стоит близ тысячи лет почти на одной мере»[8]. Убежденность этого заявления вполне ясно показывает, что у этого взгляда в середине XVIII века уже был свой фундамент.

Чем Россия отличалась от Европы?

Если просмотреть труды европейских исследователей сотворения национальных нарративов, например книгу Бенедикта Андерсона, то в них можно заметить одну интересную особенность. Россия там, конечно, упоминается как страна, тоже пошедшая по пути формирования своего национального нарратива. Только его возникновение датируется там очень поздним временем и относится ими к началу и даже первой трети XIX века. Андерсон считает, что русская национальная идентичность возникла в ответ на национальные движения в Европе, и главным образом после Наполеоновских войн, и была связана с трудами С.С. Уварова, президента Императорской академии наук и министра народного просвещения, выдвинувшего при вступлении в министерскую должность 21 марта 1834 года свою знаменитую формулу «Православие, самодержавие, народность»[9].

С.С. Серов

С этой точкой зрения нельзя согласиться никоим образом. Надо полагать, что она возникла в силу исключительно плохого знакомства европейских исследователей с русской историографией, а также недооценки некоторых специфических русских особенностей, которых не было в Европе.

Исследователи истории развития европейского национализма подчеркивают, что этот процесс начался и шел на основе религиозного протестантизма и в борьбе против своего главного конкурента в сфере идентичности – религиозного универсализма, оплотом которого была католическая церковь. Национальные языки развивались и создавали свою литературу в борьбе с латынью, языком церкви, образования и науки позднесредневековой Европы. Хотя надо отметить, что языковая борьба была в наибольшей степени характерна для германских стран; в романских странах грань между латынью и новыми языками не была столь резкой. На оформление европейского национализма также оказала политическая борьба за основание национальных государств с монархиями, равно как и борьба против династического государства как такового, часто собиравшего разные земли и народы под одним скипетром[10].

В России были специфические условия для возникновения национального самосознания. Во-первых, ему не нужно было вести борьбу с религией, поскольку православие задолго до первых попыток осознания национальной идентичности стало важным устоем широкой народной идентичности, а также в силу исторических причин опорой для политических претензий государства. Как известно, еще во времена князя московского Ивана III старец Филофей сформулировал свой знаменитый принцип: «Москва – Третий Рим». Православие считало себя истинным христианством, а поскольку все остальные православные государства пали под натиском завоевателей и осталась только Московия, то Филофей и написал: «…яко все христианские царства пришли, вконец и сошлись в единое царство нашего государя, по пророческим книгам, то есть римское царство: два других Рима пали, а третий стоит, а четвертому не бывать…»[11]

К этому еще стоит добавить упорную борьбу православных с католичеством и униатством, которая интенсивно шла в XVI–XVII веках. Православие, постулируя свою уникальность и истинность, таким образом резко отграничивало русских от других народов и в этом смысле представляло собой питательную среду для возникновения самосознания вполне национального образца. Это, видимо, является одной из причин, почему в России не было широкого и массового протестантизма.

Во-вторых, русское православие с самых ранних пор использовало славянский язык, Библия и Псалтырь были переведены с греческого на славянский, очень близкий к народному языку и даже теперь в основном понятный прихожанам. Помимо отсутствия конфликта между национальным самосознанием и православием не возникло также языкового конфликта, столь характерного для развития национализма в Европе. В России национальный язык развивался на основе в том числе языка церкви и богатой церковной литературы с ее почтенной историей. Это было уникальное условие, когда язык церкви, государства и народа практически совпадали.

Это обстоятельство было явно недопонято европейскими исследователями, тем же Андерсоном. Он искал следы привычного ему языкового конфликта, подчеркивая, что в России при дворе говорили по-французски, а мелкое дворянство говорило по-немецки (хотя стоит заметить, что и при дворе были франкофонные и немецкоговорящие фракции). Это, конечно, правда, но не вся. Русские дворяне были в массе своей двуязычными, то есть владели русским языком в достаточном совершенстве, а те дворяне, которые говорили на нем плохо, были предметом насмешек. К тому же, как прекрасно известно, государственная канцелярия всегда велась по-русски, то есть русский язык занимал твердую позицию государственного языка.

Таким образом, русское национальное самосознание в России имело ценное преимущество – исторически сложившийся единый и общепонятный язык. Это очень существенно облегчало построение исторического нарратива, поскольку позволяло прямо и непосредственно черпать необходимый для этого материал из многочисленных летописей, в том числе и древнейших. В Европе, особенно германской ее части, такого не было, поскольку там тексты были латинскими, а народный язык Средневековья существенно отличался от современного[12]. Более того, вплоть до появления «Истории государства Российского» Н.М. Карамзина именно летопись была главной литературной формой русского исторического нарратива.

В-третьих, в России не было борьбы с династическим государством, напротив даже, именно династическое государство Рюриковичей и Романовых (здесь надо особо подчеркнуть, что основатель второй династии Михаил Федорович состоял в родстве с Федором Иоанновичем, последним царем из династии Рюриковичей; то есть между ними была династическая связь) стало одной из основных колонн, подпиравших русскую национальную идею, национальное самосознание и нарратив. Даже советская версия нарратива, несмотря на ее марксистские основания и антимонархическую риторику, опиралась на эту колонну и всячески пресекала попытки ее подрубить.

Такое столь необычное для Европы слияние династического и национального государства, очевидно, произошло вследствие того, что православие с давних пор стало важнейшим элементом народного самосознания, а русские цари всегда провозглашали себя защитниками православия. Даже во время петровской секуляризации не произошло разрыва церкви и государства; Петр I учредил Святейший Правительствующий Синод, признанный в равнопатриаршем достоинстве константинопольским и антиохийским патриархами. Тесная связь между православием и государством с очевидностью делала невозможной политическую борьбу против династического государства, поскольку такая борьба вела бы к отпадению от православия и утрате связи с русским народом. Такая борьба оказалась возможной лишь на основе марксизма, категорически отрицавшего ценность и монархии, и религии, стоявшего на идее интернационализма. Но и советским марксистам во время Великой Отечественной войны, ради сплочения населения перед лицом врага, пришлось прибегнуть к этим традиционным ценностям. После войны была сделана попытка заменить русскую национальную идею на идею советского народа, выдвинутую в 1944 году Н.В. Нечкиной, оказавшуюся в исторической перспективе не слишком удачной и стабильной.

Так что С.С. Уваров лишь свел в афористичную формулу эти три компонента русского национального самосознания, исторически существовавшие и развивавшиеся в тесной связи: династическое государство Рюриковичей и Романовых, православную веру и народ, издревле пользовавшийся общепонятным языком, из которого развился национальный язык[13]. Причем тесные взаимосвязи этих компонентов оформились задолго до того, как в России приступили к построению национального нарратива.

Если этих особенностей России не знать и не понимать, как это видно в работах европейских исследователей национализма, то нельзя сказать, почему русская национальная идея оформилась столь своеобразным образом. У того же Андерсона российский пример предстает как некий феномен, не находящий должного объяснения в рамках его концепции. Между тем если учесть вышеозначенные особенности, то и этот пример укладывается в концепцию нации как воображаемого сообщества. Пользуясь этой концепцией, не так трудно распутать клубок долгого спора о варягах.

Почему отрицалось влияние летописей. на исторический нарратив?

Общепонятный язык, восходящий к весьма глубокой древности, и обширный летописный материал с самого начала были главной опорой русского национального нарратива. Более того, этот материал настолько хорошо ложился в русло формирующегося исторического нарратива, что его создателям не пришлось прибегать к сочинению фальшивых летописей, как в Чехии. Это, конечно, не означает, что таких попыток не делалось, и наиболее известный тому пример – фабрикация т. н. «Велесовой книги». Эта подложная летопись была сфабрикована в попытке резко удревнить русскую историю и заодно дистанцироваться от православия, сделав упор на язычество. Но попытка оказалась неудачной, и «Велесова книга» не нашла широкого признания, не говоря уже о том, что была разоблачена специалистами по древнерусской литературе. Национальный нарратив оказался слишком ладно скроен и крепко пошит из вполне объективных исторических свидетельств, чтобы в него получилось бы втиснуть подобные подложные документы.

Но все же историографическое значение летописей для русского национального самосознания сильно недооценивалось, особенно в советской историографии. Во-первых, исследователи не опирались на концепцию нации как воображаемого сообщества, скрепленного историческим нарративом (по чисто объективным причинам; эта концепция появилась только в 1980-х годах, а понимание огромного значения исторического нарратива для развития нации возникло и того позже), что не позволяло увидеть в летописях и тесно связанных с ними исторических сочинениях XVII и начала XVIII века средство развития и укрепления национального самосознания. Во-вторых, историки рассматривали летописи в первую очередь как исторический источник. Летопись как источник и исторические работы (в том числе служащие задачам укрепления национального самосознания) разводились и дистанцировались между собой. Летопись приобретала характер абсолютно объективного источника, к сведениям из которого принято относиться с доверием. Но если полагать так, то совершенно невозможно понять, каким это образом М.В. Ломоносов оформил, да еще таким лаконичным образом, свою позицию.

Мои изыскания по этому вопросу, сделанные еще на ранних стадиях работы над книгой, вполне определенно показали, что дистанция между летописями и исторической литературой гораздо короче, чем принято было считать. Принято же было считать, что летописные традиции прервались в XVI веке, как это событие датировал Д.С. Лихачев. Он обосновал это так: «Летописание, которое в предшествовавшие века было не только историей Русского государства, но и государственной историей, велось государственной заботой – отныне становилось по преимуществу частным делом отдельных авторов»[14]. Это оказалось главной причиной, по которой Лихачев не признавал исторические сочинения XVII века, носящие явно летописный характер, летописями. По единственной причине – что они составлены не под надзором государства и потому летописями быть не могут! Хорошо, если в XVII веке уже не было летописей, то что было? Почтенный академик на эту тему говорит так: появился новый жанр исторической литературы, более развитый по сравнению с летописанием: «На смену летописания в XVII веке прочно утвердились исторические новеллы, хронографы и степенные книги с продолжениями, охватывающими события последних лет»[15]. И в такой капитальном труде, как «Очерки по истории исторической науки в СССР» под редакцией М.Н. Тихомирова, об этом говорится категорично: «Новые приемы русской историографии особенно проявились во второй половине XVII века, когда возникают исторические произведения, только внешне сохраняющие вид летописи, но по существу совершенно отходящие от старой летописной традиции»[16]. По мнению М.Н. Тихомирова, сочинения XVII века нельзя назвать летописями в силу новых требований к историческим работам, эти изменения заключались вот в чем:

1. Расширение круга авторов.

2. Отход от стиля летописи.

3. Значительной расширение исторической тематики.

4. Привлечение новых материалов.

5. Усиление критики исторических источников[17].

Эта точка зрения двух известных историков прямо вытекает из их представления о том, что летопись – это исторический источник. Лихачев, вообще проявлявший большую склонность к опрокидыванию современных реалий в древность, определял летописание как собрание документов и исторических фактов, а саму летопись характеризовал как некоторый упорядоченный архив, будто бы специально предназначенный для будущего историка. Впрочем, более точно: «Летопись на протяжении IX–XV веков – это в основном документ, дневник, «погодник» исторических фактов, систематизированное собрание исторических материалов, своеобразный архив»[18].

Собственно, из этого представления Лихачева о летописании выросло его убеждение в том, что летопись обязательно должна иметь государственное значение. Но ведь этим дело совершенно не исчерпывается. Летописание было не только государственным делом, но и частным. Существовали, во-первых, летописи других центров Руси: псковские, новгородские, тверские, киевские, и многие другие. Во-вторых, были летописи монастырские, а в XVII веке, который кажется Лихачеву эпохой прекращения летописания, появились летописи родовые (Строгановская летопись) и даже летописи одного автора (Ремезовская и Есиповская летописи). Кроме того, все это время продолжалась переработка и продолжение старых летописей и исторических книг, что выразилось в создании целого ряда исторических сочинений.

Нельзя не сказать, что точка зрения Лихачева не лишена своей логичности и последовательности. Если понимать летописание столь узко, как понимал его он, то, действительно, все, что не входит за эти узкие рамки, нужно исключать из летописной традиции.

Поскольку Лихачев слишком узко понимал летописание, то он и не увидел, что жанр развивался в это время. Из кратких записей по годам, восходящим к заметкам на пасхальных таблицах и, как показали недавние открытия, к заметкам на стенах церкви, летописание превратилось в развитый жанр, где погодные записи делались уже в виде новелл, обладающих своим сюжетом. Первое произведение в московской литературе такого рода появилось в 1512 году под названием «Хронограф», и посвящено оно было событиям мировой истории. Лихачев считает, что жанр летописания с этого момента приходит в упадок. Но, на мой взгляд, есть основание считать, что жанр летописи как раз вышел в зенит своего развития и в XVI–XVII веках оказал огромное влияние на развитие русской литературы. Тут еще стоит указать, что в отношении первоначальной рукописи В.Н. Татищева, охватывающей историю Руси от ее зарождения до Батыева нашествия, переданной в 1739 году в Академию наук, существует мнение, что это на самом деле летописный свод Татищева. Д.А. Мачинский пишет: «Таким образом, второй вариант дотатарской истории Руси представляет именно «Историю» Татищева, предназначенную для его современников и потомков. А в 1964 году вышел базовый «Свод Татищева», основанный только на летописях и вобравший в себя сведения ряда манускриптов, ценнейшие из которых позднее были утрачены. Этот свод В.Н. Татищев не считал нужным издавать и отдал его на хранение в Академию наук»[19]. Составление столь позднего свода определенно подрывает точку зрения Д.С. Лихачева и М.Н. Тихомирова. Да и сам Лихачев неосторожно заявил: «Летописание не перестало быть ведущим жанром русской литературы даже после того, как оно фактически перестало существовать в Москве»[20]. Этим он дезавуировал всю свою концепцию об отмирании летописания.

Противоречивость взглядов на летописание никак в работах этих историков не объяснялась, а оппонентами практически не критиковалась (хотя некоторые возражения этому имели место). Возникало полное впечатление, что искусственно, с большими натяжками, создавался разрыв на 100–150 лет между «окончанием летописания» и первыми научными историческими работами. Возникает вопрос: зачем столь авторитетным авторам понадобилось выдвигать столь шаткую концепцию, к тому же легко побиваемую фактами?

Но если рассматривать это странное поведение академических историков с точки зрения развития русского национального нарратива, то объяснение становится довольно простым. Во-первых, разумеется, преемственность между поздними летописями, историческими сочинениями XVII–XVIII веков и современной исторической литературой по части славянских доблестей вполне себе имеет место, поскольку все эти разновидности исторической литературы стоят на одной и той же источниковой базе классических древнерусских летописей.

Во-вторых, определенная часть исторических сочинений XIX–XX веков, составленная по всем правилам исторической науки и оснащенная обширной библиографией, явно ставит перед собой задачи укрепления и развития русского национального нарратива. В особенности это относится к обобщающим трудам, доказывающим исконность, древность и славность Русского государства в тех или иных аспектах. В отношении трудов этих нельзя отрицать их научной ценности, поскольку в них, как правило, нарративные и научные моменты тесно переплетаются.

На мой взгляд, целесообразно ввести новое понятие «корпус русского исторического нарратива», в который отнести обобщающие труды, обосновывающие основные постулаты русской национальной истории, такие как автохтонное происхождение русского народа от автохтонных же славян, самобытное зарождение, независимость и славность Русского государства. Это обоснование делается как литературными, так и научными средствами. Эталонным образцом трудов этого корпуса является «История государства Российского» Н.М. Карамзина, ставшего на десятилетия примером для подражания. Принадлежность исторического сочинения к этому корпусу не является негативной его характеристикой, поскольку, как уже сказано выше, без них русское национальное самосознание и национальная идея не смогли бы сформироваться. Они определенно играли важную роль в жизни государства и общества.

При этом надо помнить, что один и тот же исследователь мог сочинять как работы «идеологического» содержания, так и чисто научные работы (как правило, узкоотраслевые статьи и монографии). Эти стороны творчества были тесно связаны между собой и влияли друг на друга.

В-третьих, корпус русского исторического нарратива включает в себя ряд сочинений, составленных и опубликованных еще до возникновения в России исторической науки, тесно связанных с летописанием и во многом продолжающих летописные традиции, посвященных той же самой задаче составления истории древнего и самобытного Русского государства и живописания доблести славян. Образцом такого рода «донаучных» сочинений является киевский «Синопсис», которому будет посвящено более пристальное внимание, ибо он сыграл большую роль в споре о варягах.

Корпус отчетливо разделяется на две части, первая из которых сформировалась в XVII–XVIII веках, а вторая часть сложилась в основном в XIX–XX веках. Разница между ними велика, поскольку вторая часть представлена работами, в которых здание нарратива возводится на научном базисе, с применением всего арсенала исторической науки. Переход от следования летописным традициям к научности произошел после первой дискуссии о варягах между М.В. Ломоносовым и Г.Ф. Миллером, а также после появления трудов А.Л. Шлецера, в особенности его «Нестора». Немецкие историки, вооруженные уже довольно развитым в немецкой исторической науке арсеналом критики источников, без особого труда свалили киевский «Синопсис», заставив творцов русского национального нарратива всерьез заняться научным базисом.

Летописание до Петра и при Петре

Чтобы не оставалось недосказанности, нужно эту гипотезу об отмирании летописания окончательно свалить. Не так трудно собрать сведения о том, что оно вовсе не отмирало в XVI веке. Крупный знаток русской летописной традиции Арсений Николаевич Насонов писал в 1969 году: «Однако новые данные позволяют внести существенную поправку в наши представления. Не только в XVII веке, но и в начале XVIII века, в петровское время, были попытки составления официальных летописных сводов»[21]. Осторожный тон и ссылка на книгу Лихачева, цитированную выше, могут обмануть читателя и породить у него представление, что Насонов только слегка корректировал расхожие представления. Мол, появились новые данные, и потому будем считать так. Однако в дальнейшем у него есть куда более резкое высказывание, прямо заточенное против Д.С. Лихачева: «Мнение о том, что «летописи в глазах Петра не имели официального значения», теперь оказываются более чем сомнительными»[22].

Итак, летописи существовали наряду с новыми формами, пробовавшимися сочинителями. О них С.Л. Пештич пишет: «Нельзя не отметить, что у историков или историков-летописцев XVII века зачастую научность уживалась с религиозным мировоззрением, теологическим и телеологическим представлением об истории»[23]. Иными словами, авторы этих работ не порывали с одной из главных особенностей летописания – религиозным подходом. Это прекрасно видно на примере сочинения С.У. Ремезова об истории Сибири. Вот оценка В.Г. Мирзоева ремезовского сочинения: «У Ремезова, писавшего примерно через 100 лет после похода казаков в Сибирь, Ермак получает ореол святости и превращается в житийный персонаж… Ремезов сравнивает его с библейским Самсоном, изображает его действующим в молитвах и постах, подробнейшим образом описывает чудеса, будто бы свершавшиеся над его телом»[24]. По-моему, очень яркая характеристика труда писателя XVII века.

Не порывали они и с летописным материалом. Исторические сочинения этого времени представляют собой своего рода краткие конспекты летописных сводов и обширных летописей с некоторыми комментариями. И есть многочисленные сведения о том, что в это время на задачи исторического сочинения смотрели именно таким образом.

В 1630 году завершается составление «Нового летописца». Это сочинение, повествующее о Смутном времени и охватывающее правление Ивана Грозного, Годунова, самозванцев, избрание Романовых и правление Михаила Федоровича. «Летописец» проповедовал идеи божественности, наследственности и всенародном признании царской власти. Л.В. Черепнин характеризует основные идеи этого сочинения таким образом: «Царская власть утверждается Богом, права династии на престол освящаются божественным промыслом… Божественным предопределением выдвигается на престол определенная царская линия, в пределах которой власть переходит по наследству… Бог передает власть определенной фамилии, но это божественное предопределение находит свое выражение в голосе народа. Народ открытым высказыванием своей воли выявляет волю Бога»[25].

В 1650 году в Троице-Сергиевом монастыре был составлен летописец «От летописца вкратце о Велиция Росси и о благочестивых государях тоя земли, откуда корень их изыде». Как видно, здесь задача сокращения обширной летописи до удобочитаемого объема вынесена в самое заглавие труда. В этом сочинении изложены основные события истории России от начала государства под углом объяснения достигнутого величия страны.

В 1652 году при дворе патриарха Никона был составлен еще один летописный свод. Его значение было неприкрыто политическим, поскольку он завершался рассказом о перенесении в Москву из Соловков мощей митрополита Филиппа, который был убит при Иване Грозном, и поставлением на патриаршество самого Никона[26].

Император Петр Великий

В 1657 году был создан Записной приказ, в задачу которого входило составление нового исторического труда специального назначения и по заказу царского двора. Приказ должен был взять за основу Степенную книгу, завершенную в 1567 году, и довести ее до царствования Алексея Михайловича[27]. Этот факт в корне подрывает тезис Д.С. Лихачева, ибо династия продолжала летописание еще и в XVII веке. Этот приказ просуществовал два года и был ликвидирован в 1659 году. По всей видимости, это было связано с тем, что в 1658 году при дворе патриарха Никона началась переработка «Нового летописца», который получил новое название «Летопись о многих мятежах». В 60-х годах XVII века в Новгороде был составлен еще один свод, на основе протографа 1592 года.

Не оставлялись попытки написать и всеобщую историю России. В 1669 году дьяк Разрядного приказа Федор Грибоедов завершил свой труд под названием «История, сиречь повесть или сказание вкратце о благочестно державствующих и свято поживших боговенчанных царях и великих князьях их в российстей земле богоугодно державствующих, начень от святаго и равноапостольнаго князя Владимира Святого…». Дьяк писал по царскому заказу и выстроил свое повествование как жизнеописание сменявших друг друга царей. М.О. Коялович пишет об этом труде: «Его история одно напыщенное восхваление с пропущением всего, что не подходит под эту задачу»[28]. Рукопись была взята в царский дворец, а автор ее получил щедрое вознаграждение.

Другое очень известное историческое или летописное сочинение XVII века – «Синопсис» – родилось прямо в ходе переработки летописи. В 1670 году в Киеве шла переработка Ипатьевской летописи и составление на ее основе летописного свода, известного как Густынская летопись. Игумен киевского Михайловского монастыря Феодосий Сафонович в 1672 году, пользуясь ей, создал свое сочинение «Хроники з летописцев стародавних, з святого Нестора печерского и Никона, также з хроник польских о Руси, отколе Русь началась и о первых князех русских и о им дальше наступающих князех и об их делах».

Это был достаточно краткий конспект обширной Густынской летописи. Изложение было доведено, как и в летописи, до XIII века. Из этой хроники, которая в 1673 году была переработана в Киево-Печерском монастыре, родился «Синопсис», впервые выпущенный в свет в 1674 году с благословения архимандрита Киево-Печерского монастыря Иннокентия Гизеля. Это сочинение под названием «Синопсис, или Краткое собрание от разных летописцев о начале Славено-российского народа и первоначальных князей богоспасаемого града Киева, и о житии святого благоверного Великого князя Киевского и Всея Руси первейшего самодержца Владимира и о наследниках благочестивого государя нашего царя и великого князя Алексея Михайловича Всея Великия, Малыя и Белыя России самодержца» переиздавалось 30 раз, вплоть до 1861 года[29].

В 1686 году в Посольском приказе по распоряжению и под наблюдением князя В.В. Голицына был составлен новый летописный свод, который должен был прославить достижение «вечного мира» с Польшей, заключенного в 1686 году, и по которому Польша уступала Левобережную Украину с 85 городами[30].

Хотя Петр I считается большим преобразователем, безжалостно ломавшим старые традиции, тем не менее и он отдал дань уважения летописной традиции. Самодержец был сильно увлечен увековечиванием своих достижений. Он лично написал предисловие к «Морскому уставу», в котором повелел считать начало русского флота с собственного ботика на Плещеевом озере. Еще Петра занимало увековечивание своих подвигов в Северной войне. Лучшие перья страны стали трудиться над этой книгой, причем Петр сам многое просматривал и правил. Лучше всего вышло у П.П. Шафирова и Феофана Прокоповича. Написанное Шафировым «Рассуждение о причинах свейской войны», оконченное в 1720 году, понравилось Петру до такой степени, что вышло в свет колоссальным для того времени тиражом 20 тысяч экземпляров[31].

В изучении всей остальной истории России Петр шел давно проторенным летописным путем и за все время своего царствования много раз пытался составить новый летописный свод.

В 1708 году справщик Синодальной типографии Федор Поликарпов получил от судьи Монастырского приказа И.А. Мусина-Пушкина указание о составлении труда по истории. В письме к Поликарпову Мусин-Пушкин указывал, что царь хочет видеть труд по истории Российского государства со времени Ивана III. Первоначально Поликарпов составил труд из двух частей: хронографа, который излагал события от Сотворения мира и до времени Ивана III, и летопись, которая подробно излагала события с XVI века до 1711 года. Сведения из этого труда позволяют твердо быть уверенным в том, что в начале XVIII века летописные заметки еще продолжались вестись, поскольку в труде имеются многочисленные и подробные описания пожаров с точными датами.

Царю этот труд не понравился, и Мусин-Пушкин в письме Поликарпову написал: «Понеже его царское величество желает видеть Российского государства историю, и о сем перво трудиться надобно, а не о начале света и других государств, понеже о сем много написано»[32]. Поликарпов составил вторую редакцию своего летописного сочинения под названием «История Российская», которая начиналась с исследования под заглавием «О словенском народе…». Далее кратко, до Ивана Васильевича, излагались события, произошедшие при разных князьях, а вот со времени Ивана III начинается подробное изложение.

Но и этот труд также оказался не по душе Петру, и 2 января 1716 года Мусин-Пушкин писал Поликарпову, что его труд снова отвергнут. Есть сведения о том, что летописное сочинение перерабатывалось еще раз и было представлено в 1722 году[33]. После этого, как пишет М.О. Коялович, «Петр затем сузил задачу – он желал иметь краткую сводную летопись»[34].

Если бы не своенравие Петра, который отклонил все три редакции труда Поликарпова, то быть бы ему первым русским историком. Справедливости ради стоит сказать, что Федор Поликарпов имеет больше прав на это звание, чем Татищев, начавший работать тогда, когда труд Поликарпова был уже завершен.

Видно, задача составления исторического труда так сильно владела Петром, что о ней знали многие его приближенные и многие за это брались. Самое удачное историческое сочинение петровского времени также появилось на основе «Синопсиса». В 1715 году секретарь русского посла в Швеции князя Хилкова, задержанного на время войны, Манкиев составил «Ядро российской истории». М.О. Коялович дает нам ключ к пониманию ситуации: «В том томительном уединении он занялся исправлением и дополнением Киевского «Синопсиса»: Манкиев старался снять наслоения в «Синопсисе» польских известий и заменить их русскими летописными»[35]. Манкиев свое сочинение старался представить царю, но потерпел неудачу. «Ядро русской истории» вышло в свет только в 1770 году академическим изданием.

Сам Петр также пользовался летописью, список которой был в его кабинете, бывшей среди русских книжников того времени непререкаемым авторитетом. Ее главным недостатком было то, что события в ней доводились до XIII века, тогда как Петру нужны были сведения и о более поздних временах. Потому он так настойчиво требовал от своих приближенных составления нового летописца.

В 1722 году Петр дает указание обер-прокурору Синода Григорию Скорнякову-Писареву составить летописец. И даже выпускает указ о пересылке в Синод всех древних рукописей из всех монастырей[36]. Однако же и из этого сочинения также ничего не получилось. Здесь необходимо отметить специально этот факт. 1722 год – время, совсем близкое к основанию Академии наук и приглашению большой группы ученых из Европы. Но до их появления в России историческая наука и критические исследования не только не появились, но в деле написания истории России безраздельно господствовал летописный подход и широко ходили разнообразные конспекты летописей и летописные сочинения.

Наконец, в самом конце жизни, очевидно отчаявшись получить от русских писателей удовлетворительный труд по истории, Петр повелевает создать в Академии наук, учрежденной 28 января 1724 года, в третьем ее отделении, куда входили гуманитарные науки, кафедру новой и древней истории. На нее предполагалось пригласить иностранных ученых, которые бы занялись изучением русской истории. И тем самым закладывает фундамент для возникновения в России исследовательской исторической науки. Хотя, как указывалось выше, составление летописных сводов на этом не прекратилось. Влияние летописания в XVII веке на русскую литературу было настолько велико и всеобъемлюще, что даже Петр, прославившийся своим неуемным реформаторством, вмешивавшийся почти во все дела своей империи, практически всю жизнь шел в русле летописного подхода к истории и требовал от своих подданых летописного свода. Если уж такой реформатор шел в русле летописной традиции, то что же говорить о других историках XVIII века!

Итак, концепция Д.С. Лихачева об отмирании летописания в XVI веке просто не соответствует действительности, поскольку, как видно из приведенного обзора, летописи составлялись и в XVII, и в XVIII веках. Но этот вывод важен не сколько для того, чтобы торжествовать над Лихачевым, сколько для того, чтобы ясно понимать, что аргументы Ломоносова в первом споре о варягах стояли на фундаменте летописной традиции.

Киевский «Синопсис» – опора русского исторического нарратива в XVIII веке

Исследователи не раз замечали, что уже в довольно ранних летописях наряду с описанием событий высказываются различные политические и философские идеи. В середине XVII века в России появляются сочинения несколько иного рода, в которых на первое место становится не перечисление и описание событий, а обоснование определенной политической идеи. Одно из первых сочинений такого рода – очевидно, упомянутый выше «Новый летописец» 1630 года. Его, пожалуй, можно признать одним из самых первых сочинений, в которых излагалась и обосновывалась русская национальная идея, а также закладывались самые первые камни в основание русского исторического нарратива.

Хотя рассмотрение истоков русской национальной идеи для настоящего исследования есть тема побочная, тем не менее нельзя не отметить, что развитие национальной идеи в России шло практически одновременно с европейскими странами, в очень схожих социально-политических условиях грандиозного кризиса. По всей видимости, бурные события Смутного времени, а особенно его политический исход, выразившийся в утверждении на престоле новой правящей династии решением Земского собора и при активнейшем участии патриарха, дали сильный импульс развитию национальной идеи в России. Подобный процесс в то же самое время происходил в немецких княжествах на фоне Тридцатилетней войны[37]. Интеллектуальная элита немецких княжеств тоже вырабатывала понятие «немецкости» и идею национального единства. Эту тему придется оставить в стороне, подчеркнув при этом, что ни в коем случае нельзя считать вслед за европейскими исследователями национализма, будто бы национальная идея в России оформилась очень поздно, только в начале XIX века.

Для исследования спора о варягах гораздо важнее другое сочинение, которое следует рассмотреть более подробно. Это киевский «Синопсис». Пожалуй, нет в русской историографии более важной книги, чем эта. Вместе с тем нет другой такой книги, которой бы посвящалось столь мало внимания. В течение почти ста лет с момента первого выхода в 1674 году и до появления «Краткого российского летописца» в 1760 году и «Древней Российской Истории» Ломоносова в 1766 году киевский «Синопсис» был единственным сколько-нибудь полным и обстоятельным сочинением по русской истории, доступным широкой публике. В течение более полутора столетий он оставался единственным учебником по русской истории, пока его не вытеснили более совершенные книги. Одновременно «Синопсис» в XVII и XVIII веках был одним из самых издаваемых сочинений – он переиздавался 27 раз[38]. Для России того времени, в которой книгоиздание явно уступало европейскому, это был бесспорный рекорд. «Синопсис» можно считать светским бестселлером XVIII века. При этом ни сам он, ни его влияние на историческую науку в русской историографии практически не исследовалось. Более или менее подробный очерк о «Синопсисе» есть только в труде П.Н. Милюкова «Очерки истории исторической науки», и опубликовано на эту тему несколько статей[39].

Нельзя не признать, что влияние этой книги на развитие русской историографии сильно недооценено. Если Николай Михайлович Карамзин своей «Историей государства Российского» определил направление развития русской исторической науки в XIX веке, то, наверное, можно сказать, что «Синопсис» определил ее развитие в конце XVII и в XVIII веке.

Полное название сочинения составлено вполне в духе той эпохи: «Синопсис, или Краткое описание от различных летописцев о начале славенского народа, о первых киевских князьях, и о житии святого благоверного и великого князя Владимира, всея России первейшего самодержца, и его наследниках, даже до благочестивейшего государя, царя и великого князя Феодора Алексеевича, самодержца Всероссийского».

Книга состоит из 116 глав. В ней, в первых 16 главах, описывается «происхождение»[40] славянского народа: о начале древности, о языке, о различных народах-предках и так далее. Следующие 12 глав посвящены княжению первых русских князей от Рюрика до Владимира. 21 глава посвящена описанию жизни князя Владимира и крещению Руси. Эта часть книги завершается главкой «Благодарение Богу от всех росов, в неисповедимом его даре».

Следующая часть из 20 глав посвящена киевским князьям от Владимира до нашествия Батыя. В ней выделяется княжение Владимира Мономаха и вводится глава «О сем, откуда российский самодержец венец царский на себе носити начаша», о происхождении царских регалий. Четыре главы автором отведены на описание монгольского нашествия, а дальше начинается большая часть, посвященная Дмитрию Донскому и Куликовской битве, включающая 29 глав. Это самая большая часть книги, где события получили наиболее подробное описание, включающее, впрочем, описание разнообразных чудес и явлений, вполне в духе летописной традиции.

Рукопись киевского «Синопсиса»

Заключительная часть из 14 глав посвящена разным событиям от правления Дмитрия Донского до составления «Синопсиса». Здесь описываются киевские князья, правившие под монголами, присоединение Киева к Великому княжеству Литовскому, переселение киевского митрополита в Москву и об устроении в Москве патриаршего престола, а также о Чигиринских походах и присоединении Киева к Москве.

Структура «Синопсиса» показывает, что, с точки зрения его составителя, в русской истории было два важных события. Это правление князя Владимира и крещение Руси, а также правление Дмитрия Донского и Куликовская битва. В целом же схематизация русской истории по «Синопсису» выстраивается в такой порядок:

– Древнее происхождение славян.

– Основание Русского государства и правление первых князей.

– Правление князя Владимира и крещение Руси.

– Правление князей от Владимира до Батыева нашествия.

– Правление Дмитрия Донского и Куликовская битва.

– Перемещение центра православия в Москву и присоединение Киева к Московскому государству.

Эта схематизация повлияла, в частности, на труды М.В. Ломоносова в области русской истории, и некоторое ее отражение можно найти даже в современной историографии и учебной литературе. Влияние старой схемы открыто признавал, например, А.Е. Пресняков[41].

А.А. Формозов пишет, что «созданный вскоре после присоединения Украины к России «Синопсис» должен был показать прямую связь Киевской Руси с Московским царством. Великий князь Киевский Владимир рассматривался как первый царь и самодержец, основатель правящей династии»[42]. Однако, рассматривая содержание «Синопсиса», трудно согласиться с такой оценкой. Скорее всего, Формозов несколько модернизировал концепцию этого сочинения, приписав основную роль выведению истории правящей династии. В «Синопсисе» самое пристальное внимание обращается на историю крещения, а также на историю центров православия: Киево-Печерской лавры, ее основания и разрушения, строительства церквей, перемещения центра православия из Киева в Москву. Для автора «Синопсиса» история славян и первых князей выступает подготовительным этапом к появлению центра православия в Киеве, а Батыево нашествие и Куликовская битва выступают как подготовительный этап к перенесению центра православия в Москву. По всей видимости, главной для автора была именно эта сторона русской истории.

На русских историков XVIII века «Синопсис» оказал самое непосредственное влияние, потому что обучение русской истории велось именно по этой книге. Ее штудировали и в Славяно-греко-латинской академии, и в гимназии Петербургской академии наук. Формозов отмечает: «В 1764 году при окончании академической гимназии ученику Василию Зуеву, будущему академику, вручили в награду все тот же «Синопсис»[43]. Поэтому П.Н. Милюков замечает: «Таким образом через школу «Синопсиса» должны были пройти все они, и не будет удивительным, если мы найдем, что дух «Синопсиса» царит и в нашей историографии XVIII века, определяет взгляды и интересы читателей, служит отправной точкой для большинства исследователей, вызывает протесты со стороны наиболее серьезных из них…»[44]

Структура «Синопсиса» выступила в качестве образца для Ломоносова и князя М.М. Щербатова, когда они составляли общие труды по истории России. А через них его косвенное влияние прослеживается в «Истории государства Российского» Карамзина, и дальнейшей историографии. Исследователи более позднего времени отказались от многих положений и утверждений «Синопсиса», от его описаний чудес и видений, но усвоили и развили структуру русской истории – от древнего и славного происхождения русского народа до воссоединения русских земель под властью Москвы. «В основе схемы – утверждение исконного единства русского национального государства и толкование его распадения как случайного, ненормального явления»[45].

Для историков XVIII века значение «Синопсиса» не исчерпывалось только схемой русской истории, которая почти всеми ими (кроме, как это ни странно прозвучит, историков-немцев: Байера, Миллера и Шлецера) разделялась и использовалась, но и его содержанием. На «Синопсис» огромное влияние оказали польские исторические сочинения, особенно сочинение Стрыйковского: «Главным источником Гизеля были не русские летописи, а их пересказ в «Хронике Польской, литовской, жмудской и русской» Мацея Стрыйковского, напечатанной в 1582 году в Крулевце (Кёнигсберге) и известной в ряде русских переводов XVII столетия»[46]. В книге также есть ссылки на хроники Марцина Кромера, Яна Длугоша, на трактат «О двух Сарматиях» Мацея Меховского. В результате обращения к польским источникам, которые в то время не отличались точностью и достоверностью, в «Синопсис» попали многочисленные легенды. В их числе легенда, составленная еще Винцентом Кадлубеком в «Хронике поляков» XIII века, о том, что Александр Македонский знал славян, и легенда, появившаяся во времена Гуситских войн (впервые зафиксированная в 1437 году), о грамоте Александра Македонского славянам, писанной золотом на пергаменте[47]. В «Синопсис» попали и русские легенды: о мести Ольги древлянам, о гибели Олега от коня, об освобождении Белгорода от половецкой осады с помощью киселя (этой истории выделена целая глава – «О Белгороде, како кисилем от осады освободишася»).

Милюков делает по поводу содержания «Синопсиса» едкое замечание: «Таким образом, первый учебник русской истории явился на свет с довольно случайным содержанием»[48]. С этой оценкой сочинения, пожалуй, стоит согласиться. Текст «Синопсиса» давал только самое общее представление о русской истории, обильно перемешанное с легендами и описаниями чудес. Несмотря на встречающиеся в тексте ссылки на русские летописи, книга не могла служить руководством для их изучения, ибо сведения из русских летописей привлекались достаточно редко и главным образом для пересказа упомянутых исторических легенд. Таким образом, «историкам XVIII века, учившимся по «Синопсису» и проникнутым его духом, предстояла, прежде всего, задача – разрушить «Синопсис» и вернуть науку назад, к употреблению первых источников»[49]. П.Н. Милюков, конечно, опрокинул на эпоху «Синопсиса» реалии и представления, сложившиеся много времени спустя, и не в последнюю очередь под влиянием спора о варягах. Перед русскими историками задачи сокрушения «Синопсиса» вовсе не стояло, им и так было вполне комфортно в рамках летописной традиции, в которой были уже все компоненты русского исторического нарратива. Отказ от «Синопсиса» и его последующее забвение было, насколько можно судить, делом вынужденным, произошедшим под влиянием дерзкой немецкой атаки на древнейшую часть истории Руси. Немецкие аргументы трудно было свалить, оставаясь в русле летописной традиции, и потому русским историкам пришлось заняться научным базисом, нужным в том числе и для развития русского исторического нарратива.

В «Синопсисе» есть часть, которая непосредственно относится к спору о варягах. Это первые 28 глав, в которых излагается происхождение славян, призвание варягов и основание Русского государства. Для автора «Синопсиса» подробное изучение происхождения славян не было приоритетной задачей. Этот очерк только объяснял, почему славяне довольно в ранние времена завладели такой большой территорией, и пояснял происхождение названия народа.

Объяснение это было довольно путаным в силу того, что ни автор «Синопсиса», ни авторы польских исторических трудов не проводили систематического исследования древних трудов по географии. Кроме того, здесь излагались явно мифологические родословные русского народа, в духе средневековой традиции, возводящие славян к Афету: «И тако отуда ведати известно подобает, яко Славенороссийский Христианский народ имать начал свойственного родства своего от Афета, Ноева сына»[50].

Концепция «Синопсиса» в вопросе происхождения славян заключалась в том, что все народы, проживавшие на территории, позже принадлежащей славянам, объявлялись славянскими: «Под тем сарматским именем все прародители наши Славенороссов, Мосхов, Россов, Полян, Литвы, Поморян, Волынян и прочих заключаются… От тех же Сармат и Славеноросских той же народ Росский изиде, от него же неце нарицахуся Россы, а иные Алане, а потом прозвашася Роксолане»[51]. По существу, по «Синопсису», один славянский народ происходил от другого, только сменяя название. Эта концепция потом защищалась М.В. Ломоносовым в споре с Г.Ф. Миллером.

Предлагал «Синопсис» объяснения происхождения названия народа. Имя славян произошло от «славы»: «Той же народ расширився на странах полунощных, восточных, полуденных и западных, прочиъ всех силой, могуществом и храбростию превзойде страшен и славен всему свету бысть… от славных дел своих, наипаче же воинских, славяне, же славные зваться начали»[52]. Соответственно, когда славяне распространились по странам, то приобрели от своего рассеяния имя россы: «Ибо яко Славяне от славных дел своих из начала славное имя себе приобретши, тако по времени от рассеяния по многим странам племени своего розсеяны, а потом Россы прозвашася»[53].

Такое простое объяснение вполне устраивало русских XVII и начала XVIII века. Но уже в середине XVIII столетия, когда в России стали лучше известны подлинные сочинения древних географов, в построениях «Синопсиса» стали сомневаться. Дополнительно немецкие ученые привнесли дух критики, подчерпнутой ими в библейских исследованиях, и ими такое происхождение славян было поставлено под большое сомнение. Однако критики не могли предоставить тогда готового решения проблемы происхождения славян. Для этого нужно было проделать огромную работу по анализу сочинений древних и средневековых географов, сопоставлению данных, что требовало больших познаний и усидчивости. Поэтому проблема происхождения русского народа так заинтересовала немецких ученых. Как замечает П.Н. Милюков, «разобраться среди всех этих роксалан, сарматов, цимбров, козаров, восстановить генеалогию россов, мосохов становится соблазнительной задачей для учености, усидчивости или трудолюбия»[54]. Одним словом, именно «Синопсис» поставил ту задачу, вокруг которой и развернулся спор о варягах.

Нужно также указать, что ссылки на древнее происхождение народа имели большое значение для развивающейся национальной идеи в России, поскольку в национальных нарративах древность и автохтонность происхождения обосновывала все политические права нации, существование национального государства и владение им определенной территории. К середине XVIII века в Российской империи национальная идея уже оформилась в основных своих чертах, сложилось мощное государство, распространившее свою власть на огромные пространства Евразии, в несколько раз превосходящие по площади всю Европу. Научный интерес к древности и происхождению народов определенно имел политическую подоплеку и мог иметь политические последствия, в том числе и в России.

Глава вторая. Императорская академия наук – кузница русской национальной идентичности

Утвердив тезис о том, что русский исторический нарратив имел летописные истоки и задолго до первого спора о варягах получил солидные основания, мы должны объяснить, почему это Петр, всю жизнь требовавший составления новой летописи, в конце жизни сделал крутой поворот и пригласил европейских ученых, в том числе и историков. В историографической литературе этот резкий поворот, который, вне всякого сомнения, имел свои веские причины, никак не объясняется, если не считать ссылок на реформаторский пыл Петра, разрыв с прежними традициями, стремление к европеизации и тому подобные объяснения, которые, в сущности, ничего не объясняют.

Петр, безусловно, имел веские причины к основанию Императорской академии наук, коль скоро он нажимал на скорейшее приглашение видных ученых и пошел на значительные затраты для организации Академии наук и ее обустройство. Петербургская академия наук была единственной научной организацией в Европе, имевшей свой собственный бюджет, который пополнялся ежегодно таможенными сборами в лифляндских городах. Причем Петр особенно настаивал на том, чтобы выделенные на академию 24 тысячи 912 рублей в год всегда оставались за ней и ни при каких условиях не могли быть затрачены на другие цели. Остальные научные организации жили за счет издания книг и календарей. При этом академия платила полноценное жалованье ученым, чего в других европейских академиях не было. Петербургская академия наук предоставила приглашенным европейским ученым отличные условия для работы. В их распоряжении были хорошие библиотеки, наборы инструментов, оборудованные лаборатории, мастера для изготовления приборов и бюджет для закупки необходимого. Профессорам полагались квартиры, солидное денежное жалованье, возмещение затрат на домашнее хозяйство. Им разрешалось, наряду с работой в академии, вести частные занятия. Ученые в Петербургской академии были обеспечены наилучшим образом, и это привлекало многих европейских светил.

Иными словами, была большая государственная нужда именно в таком решении вопроса, и это касалось в том числе гуманитарных направлений: истории, лингвистики и ориенталистики.

В историографической литературе вплоть до недавнего времени целиком господствовала остро негативная оценка трудов немецких ученых, приглашенных в Академию наук, и всеми силами утверждалась мысль о том, что они фальсифицировали русскую историю и насаждали в академии «немецкое засилье». В таком виде оценка Байера и Миллера появилась сразу после войны: «Уже в 1947 году в книге С.А. Семенова-Зусера Миллер, вслед за Байером, был изображен как фальсификатор русской истории, который «с гениальной политической прозорливостью» разоблачен М.В. Ломоносовым. От Семенова-Зусера получила начало традиция обвинения ученых во всевозможных грехах без оглядки на их труды и без всякой ссылки на них»[55]. Это была чисто политическая оценка ученых, которая никак не вязалась со многими широко известными фактами. Впоследствии для маскировки этого неприглядного положения была сконструирована теория о том, что немецкие ученые «на самом деле» выполняли политический заказ курляндских временщиков при императорском дворе.

Петровский центр развития национальной идентичности

Между тем не так трудно показать, что эти самые временщики никакого влияния на формирование Академии наук не оказали. Один из основателей Академии наук – И.Д. Шумахер, выпускник Страсбургского университета, был приглашен на должность библиотекаря в 1714 году еще Петром и работал по его поручению и под его непосредственным руководством. Другой основатель и первый президент Академии наук – лейб-медик Л.Л. Блументрост – был еще теснее связан с Россией. Его отец был лейб-медиком при дворе царя Алексея Михайловича, и Лаврентий Блументрост родился в России. Руководство Академии наук было составлено из приближенных Петра.

Ученые приезжали в Россию не по велению из Петербурга, а по рекомендациям других, обязательно известных ученых. Ю.Х. Копелевич, рассматривая процесс приглашения ученых в Петербург, отмечает: «Судя по сохранившейся переписке, Блументрост и Шумахер не вступали в переговоры с безвестными лицами, которые сами предлагали свою услуги, а продолжали опираться на рекомендации признанных авторитетов»[56].

Один из таких авторитетов, Иоганн Менке, был профессором Лейпцигского университета и издателем журнала «Acta eruditorum», дававшего рецензии на все мало-мальски крупные научные труды, – главного научного журнала в Европе того времени, а с 1708 года официальным саксонским историографом. Он рекомендовал историка И.Х. Коли, который и пригласил с собой в качестве студента Г.Ф. Миллера. Профессор в Галле Христиан Вольф был крупным ученым (профессор университета в Галле, известный философ, физик и математик), но вот политического влияния у него в России не было. Вольф был в 1724 году изгнан из Галле пиетистами, которые в свою очередь имели теснейшие связи с Россией. С конца XVII века в университете в Галле начинает систематически изучаться русский язык, а в середине века три германских университета: Лейпциг, Йена и Галле – становятся центрами изучения русского языка, культуры и истории. Немецкий исследователь Эдуард Винтер называет Галле важным пунктом русско-немецких отношений в XVIII веке, особенно в первой половине столетия[57]. Галльские пиетисты, например, намеревались распространить свое учение на восток, в частности в Россию, и с этой целью поддерживали контакты с императорским лейб-медиком Лаврентием Блюментростом. Вместе с тем в Галле А.Х. Франке и Г.В. Лудольфом был в 1702 году организован Seminarium orientale, который должен был изучать языки и культуру Восточной и Юго-Восточной Европы[58].

Дом Шафирова – первое здание Академии наук (с 1724 года)

Пиетисты поддерживали связи с рядом президентов и вице-президентов коллегий, а центру пиетизма в России – церкви Анненкирхе в Петербурге близ Арсенала – покровительствовал сначала Яков Брюс, а затем фельдмаршал и президент Военной коллегии Бурхардт Миних и граф А.И. Остерман, член Верховного тайного совета[59]. Если бы была верна гипотеза о политической подоплеке формирования Академии наук, то мы бы видели, что рекомендации давал глава пиетистов в Галле, профессор теологического факультета Галльского университета А.Х. Франке. Однако рекомендации давал именно Вольф, и в Петербурге к его конфликту с пиетистами относились сочувственно, предлагали переехать и обещали, что в России церковь не имеет той власти, как в Германии.

Переговорами и приглашениями занимался Даниил Шумахер, которого в феврале 1721 года Петр отправил с разнообразными поручениями в Германию, Голландию, Англию и Францию, которые касались как пополнения библиотеки, так и переговоров с учеными. Эта миссия Шумахера завершилась уже в Петербурге, после обстоятельного рассмотрения Петром результатов поездки, составлением списка ученых, необходимых для открытия нового научного учреждения, а также проекта положения. Уже в 1723 году велись переговоры о переезде, закупке инструментов и книг с французским астрономом Делилем, а также с Христианом Вольфом, в которых он согласился стать посредником в найме ученых. Первый контракт был заключен 1 сентября 1724 года с профессором ботаники И.Х. Буксбаумом[60].

Историческое направление в первом составе Академии наук было сформировано первоначально историком И.Х. Коли из Лейпцигского университета и ориенталистом Теофилом-Зигфридом Байером из Кенигсбергского университета. Байера как знатока древностей и восточных языков порекомендовал Христиан Гольдбах, выпускник юридического факультета Кенигсбергского университета, который 1 сентября 1725 года заключил контракт с Петербургской академией наук в качестве профессора права. Байер, несмотря на плохое состояние здоровья и обременённость семьей, согласился на переезд, 3 октября 1725 года заключил контракт и уже 6 февраля 1726 года прибыл в Петербург[61], через три месяца после начала работы академии. Он остался очень доволен предложенными условиями и писал об этом в феврале 1726 года: «Я получил все, что мне могло понадобиться. Установлен такой порядок, что, если кому-нибудь на что-нибудь требуется, он может об этом заявить и тотчас дается приказ это достать»[62]. Весьма красноречивое свидетельство о том, какое значение придавалось новой Академии наук.

В этом месте уместно сделать предположение, почему Петр решил поступить именно так и поручить работы по русской истории немецким историкам. Во-первых, он желал увековечить свои государственные достижения и сделать их известными по всей Европе. Во-вторых, что более важно для нашей темы, он был недоволен существующей летописной традицией и, вероятно, именно киевским «Синопсисом», объяснявшим название «россов» рассеянием их. Эта трактовка не годилась для политических целей совершенно, в первую очередь по причине своей неблаговидности. «Славный росс» не может выводиться из рассеяния. Петр много занимался военным делом и лично командовал армиями в походах и сражениях, и для него, очевидно, слово «рассеяние» было синонимом поражения и бегства.

Петр ввел название своего государства – Российская империя – 22 октября 1721 года, после победоносной Северной войны, вовсе не для того, чтобы в Европе ее воспринимали как «Рассеянную империю». Ему явно требовалось другое объяснение происхождения названия народа и государства, славное и возвышенное, пригодное для утверждения на европейской политической арене.

Но историки, пробовавшие свои силы в составлении российской истории, с этой задачей явно не справлялись. К тому же путаное происхождение «россов», данное в киевском «Синопсисе», не могло быть принято в Европе, в которой развивалось критическое направление в исторической науке. Требовалось вывести четкое происхождение «россов» от какого-нибудь древнего и славного народа. Ради решения этой важной задачи тратились государственные деньги на приглашение и работу в России видных европейских ученых. По существу, в Академии наук создавался центр развития русской национальной идентичности по замыслу и указу Петра.

Была еще одна задача, очень важная для дальнейшего развития русской национальной идеи, – издание газеты. Андерсон огромное значение придавал национальному языку, книгопечатанию и газетам в формировании национального мировоззрения, выделяя в этом именно газету как средство информации о повседневной жизни нации в целом. По его мнению, образование наций и государств в Новом Свете (как в Северной, так и в Южной Америке) было тесно связано с изданием местных газет, что вело к созданию местных воображаемых сообществ. Он напоминает, что с 1691 по 1820 год издавалось не менее 2120 газет[63], и показывает, как местные газеты, издававшиеся в Каракасе, Буэнос-Айресе или Боготе, содержащие важнейшую информацию о ценах, приходящих в порты кораблях и других событиях, создавали местные сообщества, которые позже приобрели политическую форму[64].

В России процесс развития нации шел аналогичным образом и также использовал газету – «Ведомости», а с 1728 года «Санкт-Петербургские ведомости». Изданием первой российской правительственной газеты занимался Г.Ф. Миллер.

Герхард Фридрих Миллер прибыл в Петербург 5 ноября 1725 года, после обучения в двух германских университетах. Сначала он учился в Риптельском университете, а с 1724 года – в Лейпцигском университете, где слушал курс журналистики Иоганна Менка. В июне 1725 года Миллер получил степень бакалавра. В Академию наук он был зачислен сначала студентом, но очень ненадолго. В 1726 году он стал читать в Академической гимназии курс по латинскому языку, истории и географии. 6 января 1728 года по распоряжению президента Академии наук Лаврентия Блументроста Миллер был произведен в профессоры[65]. Отмечая этот факт, отечественные исследователи крайне удивляются этому и относят на счет козней главы канцелярии Академии наук И.Д. Шумахера: «Шумахер умел отблагодарить своих клевретов. Можно привести пример того же молодого Миллера, который из студентов был, с поблажки Шумахера, произведен сразу в профессоры (чего впоследствии Ломоносов не мог простить ни тому ни другому). Причем произведен, по существу, вопреки мнению старших академиков»[66].

Между тем у Миллера между поступлением в Академию наук и произведением его в профессоры были уже важные заслуги. Дело в том, что в 1728 году в типографию Академии наук было передано, одновременно с переименованием, издание газеты «Санкт-Петербургские ведомости» – первой и главной российской газеты. В свое время, при создании академии, не поскупились на затраты, и академическая типография была на уровне мировых стандартов. Однако глава канцелярии Академии наук Шумахер сам ею управлять не мог и потому быстро выдвинул на это дело Миллера, который обладал большими организаторскими талантами, подготовкой журналиста и явно тяготился преподавательской работой в Академической гимназии. С 1728 года Миллер стал издателем самой крупной и самой главной в России газеты, что резко выдвинуло его среди других членов академии. Кроме исполнения заказа Миллер предложил издавать в качестве приложения к «Ведомостям» журнал «Месячные исторические, генеалогические и географические примечания в Ведомостях». Первые выпуски журнала вышли в том же 1728 году и продолжали издаваться до 1742 года[67]. Наконец, 4 июня 1726 года Миллер представил свою первую научную работу по истории русской литературы[68].

Эти «Примечания» были отмечены в качестве важного достижения в записке профессора Бюльфингера от 27 июля 1730 года, в которой содержалось мнение о Миллере: «Хоть г. Герард Фридрих Мюллер и не читал еще до сих пор в Академическом собрании никаких своих исследований, так как его работы, собственно, к тому и не клонятся, однако же составленные и напечатанные им еженедельные «Примечания» успели дать достаточное представление об его начитанности в области истории, о ловкости его изложения, об его прилежании и об умении пользоваться здешней библиотекой»[69].

Сразу после произведения в профессоры Миллер отправился в заграничную поездку. В числе его поручений были сбыт изданных Академией наук гравюр, приглашение ученых и граверов, а также опровержение разнообразных слухов об академии, которые в изобилии распространились по Европе[70]. Побывав в Лондоне, он удостоился чести быть избранным в Лондонское Королевское общество, одно из главных европейских научных объединений.

Итак, Миллер очень быстро стал в центр развития русской национальной идеи как редактор и издатель главной российской газеты, а также занял видное место в деле развития русского исторического нарратива, распространяемого через приложение к газете. Его роль стала очень политически значимой.

Политические страсти в Академии наук

Сам Миллер желал сделать административную карьеру в Академии наук, стать зятем Шумахера и унаследовать его должность. Но этого не произошло. По приезде он обнаружил его холодное к себе отношение и вскрытый шкаф со своими бумагами. Причиной этого охлаждения Шумахера, очевидно, было то, что Миллера отправили за границу, по сути, как представителя Академии вместо него. Миллер, таким образом, получил почести за то, что сделал Шумахер.

П.П. Пекарский указывает, что именно этот инцидент, перечеркнувший хозяйственную карьеру Миллера в Академии наук, подтолкнул его к занятиям по русской истории, о чем сохранилась его собственная записка: «С молодых лет до возвращения моего из путешествия, сделанного по Англии, Голландии и Германии, я более прилежал к полигистории Шоргофа, к истории учения, к сведениям, требуемым от библиотекаря… Быть может, в Петербурге я сделал бы с нею мое счастье, когда бы дела не приняли иной вид после недоверия, которое показал г. Шумахер вскрытием и расхищением моего шкафа. Тогда у меня исчезла надежда сделаться его зятем и наследником его должности. Я счет нужным проложить другой ученый путь – это была русская история, которую я вознамерился не только сам прилежно изучить, но и сделать известною другим в сочинениях по лучшим памятникам. Смелое предприятие! Я еще ничего совсем не сделал в этой области и был еще не совсем опытен в русском языке, однако полагался на мои литературные познания и на мое знакомство с теми из находившихся в академической библиотеке книгами и рукописями, которые я учился переводить при помощи переводчика… я начал предложение об улучшении русской истории посредством печатания выпусками сборника различных известий, относящихся до обществ и событий в Российском государстве»[71].

Обложка одного из первых выпусков «Sammlung Rußische Geschuchite»

Потому в 1732 году Миллер инициирует издание нового журнала, теперь уже по русской истории на немецком языке, – «Sammlung Rußische Geschichte». Первые три выпуска этого журнала вышли под редакцией Миллера в 1732–1733 годах, пока он не уехал в экспедицию в Сибирь. «Sammlung» стал быстро известен всей образованной европейской общественности. Огромный интерес к нему объяснялся первыми публикациями русских летописей, несторовской летописи в переводе на немецкий язык. В первых шести выпусках журнала, в 1732–1735 годах, издавались выдержки из Повести временных лет в немецком переводе[72]. Журнал широко разошелся по Европе и надолго стал чуть ли не единственными источником сведений по русской истории. В статье о Миллере об этом прямо говорится: «На многие годы журнал «Sammlung Rußische Geschichte» стал основным источником по русской истории для всей просвещенной Европы»[73]. Известно, что его использовали Вольтер и Дидро. В четвертом выпуске журнала, в 1734 году, была помещена большая статья об Александре Невском, которая представляла собой обобщение известных сведений о его биографии как из русских, так и иностранных источников. Также к выпуску была приложена таблица потомков Александра Невского на отдельной вкладке[74].

В 1730-х годах, когда в России были политические пертурбации и правление временщиков, Академия наук была предоставлена сама себе, денег ей практически не выделялось, академики подолгу дожидались положенного им жалованья. Делами Академии наук правили и президент, и двор, и Сенат, а текущие дела в связи с отъездом императорского двора в Москву (с двором уехал и президент Академии наук Блюментрост) попали в почти исключительное распоряжение Шумахера. Вслед за этими переменами из Петербурга уехали многие ученые. В 1733 году, в связи с организацией Второй Камчатской экспедиции, Миллер до 1743 года уехал в Сибирь, где собрал огромную коллекцию документов, не утратившую своего значения и теперь.

Интерес к русской истории возродился снова с воцарением дочери Петра Елизаветы Петровны. В ночь на 25 ноября 1741 года она во главе гвардейской роты Преображенского полка свергла малолетнего Ивана VI и провозгласила себя императрицей и продолжательницей дела своего отца. Переворот произошел в военное время, поскольку с 28 июля 1741 года шла война России со Швецией, стремившейся пересмотреть итоги Ништадтского мира и захватить земли между Ладогой и Белым морем. Между прочим, на кону стояла судьба основанного Петром Петербурга. Война для Швеции была неудачной, и ей пришлось не только подтвердить Ништадтский мир, но и сделать еще ряд территориальных уступок.

События этой войны во многом изменили обстановку в Петербурге. В ходе переворота было свергнуто Брауншвейгское семейство Антона Ульриха Брауншвейгского, отца Ивана VI, который принадлежал к одной из знатнейших фамилий в Европе и был шурином прусского короля Фридриха II Великого. Укрепление Брауншвейгской династии на российском троне могло иметь весьма далеко идущие последствия для России. В 1733 году его брат Карл I Брауншвейг-Вольфенбюттельский породнился с королем Пруссии Фридрихом Вильгельмом I: он женился на дочери прусского короля Филиппине-Шарлотте, а сын прусского короля, будущий Фридрих Великий, – на сестре Карла I Брауншвейг-Вольфенбюттельского Елизавете Кристине. Таким образом, если бы династия Антона Ульриха пресеклась, что бывало в немецких домах не редкостью, то прусский король мог бы предъявить свои права на русский престол.

Безусловно, эта сугубо гипотетическая возможность так и осталась нереализованной, но, надо полагать, что подобный оборот событий серьезно беспокоил приближенных Елизаветы Петровны, раз Брауншвейгское семейство было арестовано и заточено в ссылку. По всей видимости, это же обстоятельство привело по крайней мере к двум немаловажным последствиям. Во-первых, появилась выраженная вражда и подозрительность к немцам, которая имела место и в Академии наук, и, в частности, явственно прослеживается в событиях, свершившихся вокруг спора Миллера и Ломоносова. Во-вторых, возник сильный интерес к родословной правящей императрицы, очевидно, вызванный стремлением подкрепить знатность ее происхождения и обосновать права на престол, захваченный переворотом.

Думается, что эти обстоятельства привели к первому делу, в котором вместе участвовали Миллер и Ломоносов (прибывший в Россию 8 июня 1741 года после учебы в Марбургском университете, кстати, под руководством Христиана Вольфа, приглашавшего ученых в Академию наук). Это было дело «Родословной…» комиссара П.Н. Крекшина. Начало ему положило представление в Сенат 27 августа 1746 года «Родословной великих князей, царей и императоров», написанной П.Н. Крекшиным. В ней Крекшин выводил род Романовых и царствующей императрицы Елизаветы Петровны от самого Рюрика, родоначальника рода русских великих князей.

После рассмотрения Сенат 12 сентября того же года передал эту «Родословную» в Академию наук на рассмотрение. Разбором этого документа занялся Миллер, давший 6 октября 1746 года ответ на эту «Родословную». Основной ее смысл сводился к тому, что родословную Романовых нельзя выводить от Рюрика. Крекшин должен был написать ответ на возражения Миллера, но почему-то он был представлен только 11 марта 1747 года. Это обстоятельство, впрочем, не помешало Крекшину уже в конце февраля выступить с обвинениями Миллера «в собирании хулы на русских князей»[75].

Тем не менее ответ был составлен. 18 марта 1747 года в Академии наук собралась комиссия из нескольких профессоров во главе с Миллером, которая занялась разбором представленных ответов Крекшина. В состав комиссии входили Тредиаковский, Ломоносов, Штрубе де Пирмон. Работа над ответом заняла несколько месяцев, и только 23 июля 1747 года комиссия передала рапорт Разумовскому с протоколом заседания по этому вопросу, датированным 19 июля 1747 года. Трудно сказать, почему комиссия занималась рассмотрением этого вопроса столь долгий срок. В рапорте Разумовскому академическое собрание высказалось в поддержку родословной Крекшина. Эту идею Крекшина о родстве Романовых с Рюриком поддерживал и Ломоносов, написавший в приложении к своей истории России краткое родословие князей и царей, где Романовых выводил из Рюриковичей[76]. После этого рассмотрение приняло другой оборот и в центре внимания встали обвинения, выдвинутые в адрес Миллера.

4 августа 1747 года состоялось новое слушание в Сенате. Очевидно, как можно заключить из скупых сведений, содержащихся в комментариях к «Полному собранию сочинений», рассматривалось уже не существо вопроса, а обвинения Крекшина, выдвинутые в адрес Миллера. Ломоносова пригласили на слушание и попросили перевести на русский с латыни выписки Миллера, которые он делал из сочинения польского историка Яна Длугоша. После этого дело было отложено в долгий ящик. Только 4 декабря 1747 года поступило прошение от Крекшина, который надеялся завершить рассмотрение дела. Сенат принял решение обсудить его вопрос еще раз. Но это выполнено не было. В 1769 году дело было сдано в архив Сената. О том, что никакого компромата против Миллера не нашли, говорит не только это дело, оставленное без дальнейшего движения, но и то, что Миллер в 1747 году (правда, трудно сказать, когда именно: до слушаний в Сенате или после) перешел в русское подданство, а 20 ноября 1747 года даже получил должность историографа при дворе.

Вероятно, это многим не понравилось, и в конце 1748 года произошло новое событие. В Академии наук было организовано целое расследование против Миллера, обвиненного в подозрительных связях с иностранными учеными. Этот случай настолько громкий, что не вошел полностью ни в одну биографию Ломоносова. Но документы, посвященные этому и опубликованные в «Полном собрании сочинений» Ломоносова, в десятом томе, показывают совершенно иную картину. В следствии над Миллером Ломоносов принял очень живое участие. Обращает на себя внимание то, что это дело началось сразу же за рассмотрением записки Крекшина о родословной князей. Есть основания полагать, что дело против Миллера было возбуждено в отместку за его участие в разборе родословия Крекшина и критические высказывания о нем.

Дело началось с того, что стало известно о переписке Миллера с французским географом и картографом, профессором Коллеж де Франс Жозефом Никола Делилем, работавшим до 1747 года в Академии наук[77], в которой будто бы первый договаривался о том, чтобы опубликовать за рубежом критическое описание работ Академии наук. В этом усмотрели подрыв чести Академии наук, графа Разумовского и императрицы. О переписке Миллера с Делилем было сообщено Разумовскому, и расследованию был дан ход.

По предписанию президента Академии наук графа К.Г. Разумовского 19 октября 1748 года было созвано собрание Академической канцелярии, на котором присутствовали И.Д. Шумахер, Г. Теплов, Й. Штелин, К.Н. фон Винсгейм, Ф.Х. Штрубе де Пирмон, В. Тредиаковский и М.В. Ломоносов. Собравшиеся обвинили Миллера в сговоре с Делилем и подготовке публикации порочащих сведений об Академии наук.

Перед этим в канцелярии Миллер давал объяснения по поводу своей переписки с профессором Делилем. Он предъявил несколько писем Делиля и отвечал, что никакого умысла и сговора у него с ним не было. Объяснения Миллера не удовлетворили почтенное собрание, которое определило оставить его «в подозрении». Все присутствовавшие поставили свои подписи. Следом было принято любопытнейшее решение о производстве обыска на квартире Миллера: «Хотя при вышепомянутом собрании вопросные пункты профессор Миллер ответом своим и очищал, однако остался против письма Делилева подозрительным же. Того ради присутствие по тому делу приказали: те письма, о которых он в ответе показал, что имеются у него, без остатку взять в Канцелярию, да и кроме тех все в доме его какие бы ни были письма на русском и иностранных языках, и рукописные книги, тетради и свертки, осмотря во всех его каморах, сундуках, ящиках и кабинетах, по тому ж взять в Канцелярию, которые запечатать канцелярскою печатью. Сего ради в дом сего ж числа ехать гг. профессорам Тредиаковскому и Ломоносову и при них секретарю Ханину и по отобрании того репортовать в Канцелярию»[78]. Под этим определением семь подписей, в том числе и Ломоносова.

Ломоносов и Тредиаковский поехали на квартиру Миллера и произвели там обыск. Как они пишут в своем рапорте в канцелярию, изъяли у Миллера все рукописи и письма, набрали два больших сундука и один кулек. Все это было опечатано печатью канцелярии Академии наук и личной печатью Миллера, а потом доставлено в канцелярию. Под рапортом опять же подписи Ломоносова и Тредиаковского.

На следующий день канцелярия Академии наук тем же собранием, только за исключением Штрубе де Пирмона, назначила комиссию по разборке бумаг Миллера. Повторное слушание дела состоялось 28 октября 1748 года. Из документов видно, что дело против Миллера разваливалось. В определении от 28 октября 1748 года сказано: «Хотя г-н профессор Миллер и дал изъяснение чрез партикулярные письма к асессору Теплову о предприятии, которое он имел с профессором Делилем тайно, однако ж потому что оно таким образом сочинено, что ничего почти подлинного из того заключить невозможно, а притом на французском языке, да и много постороннего вмешал… того ради в собрании определено требовать от него, Миллера, завтра вкратце изъяснения на русском языке, ибо он, по мнению всего собрания, больше разумеет русский язык, нежели французский…»[79]

Миллер такое изъяснение на русском языке дал. Собрание не удовлетворилось и этими ответами и постановило каждому участнику собрания подать до 31 октября свои личные мнения по этому вопросу. Вот что написал Ломоносов: «Поданные от г-на профессора и историографа Миллера на письмо, присланное к нему от профессора Делиля из Риги[80], письменные и словесные ответы не токмо не довольны к его оправданию, но и своими между собой прекословными представлениями подал он причину больше думать о его помянутым Делилем предосудительных для Академии мероприятиях»[81].

Мнения сложились против Миллера. Собрание постановило оставить Миллера под подозрением и написать рапорт графу Разумовскому обо всем этом деле. Интересно, отчего это почетное академическое собрание мало того что вытребовало многочисленные оправдания от Миллера, мало того что произвело обыск на его квартире и вывезло весь рукописный архив, так упорствовало в своих подозрениях? Упорство было бы непонятным, если бы в рапорте Разумовскому не была указана четкая причина этого: «Но как помянутому Миллеру явно открыли, что с письма от Делиля к нему из Риги писанного имеется у нас копия и что его ответы и письменное оправдание к его изъяснению недовольны…»[82]

Герхард Фридрих Миллер

Почтенное академическое собрание и лично Ломоносов для обвинений Миллера использовали перлюстрацию его переписки с Делилем. Ломоносов, безусловно, знал о вскрытом письме Миллеру хотя бы потому, что присутствовал на всех собраниях по этому поводу, подписывал все решения и даже редактировал рапорт Разумовскому. На документе, опубликованном в «Полном собрании сочинений», есть собственноручная правка Ломоносова и его подпись в конце документа. Так что считать его обманутым нет никакой возможности.

Составители рапорта Разумовскому далее пишут, как Миллер изменился лицом, когда они сказали о копии письма Делиля ему и как они приняли решение произвести обыск. О результатах обыска пишут так: «…а что в них нашлось, о том, где и когда потребуется, рассуждать будут, то только при сем случае упомянуть надобно, что между многими письмами найдены его приятеля профессора Крузиуса, который Миллеру так, как другу, открывает, сколь худое мнение и он о новом правлении Академии имеет»[83].

Речь идет об утвержденном императрицей Елизаветой Петровной регламенте Академии наук. Итак, профессора Штелин, фон Винслейм, Штрубе де Пирмон, Тредиаковский и Ломоносов вместе с Шумахером и Тепловым пишут донос на профессора Христиана Крузиуса[84] графу Разумовскому.

21 октября 1748 года Миллер дает объяснение, что хотел с помощью Делиля повлиять на управление Академией наук, чтобы тот из Парижа написал в Россию, министрам, об Академии. Но и на это у авторов рапорта Разумовскому нашлись возражения: «И понеже ему в первом присутствии объявлено было, что он с помянутым письмом поступил против своей должности, утаив оное от вашего сиятельства, зная, коль много оное чести академической предосудительно…»[85]

«Вашего сиятельства» – это от Разумовского. В первоначальном тексте было написано «Академии президента». Но Ломоносов при правке вычеркнул это сочетание и написал своей рукой обращение лично к Разумовскому. Он настаивает, чтобы обращались к личности графа Разумовского. В рапорте дальше сказано: «Посему видно, что он, Миллер, сообщник был Делиля в том, чтобы повредить чести корпуса Академии, а следовательно, шефа ее… А понеже сие было бы против присяжной должности и такого иностранного человека, который служит в России по контракту на время, но он, Миллер отдал себя России в вечное подданство и присягал служить как верный российский подданный, для того сей его, Миллеров, поступок учинен против его присяги, в которой он обязался всячески хранить честь Академии и противу должности подданного раба е.и.в.»[86].

Это чисто политическое обвинение, на современном языке оно звучит как «измена Родине». Миллер в переписке с Делилем согласился с негативной оценкой Академии наук, и это стало достаточным основанием для обвинения его в «измене Родине», для следствия, обыска и рапорта-доноса Разумовскому. Под всеми этими документами стоит подпись Ломоносова. Это значит, что он никак не стоял в стороне от политики, и приведенные факты это подтверждают.

Впрочем, результат этого экстравагантного дела оказался для Миллера благоприятным, на его положении в Академии наук это никак не сказалось. Во всяком случае, чуть менее чем через год ему поручили ответственное дело: составить торжественную речь о происхождении имени и народа российского, которая должна была быть произнесена на торжественном собрании Академии наук 6 сентября 1749 года по случаю тезоименитства[87] императрицы Елизаветы Петровны. В этом же деле должен был участвовать и Ломоносов, составлявший «Слово похвальное». Речь и оду предполагалось издать под одной обложкой и поднести императрице. Пострадавшим от возбужденного дела, видимо, оказался профессор Крузиус, который в 1749 году покинул Петербург и нашел место в Виттенбергском университете.

Эта курьезная история с обвинениями, обысками и перлюстрацией писем тем не менее показывает, насколько накалены были страсти в Академии наук и насколько большое политическое значение придавалось ее работам. Президентом ее был А.Г. Разумовский, фаворит императрицы, обладатель множества титулов и несметных богатств, а также колоссального политического влияния. Это, безусловно, не было случайностью, и, судя по всему, Академия наук при Елизавете Петровне действительно стала кузницей русской национальной идеи и русского исторического нарратива со всеми полагающимися этому атрибутами. Можно не сомневаться в том, что через своего фаворита Разумовского императрица следила за всеми перипетиями в Академии наук и даже, скорее всего, давала указания. Очевидно, поэтому дело против Миллера ничем не кончилось и осталось для него без последствий.

Эта предыстория первого спора о варягах показывает также, что в нем была борьба вовсе не вокруг научного вопроса, а вокруг важнейшей политической проблемы – основания Российского государства.

Глава третья. Первый спор о варягах

Обстоятельствам первого спора о варягах между Миллером и Ломоносовым придется посвятить достаточно большое внимание. Это необходимость как потому, что этот спор вообще сильно повлиял на дальнейшее развитие историографии, так и потому, что вокруг него со временем наплелось немало толкований, не соответствующих действительности. Это и неудивительно. Хотя этот спор поминается почти во всякой работе по русской историографии или по истории Древней Руси, тем не менее относящиеся к нему документы и материалы стали широко доступны лишь в 1960-х годах, вместе с изданием «Полного собрания сочинений» М.В. Ломоносова, куда его репорты и замечания были включены вместе с остальными его бумагами. Работа Миллера, из-за которой и пошел весь спор, была опубликована на русском языке лишь в середине 2000-х годов. До этого был доступен лишь ее латинский перевод издания 1768 года, а также пересказ ее основных положений в работе Миллера «О народах, издревле в России обитавших» 1788 года. Более двухсот лет историки судили о нем по отрывочным цитатам и пересказам пересказов.

Сейчас у нас достаточно документов, чтобы восстановить в основном ход спора и рассмотреть выдвинутые аргументы, оценить их как с научной, так и политической точки зрения. Но вначале посвятим некоторое внимание самим спорящим сторонам: Миллеру и Ломоносову, поскольку в историографии давно сложилось убеждение, что второй превосходил первого в познаниях в исторической области. Правда, с этим представлением согласиться нельзя.

В чем состояла ученость в русской истории. Михаила Ломоносова?

Мнения об учености Ломоносова нельзя назвать иначе, чем панегирическими. Пристальное внимание к его личности уделяли дореволюционные исследователи, в частности большой знаток истории Академии наук и развития просвещения в России П.П. Пекарский. Но особенно большое внимание его личности было посвящено в советское время. В 1961 году было отпраздновано 250-летие со дня рождения Ломоносова, в связи с чем изданы крупные работы, посвященные его жизни и творчеству. К юбилею было завершено издание «Полного собрания сочинений М.В. Ломоносова» в десяти томах, в 1961 году увидела свет «Летопись жизни и творчества М.В. Ломоносова», в которую были занесены все случаи и события жизни ученого, которые нашли отражение в документах. Надо сказать, работа по сбору биографических данных была проведена тщательная, в результате чего в летописи были зафиксированы многочисленные случаи, когда именно Ломоносов «наблюдал грозовые разряды». Кроме этого, вышел ряд монографии и популярных книг по самым разным сторонам его жизни и творчества, составленные в сугубо хвалебном тоне. Вот, например, достаточно типичное высказывание о Ломоносове: «Но каждый раз вглядываясь в его великие труды, с изумлением видишь, что не все еще понятно и сопоставлено, что настоящий гений Ломоносова неисчерпаем и долго еще будут люди находить в его творчестве свежие, оставшиеся непрочитанными страницы и разбирать их… поражаясь бурливому многообразию его кипучей натуры»[88].

Отсюда и пошла тенденция считать Ломоносова историком, профессиональным историком и даже чуть ли не самым лучшим русским историком XVIII столетия. Утверждение о том, что Ломоносов намного превосходил Миллера в знании русской истории, давно уже стало общим местом в историографии, и в советской историографии это совершенно не оспаривалось. Более того, пожалуй, трудно найти биографию, собрание сочинений Ломоносова или монографию, каким-то образом затрагивающую его творчество, в которой авторы не отметили бы, помимо всего прочего, достижения Ломоносова в области стихосложения и теории «штилей», а также русской истории. Представление о Ломоносове как о выдающемся историке держится на утверждении, что он был «гением», борцом за научную истину и занимался русской историей задолго до спора о варягах в 1749 году.

Правда, встает вопрос: откуда Ломоносов, получивший, как известно, естественно-научное образование, мог хорошо знать историю? Позиция большинства биографов ученого и историографов сводится к предположению, что Ломоносов читал русские летописи еще во время учебы в Киево-Могилянском коллегиуме в 1734 году: «И вот уже Ломоносов целыми днями просиживает над изучениями русских летописей. Перед ним проходят главные события отечественной истории, и цепкая его память навсегда удерживает прочитанное»[89]. То же самое утверждение есть и у В.В. Фомина: «Ломоносов, взрастая на Русском Севере, аккумулировавшем народную память, уже с детства, по верным словам В.И. Ламанского, впитывал историю Родины. Слушая в Славяно-греко-латинской академии курсы истории, а также пиитики и риторики, укреплявшие его интерес к истории вообще, он, овладев в совершенстве латынью (ее он знал, свидетельствует историк Фишер, «несравненно лучше Миллера», а сын Шлецера и его первый биограф Х. Шлецер назвал Ломоносова «первым латинистом не в одной только России») и читая по-гречески, самостоятельно изучает отечественные и зарубежные источники, прежде всего летописи, затем приумножая знания русской и европейской истории и совершенствуя навыки в работе с письменными памятниками в Киеве»[90].

Вообще, слова В.И. Ламанского, сколько бы они верны ни были, не могут служить доказательством большого авторитета Ломоносова в истории. Это очень странный аргумент – заявлять, что Ломоносов с детства интересовался историей и потому он может считаться крупным русским историком. Мало ли кто и чем интересовался в детстве, и для доказательства авторитета историка должны приниматься его научные труды, а не прочитанные в детстве или в университете книги по истории.

Документы же показывают, что Ломоносов так и не проявил последствий этого «навсегда удержанного прочитанного». Когда он в 1751 году засел за составление «Древней Российской истории», он первые три года провел за собиранием материалов. Причем сохранилась собственноручная записка Ломоносова о том, что он в 1753 году, готовясь к написанию этой работы, читал русские летописи, не делая выписок, чтобы иметь общее представление о деяниях князей[91]. В этой же записке указано, что Ломоносов познакомился с Нестором, законами Ярослава, «Большим летописцем», «Историей Российской» Татищева, трудами Кромера, Гельмольда, Арнольда и сделал из них выписки только в 1751 году, то есть спустя почти год после дискуссии[92]. Так не делает человек, если он уже детально знаком с историческими источниками!

О плохом знакомстве Ломоносова с историей говорит и тот факт, что в написании «Краткого Российского летописца» ему помогал библиотекарь академии А.И. Богданов, написавший второй раздел сочинения, с хронологическим перечислением князей и событий их правлений. При работе над «Древней Российской историей» Ломоносову помогал студент Введенский, в задачу которого входило чтение книг и составление выписок[93]. Это коренным образом противоречит версии о том, что Ломоносов «читал летописи впрок».

Единственное, что он действительно мог читать в Славяно-греко-латинской академии в Москве и в Киево-Могилянском коллегиуме по русской истории, – это «Синопсис». Другого учебника по русской истории тогда не было. Однако он не мог стать основой для подготовки Ломоносова к спору с Миллером, хотя именно там Ломоносов почерпнул основные тезисы для своей позиции в споре. Это сочинение основное внимание уделяет описанию жизни князя Владимира и крещения Руси, Дмитрия Донского и Куликовской битвы, тогда как происхождение славян и жизнь первых русских князей упоминаются бегло и конспективно. В изложении прихода варягов киевский «Синопсис» следует сказанию о призвании варягов из Несторовой летописи.

Если его собственноручные документы показывают недостаточное знание русской истории перед написанием «Древней Российской истории», то откуда пошло мнение о том, что он «читал летописи»? Намек на это, как казалось ряду исследователей, содержался в ответах Миллеру, где Ломоносов говорит об источниках по русской истории. Это было воспринято как доказательство его глубокого знания летописного материала: «Вопрос об источниковой базе оппонента Ломоносов, что характеризует его профессионализм, поднял в первом пункте своего первого отзыва на диссертацию…»[94] В «Очерках истории исторической науки в СССР» этот момент гипертрофировали в такой степени, что заявили: «Ломоносов опирался в своих работах на огромную массу привлеченных им источников, подавая образцы передового для своего времени истолкования исторических документов»[95]. Был еще один аргумент в пользу этого утверждения. На нескольких летописях и древних рукописях, хранящихся в архиве Академии наук, были обнаружены пометки, сделанные рукой Ломоносова: Патриаршем списке Никоновской летописи, «Хронографе» редакции 1512 года и в Псковской летописи, а также на полях Киево-Печерского Патерика. На полях Патриаршего списка Ломоносов начертал «варяги и жмудь вместе», а на полях Киево-Печерского Патерика – «Latini wasi». Заметки и подчеркивания найдены Г.Н. Моисеевой, и эти находки значительно расширили корпус «исторических заметок», оставленных Ломоносовым на полях рукописей. До этих поисков были известны только заметки на полях Киево-Печерского Патерика[96]. Несколько росчерков на полях летописей – вот какие у нас выдающиеся доказательства исторического авторитета Ломоносова! Однако этот момент является недоказанным. Во-первых, поступление рукописей в Академию наук до 1749 года и наличие заметок Ломоносова на них не доказывает тот факт, что они сделаны до дискуссии. Напротив, документы из архива Ломоносова свидетельствуют, что он стал заниматься чтением летописей после дискуссии, и более правдоподобна версия, что заметки появились в 50-х годах XVIII века.

Помимо киевского «Синопсиса» мог быть еще один источник некоторых познаний Ломоносова в русской истории. Это «История Российская» В.Н. Татищева. Хотя некоторые авторы считают, будто бы Татищев отправлял ее для рецензирования Ломоносову[97], тем не менее это не так. В предисловии к первому тому «Истории Российской» В.Н. Татищева, в издании 60-х годов ХХ века, подробно излагается история сего труда. Первые тетради своего сочинения Татищев переслал в Академию наук для переписывания еще в декабре 1739 года, причем связь он поддерживал только с Шумахером. Когда в 1742–1743 годах Шумахер не управлял делами академии, Татищев не имел связи с ней. В начале 1747 года он переслал первую часть своей книги, а в конце 1748 года написал Шумахеру письмо, в котором просил его поручить Ломоносову написать посвящение к первой части[98]. Тогда предполагалось издание первой части, и Татищев пожелал, чтобы у книги появилось посвящение Ломоносова, которое должно было привлечь внимание двора к труду историка. Подчеркиваем: посвящение, а не рецензия! Ломоносов посвящение к книге Татищева написал. Очевидно, он также прочитал ее перед этим и, видимо, согласился с ее главным тезисом: «Сколько монархическое правление государству нашему протчих полезнее, чрез которое богатство, сила и слава государства умножается, а чрез протчее умаляется и гинет»[99].

Михаил Васильевич Ломоносов. Портрет 1765 г.

До спора с Миллером Ломоносов имел всего три касательства к русской истории. Первое – в 1746 году, когда составлялась надпись к серебряной раке для мощей Александра Невского, в чем Ломоносов также принимал участие[100]. Второе – уже упомянутый выше разбор «Родословия великих князей, царей и императоров» П.Н. Крекшина. Третье – написание посвящения «Истории Российской» В.Н. Татищева в 1748 году. Конечно, некоторое представление о русской истории у него было, но назвать его «профессиональным историком» и вообще образцом учености в исторической области было бы чрезмерно большим преувеличением. У Ломоносова и так хватает научных заслуг, чтобы приписывать ему еще и несуществующие.

Миллер как первый исследователь русской летописи

Роль Миллера в создании русской исторической науки очень долго не была оценена по достоинству. Ни один её представитель в России за всё время развития этой дисциплины не подвергался таким долгим и ожесточенным нападкам, как он. Труды ни одного историка столь долго не замалчивались. Сведения о нем рассеяны по разным публикациям, а труды разбросаны по труднодоступным библиотекам и нередко существуют только в прижизненном издании или в архиве. Мы и теперь, спустя 250 лет, не имеем сводной библиографии обширных трудов Миллера, а также его полной научной биографии. Вплоть до середины 90-х годов ХХ века существовала только одна подробная биография Миллера – в труде П.П. Пекарского об истории Академии наук[101]. Вторая подробная биографическая статья о Г.Ф. Миллере вышла в сборнике его сочинений по истории России в 1996 году[102]. Пристальное внимание ему, правда, только в разрезе исторической журналистики, уделил томский исследователь Л.П. Белковец в 1988 году[103]. В силу рано появившейся негативной оценки Миллера как историка его деятельность получила очень скудное освещение.

Пока были живы те люди, которые знали Миллера лично и пользовались результатами его трудов, историку воздавалось должное почтение. Хвалили большие достижения Миллера в деле обработки русских архивов Н.И. Новиков (для издания которого – «Древней Российской Вивлиофики» – Миллер помогал собирать древние документы), князь М.М. Щербатов, историограф Петра Великого И.М. Голиков (который пользовался собранными Миллером материалами). Он долгое время считался как в России, так и в Европе крупнейшим специалистом по истории России. Выпуски его журналов «Sammlung RuЯische Geschichte», «Месячные исторические, генеалогические и географические примечания в Ведомостях», «Ежемесячные сочинения и переводы, к пользе и увеселению служащие» были у каждого, кто всерьез интересовался историей России.

Определенная перемена отношения к нему началась с критики некоторых миллеровских тезисов в примечаниях Н.М. Карамзина к своей «Истории государства Российского». Во-первых, грандиозный труд Николая Михайловича заслонил собой труды Миллера, значительная часть которых была издана на немецком языке. Это позволило А.Н. Сахарову в предисловии к переизданию труда Карамзина заявить: «И все же открытие древней России для читателя XIX века оказалось связанным именно с научным творчеством Н.М. Карамзина»[104]. Во-вторых, в своих комментариях Карамзин показал Миллера как не вполне объективного историка: «Не только благоразумные критики – Миллер, Шлецер, – но и сам шведский повествователь Далин, весьма склонный к баснословию, отвергает древнюю Историю Саксонову. Несмотря на то, Миллер в своей Академической речи с важностью повторил сказки сего датчанина о России»[105].

В другом месте Карамзин указал, что Миллер в дискуссии 1749 года уступил давлению Ломоносова и других академиков и изменил свое мнение о том, что варяги были скандинавами[106], и примкнул к мнению Ломоносова: «Наконец, Миллер согласился, что Варяги-Русь могли быть Роксолане, в смысле Географа Равенского, а не древние»[107]. Огромный авторитет Карамзина отодвинул Миллера на второй план в истории развития русской исторической науки и к тому же придал его работам несколько негативный характер.

Однако в 50-х и 60-х годах XIX века к Миллеру сохранялось взвешенное отношение, С.М. Соловьев и П.П. Пекарский написали два неплохих биографических очерка о нем[108]. Очерк Пекарского и теперь остается одним из наиболее полных и объективных.

Постепенно негативная, но все же достаточно взвешенная оценка Карамзина, взятая антинорманистами, разрослась в общую негативную оценку Миллера, а там уже и всех остальных немцев-академиков. После «антинорманистского» года – 1871-го – антинорманисты стали активно проводить мысль о том, что немецкие ученые ничего хорошего для русской науки не сделали. У М.О. Кояловича, выпустившего свой труд в 1882 году[109], есть уже резко негативные оценки Байера, Миллера и Шлецера. Для антинорманистов Миллер становился мишенью как один из основателей теории норманизма. Уже в конце XIX века его стали уличать в неточностях, как, например, сделал Н. Оглоблин, вычитавший, что Миллер пропустил в одном из документов пять с половиной строк, и на основании этого единичного примера сделавший хлесткий вывод: «Очевидно, что искажение входило у Миллера в систему его историографических методов»[110].

Хотя, надо сказать, в то время высказывались и здравые оценки творчества Миллера, например крупным исследователем русской историографии П.Н. Милюковым: «Сопоставляя личность Миллера и плоды его ученой работы, нельзя не найти полнейшее соответствие между тем и другим. За эту бесконечную работу собирания, часто граничившую с механической работой списывания, не мог бы взяться настоящий ученый, вроде Байера»[111]. При этом он поясняет, что в то время немецкие ученые в области истории, как правило, ничем, кроме Античности, не занимались и никакого значения собиранию актов недавней истории не придавали.

Когда советская историческая наука, под влиянием политической обстановки 30-х и 40-х годов, вновь резко повернула к антинорманизму, к тому же очень политизированному, то Миллера стали просто шельмовать. Первым в сугубо негативном тоне высказался о нем М.Н. Тихомиров в 1948 году[112]. Через несколько лет это мнение было повторено в академическом издании «Очерки истории исторической науки в СССР» под редакцией М.Н. Тихомирова. Оно говорит о вкладе Миллера и других историков-иностранцев таким образом: «Деятельность иностранных историков принесла не сколько пользы, сколько вреда для русской историографии, направившая ее по ложному пути неприкрытого подражания иноземной исторической литературы»[113].

Тот же М.Н. Тихомиров стал автором распространенного в советской историографии мнения о том, что норманизм в России появился в качестве политической теории, которая «в сущности, выполняла заказ правительства Бирона… стремилась исторически объяснить и оправдать засилье иноземных фаворитов при дворе Анны Иоанновны». Эта оценка немецких историков, и Миллера в частности, даже несмотря на поправки Л.В. Черепнина, стала господствующей в советской историографии вплоть до конца 80-х годов ХХ века, когда появился труд Л.П. Белковца, в котором работы Миллера оценивались более или менее объективно. В 1996 году Российская академия наук принесла своего рода извинение Миллеру, выпустив в свет в серии «Памятники исторической мысли» собрание его исторических статей.

В отличие от Ломоносова Миллер много и плодотворно трудился как с русскими, так и иностранными источниками. Главная его работа с ними, предшествовавшая спору, состоит в публикации выдержек из Повести временных лет. Миллер, впрочем, переводил текст летописи не дословно, а пересказывал его, но весьма близко к тексту, снабжая необходимыми примечаниями. Пересказ разбит на короткие статьи с датами, обозначенными «А. 860», так же как в летописи. Выдержки начинаются со статьи, обозначенной 860 годом, в которой говорится о дани хазарам и о прибытии варягов из-за моря[114].

Бытует мнение, будто бы Миллер допустил в публикации неправильное имя летописца, назвав летопись «Феодосьевой», по имени игумена Киево-Печерского монастыря. К примеру, В.В. Фомин пишет: «О степени его вхождения в русскую историю и сложный мир летописей свидетельствует тот факт, что Миллер, опубликовав в 1732–1735 годах в «Sammlung RuЯische Geschichte» немецкий перевод извлечений из летописи с 860 по 1175 год, приписал ее «игумену Феодосию», что вслед за ним повторил Байер в статье «О варягах»[115].

Однако, как и во многих других вопросах спора о варягах, злонамеренной ошибки Миллера здесь нет. Более того, нет даже и самой ошибки, потому что в первой статье, посвященной летописи, он вставил в текст правильное русское название: «Книга летописец повесть времянных лет черноризца Феодосьева монастыря Печерского, от куда есь пошла Русская земля и кто в ней почал первые княжити». Лишь затем шел немецкий перевод: «…Oder Historie nach Zeitrechnung des Munchen Theodosii im Petscherische Kloster zu Kiow, von dem Ursprunge des Rußische Reichs, und dener ьber daßelbe regierenden Fürsten»[116].

Немецкий перевод названия летописи и вправду дает понять, что речь идет о монахе Феодосии в Печерском монастыре Киева. Слово Theodosii в тексте, напечатанном готическим шрифтом, было написано на латыни и напечатано латинским шрифтом и стоит в единственном числе родительного падежа второго склонения[117]. Согласно правилам латинского языка это согласованное определение, слово Theodosii прилагательное, и оно определяет слово des Munchen. В заголовке статьи, где упомянут «игумен» (Abt), по всей видимости, отражено предположение Миллера о том, что сочинение могло принадлежать игумену монастыря, но слово Theodosii также напечатано латиницей, в отличие от готического немецкого шрифта, и также поставлено в родительном падеже второго склонения латинского языка, то есть является согласованным определением.

В дальнейших публикациях Миллер называл Повесть временных лет совсем не сочинением «игумена Феодосия», как ему приписывается, а «Хроникой Феодосийской Киевской», на манер «Бертинских анналов». Например, в третьем выпуске журнала статья с продолжением публикации отрывков называлась так: «Fortsetzung des Auszugs RuЯische Geschichte nach Anleitung des Chronici Theodosiani Kiowensis». И здесь три последних слова были напечатаны латиницей и поставлены в родительном падеже по правилам латинского языка. Тут ошибки и не было, поскольку хорошо известно, что авторство Нестора в летописи не указано. Позднее, в работе «О происхождении имени и народа российского», Миллер все же сказал об ошибке, приписав ее переводчику, и назвал Нестора автором летописи.

Миллер тем не менее полагал, что автор у летописи вовсе не один. Он пишет, что игумен Феодосий умер в 1074 году, а события текста летописи доведены до 1206 года: «Что внесено после этого времени до 1206 года, автор этого неизвестен»[118]. Собственно, имя Нестора как автора Повести временных лет известно из более поздних источников, в частности послания монаха того же монастыря Поликарпа к архимандриту Акиндину, составленного в XIII веке, а не из самой летописи.

Исследователь первым в русской историографии понял, что летопись составлена разными авторами и слагалась из разных источников. Миллер в своем предисловии к изданию выдержек из летописи дает феноменальное указание: «Столь много я вложил в указание, что более древних русских хронографов, как этот, сегодня уже не осталось. Но вытекает из этого труда с полной ясностью, что должен был быть перед ним другой автор, который особенно излагал время прибытия варягов в Россию»[119]. Этим он на 170 лет предвосхитил выводы А.А. Шахматова. Если бы не спор о варягах, который, по существу, отстранил Миллера от занятий древней русской историей, то вполне вероятно, что критическое изучение русских летописей могло бы начаться гораздо раньше, чем началось в действительности.

Помимо публикации выдержек из русской летописи Миллер был еще первопроходцем привлечения скандинавских источников для изучения истории Руси. Во втором выпуске журнала он привел краткую выдержку из хроники Снорри Стурлуссона и указал при этом: «Россия выводится у Снорро Стурлуссона часто именем Гардарики, часто Хольмгардом и имела ко времени норвежского короля Олава Трюгвассона короля, который звался Вальдемаром»[120]. Снизу Миллер дал сноску, что Вальдемар по-русски – это Владимир, установив таким образом тождество князя из летописи и скандинавского источника. Первые попытки после Миллера ввести в круг источников по истории Руси скандинавские саги были предприняты более чем сто лет спустя.

Как видим, Миллер был весьма и весьма талантливым исследователем письменных источников, сделавшим первые шаги в их критическом изучении и уже понявшим, что авторов у русской летописи было несколько. Заметим, это был 1732 год. В это время Ломоносов проходил класс риторики в Славяно-греко-латинской академии.

Так что по части знания письменных источников по русской истории Миллер был намного выше, чем Ломоносов. По справедливости, Миллера нужно признать основателем критического исследования русских летописей в русской историографии.

Первый спор о варягах

Итак, по случаю тезоименитства Елизаветы Петровны было решено устроить торжественное собрание Академии наук с речью о происхождении имени и народа российского, а также, видимо, ученым диспутом на эту тему. Политический смысл этого действа был довольно очевиден: Академия наук должна была провозгласить, сугубо научно, конечно, древность и величие народа российского.

В выборе члена академии для произнесения торжественной речи с самого начала были трудности, как это следует из переписки И.Г. Теплова и Шумахера, и по самому первому замыслу речь должен был читать Ломоносов. Однако в письме от 9 февраля 1749 года Шумахер высказывается против этой кандидатуры: «Очень бы желал, чтобы кто-нибудь другой, а не г. Ломоносов произнес речь в будущем торжественном заседании, но я не знаю такого между нашими академиками…»[121] По всей видимости, академия должна была представить ученый диспут, ибо Шумахер так говорит о качествах оратора: «Оратор должен быть смел и некоторым образом нахален, чтобы иметь силу для поражения безжалостных насмешников»[122]. Учитывая крайне напряженные отношения между академиками, даже торжественный ученый диспут заранее обещал быть острым и переполненным взаимными нападками.

Далее Шумахер перебирает кандидатуры, причем Миллер даже отвергается, поскольку он был на тот момент профессором университета. По рассмотрению кандидатур Винсгейма, Рихмана, Бургаве и Кратценштерна Шумахер всех их отводит и все же рекомендует Миллера для произнесения торжественной речи.

Как следует из письма Шумахера от 10 августа 1749 года, Миллеру было предоставлено право свободного выбора темы для торжественной речи, причем это исходило непосредственно от президента академии[123]. Это интересный и важный момент. Во-первых, первоначально все же даже в торжественном выступлении предполагалась относительная свобода научного мнения. Во-вторых, характерно то, что Миллер взял в качестве темы именно такой вопрос, осознавая его важность и значимость для русской истории.

К этому моменту Миллер не представил речь в окончательном виде, а предъявил только предварительный вариант на латинском языке, который 7 августа 1749 года Шумахер переслал Теплову в Москву, на просмотр президенту Академии наук. Как следует из письма Шумахера от 17 августа 1749 года, президент распорядился передать речь на суд профессоров. Судя по дальнейшей переписке, дальше работа пошла коллективная. В письме от 21 августа 1749 года говорится: «Они уже работают над ней и сделают так, что все останутся тем довольны, как и г. Миллер»[124]. Редакторами или соавторами стали Фишер, Штрубе де Пирмон, Тредиаковский, Ломоносов, Крашенинников и Попов. Однако уже через три дня стало ясно, что работа встала из-за упорства сторон. Шумахер в письме от 24 августа 1749 года пишет: «Г. Миллер не хочет уступать, а другие профессора не хотят принимать ни его мнения, ни его способа изложения»[125]. По всей видимости, профессора отвергли речь Миллера, поскольку вскоре после этого тот обратился к Разумовскому с просьбой назначить повторное рассмотрение своего сочинения. 1 сентября 1749 года И.Г. Теплов, находившийся в Москве, переслал указ Разумовского о начале повторного рассмотрения.

Дискуссия резко обострилась после того, как торжественное собрание Академии наук было отменено. Шумахер в письме от 6 сентября сообщал: «Некоторые даже предполагали, что собрание отменено по представлению комиссара Крекшина, которого мнение против миллеровского о происхождении господ русских»[126]. На следующий день он подтвердил, что все члены академии считают диссертацию Миллера причиной отмены собрания. Позднее, в 1750 году, Миллер в письме к президенту академии писал, что Шумахер в ходе обсуждения давал Крекшину читать его речь и доводил его суждения до сведения академиков[127].

Поскольку новое собрание было назначено на 27 ноября 1749 года, то Академия наук стала готовиться к новому заседанию и править речь Миллера. В письме от 11 сентября 1749 года Шумахер советует Теплову приказать каждому профессору давать личные мнения по поводу диссертации Миллера. Вот тогда Ломоносов написал свой первый репорт и отправил его в канцелярию Академии наук 16 сентября 1749 года. Он прямо пишет в начале репорта о мотивах рецензирования: «Указом ея величества из Канцелярии Академии Наук велено сочиненную господином профессором Миллером речь о происхождении имен и народа российского мне рассмотреть, нет ли в ней чего России предосудительного…»[128]

На основании репортов членов академии Шумахер составил свое мнение о диссертации Миллера, что видно по фразе из его письма от 16 сентября 1749 года: «С самого начала диссертация г. Миллера не имела чести мне понравится, но я не находил ее столь ошибочной, как описывали гг. профессоры и адъюнкты»[129]. Это сыграло свою роль в административном разрешении спора. Именно в этом письме сочинение Миллера впервые именуется диссертацией, а не речью. Это был переломный момент. Дело с самого начала было политическим, ибо было связано с чествованием императрицы, но постепенно, под давлением интриг и склок внутри академии и вне ее, оно плавно перетекало из рассмотрения торжественной речи в рассмотрение исторического сочинения.

23 сентября 1749 года состоялось первое из 29 заседании, посвященное детальному разбору диссертации Миллера. В этот день выступил Ломоносов, который предложил Миллеру читать свое сочинение и тут же обсуждать ее. Кроме этого, Ломоносов сразу же пообещал опровергнуть все построения Миллера и доказать происхождение русов от роксалан[130]. Это мнение Ломоносов бесспорно взял из киевского «Синопсиса», который утверждает: «От тех же Сарматских и Славенороссийских… той же народ Российский изиде, а от него неци нарицахуся Россы, а иные Алане, а потом прозвашася Роксолане»[131].

28 сентября канцелярия Академии наук приняла решение уничтожить уже отпечатанные экземпляры речи Миллера[132]. Уже переплетенные книги были расброшюрованы, а некоторые листы перенабраны и перепечатаны. В свет вышла только ода Ломоносова. Это, по всей видимости, является отражением решения отменить выступление Миллера и передать право на торжественную речь профессору Рихману. Вероятно, это мыслилось окончанием дела, однако 18 октября того же года Ломоносову пришло указание канцелярии до 23-го числа составить возражения на диссертацию Миллера, что им и было сделано. Это второй, более расширенный репорт, в котором Ломоносов подробно излагает свою позицию. Именно в нем впервые появились некоторые, позднее широко распространенные идеи и представления.

23 октября началось чтение возражений Ломоносова в Историческом собрании, которые продолжились 24, 26, 27, 30 октября и 3 ноября. Еще три дня, 6, 7 и 9 ноября, продолжалось уже обсуждение диссертации Миллера[133]. После этого Ломоносов исхлопотал себе освобождение от участия в заседаниях и продолжал следить за ходом дискуссии дома. Значительная часть дебатов прошла без него. В декабре заседания были прерваны из-за болезни Миллера и возобновились уже в марте 1750 года – 1, 2, 5 и 6 марта, на которых Ломоносов присутствовал.

На этом спор вокруг диссертации завершился без особых последствий, однако чуть позже он подвергся административному взысканию. 20 июня 1750 года Миллер был уволен с поста ректора университета под предлогом скорейшего окончания сибирской истории, которая предусматривалась его контрактом историографа. Вместе с этим ему было вменено в обязанность читать ежедневные лекции по истории. Миллер попытался оправдаться тем, что ему необходима подготовка, но это его прошение осталось без последствий.

Ломоносов воспользовался ситуацией и написал 21 июня 1750 года третий рапорт о работе Миллера со своими окончательными выводами:

«Ибо 1) должно опасаться, чтобы не было соблазна православной российской церкви от того, что г-н Миллер полагает поселение славян на Днепре и в Новгороде после времен апостольских…

2) Из сего не воспоследствовала бы некоторая критика на премудрое учреждение Петра Великого о кавалерском ордене Святого апостола Андрея Первозванного…

3) Происхождение первых великих князей от безымянных скандинавов… не токмо в такой речи быть недозволительно, но и всей России перед другими государствами предосудительно, а российским слушателям досадно и вельми несносно быть должно»[134].

Как видно, Ломоносов еще раз подчеркнул политические моменты, очень серьезные для того времени: сомнение в легенде о пришествии апостола Андрея на Днепре и в основаниях учрежденного Петром ордена Андрея Первозванного, выведение происхождения великих князей от «безымянных скандинавов». По всей видимости, этот репорт Ломоносова сыграл свою роль в дальнейшей судьбе Миллера.

8 октября 1750 года было внезапно созвано собрание в академии, на котором Миллеру были выдвинуты такие обвинения:

Остался в подозрении по переписке с Делилем.

Не поехал на Камчатку, а послал вместо себя Крашенинникова, а сам, притворяясь болезным, как то известно было тогда, остался в Сибири. Уговорил Гмелина уехать на службу герцога Вюртембергского.

Сочинил диссертацию, разбор которой отнял время у академиков.

Называл в лицо графу Разумовскому Теплова клеветником и лжецом.

Членов академической канцелярии обвинял в пристрастии и несправедливости[135].

Вот по этим обвинениям Миллер и был разжалован в адъюнкты с жалованьем в 360 рублей в год. Правда, в таком положении Миллер пробыл недолго, уже 21 февраля 1751 года он был указом Разумовского прощен и восстановлен в своем звании академика[136].

Вот эти события и считаются первым спором и варягах. Хотя в отличие от последующих двух дискуссий обсуждение работы Миллера шло в узком кругу членов Академии наук, тем не менее историографическое значение этого первого спора оказалось весьма велико. Именно в нем впервые появились идеи, которые потом надолго закрепились в русской историографии, и, в частности, появился норманизм, основные положения которого, впрочем, сформулировал вовсе не Миллер, а Ломоносов, представивший их в качестве позиции своего оппонента специально для удобства побивания.

Что Миллер утверждал?

В историографии прочно закрепилось мнение, что якобы Миллер выводил варягов из Швеции и доказывал идею создания Русского государства иностранными государями. Эта традиция настолько сильна, что полностью избавиться от ее влияния и рассматривать труд Миллера вне контекста его споров с Ломоносовым весьма тяжело. Миллеру всегда отказывали в праве считаться историком и всегда цитировали его сочинение мелкими отрывками, чему немало способствовала его труднодоступность. Единственное издание было сделано на латыни. Только в середине 2000-х годов был обнаружен чудом уцелевший экземпляр изначального издания на русском, который вскоре был переиздан[137]. Сейчас мы можем изучать труд Миллера целиком и в этом находимся в гораздо лучшем положении, чем все предшествующие исследователи русской историографии.

Итак, что Миллер утверждал в своей работе «О происхождении имени и народа российского»?

Если посмотреть на нее непредвзятым взглядом, то она представляет собой первый научный труд о ранней истории Руси, основанный не только на широком круге письменных источников, трудов европейских историков, но и на их критическом анализе, причем невзирая на лица. К примеру, в начале работы Миллер критиковал Байера за то, что он считал Кия готским королем Книвой: «Ктомуж и время царя Книвы от вышепоказанного времени князя Кия двумя почти стами годов разнствует, и потому сие мнение ни на чем иной не утверждается, как токмо на малом имян сходстве, которое в таком деле за доказательство принять не прилично»[138]. Каждый источник, каждое сочинение Миллер оценивает с точки зрения достоверности и выдвигает аргументы, можно ли положиться на эти сведения.

На основе довольно обширного критического анализа доступных ему источников и исторических работ Миллер создал свою концепцию происхождения имени и народа российского. Ее можно сформулировать в следующих нескольких пунктах.

Пункт первый. Миллер не был автохтонистом. С точки зрения миллеровской концепции, скандинавское происхождение варягов не имело особого значения, поскольку и сами славяне были в России народом пришлым. Он об этом и пишет в начале разбора вопроса о том, какие народы в России поселились: «Из древних российских летописцов, которых довольное число имеем, известно, что россияне в сих землях за пришельцов почитаемы быть должны»[139].

Миллер сначала кратко говорит о чуди, то есть о финно-угорских народах, которые издревле жили, а потом указывает, что славяне пришли еще в римские времена от Дуная, к Днепру, где был построен Киев, и далее они распространялись к северу: «Оттуда идучи в верьх по реке Днепру для сыскания земель далее к северу простирающихся пришли на реки в Ильмен озеро впадающия, по которым влить им в низ было способно. Они в кратком времени и без великого труда могли принудить чухонцов к уступлению отчасу больше места, и следуя за ними по оставленным от побежденных землям яко победители создали знаменитой в прежния времена Новгород, может быть и другие российские городы, в наипаче Смоленск и Чернигов, от сих пришельцов построены»[140]. То есть славяне – это пришельцы, захватившие свою страну силой.

Затем, при рассмотрении Кия, упоминаются гунны и болгары, прошедшие к Дунаю и там воевавшие с греками, причем Миллер упоминает развалины Булгара недалеко от Казани как памятник болгар до их переселения в Паннонию. Миллер обозначает некоторые побочные темы, касающиеся поднятого им вопроса, но в подробное их рассмотрение не сворачивает.

Пункт второй. Славянских государств в древности было больше одного. Потомки Кия, как пишет Миллер, владели обширной территорией между Днепром и Вислой, а также были и другие славянские владения: «А что киевляне тогда всеми местами между Днепром и Вислою владели, сие бесспорно. Ибо произшедшие от Леха польские князья больше в западных от Вислы местах, нежели к востоку владение свое распространить старались. Нестор сверьх того пишет, что иное было княжение киевское, иное древлян, иное дреговичев, иное славян новгородских, иное полотчан, иное кривичев»[141]. Иными словами, Миллер, опираясь на русскую летопись, утверждал, что славяне задолго до появления варягов обосновались в России и создали по крайней мере шесть самостоятельных княжеств.

Миллер весьма тщательно читал летописи и сопоставлял их сведения с другими источниками, в силу чего, к примеру, отрицал славянское происхождение вятичей, полагая его финно-угорским народом, с которым славяне долго воевали: «Не почитать ли их за варварский народ, например за чувашей? Которые на мордовском языке называются вядке, либо за вотяков, которые жили сперва у Оки (что объявляется о вятичах), а после избегая нападения от россиян, пошли далее к востоку и по них дано имя реке Вятке»[142]. В этой цитате видно, что Миллер проводил прямое сопоставление летописных сведений с этнографическими и лингвистическими материалами за много десятилетий до того, как этот прием стал распространенным в русской историографии.

Пункт третий, который вызвал больше всего возражений. Миллер считал, что скандинавы жили в России и дали ей своих царей: «Объявим еще и о другом народе, от которого Россия не токмо жительми населена, но и Царя и имя свое получила. Оный народ хотя в начале языком и житием от славян весьма разнствовал, но столь тесно потом с ними соединился, что уже тому много веков прошло, как их между собой различать не можно было»[143]. Он указывает, что скандинавы покорили курляндское, лифляндское и эстляндское побережье, то есть Прибалтику, взяли дань с новгородцев, поставили им царей, а дальше поехали в Киев и в Грецию. «И хотя их наконец из России выгнали, однако в таком почтении были, что новогородцы призвали их назад торжественным образом для принятия над ними и над соседственными народами владения»[144].

Эти скандинавы были летописными варягами: «Без сумнения, почтеннейшие слушатели, признавать в их следует, Варягов ваших, о которых в летописях и во всех российских историях упоминается: и хотя известно, что тем именем никакой в Скандинавии народ особливо не назывался, однако сие можно доподлинно доказать, что они ни из какой другой страны выехали, как из Скандинавии»[145].

Миллер категорически отвергал славянское происхождение варягов, причем специально опровергал именно киевский «Синопсис»: «Причисление Варягов к Славянам, по моему мнению, одним словом, опровергнуто быть может. В летописи Киевской и во всех других достоверных Российских историях не писано ничего о роде Варягов. Откуда же сочинитель Синопсиса взял свои о том известия? Он догадками домышлялся, приписывая без оснований предкам язык, которым ныне говорят потомки. Для чего лучше не принял он в рассуждение варяжских имен великих князей и других начальников, которые в наших летописях упоминаются? Имеется ли в них какое сходство с славенским языком? И кто покажет нам переселение славян с севера в Россию?»[146]

После этого Миллер делает большой обзор сведений, касающихся России, извлеченных из источников и исторических работ, указывая, впрочем, что имеется в виду не государство, а страна в чисто географическом смысле: «Ибо мы сами имя России употребляем о первейших временах, когда об оном еще не знали, не для того, чтоб кто заключал, что и тогда было уже оно в употреблении, но для лучшего выразумения о каких землях мы говорим»[147].

Из этого вытекал у него пункт четвертый. Скандинавы ходили походами в российские земли еще до появления там славян, еще в те времена, когда ими владели гунны.

Пункт пятый. Миллер указывал, что ряд городов, упомянутых в скандинавских источниках, не связан с древнерусскими городами. Так, он пишет, что Кенугардия, скорее всего, обозначает не Киев, а другой город, лежавший в Финляндии, рядом со скандинавскими владениями. То же и Алдейгиабург, который считали Старой Ладогой и в те давние времена, в том числе так писал Улоф Рудбек-старший в своей «Атлантике». Но Миллер не соглашался, указывая, что город этот был приморским, там строили корабли и он должен был быть где-нибудь в Прибалтике.

Пункт шестой. Миллер считал, что хотя скандинавы часто приходили в Россию и часто владели землями, тем не менее новгородцы их выгнали и перестали им платить дань, но при этом изгнание касалось только знати, а не простого люда, а также утверждал, что скандинавов выгнали только на севере, тогда как в Киеве они продолжали править, и связывал посольство к византийскому императору Феофилу от народа «росс» с киевскими скандинавами. То есть и варяжских владений на Руси было больше одного.

Наконец, пункт седьмой. Название России произошло от скандинавов, в подтверждение чего Миллер ссылается на летопись, на степенные книги и Житие княгини Ольги: «Но дабы не показалось, будто я происхождение российского имени утвердить намерен на одних чужестранных писателей и народов свидетельствах, то приведу здесь, почтеннейшие слушатели, точныя слова из Несторовой летописи, в которой о великом князе Рюрике с братьями написано тако: от тех варягов находников прозвашася Русь и оттоле словет Русская земля, иже суть новогородстии люди, и до нынешняго дня, прежде бо нарицахуся словяне, а ныне Русь и от тех варяг прозвашась, сице бо варяги прозвашася русью. Также и в степенных книгах в житье святыя великия княгини Ольги имянно написано от варяг бо русью прозвахомся. По моему рассуждению требовать не можно яснейшаго о том доказательства, что имя россиан ужь по прибытии варягов в России зачалось, и от оных и прочим жителям, то есть славянам, досталось»[148]. Он также указал, что само происхождение слова «росс» финское, славяне его услышали от финнов и приняли его, будучи под властью варягов: «А потом и сами славяне будучи под владением варягов имя россиан приняли, подобным почти образом как галлы франками, и британцы агличанами именованы»[149].

Итак, вот семь пунктов концепции Миллера о начале русской истории. В ней больше всего обращает на себя внимание сложность обрисованного исторического процесса, в котором участвовали финно-угры, славяне и скандинавы (Миллер специально подчеркивал, что не только шведы), появилось несколько государственных образований (как минимум шесть славянских и два варяжских владения), из которых киевскому варяжскому владению удалось постепенно взять верх и создать государство, известное под названием Русь.

Работа Миллера «О происхождении имени и народа российского» – это первая в русской историографии чисто научная историческая работа, полностью порвавшая с живой, еще в то время летописной традицией, стоявшая на основе привлечения широкого круга письменных источников и их критического анализа. Однако она была отвергнута и подверглась обструкции вовсе не за это.

Происхождение норманизма

Главный недостаток с политической точки зрения работы Миллера состоял в том, что она совершенно не вписывалась в рамки русского исторического нарратива, уже оформленного киевским «Синопсисом», и не давала никаких аргументов в пользу древности, исконности и славности славян. Напротив даже, Миллер отрицал автохтонность славян в России и показывал их пришельцами и завоевателями. К славе Миллер тоже ничего не добавлял, поскольку в его работе главными деятелями истории оказывались гунны и скандинавы, долго оспаривавшие между собой Прибалтику и Русь. Победа осталась за скандинавами, а славяне просто ассимилировали победителей, за счет своего превосходства в числе и за счет того, что богослужебный язык был славянский, стало быть, и скандинавам, жившим на Руси, его приходилось осваивать, чтобы ходить на церковные службы.

В общем, Миллер с задачей придворного историографа явно не справился и ничего к русскому историческому нарративу не добавил. Он не только не создал древней и славной истории славян, которая от него требовалась в составлении торжественной речи, но и сильно пошатнул своей научной критикой источников и сочинений ее основы, изложенные в киевском «Синопсисе».

Киевский «Синопсис» он критиковал несколько раз. Поставив ссылку на это сочинение, Миллер отвергает мнение о названии Москвы от Мосхов: «…только они всеконечно своем мнении ошиблись, ибо одних имен согласие без других подлиннейших свидетельств, к доказательству о происхождении народов никак не довольно… В России Мосхов и следу нет, да и имя Москва прежде создания города никогда в славе не было»[150]. Так же отвергал Миллер мнение киевского «Синопсиса» о происхождении русов от роксалан: «Но к доказательству происхождения России от Роксолан, не довольно одно имен сходство, не довольно и того, что в первые после Рождества Христова веках Роксоланский народ в Российских жил пределах; надлежит паче то показать, как Роксоланское имя в Российское переменилось»[151]. Но самый острый выпад в адрес «Синопсиса» был у Миллера в части, повествующей о происхождении варягов: «Причисление Варягов к Славянам по моему мнению, одним словом, опровергнуто быть может. В летописи Киевской и во всех других достоверных Российских историях не писано ничего о роде Варягов. Откуда же сочинитель Синопсиса взял свои о том известия? Он догадками домышлялся, приписывая без оснований предкам язык, которым ныне говорят потомки»[152]. В этом месте Миллер дал совершенно четкую характеристику этому сочинению как недостоверному и основанному на домыслах.

Вообще, трудно сказать, почему Миллер, к моменту составления своей речи уже много лет состоявший на русской службе и даже перешедший в русское подданство, написал именно такую работу. Конкретных сведений, показывающих мотивы выбора такого критического направления работы, по всей видимости, не осталось. Можно лишь предположить, что Миллер считал, что от него требуется создание качественной исторической работы, которая бы полностью соответствовала принципам распространенной в европейских университетах критической школы и потому могла быть принятой и высоко оцененной европейскими, прежде всего немецкими, историками. Думал ли он о политической подоплеке своей работы, определенно сказать нельзя.

Его оппоненты, и в первую очередь Ломоносов, зашли именно с политической стороны, стараясь показать, что Миллер стремился умалить славу Российского государства и показать ее страной, завоеванной скандинавами. Ломоносов писал в своих замечаниях на работу Миллера: «Правда, что господин Миллер говорит: «Прадеды ваши от славных дел назывались славянами», по сему во всей своей диссертации противное показать старается, что не всякой почти страны русских бьют, грабят благополучно, скандинавы побеждают, разоряют, огнем и мечом истребляют, гунны Кия берут с собой на войну в неволю»[153].

Ломоносов во втором репорте на диссертацию Миллера от 23 октября 1749 года также писал: «Полагает господин Миллер, что варяги, из которых был Рурик с братьями, не были колена и языка словенского, как о том автор Синопсиса Киевского объявляет, но хочет доказать, что они были скандинавы, то есть шведы»[154]. Хотя из работы Миллера нигде не следовало, что варяги были именно шведами, тем не менее это было самое сильное обвинение в адрес Миллера, поскольку противоречия между Россией и Швецией были еще живы и сильно, недавно закончилась русско-шведская война за пересмотр Ништадтского мира, бывшая для шведов неудачной. Это утверждение Ломоносова звучало как обвинение в том, что Миллер работает в интересах Швеции и обосновывает шведские политические претензии к России. Это мнение, видимо, разделял не только Ломоносов, но и другие академики, а также, видимо, и президент Академии наук, поскольку Ломоносов в своем первом репорте от 16 сентября 1749 года довольно откровенно пишет о мотивах рецензирования: «Указом ея величества из Канцелярии Академии Наук велено сочиненную господином профессором Миллером речь о происхождении имен и народа российского мне рассмотреть, нет ли в ней чего России предосудительного…»[155] И в выводе второго репорта о диссертации Миллера Ломоносов еще раз подчеркнул эти чисто политические подозрения: «Присем отдаю на рассуждение знающим политику, не предосудительно ли славе российского народа будет, ежели его происхождение и имя положить столь поздно, а откинуть старинное, в чем другие народы себе чести и славы ищут. При том также искуснейшим на рассуждение отдаю, что ежели положить, что Рурик и его потомки, владевшие Россией, были шведского рода, то не будут ли из этого выводить какого опасного следствия»[156].

Итак, подозрение в том, что Миллер обосновывает шведские политические претензии к России было первым основанием для разбора его работы. Вторым основанием послужило стремление Ломоносова защитить от критики киевский «Синопсис» и идею древнего происхождения славян.

Еще в первом репорте от 16 сентября 1749 года он писал: «Что славенский народ был в нынешних российских пределах еще прежде Рождества Христова, то неоспоримо доказать можно», а также: «Варягов не почитает господин Миллер за народ славенский, однако, что они происходили от роксалан, народа славенского, и прошли с готфами, славянами ж, от Черного моря к берегам Балтийским… сие все из самой сей диссертации заключить, а из других оснований весьма довольно доказать можно»[157]. Ломоносов утверждал, что перемена имени роксолане на россияне весьма невелика, и подчеркивал: «И Христофор Целларий примечает, что сие слово может быть составлено из двух – россы и аланы, о чем и Киевского Синопсиса автор упоминает, из чего видно, что был в древние времена между реками Днепром и Доном народ, называемый россы»[158]. На требование Миллера показать, как славяне переместились к северу, Ломоносов отвечал: «…сие требование господина Миллера излишно, и к показанию роксалан в севере близ славян новгородских не надобно их приводит от полудни: ибо ясно доказать можно, что Роксаланская земля в древние времена простиралась от Черного моря до Варяжского и до Ильмень-озера…»[159]

Первый лист «Древней Российской истории» Ломоносова. Издание 1758 года

Это представление о славной российской истории Ломоносов позднее закрепил в своей работе «Древняя Российская история»: «Сравнив тогдашнее состояние могущества и величества Славенского с нынешним, едва чувствительное нахожу в нем приращение… Того ради без сомнения заключить можно, что величество Славенских народов, вообще считая, стоит близ тысячи лет почти на одной мере»[160]. В ней же Ломоносов записал в славянские двенадцать народов, которые встречаются у древних авторов: венеды, енеты, сарматы, мидяне, амазоны, пафлагоны, иллирийцы, аланы, роксаланы, россы, болгары, пруссы. Хотел еще записать мосхов, да засомневался, видимо, не найдя аргументов против критики Миллера.

Но все же чисто научных аргументов у Ломоносова было слишком мало. Пообещав еще на первом собрании, 23 сентября, опровергнуть все утверждения Миллера и доказать происхождение русов от роксалан, Ломоносов попал в затруднительное положение. Доказать такое было нельзя, ибо большинство писателей, на которых потом ссылался Миллер в ответах, указывали, что роксоланы были вандальским племенем, то есть германским. Но и отступать ему тоже было нельзя. Тогда Ломоносов пошел на подлог взглядов Миллера. Он приписывал не принадлежащие ему взгляды и опровергал их, основываясь на авторитете киевского «Синопсиса».

Таким образом и появился норманизм, представляющий собой свод взглядов, приписанных Миллеру. В ломоносовской редакции, изложенной во втором репорте от 23 октября 1749 года, он заключался в следующих пунктах:

1. Варяги – это шведы.

2. Слово «росс» происходит из шведского или финского языка, принесено варягами-шведами и навязано как название русского народа.

3. Варяги захватили Новгородчину, постоянно побеждали и грабили славян, в чем выразилось превосходство шведов над славянами.

4. Варяги создали Русское государство и основали династию Рюриковичей, которая была шведской династией, в чем выразилась неспособность славян к созданию своего государства.

Хотя само слово «норманизм» появилось в историографии позднее, тем не менее уже в репорте Ломоносова он виден ясно и отчетливо как обозначение оппонентов, соглашающихся с тем, что Русское государство создали шведы, силой завоевавшие славян и навязавшие им свое правление.

Вот эти взгляды легко было критиковать Ломоносову со своих позиций, которые заключались в следующих пунктах:

1. Варяги – это только славяне.

2. Славянская земля простиралась по всей территории России, и приглашение Рюрика означало призвание князя из одной славянской земли другой славянской же землей.

3. Никаких войн новгородцев с варягами не было.

4. Название «росс» происходит от названия роксалан, россов, из которых был Рюрик.

5. Славяне с древности обладали гегемонией в Восточной Европе, что свидетельствует о славе и достоинстве славян.

Ломоносов, таким образом, задал основные координаты долгого спора. В этих пунктах довольно явно и отчетливо видны основные принципы антинорманизма, которые сравнительно немного изменились за 250 лет спора о варягах.

В этом споре научный, критический подход был отброшен в сторону, и отброшен впервые именно Ломоносовым. Его самые сильные аргументы происходили из политической сферы и состояли в двух словах в том, что нельзя считать славян молодым и пришлым народом и что нельзя допускать ни скандинавское происхождение варягов, ни варяжские завоевания на Руси. Считать так должно быть запрещено, чтобы из подобной истории не выводилось каких-либо негативных политических последствий вроде того, что Россия должна быть под шведским скипетром.

Вызов Герхарда Фридриха Миллера. русскому историческому нарративу

В общем, труд Миллера в первом споре о варягах оценивался с точки зрения русского исторического нарратива и действительно ему не подходил совершенно, что и послужило причиной остракизма в отношении Миллера и его работы.

Во-первых, русский исторический нарратив, и в летописях, и в киевском «Синопсисе», и в во всех последующих работах, утверждал простую и прямолинейную концепцию русской истории: древние и великие славяне создали издревле большое и мощное государство, в котором правила, по существу, одна династия, если принимать во внимание определенное родство Романовых с Рюриковичами. Русская земля, русский народ, православие и правящая династия были в такой тесной связи между собой, что часто выступали как выражения одного и того же понятия, четко не формулируемого, но явно ощущаемого, обычно называемого русским патриотизмом.

С этой стороны русский национальный нарратив имел неоспоримое преимущество – он был прост и понятен, легко доводился до ума и сердца любого русского. Концепция Миллера не могла с ним конкурировать в этой сфере педагогической назидательности хотя бы потому, что была сложна. В ней Русское государство сложилось из разных компонентов, с участием нескольких различных народов, не очень понятным образом. Для полного его понимания требовался довольно высокий уровень начитанности и эрудиции. По этой причине концепция Миллера имела объективные ограничения в распространении и не могла стать ядром широкого исторического образования.

Во-вторых, русский исторический нарратив настаивал на том, что государство Русское всегда было только и исключительно одно – то самое, созданное Рюриком и его потомками. Русь-Россия была только одна и существовала непрерывно от основания и до наших дней. Любые разногласия, раздрай и внутренняя борьба, такие как период раздробленности или Смутное время, получали в рамках нарратива сугубо негативное значение. Из русского исторического нарратива, несмотря на постоянные отсылки к славянским древностям, также совершенно выпали западные славяне, в первую очередь чехи и поляки, создавшие свои государства, а также со временем принявшие католичество.

Это обстоятельство, конечно, имело свои основания. Сама по себе идея одного-единственного за всю историю Русского государства имела огромный политический потенциал по части утверждения национального единства и в этом смысле наилучшим образом соответствовала главной задаче любого национализма – создать и укрепить воображаемое сообщество нации. Русский нарратив рисовал поражающую воображение картину национального единства с глубокой древности. Концепция же Миллера к этой задаче совершенно не годилась, поскольку в ней утверждалось, что славянских государств на территории России было несколько и только одно из них со временем приобрело гегемонию и создало историческую Русь. Сразу возникало и не могло не возникать множество вопросов и сомнений вроде того, почему гегемоном стало это государство, а не другое, а почему не Польша или какое другое славянское государство. На сомнениях и вопросах воображаемое сообщество не построить.

В-третьих, из этого же тезиса вытекало категорическое неприятие русским национальным нарративом мысли о том, что русской землей когда-нибудь могло владеть другое государство или какой-то другой народ. Нарратив, как было сказано выше, обосновывает исключительные политические права нации на владение и распоряжение какой-то территорией, в нашем случае огромной и чрезвычайно богатой. Так что конкуренты, пусть даже и в давней истории, русскому нарративу были ни к чему. Другие народы могли быть в России, но только на правах добровольно признавших русскую власть, и никак иначе.

Миллер же, напротив, утверждал, что русской землей владели до славян и финны, и гунны, и скандинавы, что, конечно, также не могло не порождать сомнений и вопросов, объективно подрывающих воображаемое сообщество русской нации и, самое главное, ее суверенные политические права на территорию.

Принятие концепции Миллера было бы событием с далекоидущими политическими последствиями. Изменение взгляда на историю привело бы к полной перестройке и национального мировоззрения, и государственного устройства с труднопредсказуемым итогом. Для подобного понимания истории требовались все же некоторые политические основания. Концепция Миллера о призвании скандинавских варягов и их последующем растворении среди славян могла бы получить признание, скажем, если бы в 1809 году Россия захватила бы не только Финляндию, но и всю Швецию целиком. Но таких оснований не было, не появились они и впоследствии.

Так что нужно подчеркнуть, что политические мотивы, ярко проявившиеся уже в первом споре о варягах, были весьма и весьма вескими. Победа русского национального нарратива, сформулированного тогда киевским «Синопсисом», имела свои причины. Это была именно победа национального исторического нарратива, теснейшим образом связанного с государством, его существованием и суверенитетом, а вовсе не победа одного гениального Ломоносова над «немецким засильем».

Правда, нужно отметить еще два обстоятельства. Во-первых, победа нарратива была куплена довольно дорогой ценой отказа от научного подхода в истории, что стало потом одной из особенностей русской историографии. Научные аргументы допускались в той степени, в какой они не могли повредить нарративу, как-то подрубить или повредить его основные опорные столпы. Это сильно замедляло и затрудняло развитие русской исторической науки, поскольку за каждую сферу применения научной методологии приходилось вести нелегкую борьбу, поскольку дамокловым мечом над такими работами висело ломоносовское «…нет ли в ней чего России предосудительного».

Во-вторых, как бы там ни было, а Миллер нащупал главное уязвимое звено всего русского исторического нарратива – призвание варягов. Это настоящая ахиллесова пята в нем, в целом весьма удачно скроенном и крепко пошитом, потенциально способная подорвать всю его конструкцию, ибо если допустить, что варяги были шведы, насильно навязавшие свою власть или же пришедшие править по приглашению, то от этого допущения рушатся основные опорные столпы национального мировоззрения.

Причем возникла непростая и очень напряженная ситуация: одного лишь отказа от научного метода для защиты этой ахиллесовой пяты недостаточно. У любого национального нарратива есть также своего рода экспортное применение, то есть он должен в определенной степени, целиком или частично, признаваться и в других странах. Если же просто провозгласить, что варяги – это славяне и никаких шведов в Руси от Черного моря до Балтийского никогда не было, не утруждая себя доказательствами и ссылками на письменные источники, то этот вариант в Европе принят не будет с вытекающими политическими последствиями. Далее, просто отгородиться от Европы и ее исторической науки также не получится, поскольку с европейскими странами были и остаются интенсивные политические и экономические связи, многие русские учились и учатся в европейских университетах. Таким образом, всегда существуют каналы, через которые европейцы могут «смущать умы» русских людей явным несоответствием свидетельств письменных источников с утверждениями из «Синопсиса» или какой другой работы. Из этого также вытекает и «чего России предосудительного», и различные политическими последствия.

Миллер, таким образом, бросил вызов русскому историческому нарративу, заставив его сторонников заняться интенсивной работой на тему того, каким образом создать научные основания для славянства призванных варягов. Сам Миллер пал в неравной борьбе, но его знамя вскоре было поднято другими исследователями, охочими до смущения русских умов.

Глава четвертая. Борьба за историю

Несмотря на то что первый спор о варягах кончился победой Ломоносова, правда, достигнутой не сколько научными, сколько административными способами, исчезновение идей, «для России предосудительных», не произошло. Поскольку сам спор был непубличным, он почти совершенно не отразился в исторической публицистике и остался лишь в документах Академии наук, которые стали доступны исследователям много десятилетий спустя, можно было ожидать, что концепция Миллера будет совершенно забыта. Тем не менее по прошествии нескольких десятилетий спор о варягах возобновился с новой силой.

В работах по историографии причины такого странного положения дел почти не получили объяснения, если только не считать ссылок на злоумышляющих немцев, которые постоянно писали что-то оскорбительное для русской истории, и из немецкой литературы эти крамольные идеи переходили в русскую историческую литературу. Доля истины, впрочем, в этом утверждении есть. Действительно, немецкие историки сделали серьезный вклад в разработку вопроса в конце XVIII и начале XIX века, их труды в России читали, переводили на русский и издавали. Но этого все же недостаточно, чтобы объяснить, почему снова вопрос о варягах стал остродискуссионным.

Тому было несколько причин. Во-первых, Ломоносов, несмотря на свою победу в споре с Миллером, своего успеха развить не смог и ничего существенного в русский исторический нарратив добавить не сумел. Во-вторых, Миллер своими публикациями не только «прорубил окно» для европейских историков в русскую историю, но и впоследствии познакомил их со своими аргументами, выпустив свою работу, разгромленную в 1749 году, на латинском языке. В-третьих, Миллер поддерживал интерес к русской истории у других историков, помогал им, и именно из последователей Миллера вышел столь удачливый историк и исследователь Нестора, как Август Людвиг Шлецер, который сыграл в дальнейшем развитии спора о варягах исключительную роль.

Неудача Ломоносова

Вопреки распространенному представлению, Ломоносов после завершения первого спора о варягах не сделал никакого вклада в исследование самого вопроса о происхождении варягов. Его позиция сформировалась в ходе дискуссии, он ее считал совершенно правильной и обоснованной. Добившись административной победы над Миллером, Ломоносов сразу занялся упрочением достигнутого доминирования в гуманитарных науках.

Ломоносов искренне считал, что только благодаря его работам в России развивается наука, причем как в естественно-научных сферах, так и в поэзии, красноречии, грамматике русского языка и русской истории. Об этом он неоднократно заявлял и писал в самых разнообразных репортах и письмах. К моменту начала активных работ по русской истории Ломоносов уже считался большим авторитетом в поэзии и красноречии. В январе 1747 года вышло в свет его «Краткое руководство к красноречию», в марте 1751 года – его же «Собрание сочинений в стихах и прозе»[161]. Кроме того, в марте 1751 года Ломоносов был произведен в коллежские советники (6-й класс по Табели о рангах, что давало Ломоносову потомственное дворянство), что было для него, человека незнатного происхождения, серьезным продвижением в государственной иерархии.

Причем, по всей видимости, высокое о себе мнение Ломоносова было следствием большой популярности Ломоносова как придворного поэта. Шлецер оставил любопытные наблюдения и размышления об этом обстоятельстве: «Благодарное отечество наградило его: его клиенты, которые пользовались его положением для своего преуспеяния, боготворили его и пели: «Вергилий и Цицерон, соединенный в холмогорце». Это испортило его. Его тщеславие превращалось в варварскую гордость, которая всем, особенно его подчиненным, сделалась особенно невыносимою. Это высокое о себе мнение увлекало его к занятиям самыми разнородными предметами»[162]. Шлецер полагал, что к занятиям историей Ломоносова толкнуло именно это тщеславие и высокое мнение о себе, хотя он был совершенно не готов к такого рода работе: «Как мог он, зная в совершенстве только свой язык, взяться, не говоря, за новую русскую историю, но за хроники XI столетия, он, которому была совершенно чужда иностранная историческая литература и который даже по имени не знал исторической критики»[163].

В 1751 году Ломоносов начал готовиться к составлению сводного труда по русской истории. Сведения о том, как он работал, сохранились в его записках, адресованных им в канцелярию Академии наук. Согласно этой записке, его работа началась в 1751 году с чтения Нестора, законов Ярослава, Большого летописца, «Истории Российской» Татищева первого тома (речь идет, по всей видимости, о первом варианте книги Татищева, представляющего собой летописный свод[164]), книг Кромера, Гельмольда[165], Арнольда, из которых он сделал 15 листов выписок[166]. Следующий год работы Ломоносов посвятил чтению иностранных источников: Претория, Иордана, Прокопия, Павла Диакона, Зонара, Феофана Исповедника, Леона Грамматика и других, из которых он сделал выписки на 5 листах. В 1752 году работа у него была еще меньше по объему и еще более неспешная, чем в прошлом. Наконец, Ломоносов, очевидно, понял, что его познаний в русской истории для составления «Древней Российской истории» недостаточно, и потому в 1753 году он вовсе бросил делать выписки и читал летописи, которые имелись в библиотеке академии, без выписок[167].

Последующие два года у него ушли на составление «опыта истории славянских народов до Рурика» и на описание князей[168]. По всей видимости, описание князей представляло собой составление их родословной, с краткими пометами относительно того, кто и чем из них прославился в русской истории, то есть кратчайшие выжимки из летописей. Эта работа Ломоносова вышла в 1760 году под названием «Краткий Российский летописец».

Титульный лист «Краткого Российского летописца». 1760 год

На это указывает тот факт, что в 1756 году, когда Ломоносов принялся за составление уже более подробной русской истории, работа у него застопорилась. Как он пишет в записке о своей научной деятельности за 1756 года, «в истории собраны мою в нынешнем году российские исторические манускрипты для моей библиотеки, пятнадцать книг, сличал между собою для наблюдения сходства в деяниях русских»[169]. Насколько можно понять этот рапорт, Ломоносов собрал разные списки русских летописей и начал их сличать между собой, чтобы составить наиболее полное и достоверное описание истории русских князей. Но в начале следующего года, 12 марта 1757 года, Ломоносов пишет в канцелярию Академии наук записку следующего содержания: «Но как сие дело требует чтения весьма многих разных книг с выписками, то вовсе одному мне сего исправить и к концу привести невозможно»[170].

Иными словами, как только Ломоносов засел за изучение русских летописей, их сопоставление и проверку сведений, тут то и оказалось, что работа эта ему непосильна. Он потребовал себе помощника, и ему был выделен студент С. Введенский, который помогал с выписками. Но, очевидно, столкнувшись с тем, что разработка русской истории требует огромных затрат времени и сил, Ломоносов охладел к этим занятиям, переложив завершение начатых трудов «Краткого Российского летописца» и «Древней Российской истории» на плечи своих помощников. В документах и записках Ломоносова после 1757 года не встречается никаких упоминаний о том, что он продолжал активно заниматься историческими исследованиями. Ломоносов перед русской историей спасовал. Это неудивительно в свете того, что в те времена русская история была практически неразработанной с научной точки зрения, что, к примеру, хорошо понимал Миллер: «История Российского государства и принадлежащих к нему стран представляет столько трудностей, что написать о ней систематическое исследование едва ли можно надеяться в двадцать и даже более лет»[171].

Через год, 22 июля 1758 года, Ломоносов сдал в печать первую часть своей работы – «Древней Российской истории». Чуть меньше года она пролежала в типографии, откуда 8 марта 1759 года Ломоносов ее забрал для доработки. Но второй части так и не появилось. Уже после смерти Ломоносова из его архива взяли рукопись, содержавшую только первую часть работы, и, не найдя продолжения, издали ее[172].

Несмотря на то что этот вывод с очевидностью следует из документов, описывающих эту сторону деятельности Ломоносова, такого вывода нельзя найти ни в одной биографии и ни в одном исследовании творчества Ломоносова. Признать факт, что в 1757 году Ломоносов бросил занятия русской историей из-за того, что понял, с каким огромным материалом ему предстоит работать, означает признать несостоятельность оценки Ломоносова как выдающегося историка.

Впрочем, бросив разработку по русской истории, Ломоносов не перестал считаться выдающимся специалистом по ней, а его достижения признавались значительными. На это у него были определенные основания, ибо вышедший в 1760 году «Краткий Российский летописец» заметил авторитетнейшей в те времена журнал «Gӧttingische Anzeigen von gelehrter Sachen», давший в 108-м выпуске от 8 сентября 1760 года рецензию на этот труд. Правда, рецензия не была особо благосклонной к Ломоносову. Автор весьма скупо похвалил его за работы в русской истории и отметил: «Из-за недостатка в надлежащих исторических источниках он пользуется здесь именами и историей слов, и мы должны заметить, что г-н Ломоносов еще больше, чем другие писатели, позволяет себе произвольные предположения и недоказанные домыслы»[173].

При этом нужно отметить, что в исторических работах Ломоносова без труда видно влияние Миллера, если даже не прямое заимствование из его запрещенной и уничтоженной речи, экземпляр которой у Ломоносова, конечно же, имелся. Это влияние видно в том, что и Ломоносов теперь уже представлял славян в России пришлым народом, хоть и очень великим и славным, а прежде них жила чудь, то есть финно-угорские народы. Его прежняя концепция, высказанная в ходе первого спора о варягах, была другой: народы, в древности населявшие Россию, были славянскими.

В отношении варягов Ломоносов в целом также пошел вслед за Миллером, отмечая, что это слово было северного происхождения и обозначало выходцев из разных народов: «И Перинскольд, переводя на русский язык Стурлезонову историю о королях северных, называет варягов по большей части так же, как по-истландски, варингами, или по-латине северными солдатами; из чего уже следует, что они не были только одни шведы, как некоторые думают, ибо в сем случае употребил бы историк конче собственное их имя, а особливо, описывая их дела под предводительством королей шведских, именовал бы их хотя бы в одном месте шведами, чего однако нигде не видно»[174].

Но при этом его очень смущало отнесение к скандинавам «россов», и вот тут Ломоносов, опираясь на летопись, выдвинул тезис, который и до сих пор разделяется многими антинорманистами: были варяги-россы, которые жили не в Скандинавии, а на южном берегу Балтийского моря, на территории современной Пруссии и Литвы. Так, в предисловии к «Краткому Российскому летописцу» Ломоносов пишет: «Потом варяги, жившие по берегам Балтийского моря, которые именовались россы, готы, норманы, свия, ингряне, имея со славянами частые войны, купечества и путешествуя в Грецию через здешние земли, во многих местах поселились. Наконец, пришед с избранными на княжение Руриком варяги россы в знатном множестве, не токмо пребывание, но и самодержавную власть утвердили: и посему с варягами сии соединенные славяне обще проименовались россами»[175]. Но далее он пишет: «Варяги россы в древние времена именовались роксоланами и россоланами, для того, что россы были соединены с аланами. Преселились из Азии северною стороною с сарматами, и от старинных писателей с ними однородцами почитаются»[176]. Название «россы» Ломоносов выводил от реки Русы, где «варяги россы» поселились вместе с другими славянами. В «Древней Российской истории» этому происхождению названия дается разъяснение: рекой Русой называется «восточное плечо реки Немени, впадающее в Курской залив…»[177]. То есть река Руса – это не река Рось, впадающая в Ильмень, и не Старая Русса.

Ломоносов считал также, что варяги-россы и пруссы были из одного племени, и ссылался на общность нравов, на то, что Литва, Жмудь и Подляхия исстари звались Русью, и со ссылкой на Гельмольда полагал, что прусский, литовский и летский (латышский) язык – это отрасль славянского языка[178]. Это весьма немаловажные утверждения. Ломоносов согласился с мнением Миллера о том, что имя «росс» появилось на Руси только вместе с варягами. Но, не соглашаясь с выведением его из финского названия шведов, он считал, что название «росс» давно бытовало на южнобалтийском побережье, откуда эти варяги и вышли вместе со своим именем, и шведы тут ни при чем.

Этим Ломоносов дал аргументы для второго спора о варягах, в котором Костомаров защищал концепцию, что русь происходит как раз из Литвы. С точки зрения современных представлений, да и вообще на фоне усиленных поисков аргументации в пользу славянства призванных князей, которые велись противниками «скандинавомании» в первой половине XIX века, эта позиция выглядит достаточно странно и неясно, если не принимать во внимание, что ее Костомаров почерпнул у Ломоносова.

Однако откуда сам Ломоносов взял эту точку зрения? Из летописи ее нельзя было вывести, поскольку она не дает повода так считать. На первый взгляд выведение князей из Пруссии или Литвы можно было бы считать произвольным положением Ломоносова, если бы у этого представления не было предшественников. Во-первых, об этом говорит известная легенда о происхождении московских царей от брата римского императора Августа – Пруса. Во-вторых, о происхождении русских князей именно из Пруссии как об определенном факте говорится в книге шведского посла в России Петра Петрея де Эрлезунда[179]. Ссылка на это есть у Шлецера в «Несторе»[180]. Петрей с этого начинает свою книгу. Скорее всего, именно оттуда Ломоносов и взял эту точку зрения.

В общем, получилась у Ломоносова причудливая комбинация из «Синопсиса», с выведением славян от сарматов и роксолан, их огромным могуществом и славой, со славянским происхождением конкретно призванных князей и «варягов-россов» и с заимствованием у Миллера некоторых тезисов вроде утверждения о пришлости славян, чуди и признания, что варяги были по большей части скандинавами. Надо сказать, что критика Миллера в определенной степени достигла цели и Ломоносов явно старался примирить собственные взгляды, восходящие к киевскому «Синопсису», с теми утверждениями Миллера, которые ему оспорить не получилось. Также, судя по тому, насколько кратко Ломоносов излагал древнюю историю Руси в своих работах, можно заметить, что, видимо, ему даже эти компромиссные построения казались весьма шаткими. Пуститься в более подробные объяснения означало бы навлечь на себя критику, которой трудно было бы возразить.

Но на первый взгляд казалось, что задача защиты русского исторического нарратива от всякого «чего России предосудительного» Ломоносовым была выполнена: на Русь действительно призвали варягов княжить, только это были не шведы и не скандинавы, а особенные «варяги россы», славянского происхождения из Южной Балтики.

Самая большая неудача Ломоносова в области истории состояла в том, что ему не удалось создать крупную историческую работу, в которой была бы создана концепция истории Руси, укладывающаяся в рамки русского исторического нарратива, и при этом она выдерживала бы научную критику. Для этого требовалась большая и тщательная работа с письменными источниками, которая ему оказалась не по силам. Кратчайшее же изложение было явно недостаточным и существенно подкрепить русский исторический нарратив не могло.

Конспиративный реванш за поражение в споре

Миллер после кратковременной опалы в 1750 году тем не менее довольно быстро вернул утраченные позиции и снова стал заниматься историей. В 1750 году он опубликовал первый том «Описания Сибирского царства». В 1754 году ему присвоили звание конференц-секретаря Академии наук и поручили ответственное дело – переписку с иностранными учеными, подбор профессоров для Московского университета, а также сотрудничество с Вольтером, который пожелал написать труд о царствовании Петра I. В 1755 году Миллеру также поручили редактировать «Ежемесячные сочинения, к пользе и увеселению служащие», который стал издаваться по предложению президента Академии наук Разумовского. Журнал издавался до 1764 года, до отъезда Миллера в Москву.

Миллер в это время составил несколько сочинений по русской истории, в том числе в 1761 году написал «О начале Новгорода и происхождении российского народа», в котором вынужден был присоединиться к мнению Ломоносова, что варяги, призванные на Русь княжить, были роксоланами из Южной Балтики. Ломоносов, пока был жив, тщательно следил за работами Миллера и препятствовал ему во всем, что казалось ему политически подозрительным. В частности, он добился, чтобы Миллер прекратил работу над исследованием истории Смутного времени, так что ему пришлось публиковать свои взгляды на русскую историю различными окольными путями.

После дворцового переворота 28 июня 1762 года, когда к власти пришла императрица Екатерина II, карьера Миллера пошла в гору. В 1764 году личный секретарь императрицы генерал-поручик (3-й ранг, соответствующий тайному советнику) И.И. Бецкой затеял учреждение и строительство в Москве Московского воспитательного дома, главным надзирателем которого именным указом императрицы был назначен Миллер. Он уехал в Москву, где строилось самое крупное в Москве каменное здание для этого учреждения. В марте 1766 года Миллер получил еще одно повышение и был назначен указом императрицы начальником Московского архива Коллегии иностранных дел.

Это было высокое и почетное назначение, в котором ясно видно, что императрица очень высоко ценила Миллера как историка. Московский архив был крупнейшим в России собранием древних документов. Вскоре после этого назначения умер Ломоносов.

Миллер постарался взять реванш за поражение в споре с Ломоносовым и выпустил работы, в которых отказался от вынужденного согласия с его концепцией варягов-роксалан из Южной Балтики. В 1768 году он издал латинский перевод своей речи 1749 года под названием «Origines Rossicae» в пятом томе «Allgemeine historische Bibliothek», издававшемся в Геттингене[181]. Вполне возможно, что в этом издании определенное участие принял Шлецер, который вернулся из Петербурга в Геттинген в 1767 году. Однако Миллер отказался от навязанного ему мнения очень осторожно. Публикация была анонимной и предварялась анонимным письмом из Санкт-Петербурга, в котором утверждалось: «Еще должен я Вам сказать, что в 5-м томе «Sammlung russischer Geschichte» (S. 385 и далее) г. Миллер отказался от своего, вызывающего споры утверждения о норманнском происхождении Рюрика и высказал предположение, что он пришел из Пруссии. Его основания меня не убедили. Рюрик все же был норманном!.. и в этой речи г. Миллер именно так и думал. Может быть, я сам напишу об этом когда-нибудь, но только не речь»[182]. Скорее всего, настоящим автором письма был сам Миллер.

Далее, в 1773 году в Академической типографии была издана работа «О народах, издревле в России обитавших», в которой повторялись основные тезисы речи 1749 года. Это издание было также анонимным и подавалось как перевод с немецкого, автор которого переводчику был неизвестен. Второе издание в 1788 году, после смерти Миллера, было уже под его именем.

Проявленная конспирация, очевидно, была связана с тем, что Миллер очень дорожил своим постом начальника Московского архива, позволявшим ему работать с подлинными русскими документами. Он явно не желал, чтобы из-за несогласия с ломоносовской концепцией происхождения варягов его лишили этой возможности, тем более что его исторические работы всегда находили оппонентов, старавшихся ему помешать.

Таким конспиративным образом Миллер вооружил немецких историков набором аргументов в пользу скандинавского происхождения летописных варягов, в первую очередь, конечно, переводами русских летописей. Поэтому в европейской исторической науке исследователи всегда придерживались мнения, что варяги – это скандинавы, тогда как точка зрения Ломоносова, равно как и весь последующий антинорманизм, у них не находили отклика.

Миллер также очень помогал другим исследователям, занимавшимся русской историей, как зарубежным, так и российским. Так, он сыграл большую роль в издании труда В.Н. Татищева в 1768 году. В должности начальника Московского архива он много помогал, к примеру, князю М.М. Щербатову в его работах по истории и изданиях русских летописей и документов. И тут тоже не обошлось без некоторой конспирации.

Труд Щербатова «История Российская с древнейших времен» с точки зрения спора о варягах представляет собой весьма любопытное смешение концепций Миллера и Ломоносова в сочетании с собственными оригинальными суждениями. Во-первых, Щербатов во многих местах часто цитирует киевский «Синопсис», доверяя ему в весьма многих вопросах. Так, он считал, что россы происходят от роксолан и имя «русь» существовало задолго до прихода варягов[183]. Нужно отметить, что Щербатов коснулся и названий порогов на Днепре и полагал, что «русские» названия порогов являются хазарскими: «… однако видно по всему, что те наименования, которые он русскими называет, были действительно козарскими, сиречь народа, тогда живущего во круге сих порогов…»[184]

Во-вторых, он много и пространно пишет о войнах скандинавских королей с российскими царями, и в этих местах его работа демонстрирует явное сходство с речью Миллера 1749 года, правда, без прямых ссылок на нее. Вполне вероятно, что Щербатов мог с ней ознакомиться у Миллера или же Миллер убедил князя в том, что использованные им ранее источники в этом вопросе достоверны и убедительным.

Однако, в-третьих, в главном вопросе о происхождении князей Щербатов, похоже, также поддался влиянию Миллера. Несмотря на всю свою приверженность древности и славности славян, роксолан и россов, он все же признавал Рюрика скандинавом, во всяком случае, точно не славянином, ссылаясь при этом на Степенную книгу, в которой Рюрик назывался немцем[185]. Щербатов отверг мнение Ломоносова о выходе Рюрика из Пруссии тем, что Пруссия тогда была совершенно неизвестна, а короли датские, финляндские и лифляндские были куда могущественнее: «Я же признаюсь в неведении своем, что доныне не помню, где бы нашел упоминовение о прусских герцогах около сего течения времени, хотя шведские и датские историки и весьма часто о финляндских и лифляндских царях упоминают»[186]. Щербатов высказал предложение, что Рюрик мог быть сыном лифляндского короля Диона, побежденного датским королем Рагнаром, или сыном одного из сыновей лифляндского короля Диана или Даксона[187]. Причем он полагал, что приглашенные князья были или внуки, или зятья новгородского посадника Гостомысла[188].

М.М. Щербатов

Щербатов, как и Ломоносов, писал историю российскую в рамках русского национального нарратива, и она у него предстает как весьма подробный и последовательный рассказ с древнейших времен и происхождения россиян от скифов. Привлечение широкого круга античных и европейских сочинений для изображения пространной древней истории России до появления Рюрика явно преследовало цель показать, что предки россиян были в числе известных и знатных народов с самых давних пор. На фоне этого предисловия эпизод с призванием варяжских князей выглядит весьма малозначительным и преходящим, в общем, по Щербатову, происхождение Рюрика от лифляндского короля никак русскую славу не умаляет. Тем более что князь сделал две важные оговорки. Первая состояла в том, что роксоланы, россы, россияне жили на территории России издревле, имели царства и царей до Рюрика (так, в разборе происхождения Рюрика упоминается некий безымянный русский царь, скорее всего, новгородский, который хотел помочь сыновьям лифляндского царя Диона против датского короля Регнера и даже вступил в войну, но «…то толиким страхом был объят, что не приемля ничего в бегство обратился»[189]). Вторая оговорка состояла в том, что хотя Рюрик с братьями был иноземец, но из недалекой земли (Лифляндии или Пруссии), да к тому же состоял в родстве с Гостомыслом или каким другим русским царем.

Щербатовский компромисс, подразумевающий целость овец и сытость волков, был сшит, конечно, покрепче, чем ломоносовский, автору которого пришлось постулировать существование неких славянских варягов-россов в Пруссии, но и у него были сильные уязвимые места, главным образом, в том, что для подтверждения этой версии явно не хватало фактических доказательств. Да и из нее выпирал углом этот безымянный и трусливый русский или новгородский царь до Рюрика, которого Щербатов, скорее всего, выдумал, несмотря на свое обещание ничего в истории против источников не добавлять. Это, очевидно, потребовалось Щербатову для того, чтобы показать, что призванные князья все же имели какое-то отношение к Руси и совершенно пришлыми чужаками, а тем более завоевателями не были.

Почему Миллер его поддерживал, несмотря на подобную позицию князя Щербатова и то, что он придерживался взглядов, некогда им раскритикованных? Можно высказать предположение, что ради включения в «Историю Российскую с древнейших времен», то есть в труд, претендующий на изложение официальной версии российской истории, раздела о связях Руси со скандинавскими странами, который Щербатов составил под явным влиянием Миллера. Князю Щербатову, представителю родовитого дворянства и потомку Рюриковичей, члену Комиссии по составлению нового Уложения законов Российской империи, никто бы не посмел что-то запретить, как Миллеру. Между тем этот раздел в определенной степени разрушал концепцию Ломоносова о славянстве варягов и призванных князьях. Если связи, мирные и не очень, Руси со Скандинавией были давними и весьма активными, то и приглашение оттуда князя вовсе не смотрелось чем-то необыкновенным и невозможным.

Работа Щербатова вскоре получила высочайшее одобрение. После выхода в свет первого тома, в 1771 году, он был назначен герольдмейстером, то есть возглавил Герольдмейстерскую контору – учреждение по делам дворянства, а в 1773 году был пожалован в камергеры (4-й класс по Табели о рангах). Императрица также поручила Щербатову разбирать бумаги Петра I. В определенной степени затея Миллера удалась.

Насколько можно судить, он прибегал к этой конспирации из сугубо практических соображений. Миллер явно не считал концепцию Ломоносова, основанную на киевском «Синопсисе», как и ее более поздние компромиссные изводы, верной. Она в любой момент могла быть подвергнута уничтожительной критике, и ответить на это было бы нечем. В летописях и иностранных хрониках, по его мнению, было достаточно свидетельств того, что варяги и приглашенные князья были скандинавами, и любого, утверждающего иное, немецкие историки ославили бы лжецом и сказочником, что нанесло бы сильный удар по престижу, поскольку история большой и могущественной империи не может основываться на ложных свидетельствах.

Но исправить это он не мог. Хотя к нему было благоволение двора и императрицы, тем не менее Миллер был иностранцем, имел низкий ранг (чин статского советника, 5-го класса по Табели, он получил только в 1775 году, уже будучи парализованным и отошедшим от службы), и у него были влиятельные оппоненты. Потому он и снабжал анонимно немецких историков материалами в надежде на то, что под влиянием их критики русские историки изменят свою точку зрения, да пытался оказывать влияние на самих русских историков вроде князя Щербатова, тем более что он имел доступ к обширным историческим материалам.

Приключения Шлецера в России

В рамках спора о варягах наибольшее достижение Миллера – это приглашение в Россию Августа Людвига Шлецера. Этому немецкому историку довелось внести большой вклад в развитие спора и во многом предопределить его дальнейшее течение.

Свое пребывание в России Шлецер достаточно подробно описал в книге «Общественная и частная жизнь Августа Людвига Шлецера, им самим описанная». По всей видимости, работа в Петербургской академии наук была настолько ярким эпизодом его жизни, что он решил посвятить ей отдельное сочинение. Краткое пребывание в Петербурге в 1761–1765 годах было наполнено событиями: изучением русского языка и истории, ссорой и борьбой с Ломоносовым, расхождением с Миллером, участием в деле Теплова, подозрениями со стороны Сената. Шлецер также был свидетелем дворцового переворота, приведшего на трон Екатерину II, и чуть было не стал его жертвой, попытавшись выйти на улицу в неурочное время. Судя по содержанию воспоминаний, сам Шлецер потом воспринимал это время как пору «невероятных приключений и загадочных происшествий».

Практически во всех работах, в которых упоминается приезд Шлецера в Россию, этот момент упускается, из-за чего становится очень трудно понять его роль в событиях. Шлецер приехал в пору бурных политических событий, которые захватили как Петербург, так и Академию наук. Приехав с сугубо мирными целями – накопить денег для поездки на Ближний Восток, поскольку во время учебы в Геттингенском университете он очень интересовался библеистикой, Шлецер изыскивал максимальные возможности для того, чтобы остаться в стороне от бурных событий и при первой же возможности уехать назад в Германию. Это его нежелание участвовать в политической борьбе, окружавшей Академию наук, предопределило быстрый его отъезд из России.

Но вместе с тем Шлецер за свое пребывание в Петербурге изучил русский язык и собрал большие материалы по русской истории, которые потом легли в основу его исторических работ, в том числе знаменитого «Нестора». К этому его толкало несколько обстоятельств. Во-первых, для него разбор русских летописей был привлекателен своей славой: «Быть первым издателем и толкователем летописей народа, первого по численности, могуществу и богатству в Европе – возможно ли было тогда считать это мелочью?»[190] Не оставляя надежд на путешествие на Ближний Восток, он рассчитывал сделать в России работу, которую можно было бы издать в Германии и получить солидный гонорар. Об этом он пишет довольно откровенно: «Конечно, о путешествии в Аравию более и речи не было; но при всем при том я вовсе не думал от него отказываться. В самом дурном случае, год, много два, я мог извлекать пользу из того, что мог в Германии обращать в деньги то, что узнавал в России, и вместе с тем поправить пришедшие в беспорядок мои обстоятельства; между тем я думал, что тридцать лет от роду не слишком много, чтобы предпринять такое путешествие»[191]. Это его стремление потом вызывало множество нареканий как у современников, так и последующих исследователей, хотя мотивы такого отношения к русской службе прозрачны и понятны.

Во-вторых, его сильно интересовала связь русской истории со скандинавской. Шлецер до отъезда в Россию был в Швеции и занимался шведской историей, в которой подробно описывались отношения с Россией. В Петербурге он нашел в лице Миллера единомышленника: «…погруженный в древнюю русскую историю, тесно связанную с североскандинавской, он давал последней большое значение…»[192] Правда, Шлецер считал, что Миллер не обладает подготовкой для решения такого рода задач, и указывает, что он оторвался в России от немецкой литературы и не знает новейших достижений.

В-третьих, освоившись в России, Шлецер отметил высокую потребность российского общества в качественной литературе: «Полуобразованный русский с необыкновенной охотой берется за всякое чтение; особенно любит он отечественную историю. Это доказывает распространение в высшем и низшем сословиях, даже иногда и вовсе не образованных людях обыкновение собирать всякого рода хроники»[193]. Шлецер много раз в своих воспоминаниях высказывает мысль, что Академии наук стоило бы активнее заняться книгоизданием и привлекать для написания книг академиков.

Ко всему этому стоит добавить то, что у Шлецера был ярко выраженный прагматически-практический подход к делу. Он буквально сквозит из каждой строчки его воспоминаний. Он везде постоянно подмечает множество недостатков, изъянов и упущений и тут же высказывает соображения, как это исправить и улучшить, нередко предлагая свое непосредственное участие. Если он говорит о том, что русские летописи нужно издать и прокомментировать, то непременно замечает, что сделать это нужно в соответствии с лучшими достижениями немецкой исторической науки. Миллера он считал неподготовленным к этой работе, а среди остальных не видел никого достойного. Осталось его резкое высказывание о знатоках русской истории того времени: «Что были за люди, которые славились тогда познаниями в русской истории? Люди без всякого ученого образования, люди, которые читали только свои летописи, не зная, что вне России существовала история, люди, которые не знал другого языка, кроме своего отечественного»[194]. Он, конечно, сильно сгустил краски, ибо, например, Ломоносов хорошо владел немецким и латынью, Татищев владел немецким, а Миллер и вовсе владел русским, французским, латынью и читал на нескольких языках. Если не понять этой особенности кипучей натуры Шлецера, то вся его деятельность в России будет выглядеть в превратном свете. Отношение его к России и русским было вызвано не сколько ненавистью или пренебрежением к ним, как нередко утверждается исследователями, сколько наблюдением множества недостатков в русской жизни, которые он тут же в силу своего немецкого характера порывался немедленно исправить.

Август Людвиг Шлецер. Портрет 1779 г.

По всей видимости, эта черта характера Шлецера сослужила ему в России крайне плохую службу и стала одной из причин его быстрого отъезда в Германию. Хотя изначально Шлецер должен был помогать Миллеру в издании его исторического журнала, тем не менее скоро у них начались разногласия и споры. При поддержке Тауберта Шлецер в 1762 году получил место адъюнкта Академии наук. Тогда же он впервые столкнулся с Ломоносовым. Конфликт начался с пустяковой стычки по поводу перевода документа с немецкого языка. Ломоносов сделал Шлецеру резкое замечание, на что тот ответил: «Я сказал, что молодой немец осмеливается больше понимать по-немецки, чем старик русский, и удалился»[195]. Эта стычка была в 1762 году, и некоторое время они работали в академии относительно мирно, и одно время казалось, что Ломоносов благоволит Шлецеру.

Будучи адъюнктом, Шлецер предавался изучению русского языка, современного и древнего, изучал летописи и другие материалы по русской истории. Также в Петербурге занимался частным преподаванием, в ходе которого часто сталкивался с отсутствием подходящей для обучения литературы на русском языке. Это его приводило, судя по воспоминаниям, в настоящее отчаяние. Как человек крайне деятельный и готовый к немедленному исправлению всех замеченных недостатков, Шлецер рассуждал о том, как было бы хорошо и прибыльно для академии издавать учебную литературу. Будучи активной личностью, он сразу приступил к работе и написал для нужд своего преподавания краткий обзор всемирной истории для юношества, который впоследствии им был переработан уже в Германии и выпущен в свет[196].

Следующей темой его работы над учебными материалами была русская грамматика. В преподавательской работе он часто сталкивался с крайним недостатком литературы по грамматике русского языка. В 60-х годах XVIII века была, по существу, единственная грамматика, составленная Ломоносовым. Шлецер обсуждал этот вопрос с Таубертом: «Естественно, при этом часто приходилось говорить о существовавших тогда русских грамматиках и чаще всего о ломоносовской, которая почиталась тогда образцовым произведением. При помощи моей общей грамматики я указал ему в грамматике Ломоносова множество неестественных правил и бесполезных подробностей с такой ясностью, что ему стало досадно, как он сам не заметил этих ошибок». И конец был такой (в начале 1763 года): «Напиши сам русскую грамматику; академия должна ее напечатать»[197]. Что же, настойчивость возымела действие, и Шлецер получил одобрение Тауберта на составление грамматики.

Поскольку крайне негативная ломоносовская оценка его грамматики в историографии широко распространена, нужно указать, что Шлецер вовсе не ставил перед собой целей что-то опорочить или исказить. Его интерес к русской грамматике был связан с тем, что он в этот момент осваивал чтение древнерусских текстов – в навыке, необходимом ему для работы с летописями, и его заинтересовали связи современного ему русского языка с древними наречиями. К чисто практически целям были добавлены и цели научные – показать развитие русского языка и его связи с другими родственными языками. «Кроме того, что мне более намного известна общая грамматика, я уже долгое время занимался древним русским языком… Ни о том ни о другом Ломоносов никогда не думал, следовательно, и в том и в другом я имел перед ним преимущество»[198].

В грамматике Шлецера большое внимание уделялось этимологическим изысканиям. Он пытался отыскать родственные слова в других языках и нащупать тем самым родственные связи русского языка. Насколько известно, это была первая в России работа такого рода. Целью своего сочинения Шлецер поставил пропаганду русского языка: «Чтобы он (читатель. – Авт.) приобрел общее, ученое знание этого бесконечно богатого и высокоразвитого, но в то же время еще совсем неизвестного языка, который иные считали даже варварским»[199]. Трудно поверить, что такую фразу мог написать ненавистник России, как часто пытаются представить Августа Людвига Шлецера.

Разработка грамматики русского языка мыслилась им как часть работ по русской истории, наравне с переводом Нестора на латинский язык с комментариями, изданием «Истории Российской» Татищева и других русских летописей[200]. Конечным итогом этого должно было стать составление этимологического словаря русского и латинского языков[201]. Как видим, Шлецер задумал грандиозный план исследовательских работ, который в случае успеха мог бы продвинуть научное изучение русской истории далеко вперед.

Имея переиздание грамматики Шлецера, не так трудно показать, что отзыв на нее Ломоносова, а особенно обвинения в этимологиях представляют собой откровенную клевету. Во-первых, он не сколько объяснял значение или происхождение слов, сколько выделял схожие в греческом, латинском и немецким языках с корнями русских слов для удобства изучения русского языка: «Представим себе ученого, который греческий, латинский и немецкий по сходству говора этих трех языков понимает, и возникла обязанность или острая нужда к изучению русского языка: что еще для него может быть лучше, когда он слышит, что среди 500 русских корней по крайней мере 5 именно таких есть, которые он из хорошо известных ему языков знает?»[202]

Во-вторых, Шлецер исходил из того, что в древности славяне, готы и греки жили по соседству около Черного моря и потому в их языках должны быть родственные или давно заимствованные слова. Он составил список по крайней мере из 390 базовых слов, для которых по большей части имелись родственные корни в других взятых им языках. С учетом родственных названий деревьев и животных список превышал 400 слов.

В-третьих, из этого обширного списка слов, который составляет основную часть его грамматики, Ломоносов заметил только два или три, которые Шлецер анализировал пространно. Это было, к примеру, слово «барин», якобы производимый от «барана». На деле же Шлецер приводит аналогии ему в староанглийском и старофранцузском, которые означали понятие «почтенный человек» (Ehemann). Во втором значении, «глупец», Шлецер ссылается на Цицерона[203]. То же самое и со словом «князь». Этому слову Шлецер посвятил почти две страницы объяснения, разобрав связь этого слова со словами knecht и knight, отдельно подчеркнув, что в русском языке это слово обозначает высший титул среди знати[204]. И слово «король» Шлецер сопоставил со словами Karl и Kerl, отметив, что под этим словом известен древний военачальник[205].

Как видим, ничего предосудительного в его этимологиях не было и в соответствующих статьях своего глоссария Шлецер правильно обозначает смысл этих слов в русском языке. Для него важно было подчеркнуть их родство со словами в других европейских языках, облегчающее изучение русского языка. Что же до того, что в древности слова могли иметь другое значение, так он подчеркивал, что слова часто имеют много значений.

Ломоносов попытался выдавить Шлецера из занятий русской истории, написав письмо в канцелярию Академии наук следующего содержания: «Всего того, г-н Шлецер требует себе в помочь в той силе, чтоб человек знатный по летам, по заслугам, по достоинству и по разным наукам, а особливо известиям по русской истории, уступил собрания свои с достохвальностью, в сочинении истории отечества своего молодому иностранцу, дабы оных предали более вечному забвению»[206]. То есть он требовал, чтобы Шлецеру по возможности запретили работать с источниками по русской истории. Но, стараниями Тауберта, это требование выполнено не было. Шлецер к тому времени говорил о том, что хочет уехать, и Ломоносов сначала было решил, что стоит исключить его из академии и отпустить на все четыре стороны. Он написал письмо в канцелярию Академии наук, в котором предлагал: «…дать ему полную волю на все четыре стороны, а паче на восток, для собрания там еще достальных искор и оными обогатиться паче всех ювелиров, а не гоняться бы здесь за пустыми блестками»[207]. Миллер же со своей стороны предлагал Шлецеру перейти на постоянную русскую службу и заниматься русской историей в России. Шлецер же склонялся к отъезду.

Вскоре Ломоносов передумал, поняв, что Шлецер вывезет в Германию кипу материалов и там никто не сможет запретить ему работать, и написал донос в Сенат, в котором живописал заговор Тауберта и Шлецера по переписыванию и вывозу из России секретных сведений по русской истории.

Дело получило громкую огласку. Тауберт каким-то образом узнал об этом, спешно заехал и предупредил Шлецера. Тот решил, что Сенат интересуется копиями статистических таблиц, и спрятал их от возможного обыска в большой арабский глоссарий. Обыска, правда, не последовало, а из указа Сената от 3 июня 1764 года стало ясно, о чем идет речь. А он гласил: «По указу ея И.В. в Сената по доношению статского советника и профессора Ломоносова, коей объявлял «уведомлен де он, что находящийся здесь при переводах адъюнкт Шлецер с позволения статского советника Тауберта переписал многие исторические известия, еще не изданных в свет, находящихся в библиотеках манускриптория, и что он и писца нарочного содержит. А сами известия, что оной Шлецер отъезжает за море и оные манускрипты конечно вывезет с собой для издания по своему произволению; известия ж, что и здесь издавалось о России через иностранные известия не всегда без пороку и ошибок, служащих России в предосуждение; сверх того Гмелин и Миллер недоброхотные нам примеры показали; и представлял, не соблаговолено ли будет принять в рассуждение его предосторожности, приказал в Коллегию иностранных дел послать указ, в котором написано, чтобы она находящемуся здесь при переводах адъюнкту Шлецеру, который отъезжает за море… впредь до указу задержан, а Канцелярия Академии наук, откуда со статским советником Ломоносовым у объявленного Шлецера ежели по вышеписаному предписанию неблаговидные известия неизданные в свете найдут, все отобрать немедленно»[208].

То есть Ломоносов воспользовался давним указом о сдаче всех летописей и древних документов в Сенат и попытался таким образом препятствовать работе Шлецера. Но речь шла только о документах, которые когда-то собирали для Вольтера, а потом Тауберт передал их Шлецеру для изучения. Так они у него и залежались больше чем на полтора года. Когда Тауберт выяснил эти обстоятельства, он немедленно забрал документы и водворил назад в библиотеку Академии наук.

После такого доноса уже не было и речи о продолжении печатания грамматики Шлецера. Эти события подтолкнули Шлецера к тому, чтобы немедленно уехать в Германию, и он стал хлопотать о своем отъезде. Через некоторое время ему был выдан паспорт, и он отбыл в Германию. После своего возвращения в Германию Шлецер вел спокойную жизнь университетского профессора, совершив путешествия во Францию и в Италию, и в основном занимался русской историей, составив свои знаменитые сочинения.

Ломоносов, очевидно, полагал, что своими доносами он и со Шлецером добьется того же результата, что и с Миллером, который до конца своих дней высказывал свои взгляды очень осторожно, прибегая к конспирации и анонимности. Однако он явно недооценил характер и настойчивость Шлецера, для которого эти преследования, похоже, послужили только дополнительным стимулом к дальнейшей работе. Добраться до русской истории европейским ученым того времени было очень нелегко, а Шлецер с ней довольно детально познакомился и этим мог обеспечить себе приоритет в работе.

Глава пятая. Варяги были норманны и именно шведские

В развитии русского национального нарратива назревал решающий перелом, связанный со столкновением летописной традиции и основанных на этой традиции сочинений с европейской исторической критикой. Первые стычки мы наблюдали на примере первого спора о варягах, и в этой дискуссии победа досталась Ломоносову явно ненаучными методами. Уже этот спор довольно наглядно показал, что, по существу, защищать прежнюю концепцию русского национального нарратива практически невозможно и даже Ломоносов вынужден был присоединиться к некоторым тезисам Миллера. От дальнейшего погрома спасали только жесткие административные меры, инспирированные Ломоносовым, который постарался оградить русскую историю от любой критики и выдавить из нее всех ученых критического склада. На некоторое время это ему удалось.

Однако уязвимое место нарратива оставалось. Летописная версия постулировала два взаимно исключающих тезиса. Первый: россы были издревле могучим и славным народом, имевшим огромную страну. Второй: собственная его история начиналась с призвания князей, основавших династию и государство, причем князья, как следовало из летописи, были заморские и, скорее всего, иноплеменные. Примирить эти два тезиса не было никакой возможности. Пришлось бы или признавать, что «славенороссы» были не настолько могучи и славны, как это утверждает киевский «Синопсис», раз ими стали править заморские князья, или же что летопись неверна и неточна, Нестор почему-то записал славянских князей в варяги, которые были почти сплошь скандинавами.

Оба варианта выхода из положения были одинаково разрушительны для русского национального нарратива. Первый однозначно вел к крушению всей той картины блистательной и очень древней истории «славенороссов», нарисованной в киевском «Синопсисе», у Ломоносова и Щербатова. Воображаемое сообщество русской нации теряло одну из главных своих опор и источник обоснования права на огромную империю. Усеченная древность и изначальное подчинение пришлым князьям не будоражили национальное воображение.

Второй вариант также был чреват негативными последствиями в духе того, что если летопись открыто признается неверной хоть в чем-то, например в происхождении князей, то тень сомнения бросается вообще на всю летопись и всю русскую историю в целом. Мол, летописец изрядно приврал, история русская может быть наполнена выдумками, и это также наносило опрокидывающий удар русскому национальному самосознанию со всеми вытекающими отсюда последствиями.

По этой причине Ломоносов пошел по другому пути. Он не решился подвергнуть летопись сомнению и предположил, что просто летопись неверно понимается, и, в частности, фраза «за море» означает не Скандинавию, а другой берег Балтийского моря, а призванные князья были славянские. Похожего компромисса придерживался и Щербатов, и, к примеру, Василий Тредиаковский, также составивший свои рассуждения о древностях российских. В третьем рассуждении он писал: «…дерзаю здесь предложить и по мере ума моего и сил, всем повествованием своим ясно показать, что именовавшиеся Варягами и те Русы, а следовательно Великий князь, Самодержавствовавший в России и пришедший в Новгород державой с начал от Варяг, имел названием сие Славенское, родом он был Славенского и вещал он языком всеконечно Славенским»[209]. Для этого ему пришлось примкнуть к версии Алексея Манкиева, изложенном им в «Ядре российской истории» в 1715 году, и заявить: «Следовательно, Руги Померанские суть Варяги Руссы»[210]. Таким образом, основные российские историки XVIII века в целом сошлись на том, что призванные князья были, конечно, славянами и жили до призвания на Русь где-то на южнобалтийском берегу.

Эта компромиссная версия была бы неплохим выходом, но для нее остро не хватало веских доказательств. Не было никаких письменных свидетельств как в русских летописях, так и в иностранных хрониках в подтверждение этого предположения. Более того, неопределенность места, из которого должны были выйти эти славянские князья (разброс вариантов был от Лифляндии, то есть восточнобалтийского берега, до Пруссии и даже до Померании и острова Рюген), явно свидельствовала против этой версии. Но лучшего выхода не было.

Однако же наступил момент, когда за русскую историю взялся один из крупнейших критиков, которые только были в европейской исторической науке в конце XVIII века. Это был, конечно, Август Людвиг Шлецер.

Метод Шлецера: летопись как Библия

Приступая к своим фундаментальным работам по русской истории, Шлецер, конечно же, не ставил себе цели что-либо опорочить или ниспровергнуть. Напротив, есть его собственноручные признания, говорящие о том, что он восхищался русской историей, богатством летописного и документального материала. Нестора он считал выдающимся хронистом, а его летопись – одним из самых значительных произведений в мировой литературе и очень негодовал по поводу позднейших к ней приписок. Шлецеру было с чем сравнить, и его оценка была искренней. По существу, он выступил в поход, как рыцарь, чтобы защитить великого Нестора от позднейших приписок и добавленного к нему вымысла. Зная, насколько скудны были познания о России в Европе, он также стремился распахнуть для европейских ученых врата в мир русской истории, языка и литературы. Замыслы у Шлецера были обширными, но ему исполнить удалось далеко не все.

Вернувшись из России в Германию, он засел за работу и вскоре опубликовал несколько трудов по русской истории. В 1768 году вышла работа «Probe russischer Annalen» о Несторе и его жизни, о русском летописании. В 1769 году им был опубликован подробный список летописей «Annales Russici slavonice et latine cum varietate lectionis ex codd. X. Lib. I usque ad annum 879». В 1769 году также увидело свет его сочинение «Geschichte von RuЯland», представлявшее собой описание русской истории на основе «Истории Российской» В.Н. Татищева. Впоследствии, правда, Шлецер признал это сочинение негодным, за исключением введения. В 1773 году вышло также его сочинение «Oskold und Dir. Erste Probe russischer Annalen», в котором он доказывал, что Оскольд и Дир – это два разных лица, применяя методы критики письменного источника[211]. После этого в его работах по древней русской истории наметился перерыв, увенчавшийся созданием «Нестора». В это время он уделял много внимания другим темам, в том числе истории других стран.

Probe russischer Annalen

Шлецера в русской историографии критиковали не менее часто, чем его предшественника Миллера. Представления, что он не внес большого вклада в развитие русской исторической науки, придерживались многие исследователи. На мой взгляд, эта точка зрения основана на недостаточном понимании методики исследования русских летописей, которой Шлецер придерживался, что в свою очередь вытекает из явно недостаточного учета его образовательной и научной подготовки.

Шлецер, как известно, начинал как богослов и библеист. В 1751 году, в 16 лет, он поступил в Виттенбергский университет на богословский факультет, где готовился к принятию духовного сана и даже написал там диссертацию «De vita Dei» («О жизни Бога»). По всей видимости, в этот момент его увлекли исторические особенности жизни Иисуса Христа, однако Шлецер отказался от духовного сана, перешел в Геттингенский университет, где обучался у профессора Иоганна Давида Михаэлиса. Этот почтенный ученый преподавал еврейскую историю, библейскую экзегетику (толкование библейских текстов), Моисеев закон и восточные языки, среди которых почетное место занимал древнееврейский. Михаэлис составил грамматику древнееврейского языка и составил обширный комментарий к Ветхому Завету. На Шлецера лекции и учеба у Михаэлиса оказали огромное влияние, благодаря которому он стал готовиться к поездке в Палестину. Однако это привело его в конечном счете в Россию, где он познакомился с русскими летописями.

Без учета этой подготовки в богословии и библеистике совершенно невозможно понять, почему Шлецер выбрал именно путь «очищения» Нестора, хотя сам он об этом написал ясно и откровенно: «Я затруднялся также в способе пользования ими: я хотел поступать с ними, как с Библией и классическими авторами, но они этого не заслуживали и не терпели»[212]. Даже беглого взгляда на летописи было достаточно, чтобы узреть, насколько сильно они отличались от Библии и других классических текстов. Вместо одного канонического текста в наличии был ворох разных текстов, в чем-то схожих, в чем-то разных, местами противоречивых. Шлецер, очевидно, ожидал увидеть в русских летописях некий единый, давно сложившийся канонический летописный текст, который необходимо разъяснить и растолковать, как требовал критический подход к той же Библии. Но выяснилось при внимательном рассмотрении, что никакого канонического текста в русских летописях нет, записи пестрят противоречиями и разнобоем, разъяснять и толковать пока нечего.

Принципиальное сходство Библии и Повести временных лет для Шлецера состояло в том, что должен быть один подлинный текст, принадлежащий автору сочинения. Разночтения и разнобои в разных списках он объяснял поздними искажениями этого подлинного текста при переписке, которые должны быть вычищены, чтобы подлинник воссиял во всем своем великолепии.

Соответственно, схема исследования летописей выглядела таким образом. Во-первых, нужно было «восстановить» подлинную Повесть временных лет в том виде, в каком она была составлена Нестором. Это ему давало источник по русской истории. Во-вторых, этот чистый источник ему требовалось проанализировать и растолковать, то есть на его основе составить максимально полное описание географии, быта, нравов, событий того времени. «Нестор» Шлецера и является таким трудом. О том, что автор применял подход, выработанный на основе критики Библии, демонстрирует структурное сходство «Нестора» с исследованиями по библейской археологии.

В большой работе над летописями у Шлецера был выдающийся предшественник, сделавший для него значительную часть работы. Им был В.Н. Татищев. Его «История Российская» стала для Шлецера главным источником материалов для «Нестора».

Татищев помог ему двояким образом. После того как Шлецер убедился в том, что русские летописи всерьез отличаются от Библии отсутствием единого канонического текста, он стал искать новые пути в разработке российской истории. Для решения этой задачи ему требовалось получить представление об основных событиях и действующих лицах русской истории, в первую очередь о правящей династии. Сам он описывал это так: «Прежде всего я стал искать полной генеалогии всех русских великих и других князей, начиная с Рюрика, со всеми их побочными линиями, в продолжение всех Средних веков до устранения этой династии от престола в 1598 году»[213]. По этому же пути шел Ломоносов, который, как мы видели, также составлял краткую летопись русской истории по правившим князьям. Но подход Шлецера отличался большей глубиной и широтой охвата, поскольку его интересовали все линии большого дома Рюриковичей.

Василий Никитич Татищев

Другой опорой Шлецера должно было стать краткое обозрение русской истории по существенным фактам: «Вместе с тем я поспешил добыть, по возможности скорее и легче, пока только всеобщее обозрение фактов, относящихся в особенности к четырем вовсе не исследованным столетиям (1050–1450), хотя бы они были перемешаны с недостоверными рассказами. Для этой цели я уже получил от Тауберта Татищева…»[214] В дальнейшем Шлецер на основе сочинений Татищева и Ломоносова сделал краткий обзор русской истории, как и предполагал в начале своих работ: «Для предварительного обозрения я хотел приготовить на немецком языке руководство русской истории, без критики, только на сочинениях Татищева и Ломоносова»[215].

Скорее всего, Шлецер получил от Тауберта рукопись Татищева, которая содержала не готовый текст «Истории Российской»[216], а сборник летописей, летописный свод Татищева, который опубликован в четвертом томе собрания сочинений историка. Впоследствии стало доступно печатное издание. По рукописям Татищева, стараниями Миллера, в 1768–1774 годах было сделано первое издание этого важнейшего в русской историографии труда. В 1768–1769 годах вышли две части первого тома «Истории Российской», в 1773 году первая часть летописного свода, а в 1774-м – вторая[217].

Для Шлецера это было очень ценной помощью, поскольку рукопись содержала уже предварительно обработанные выдержки из летописей, имевшихся у Татищева. По существу, он сделал первую фазу работы, которую намеревался проделать Шлецер с русскими летописями.

Шлецер всегда высоко оценивал труд Татищева, который стал для него одним из основных источников сведений по русской истории, о чем и писал Тауберту: «Татищев – русский, он является отцом русской истории, и мир должен знать, что русский, а не немец проломил лед в русской истории»[218]. Итак, от Татищева Шлецер получил общий обзор русской истории, а также первоначально обработанные сведения из русских летописей.

Сам исследователь взял на себя другую часть работы. Имея обширные познания в классической и европейской литературе, Шлецер занялся сопоставлением сообщений русской летописи с иностранными источниками. Это оказалась очень важная работа, позволившая ему оценить правдивость и достоверность того, что написал о русской истории Нестор.

Главный труд Шлецера увидел свет на закате его жизни, в 1802–1809 годах, под принятым в немецкой науке того времени тяжеловесным титулом: «Несторъ. Russische Annalen in ihrer Slavonischen GrundSprache: verglichen, von SchreibFelern und Interpolationen mцglich gereinigt, erklдrt, und ьbersetzt, von August Ludwig von Schlцzer, Hofrath und Professor der StatsWissenschaften in Gцttingen, des Kaiserl[ichen] Russischen Ordens des heil[igen] Wladimirs 4ter Klasse Ritter» (Gцttingen: bei Heinrich Dieterich, 1802–1805, Teile 1–4; von Vandenhoek und Ruprecht, 1809, Teil 5). После выхода первого же тома Шлецер получил очень высокую для историка награду. Указом императора Александра I он был возведен в российское дворянство и награжден орденом Святого Владимира 4-й степени. Этот орден вручался чинам не ниже 7-го ранга по Табели о рангах, то есть Шлецер был надворным советником, что и отражено на титуле русского издания его труда.

На русский язык его книга была переведена Дмитрием Языковым и вышла в свет в трех томах вместо пяти, и, судя по тому, что печаталась в Императорской типографии, работа была переведена и издана с высочайшего дозволения. Шлецер умер 9 сентября 1809 года, вскоре после выхода последнего тома немецкого издания и первого тома русского издания, получив признание своих длительных трудов. Это обстоятельство имело свое политическое значение, к которому мы вернемся ниже, после рассмотрения того, что автор сказал по поводу призвания варягов.

Книга Шлецера весьма сложна по своей структуре и несколько непривычна для современного читателя. Главный предмет исследования – это текст Нестора, восстанавливаемый из многочисленных списков.

Среди списков, использованных Шлецером для анализа, в предуведомлении, указываются следующие:

1. Радзивилловский (Шлецер имел свой список с подлинника).

2. Ипатьевский (список получен Шлецером от археографа Семена Башилова).

3. Патриарший (сходный с Никоновским, Шлецер их часто объединял).

4. Никоновский (Шлецер имел печатное издание 1767 года).

5. Отрывок, присоединенный к Патриаршей летописи.

6. Воскресенский (Шлецер считал его новым и поддельным).

7. Алатырский (Шлецер считал его сходным с Воскресенским списком и объединял с ним).

8. Софийский (Шлецер имел его издание 1796 года, но считал список новым).

9. Новгородский (Шлецер имел издание 1786 года).

10. Новгородский Второй (Шлецер имел издание 1781 года).

11. Архангелогородский (Шлецер имел издание 1781 года).

12. Безымянный (Шлецер имел издание 1784 года).

13. Полетиков.

14. Полетиков Второй.

15. Полетиков Третий (все три списка № 13–15 Шлецер получил от надворного советника Ивана Полетики).

16. Царственный летописец (Шлецер имел издание 1772 года).

17. Древний летописец (Шлецер имел издание 1774 года).

18. Степенная книга (Шлецер имел издание 1775 года)[219].

К использованным источникам Шлецер также добавил сочинения Татищева и Щербатова, ссылавшихся на ряд других, недоступных ему летописных списков.

Шлецер пишет, что он разделил текст летописи на сегменты, каждый из которых выписывался им по три раза из различающихся списков, а потом вносил в них различия, выявленные в сходных списках: «Таким образом, на трех только страницах поместил я 9 списков, и все важнейшие и неважные разности мог осмотреть вдруг почти одним взором. Вернее ли сличали библейские рукописи Кенникотовы работники?»[220]

Здесь он прямо указывает, что образ анализа русских летописей взял из библеистики и ссылается на английского библеиста Вениамина Кенникота, который между 1760 и 1780 годами издал ряд основополагающих трудов по анализу разночтений в Ветхом Завете. Интересно, что учитель Шлецера Михаэлис очень критиковал работы Кенникота, что, впрочем, не помешало Шлецеру применить сходный метод для русских летописей.

Лист Ипатьевской летописи

Ученый также признает, что использовал только 13 списков, тогда как в России их должны быть сотни, и призывает русских исследователей самим собрать и сличить летописные списки. Нужно отметить, что сама идея выяснить происхождение списков по разночтениям была впервые выдвинута именно Шлецером, хотя им и не была разработана: «Часто случалось, что хотя во всех списках были пустые слова; но одно снесение оных между собой приводило на истинный толк и в то же время показывало постепенное происхождение списков»[221]. Отметив это обстоятельство, Шлецер все же не поднялся выше своей методики, подчерпнутой из библеистики, поскольку считал большинство таких разночтений ошибками писцов.

В дальнейшем вся его книга строится на основе проведенного сличения. Во-первых, он приводит древнеславянский текст. Во-вторых, перевод на современный ему язык. В-третьих, он дает замечания и объяснения к переводу и толкования. Вот эта третья часть его работы представляет наибольший интерес в контексте спора о варягах.

Система аргументации о том, что «русы были точно шведы»

В главе XVI под названием «Порабощение славян норманнами и хазарами», покончив с географической частью летописи Нестора, Шлецер переходит к сообщениям о призвании князей.

Сначала он рассматривает сообщение о дани, которую славяне платили варягам и хазарам. После приведения отрывков из разных списков он приводит свой перевод: «В 859 г. пришли варяги из-за моря и наложили дань на словен, чудь, мерю и кривичей. А хазары брали дань с полян, северян и вятичей. Дань же эта состояла из одной белки с дыма»[222]. В пояснениях он сразу указывает, что варяги – это норманны, зашедшие через Неву. Отмечая, что все списки согласны с датой 859 года, Шлецер указывает: «До сих пор все повествуемое было хотя кратко, несвязно и неполно; однако же в нем не было ничего безрассудного»[223].

Рассказ летописи об изгнании варягов и междоусобицах, рассмотренный в главе XVII, у Шлецера никаких сомнений не вызывает, он даже пишет, что тут восстанавливается чистый и настоящий текст. Но зато в главе XVIII, касаясь решения призвать варягов, Шлецер ставит вопросы. Первый: кто спорящим подал этот мудрый совет? Он отвергает Гостомысла как историческую фигуру на том основании, что в летописях два Гостомысла, один из которых был упомянут в некоторых списках как старейшина при основании Новгорода, а второй появляется спустя 300 лет и дает совет, и это сообщение есть только в Алатырском списке вместе с происхождением Рюрика от императора Августа, который Шлецер считал поддельным[224]. То есть он рассматривал сообщение о Гостомысла, подавшем совет пригласить варягов, как позднюю вставку. Второй вопрос: какая причина побудила к этому призванию? Шлецер пишет, что причиной были внутренние неурядицы, и упоминает о таком же случае из английских хроник. Третий вопрос: какая была цель у призывающих? Шлецер отвечает: «Они не искали государя, самодержца в настоящем смысле. …Они искали только защитников, предводителей, оберегателей границ в случае прихода новых грабителей»[225]. Далее ученый разъясняет, что использование слово «князь» вовсе не означало государя. Тут явно пригодились его этимологические занятия времен составления грамматики русского языка. Шлецер указывает, что у западных славян, в частности в Лаузице, слово «князь» означает почтение, князьями называли и дворян, и священников[226]. И еще он добавляет, что в Скандинавии того времени не было королей, а первый нормандский герцог Рольф был крестьянином из Северной Норвегии.

Глава XIX посвящена разбору летописного сообщения о посольстве, и тут Шлецер дает такой перевод: «Они пошли за море к варяго-руссам; ибо сии варяги назывались руссами, как другие шведами, норманнами, англичанами и готами. Сим варягам сказали чудь, славене и кривичи: земля наша велика, хороша и всем обильна; но в ней нет порядка; подите к нам, будьте князьями и управляйте нами»[227].

Шлецер отвергает сообщение, что в летописи было написано «они пошли за море из Руси», поскольку слово «из» есть в немногих списках и в нем нет смысла. В остальных списках сказано «к Руси». Далее, Шлецер задается вопросом: как понимать в этом отрывке указание на «варяго-руссов», был ли это особый народ среди варягов или же под этим именем понимали шведов? Отвечая на него, Шлецер доказывает, что русы могут быть шведами, приводя классический набор аргументов. Во-первых, ruotsi – финское название шведов. Во-вторых, «Бертинские анналы», в которых послы от хакана «рос» оказались шведами. В-третьих, удивительное сходство шведских и датских законов с Русской Правдой. В Русской Правде говорится: «Аще кто поедет на чужом коне, не прошав его, то положити три гривны», и такой же закон есть в датских, Ютских законах: «Кто поедет на чужом коне, без воли того, кому он принадлежит, тот платит за то три марки»[228].

В дополнение к этому Шлецер упоминает большую цитату из труда Иоганна Тунмана, который приводит «доказательства, что руссы были точно шведы»: Нестор выводит русов из Скандинавии, отмечая их общим названием варягов, сообщение «Бертинских анналов» и названия Днепровских порогов. В главе ХХ, при анализе отрывка, где упоминаются Рюрик, Синеус и Трувор, Шлецер делает дополнительное указание, усиливающее его аргументацию в пользу того, что русы – это шведы: «В семи списках именно названы они здесь немцами, а прежде они назывались варягами»[229]. Ранее по поводу этого названия у него сказано: «Немцы есть общее название: ибо в русских летописях так называются и шведы, англичане, и пр.; но кажется, что в особенности так названы только народы германского племени»[230]. Также он считает имена князей германскими, особенно древнешведскими.

Глава XXI посвящена разбору отрывка о происхождении названия Руси. В ней Шлецер указывает, что оно появилось вместе с варяжскими князьями, и делает общий вывод: «Итак, теперь, кажется, составляет доказанную историческую истину то, что варяги были норманны и именно шведские, что тогда, как и теперь еще, шведы назывались в некоторых землях руссами и что от тех призванных варягов и только со времени пришествия их в Новгород тамошняя страна прозвалась Русью, которое название однако же впоследствии времени распространилось также на Киев и на прочие завоевания Руриковых потомков; что по сему, основатели Русского государства пришли не из Вагрии, не из Пруссии, не из Финляндии и не из собственно называемой Руси. Несмотря однако же на это, ни один русский до сих пор не мог или не хотел сего понять»[231].

Итак, вердикт Шлецера однозначен: русы были шведами, стало быть, и Рюрик – основатель Русского государства – тоже был швед.

Шлецер возвышает Нестора

В свете подобного вердикта остается только понять, за что Шлецер получил чин надворного советника, дворянство с орденом в придачу? Причем все эти высокие для иностранного историка почести были получены им сразу же после выхода первого тома в немецком издании, то есть именно за то, что было в этом томе, – обоснование шведского происхождения призванных князей.

Шлецер своей критикой не обошел не только различные списки летописи, но и в прибавлении к первому тому кратко охарактеризовал практически все работы по русской истории, вышедшие в течение XVIII века, и почти все они у него получили сугубо негативную оценку и даже осмеяние, в особенности за всевозможных роксалан, мосохов, за Пруса и прочие принадлежности дорюриковой истории, которые находили пространное отображение в опубликованных исторических трудах. Все это Шлецер иначе, как баснями, не называет.

Здание русского национального нарратива, возводимое на летописном фундаменте усилиями автора киевского «Синопсиса», Ломоносовым, Щербатовым и другими историками, в котором славяне выступали как народ, известный и славный издревле, и в котором Рюрик был славянским князем, разрушалось им до основания. Но почему же он получил за свой труд столь высокую награду?

Думается, император Александр I руководствовался тем же принципом, что и первый президент Чехословакии, историк Томаш Масарик: «Великое не может быть великим, если оно лживо». Шлецер вполне убедительно показал в своей работе, что значительная часть содержания имеющихся исторических трудов явно выдумана и потому основанием для исторического нарратива, следовательно, и для национального самосознания быть не может.

Краеугольным камнем национального исторического нарратива может быть только истинное историческое сочинение, которое должно быть основано на подлинном первоисточнике, очищенном от выдумок и позднейших приписок. Вот на это Шлецер и напирал: «Первый и единственный источник древнейшей русской истории есть Нестор; следственно, первое предложение состоит в том, чтобы сделать критическое издание Нестора. Критическое, то есть как вообще все древние важные исторические книги, как то: Библия, Геродот, Диодор, Ливий, Тацит и пр. и пр., и многие временники Среднего века, действительно и примерно изданы искуснейшими в сем роде учеными людьми в Германии, Франции, Англии, Италии, Дании, Швеции и пр. Старый печерский 1100 г. монах достоин сего труда; честь великой нации, к которой он принадлежит, сего требует; общие северная, европейская и даже всемирная история в том участвуют»[232].

В тексте книги слова, выделенные курсивом, вынесены в отдельные строки и тоже выделены как наиболее важная мысль всего сочинения Шлецера.

Также он предлагал издать сводную Несторову летопись, выбрав за основу один из древнейших списков, а все разночтения добавить в примечания[233]. А из сводного Нестора нужно сделать очищенного Нестора, то есть такой текст, который после тщательной критики и сличения всех списков может признаваться принадлежащим перу собственно самого автора.

По поводу общего построения русской истории ученый высказал следующие тезисы. Во-первых, «русская история начинается от пришествия Рюрика и основания Русского царства, когда три различных народа, то есть новгородцы (славяне), чудь (финны) и руссы (норманны) соединились вместе и составили один народ»[234]. Шлецер призывает патриотов не гневаться, что их история не начинается от Сотворения мира и не столь древняя, как римская, греческая, немецкая или шведская: «Разве древность народа может быть мерилом его славы и достоинства?».

Во-вторых, что было до Рюрика – покрыто мраком и имеющиеся материалы об этом времени, в частности начало Несторовой летописи, может быть лишь вступлением к истории.

В-третьих, нужны для этого вступления изыскания о трех компонентах нового народа: о финнах, о русах (то есть норманнах, шведах) и о славянах.

В-четвертых, все эти многословные рассказы о народах, собственно, к Руси отношения не имеющих, в русской истории не нужны и излишни.

И вообще, Нестор есть первый, древнейший и единственный отечественный источник по древней русской истории до 1054 года.

Таким образом, Шлецер утверждал авторитет Нестора как главной опоры для русской истории и для русского национального нарратива. То, что автор первой русской летописи прошел через критику одного из крупнейших европейских историков, придавало ему особую ценность. Если перестроить здание русского национального нарратива так, как предлагал Шлецер, то можно было не опасаться, что этот столп русского национального самосознания может подвергнуться острой и язвительной критике, противостоять которой будет нелегко, если вообще возможно.

Глава шестая. Норманист по монаршей воле

Дальнейший пункт истории спора о варягах – это, конечно, «История государства Российского» Николая Михайловича Карамзина. Не особо погрешим против истины, если скажем, что именно с этого многотомного сочинения начинается весь современный русский национальный нарратив. Эта выдающаяся книга затмила все в русской истории, что было сделано до этого.

С точки зрения оформления и распространения национального нарратива среди образованных жителей России «История государства Российского» также сделала намного больше, чем все предыдущие исторические работы, вместе взятые. Огромный издательский успех, распродажа большого тиража – 3000 экземпляров первых восьми томов менее чем за месяц, с 1 по 25 февраля 1818 года, – показывают огромный интерес читательской публики к его работе. При том, что Карамзин выручил с продажи книги 160 тысяч рублей, комплект из восьми томов стоил более 53 рублей, более чем ощутимые в те времена деньги. Впоследствии его книга множество раз переиздавалась в полном виде, в сокращениях, в дешевых изданиях, так что можно сказать, что именно Карамзин сделал русскую историю доступной для всей грамотной публики. Это позволяет ему назваться отцом современного русского национального нарратива.

Про Карамзина принято писать и говорить в самом панегирическом тоне, и практически все публикации, что современные автору, что все последующие, выдержаны именно в таком духе. Немногочисленные критики серьезно рисковали, в частности М.Т. Каченовский, один из первых или даже самый первый, кто рискнул Карамзина критиковать в печати, столкнулся чуть ли не с общественным остракизмом. В письме к Н. Гнедичу от 12 июля 1820 года он жаловался: «Не говорите, бога ради, о критике на Историю. Досталось мне уже и за рецензию на одно лишь предисловие: одни отворачивались от меня, другие меня не узнавали, третьи называли меня попеременно то сумасбродным, то опасным человеком, иные даже старались вредить мне по службе…»[235]

Обычно успех «Истории государства Российского» относится на счет литературных достоинств Карамзина, написавшего свой труд замечательно легким и читабельным слогом, особенно если сравнить с предшественниками: изобилием архаизмов у Татищева, тяжеловесным и угловатым слогом Щербатова. Однако все же надо признать, что одних только литературных достоинств было явно недостаточно для того, чтобы восторженные поклонники историка бросились создавать препоны по службе его критикам. Тут были некоторые дополнительные факторы, весьма веские, придававшие Карамзину очень большой вес.

Николай Михайлович Карамзин

Первый фактор состоял, бесспорно, в том, что Карамзин с 1803 года имел титул историографа, сама книга была издана по высочайшему повелению Александра I (о чем упоминалось на титуле книги), а также на средства кабинета (о чем, конечно, тоже было достаточно широко известно). Таким образом, «История государства Российского» не могла не восприниматься читателями как официальная точка зрения, одобренная лично императором, на российскую историю. Выступать с критикой этого труда означало становится, по сути, бунтовщиком или, по крайней мере, выражать недостаточную благонадежность. Потому любая критика, даже самая благожелательная, с подчеркиваниями многочисленных достоинств труда, и направленная на его дальнейшее улучшение, воспринималась как покушение на самые общественные устои.

Второй фактор заключался в том, что книга появилась после Отечественной войны, спустя всего шесть лет, когда память о событиях войны была еще очень свежа. Тяготы войны, Бородинское сражение, оставление Москвы, а потом разгром французской армии, изгнание Наполеона из России и Заграничные походы – все это сильно повлияло на русское национальное мировоззрение, сильно его укрепило и ободрило. Обретение после этой войны собственной национальной истории, ранее скрытой в рукописях, архивных документах и неудобочитаемых книгах, конечно, могло восприниматься как своего рода награда за выдающиеся военные свершения. Отечественная война была, пожалуй, первой войной, которая мыслилась как «народная», как общенациональное дело. Нравственно-философский и патриотический подход автора к истории очень подошел к этому общественному настроению.

Карамзин от войны довольно ощутимо пострадал: лишился своей библиотеки, понес существенные расходы на вооружение ратников и даже наделал долгов, жил в эвакуации и тогда умер его сын Андрей, однако война внесла большой вклад в то, что его книга стала столь знаменитой. Тем более что Карамзин в первом томе, написанном еще до войны, сделал большой акцент на славянах, посвятив целую главу описанию их быта и нравов, что после Отечественной войны было воспринято читающей публикой восторженно и оказало немалое влияние на ход спора о варягах.

По указанию императора

О достоинствах Карамзина как писателя и историка написано много, повторяться нужды нет. Тем более что приписывать сочинение «Истории государства Российского» только лишь талантам историка было бы чрезмерным упрощением. Панегирическое отношение оставляет в тени некоторые иные пружины, приведшие к появлению его сочинения. От их действия остались следы, которым уделялось мало внимания.

Биографы Карамзина согласны с тем, что мысль о написании русской истории пришла ему в голову задолго до того, как он реально приступил к работе. Сам Карамзин любезно оставил в «Письмах русского путешественника» прямое тому подтверждение. В мае 1790 года в Париже он встретился со знаменитым членом Французской академии надписей и изящной словесности Жан-Жаком Бартелеми, написавшим «Путешествие юного Анахарсиса в Греции» и расшифровавшим финикийский язык, а также с Пьером Левеком, автором «Российской истории». После этих встреч он написал свое знаменитое письмо, в котором сожалел об отсутствии хорошей российской истории: «Больно, но должно по справедливости сказать, что у нас до сего времени нет хорошей российской истории, то есть писанной с философским умом, с критикою, с благородным красноречием. Тацит, Юм, Робертсон, Гиббон – вот образцы! Говорят, что наша история сама по себе менее других занимательна; не думаю: нужен только ум, вкус, талант. Можно выбрать, одушевить, раскрасить, и читатель удивится, как из Нестора, Никона и проч. могло выйти нечто привлекательное, сильное, достойное внимания не только русских, но и чужестранцев. Родословная князей, их ссоры, междоусобие, набеги половцев не очень любопытны, – соглашаюсь; но зачем наполнять ими целые томы? Что неважно, то сократить, как сделал Юм в «Английской истории», но все черты, которые означают свойство народа русского, характер древних наших героев, отменных людей, происшествия действительно любопытные описать живо, разительно. У нас был свой Карл Великий: Владимир – свой Лудовик XI: царь Иоанн – свой Кромвель: Годунов – и еще такой государь, которому нигде не было подобных: Петр Великий. Время их правления составляет важнейшие эпохи в нашей истории и даже в истории человечества; его-то надобно представить в живописи, а прочее можно обрисовать, но так, как делал свои рисунки Рафаэль или Микель-Анджело. – Левек как писатель – не без дарования, не без достоинств; соображает довольно хорошо, рассказывает довольно складно, судит довольно справедливо, но кисть его слаба, краски не живы; слог правильный, логический, но не быстрый. К тому же Россия не мать ему; не наша кровь течет в его жилах: может ли он говорить о русских с таким чувством, как русский?»[236]

Только встает вопрос: почему же это Карамзин не приступил к такой истории сразу по возвращении в Россию? Между этим письмом и началом работы над русской историей прошло тринадцать лет, и этот факт его биографами почти не рассматривался.

К тому моменту было уже издано немало летописей и документов, не говоря уже об исторических работах: иностранных и русских, так что Карамзину было на что опираться. Только вот даже историческую библиотеку он стал собирать позднее и стал ее пополнять только в 1800 году. То, что он не приступил к работе немедленно, несмотря на весь свой литературный талант, весьма красноречиво и ставит вопросы, почему случилось именно так.

Отважусь высказать такое предположение: сама идея написания «Истории государства Российского» исходила от императора Александра I. На это явно указывает тот факт, что Карамзин засел за работу только после присвоения ему титула историографа именным указом от 31 октября 1803 года.

Ссылки на русскую историю как на средство укрепления власти витали при дворе еще со времен Екатерины II, у которой были далекоидущие планы по расширению империи. Для своего внука Александра императрица прочила российский трон и назвала его в честь князя Александра Невского. Будущий император воспитывался в почтении к русской истории, по наброскам, составленным самой императрицей. Судя по тому что по восшествии на престол император провел широкие реформы образования (в 1803 году появилось новое Положение об устройстве учебных заведений, создано шесть учебных округов, в 1804 году был утвержден Университетский устав, а также создан ряд новых учебных заведений), он полагал, что образование и знание русской истории поддаными будет служить укреплению его империи. На это указывают и другие его шаги. В 1804 году император утвердил Цензурный устав, очень сильно повлиявший на русское книгоиздание. Цензурные комитеты, составленные из университетских профессоров и магистров, подчинявшиеся Министерству народного просвещения, должны были просматривать все готовящиеся к изданию книги.

Назначение Карамзина историографом в конце 1803 года вполне ложится в рамки этого императорского внимания к развитию образования, науки и истории в России, в общем контексте улучшения внутреннего устройства Российской империи.

Наконец, сам Карамзин несколько раз высказывал в письмах желание написать историю России. Об этом он сообщает брату в марте 1803 года. Потом 6 июня 1803 года он снова обращается к брату: «Хотелось бы мне приняться за труд важнейший: за русскую историю, чтобы оставить по себе Отечеству недурный монумент». 28 сентября 1803 года Карамзин пишет письмо своему другу, товарищу министра народного просвещения М.Н. Муравьеву, о желании создать историю и возможности управиться в 5–6 лет. Муравьев посоветовал просить помощи императора и даже об этом похлопотал, пока 31 октября 1803 года не появился императорский указ[237].

Из рассмотрения обстоятельств работы Карамзина и появления на свет «Истории государства Российского» вполне можно сделать такой вывод, что ему было известно желание императора составить и издать труд по российской истории, но историк не хотел браться за него до получения высочайшего разрешения, а император внимательно наблюдал за его работой, оказывал всестороннюю поддержку и, возможно, даже давал ему через приближенных устные указания, как историю писать.

Исследование ссылок

Карамзин известен своими многочисленными примечаниями, содержащими ссылки на документы, летописи и работы других историков. Они были настолько многочисленными и подробными, что составили ценнейшее приложение к его труду и на десятилетия стали энциклопедией для русских историков.

В самих по себе примечаниях не было ничего нового, тогда любая крупная историческая работа оснащалась ими в больших объемах. Достаточно взять работу Шлецера «Allgemeine nordische Geschichte…»[238], на которую Карамзин часто ссылался в первых главах своей книги. В ней к основному тексту приложены многочисленные и подробные примечания. Отнесение примечаний во вторую часть каждого тома было связано, очевидно, с большей легкостью набора и меньшими расходами на издание. К примеру, почти таким же образом было оформлено немецкое издание работы Густава Эверса[239]: примечания шли после текста, нумеровались цифрой, только, в отличие от издания Карамзина, помещались не отдельной частью, а в конце каждой главы. Впоследствии это было оценено как нововведение Карамзина, хотя, скорее всего, это оформление заимствовано им у Эверса, которого он хорошо знал и даже некоторое время работал с ним вместе.

В этих своих примечаниях Карамзин иногда дает собственные оценки использованных или просмотренных им трудов. Некоторые он цитирует часто и подробно, иные же удостаивает язвительных комментариев. Например, в примечаниях 101 и 102[240] Ломоносов получает весьма нелицеприятную оценку: «В чем согласны все ученые историки, кроме Татищева и Ломоносова… По сему Ломоносов утверждал, что варяги-русь были пруссы, то есть латыши, единоплеменники славян… Но если мы захотим изображать историю с пользою народного тщеславия, то она утратит главное свое достоинство, истину, и будет скучным романом. Собственные имена варягов не латышские, не славянские: следственно, они не древние пруссы, не славяне»[241].

При этом у Карамзина есть скрытое цитирование – то, что он взял из других работ, но ссылок не ставил. Например: «С другой стороны выходят на феатр истории славяне, под сим именем достойным людей воинственных и храбрых, ибо его можно произвести от славы…»[242] Это положение явно взято из киевского «Синопсиса». В примечании 42 к этому месту он указывает: «Можно, но в самом деле историк не поручится за истину этой этимологии. По крайней мере русские славяне совсем не думали изъяснять своего имени славою…»[243]

Еще один забавный пример скрытого цитирования. Название первой главы первого тома «О народах, издревле обитавших в России. О славянах вообще» Карамзин позаимствовал у Миллера: «О народах, издревле в России обитавших» (эта работа вышла в 1773 и 1788 годах). В примечании под № 93 издания 1818 года Карамзин дает такую ссылку на эту книгу: «(см. Миллерово сочинение о народах в России обитавших, в статье о готфах)»[244]. Иными словами, он исказил название книги Миллера, чтобы заимствование названия главы не выглядело слишком явно.

Эти примеры, вероятно, не единственные, показывают, что не все, взятое Карамзиным из литературы, было им помечено ссылками. Это в особенности относится к «Нестору» Шлецера.

Рассматривая призвание варягов, Карамзин заключает: «А как в то время, когда по известию Несторовой летописи, варяги владели странами чуди, славян, кривичей и мери, не было на севере другого народа, кроме скандинавов, столь отважного и сильного, чтобы завоевать всю обширную землю от Балтийского моря до Ростова (жилища мери): то мы уже с великой вероятностью заключить можем, что летописец наш разумеет их под именем варягов»[245]. Чтобы доказать свою «вероятность», Карамзин приводит ряд доводов:

1. Имена князей неоспоримо норманнские (и прибавляет, что известны еще три Рюрика: один вождь датчан, другой король нормандский, третий был просто норманном).

2. В «Бертинских анналах» русы имеются норманнами.

3. Греческие цари имели телохранителей, именуемых варягами, которые состояли из норманнов.

4. Константин Багрянородный дал названия Днепровских порогов («Русские имена кажутся скандинавскими, по крайней мере не могут быть изъяснены иначе», – подчеркивает Карамзин).

5. Законы, данные князьями, сходны с норманнскими.

6. Нестор указывает, что варяги живут по Балтийскому морю к западу[246].

В этих тезисах без особого труда можно увидеть аргументы Шлецера и Тунмана, которыми они доказывали шведское происхождение призванных князей. Далее Карамзин еще приводит шлецеровский довод: «Финны, имея некогда с Рослагеном более сношения, нежели с прочими странами Швеции, доныне именуют всех ее жителей вообще россами, ротсами, руотсами»[247].

Теперь же заглянем в примечания. Этому месту посвящены комментарии с № 89 по 106[248]. В них Карамзин ссылается несколько раз на книгу Шлецера «Allgemeine nordische Geschichte…», и в примечании 102 есть только одно упоминание о «Несторе»: «Шлецер замечает в своем Несторе, что в исландских повестях Herrauds и Bose Sage, упоминается о трех славных упландских морских разбойниках, которых имена похожи на имя Рюрика, Синеуса и Трувора (Rцrerkr, Siggeir, Tuares), но которые, по сим сказкам, жили не в то время»[249].

Как следует из подробного очерка А.Ф. Смирнова о создании «Истории государства Российского», Карамзин написал соответствующие части в 1804 году и 20 декабря 1804 года сообщает брату, что пишет о быте и нравах славян, то есть о главе, следующей после призвания варягов[250]. Немецкий том «Нестора» Шлецера уже два года как вышел в свет.

Дальше имеется еще одно интересное обстоятельство. 26 сентября 1808 года Карамзин пишет А.Н. Тургеневу, напоминая ему об обещании прислать труд Шлецера, а уже 3 декабря 1808 года сообщает о возврате[251]. Какой именно Шлецер, в письмах не говорится и понять трудно, ибо нет никакого указания, что за работа имеется в виду. 15 октября 1809 года, то есть через год, Тургенев ставит в известность Карамзина, что Шлецер умер. Карамзин в ответ пишет: «Если получите продолжение его «Нестора», то дайте мне взглянуть на это последнее произведение знаменитого критика»[252]. В начале апреля 1810 года Карамзин получает «Нестора» и пишет Тургеневу свой знаменитый критический комментарий: «Изъяснения и перевод текста весьма плохи и часто смешны. Старик не знал хорошо языка летописей, ни их содержания далее Нестора, а выписки из иностранных летописцев не новы для ученых»[253].

При ближайшем рассмотрении дела получается занятная картина того, как Карамзин привел все аргументы в пользу шведского происхождения варягов, равно как и периодизацию русской истории, из книги, которую он получил спустя почти шесть лет после написания первого тома и к которой он дал весьма негативный комментарий. Как такое может быть?

Можно высказать следующее экстравагантное предположение, что требование вставить в книгу доказательства в пользу шведского происхождения варягов исходило лично от императора. Во-первых, потому, что вопрос о происхождении родоначальника монархии в России и отдаленного родственника правящего монарха верноподданный Карамзин, который, как сказано выше, дожидался высочайшего повеления сесть за сочинение истории, не мог разрешить самовольно. И помыслить об этом, скорее всего, не решился бы.

Во-вторых, работа Шлецера была уже высоко оценена императором и отмечена пожалованиями и наградой, именно первый том немецкого «Нестора», где эти доказательства излагаются. Александр I, очевидно, считал эти доказательства надежными вместе с пламенными уверениями Шлецера в подлинности летописи (по сравнению с явно баснословным выведением родословной Рюрика от Пруса, брата императора Августа, над чем в Европе уже давно смеялись), а также, вероятно, полагал, что шведское происхождение Рюрика может быть весьма полезным в европейских делах. Во всяком случае, Александру I точно было известно, что целый ряд европейских монархий и правящих домов были основаны иностранными правителями и от этого никакого вреда не было.

В-третьих, самого немецкого издания «Нестора» у Карамзина не было, потому и ссылок на нее он не давал. Лишь в примечании 70, посвященном основанию Киева, есть одна ссылка на немецкое издание «Нестора»[254]. Очевидно, ему было передано либо краткое извлечение соответствующих аргументов, либо даже их устный пересказ. Книги стали доступны ему позднее, через несколько лет, и он мог внести их в рукопись примечаний, однако сделал это буквально в нескольких случаях[255].

В-четвертых, Карамзин был, выражаясь по нормам несколько более позднего времени, славянофилом и в своем сочинении на первый план выводил славян, посвятив им наибольшее внимание, вплоть до целых отдельных глав, а также явно националистом, и русские для него занимали первое и главенствующее место среди всех остальных народов России и Европы. Это видно также из его «Писем русского путешественника». Доказательства шведского происхождения варяжских князей в таком контексте выглядят как чужеродная заплатка, невесть откуда взявшаяся. Иначе, чем указанием императора, их появление в тексте книги объяснить нельзя.

Таким образом, письма к Тургеневу можно понимать следующим образом. В 1808 году он получил немецкое издание «Нестора» Шлецера, быстро его просмотрел, сделал в примечаниях одно добавление и вернул обратно. В 1810 году он получил уже, вероятнее всего, русское издание «Нестора» (потому что в примечании 102 название книги дано по-русски), прочитал и остался им недоволен, по какому случаю и написал Тургеневу ответ. Этим объясняется нежелание Карамзина ссылаться на «Нестора» что в немецком, что в русском варианте, даже там, где он прямо излагает шлецеровские аргументы в пользу шведского происхождения варяжских князей. Но и против воли Александра I историк также пойти не мог. В окончательной редакции первого тома Карамзин оставил все как есть, по сути дела, скрытое цитирование Шлецера.

Впрочем, Николай Михайлович не был бы талантливым историком, если бы ограничился таким бесхитростным способом примирения воли императора с собственными воззрениями на историю. Карамзин выработал изящную формулу примирения овец с волками, за которую ему потом немало доставалось и едких эпиграмм, и поношений советских историографов: «Начало Российской империи представляет нам удивительный и едва ли не беспримерный в летописях случай: славяне добровольно уничтожают свое древнее народное правление и требуют государей от варягов, которые были их неприятелями. Везде меч сильных или хитрость честолюбивых вводили самовластие (ибо народы хотели законов, но боялись неволи[256]): в России оно утвердилось с общего согласия граждан…»[257] – писал Карамзин в начале IV главы «Рюрик, Синеус и Трувор. Г. 862–879».

Призвание варягов. С гравюры Ф.А. Бруни

Дальше его знаменитое красноречие рисовало просто сногсшибательную картину, которую лучше всего передать его собственными словами: «Желая некоторым образом изъяснить сие важное происшествие, мы думаем, что варяги, овладевшие странами чуди и славян за несколько лет до того времени, правили ими без угнетения и насилия, брали дань легкую и наблюдали справедливость. Господствуя на морях, имея в IX веке сношение с югом и западом Европы, – где на развалинах колосса римского основались новые государства и где кровавые следы варварства, обузданного человеколюбивым духом христианства, уже отчасти изгладились счастливыми трудами жизни гражданской – варяги или норманны долженствовали быть образованнее славян и финнов, заключенных в диких пределах севера; могли сообщить им некоторые выгоды новой промышленности и торговли, благодетельные для народа»[258].

Итак, ничего, по Карамзину, что «варяги были точно шведы», главное, что они были благодетельными, под несомненным влиянием христианской Европы, пеклись о справедливости и народном благе завоеванных ими, а потому и славяне, умилившись таким попечением, отринули свое самоуправление и добровольно учредили самодержавие, утвердив варягов над собой царями на веки вечные. В этих пассажах Карамзин сформулировал, правда, пока еще не в чеканной уваровской форме, основные тезисы русской национальной идеи XIX века: православие, самодержавие, народность, а также основные столпы русского национального нарратива. Карамзин, бесспорно, был выдающимся талантом, поскольку так срастить радикальный шлецеровский норманизм со славянофильством больше никому не удавалось.

Все это разбирается столь подробно, чтобы понять, каким образом в одной книге, очень популярной и влиятельной, сложилось такое парадоксальное сочетание несовместимых тезисов – величия и славы славян с доказательством призвания варяжских князей шведского происхождения.

Это обстоятельство имело самое прямое отношение к спору о варягах. Именно с «Истории государства Российского» этот спор стал делом самой широкой русской общественности. До Карамзина крайне немногочисленные спорщики ломали копья в своем узком кругу, почти в буквальном смысле за столом конференции в Академии наук, к тому же предпочитая изъясняться по-немецки или на латыни. После Карамзина интерес к русской истории стал достоянием широких грамотных масс или, по крайней мере, образованной части русского общества, а с нею и варяжский вопрос тоже.

Карамзин же своей книгой, как ее основным текстом, так и примечаниями, дал аргументы и сторонникам скандинавского происхождения варяжских князей, и категорическим противникам этого. «История государства Российского» была для них отправной точкой, а дальше каждая сторона искала свои аргументы, чтобы поразить супостатов. С этого и начинается долгая дискуссия между антинорманистами и норманистами, которая шла почти весь XIX век.

Глава седьмая. Политические причины интереса к варягам

В историографии спора о варягах причины появления столь большого интереса читающей и пишущей публики в России к варяжскому вопросу почти никак не объясняются. Л.С. Клейн связывает это обстоятельство с развитием национального самосознания в России после войны 1812 года: «Но с середины XIX века против норманизма выступает целая плеяда ученых. Отечественная война 1812 года пробудила национальное самосознание русской интеллигенции, а вскоре в России началось широкое освободительное и революционное движение. Это побудило многих ученых – как реакционно настроенных, так и прогрессивно мыслящих – по-новому взглянуть на историю России и создало почву для возрождения антинорманизма»[259]. Безусловно, развитие национального самосознания и революционное движение в России внесли в это свой весомый вклад. Только это не объясняет механизм возникновения всей последующей, весьма запальчивой дискуссии и выпуска целого ряда работ.

Тем более что антинорманизм как таковой и не умирал тогда, даже после появления «Нестора» Шлецера. Читателям были доступны книги Ломоносова, Щербатова и даже продолжавшийся переиздаваться киевский «Синопсис». При желании можно было и не обращать внимания на аргументацию немецкого критика и считать призванных варяжских князей выходцами из Пруссии. К тому же остается неясным, почему же иностранное происхождение варяжских князей вызвало столько споров, хотя в европейской истории пришлые правители вовсе не были редкостью и многие правящие династии были основаны именно таким образом. Буквально в год выхода «Истории государства Российского» на шведский престол под именем Карла XIV Юхана взошел наполеоновский маршал Жан-Батист Жюль Бернадот, бывший с 1810 года избранным шведским риксдагом кронпринцем. В некотором роде Бернадот повторил карьеру Рюрика. В 1812 году он даже порвал с Францией, заключил союз с Россией и участвовал в войне с Францией в 1813–1814 годах. Однако же основание новой шведской династии бывшим французским маршалом прямо на глазах русской интеллигенции не произвело на спор о варягах в России никакого влияния и ни разу не упоминалось в этом контексте, хотя подобный пример самым наглядным образом свидетельствовал о том, что монарх иностранного происхождения далеко не всегда бывает плохим для государства, в котором он воцарился.

Так что были иные причины, сделавшие вопрос о призвании варягов столь острым и спорным. Здесь сыграли большую роль чисто политические мотивы, связанные с политикой Александра I после Отечественной войны. В то время были сильные ожидания, что после войны, в которой наполеоновскому нашествию был дан общий, национальный отпор, народу будет дарована конституция и отменено крепостное право. В числе предложений М.М. Сперанского было также создание выборного представительного органа. Александр I все эти предложения не принял из-за сильного сопротивления сановников, поскольку опасался заговора и переворота, подобного тому, какой сверг его отца – Павла I. Император в речи по случаю открытия сейма Польши обещал введение конституции в 1818 году, но и это обещание оказалось невыполненным.

По мере отхода российского самодержца от реформ в обществе созревало острое несогласие с его политикой, приведшее к ряду мятежей, созданию в 1816 году первого офицерского тайного общества «Союз спасения», а потом и других тайных общества, из которых впоследствии вышли декабристы. Однако либерально настроенные офицеры были наиболее решительной частью недовольных императорской политикой, становившейся год от года все более консервативной, по мере того как Александр I все глубже погружался в религиозность и мистицизм. Эти офицеры готовы были рискнуть, пойти на попытку военного переворота и поставили на кон свои жизни. Не будет большим преувеличением сказать, что недовольных было гораздо больше, только далеко не все они были готовы на столь решительные шаги.

«История государства Российского» вышла в очень непростое время, когда недовольство и оппозиция императорской политике уже вполне созрели. Исторический труд, как было указано на титуле, изданный по высочайшему повелению, был, по существу, официальной точкой зрения на русскую историю. Здесь можно сделать предположение, что оспаривание шведского происхождения варяжских князей, в этом труде доказываемого, стало для широкого круга недовольных императором, но не настолько решительных людей, чтобы примкнуть к мятежу, сравнительно безопасным способом выражения своего недовольства. Этот вопрос, во-первых, касался лично императора и, во-вторых, позволял хоть в чем-то с ним публично не согласиться, не особенно рискуя попасть в опалу, поскольку всегда можно было сказать, что никаких неблагонадежных мыслей не было и в помине, а был лишь интерес к древней русской истории и самая благонамеренная научная полемика.

Хазары Эверса

Вот возьмем Иоганна Филиппа Густава Эверса, который в 1818 году стал ректором Дерптского университета. Он прославился в истории спора о варягах неожиданной гипотезой о южном, хазарском происхождении варяжских князей. Между тем, если внимательно прочитать его сочинение, которое было написано в 1807–1808 годах и вышло в 1814 году на немецком, а в 1826 году на русском языке в переводе М.П. Погодина[260], то нетрудно увидеть, что вся работа представляет собой полемику со Шлецером, то есть спор ученика с учителем. Незадолго до того, как Эверс в 1804 году оказался в Лифляндии, в имении ландрата Отто фон Рихтера, он поссорился со Шлецером, и в дальнейшем их отношения были прохладными. Он был молод, и для него эта работа стала одной из первых, которой он заслужил себе репутацию историка.

Эверс выдвинул возражения почти на все тезисы Шлецера, изложенные им в «Несторе». Среди них происхождение слова Vaeringar от греческого «федераты», как его перевели служившие у византийцев готы; тезис о том, что в летописи слово «князь» употребляется всегда в одном и том же смысле и его нельзя перевести как «молодой господин» или «священник», оно означало правителя; о том, что князей призывали издалека, так что им пришлось расхваливать землю, куда их приглашали; что немцами славяне называли всех, кто не говорил по-славянски (с таким определением в летописи упоминается язык югорцев); что законы скандинавы и русы позаимствовали из одного источника – франкской Салической правды; и, наконец, что скандинавское влияние должно было сильнее отразиться в языке славян, а не только в одних названиях Днепровских порогов.

Итак, Эверс отвергает мнение Шлецера о призвании варягов из Скандинавии и во второй книге выдвигает предположение об их призвании с юга, основанное главным образом на арабском географе Ибн-Хаукале, у которого русы и хазары упоминаются как рядом живущие и даже как синонимы[261]. Из сообщения этого арабского географа он делает предположение, что русы жили между Черным и Каспийским морями прежде, чем стали известны какому-либо древнему автору[262]. Это были те самые русы, которые ходили в 866 году походом на Константинополь (Эверс ссылается на Никоновскую летопись), и от них как раз и были призваны князья.

Хотя у ученого гипотеза о причерноморских русах выводится из арабских географов, тем не менее П.Г. Бутков считал, что он эту идею позаимствовал у Шлецера, который и высказался, что русы, отмеченные византийскими источниками под 866 годов, вряд ли были русами Аскольда и Дира или даже Рюрика, поскольку слишком уж они были мощными и многочисленными. Эти русы должны были жить у Черного моря[263]. Вполне вероятно, что Эверс и в самом деле заимствовал эту мысль о своего многократно им раскритикованного учителя.

С точки зрения этих предпосылок его аргументация кажется логичной. Причерноморские русы (если гипотетически допустить их существование) были далеко от Ильменя и Новгорода, ту землю могли не знать. Кроме того, как пишет Эверс, весьма странно, что призванные князья поставили крепости на северной границе земель, куда были призваны, а южную границу оставили без внимания. Итак, делает вывод историк, словене призвали князей из хазар или «хазарских русов»[264].

Иоганн Филипп Густав Эверс

Однако его аргументация получилась довольно шаткой, основанной на предположениях и только на паре источников: Ибн-Хаукале и Никоновской летописи. Даже в его собственной книге нет аргументов, которые позволяли бы говорить о призвании князей с юга как об подтвержденном источником факте. Между тем и к основаниям его гипотезы есть вопросы. Во-первых, в «Книге путей и стран» Абу-л-Касыма ибн Хаукаля нет ничего, что позволило бы считать хазар и русов одним народом. Везде географ отделяет один народ от другого, например: «Русы – народ варваров, живущий в стороне булгар, между ними и славянами по реке Итиль»[265]. Во-вторых, Ибн-Хаукаль пишет о временах Святослава, то есть о середине Х века[266]. У него нет сведений о более ранних временах, так что брать его основанием для подкрепления гипотезы о южном призвании варяжских князей нельзя. В-третьих, часть исследователей, такие как О.В. Творогов и Б.М. Клосс, отрицают достоверность сведений об Аскольде и Дире из Никоновской летописи[267].

Впоследствии работами известного арабиста Х.Д. Френа было доказано, что Эверс использовал очень неточный английский перевод Ибн-Хаукаля, который ему достался, скорее всего, с помощью А.Х. Лерберга, жившего и работавшего в Дерпте в то же время, когда Эверс занимался своими изысканиями, и более того опубликовавшего в 1807 году свое исследование о месте жительства хазар. Лерберг изучал английский язык и поддерживал контакты с английскими учеными. Неточный английский перевод арабского источника дезинформировал Эверса.

Но и в этом случае встает вопрос: отчего это довольно толковый историк, который впоследствии сделал весьма впечатляющую карьеру: получил чин статского советника (5-й ранг по Табели о рангах), стал ректором Дерптского университета, а также даже стал председателем цензурного комитета в Дерпте, что было образцом блестящего продвижения по службе, выдвинул столь странную гипотезу? Думается, непосредственной причиной стали чисто политические моменты: Эверс спорил со Шлецером не только по личным причинам, но и выступал против официальной точки зрения на историю, поскольку Шлецер получил за «Нестора» высокие почести. Дело в том, что в начале своей карьеры Эверс участвовал в борьбе лифляндского дворянства за ликвидацию крепостной зависимости крестьян и превращение их в вольнонаемных рабочих[268]. Лифляндия стала крупным производителем товарного хлеба, и крепостные отношения тормозили развитие этого выгодного дела, ставшего главным источником доходов лифляндского дворянства. В 1804 году Эверс выступил с критикой положения об эстляндских крестьянах и был даже замечен лично императором.

В законе 1804 года крестьяне прикреплялись к земле, признавались пожизненными и наследственными владельцами своих наделов, восстанавливались шведские вакенбухи, в которых перечислялись наделы и повинности с них с увеличением доли барщины. Закон не понравился крестьянам (их бунт в 1805 году был подавлен войсками), не понравился и дворянам. После Отечественной войны прибалтийские дворяне составили новый проект, согласно которому крестьяне получали личную свободу, но теряли право на землю (вся земля стала помещичьей, а крестьяне должны были ее арендовать), а также свободу передвижения и выбора занятий. В 1816 году этот порядок был введен в Эстляндии, в 1817 году – в Курляндии, а в 1819 году – в Лифляндии.

Итак, до войны 1812 года Эверс, по сути, находился в оппозиции к императору, не желавшему в то время лишать крестьян земли, и потому нападал (не выходя, впрочем, за рамки цензурных приличий) на официально признанную версию русской истории Шлецера. Из его труда становится совершенно очевидно, что для автора главным было оспорить Шлецера, а «хазарская гипотеза» появилась затем, чтобы эту критику завершить выдвижением какой-то другой гипотезы.

После войны, когда взгляды императора и его политика в отношении крестьян изменились, требования прибалтийского дворянства получили удовлетворение, Эверс сделался постепенно крупным чиновником, и то время, которое у него оставалось от бурной деятельности на посту ректора Дерптского университета, он отдавал изучению истории государства и права. «Хазарская гипотеза» им потом не развивалась и осталась эпизодом его научной биографии. Эта работа была потом практически забыта, о чем пишет М.В. Нечкина, и лишь иногда извлекалась из хранилища, когда возникала нужда в подобных гипотезах, в основном в стане антинорманистов.

Отставной канцлер против отставного. французского шпиона

Подобные же политические причины, очевидно, сподвигли и других критиков Карамзина к сочинению различных ответов на его творение. Среди них можно упомянуть Зориана Ходаковского, чья статья появилась в «Вестнике Европы» № 20 за 1819 год и к критике которого прислушивался даже сам Карамзин, отметивший его в примечаниях.

Л.С. Клейн сделал очень хороший биографический очерк о Ходаковском, оставившем за свою короткую научную жизнь весьма заметный след в исторической науке, в особенности в археологии. В отличие от благопристойных историков с чинами и орденами Ходаковский был дезертиром из русской армии и французским шпионом. Его настоящее имя – Адам Чарноцкий, происходил из мелкой польской шляхты. Когда в 1808 году Наполеон создал Варшавское княжество, Чарноцкий решил бежать туда, чтобы бороться за освобождение Польши. Побег оказался неудачен, он был схвачен, лишен дворянства и отдан в солдаты. Незадолго до начала Отечественной войны он бежал из своей части (это был 39-й Томский пехотный полк 24-й пехотной дивизии, которой командовал генерал-майор Г.М. Глазенап; в 1810 году полк был переведен из Сибири в Галицию, впоследствии вошел в состав гарнизона Бобруйска) в Бобруйске и потом служил французам. После поражения наполеоновской армии в конце 1812 года он взял псевдоним Зориан Доленга-Ходаковский, под которым и стал известен[269].

По всей видимости, идеи освободительной борьбы его не оставляли и после поражения французов, только он сменил поле деятельности и стал заниматься историей, которой интересовался и много занимался еще в юности. Это было время подъема национально-освободительного движения балканских славян и брожения в Польше. Его главной идеей стала древняя культура славян, материальные следы которой он вознамерился отыскать и этим подкрепить национально-освободительную идеологию. В Польше он не нашел необходимой поддержки, его предложения отмечались высокопарными словесными похвалами, но денег на поездки и работы ему не давали. В 1819 году он решает ехать в Петербург.

Бывшему французскому шпиону ехать в Петербург было делом рискованным, но похоже, что Ходаковский не особо опасался разоблачения. Во-первых, поведением он очень походил на простого человека и в нем ничто не выдавало его происхождение и ученость. Во-вторых, Томский пехотный полк во время войны 1812 года участвовал в сражении за Смоленск, в Бородинской битве был в самой гуще схватки за батарею Раевского, а потом в сражении за Малоярославец. Потери были столь высоки, что уже в ноябре 1812 года полк был переведен в Могилевскую губернию на переформирование. Так что, скорее всего, тех, кто знал и мог опознать беглого солдата, просто уже не было в живых. В-третьих, «дальше Сибири не пошлют», а Ходаковский там уже был. Во всяком случае, как пишет Л.С. Клейн, в Петербурге Ходаковского несколько раз арестовывала полиция, но его прошлое не раскрылось.

В Петербурге он нашел теплый прием, его статья без его ведома была опубликована в «Вестнике Европы», и он явно пришелся ко двору оппозиционно настроенной публике: «Те, кто в России был недоволен этой монархической концепцией истории (а такие силы в России, как видим, были), восприняли программу З. Ходаковского как историческую систему, противостоявшую системе Н.М. Карамзина: З. Ходаковский исходил из убеждения о том, что письменная история и ее источники сфальсифицированы церковью в угоду государственной (княжеской, королевской, царской) власти и не могут дать истинное знание о народном прошлом»[270].

Он действительно попал в очень чувствительное место: «Недовольно писать красиво, занимательно; но долго есть открыть истину, которая точно существовала, открыть так, чтоб она могла со всех сторон представляться такою. Что нынешним озарением нашим обязаны мы чрезмерному, быть может, подражанию Европе, из того еще не следует, чтоб и наши предки подлежали тому правилу и все чужое имели»[271]. В своей статье он довольно активно нападает на Карамзина и в особенности на скандинавское происхождение варяжских князей, которых он считал славянами и коренными жителями земли. Название «Русь» Ходаковский выводит довольно бесхитростно из общего для славянских языков русого цвета, правда, считает, что это имя дано отдельному славянскому племени другими в насмешку[272].

Интересно отметить, что эта статья получила критический отклик, напечатанный в следующем же году отдельной книгой: «Обозрение критики Ходаковского на историю Российского государства, сочиненную Николаем Михайловичем Карамзиным». В ней отвергаются все его доводы, но аргумент у автора, оставшегося под сокращением «Р.», в сущности, один: «Прошу господина Ходаковского также во имя любви святой Руси выслушать мой совет. Г. Карамзин, основывая свои повествования на Несторе и других писателях, выдает их за верные; а Ходаковский догадки свои по будущему рассмотрению почитает непогрешимыми – кто же прав?»[273] В общем, все его обозрение сводится к защите от нападок Карамзина и Шлецера.

Зориан Доленго-Ходаковский

Но кто же был этот загадочный Р., оперативно написавший и издавший отдельную книгу? Вероятнее всего, это был Николай Петрович Румянцев, дипломат и царедворец, канцлер, председатель Государственного совета и Кабинета министров и прочая и прочая. Впрочем, с апреля 1813 года Румянцев был в отставке, поскольку от известия о начале войны с Наполеоном у него случился удар и он частично лишился слуха. В Гомеле, где жил этот прославленный царедворец (город был его наследственным владением), в 1818 году Ходаковский встречался с ним, но взаимопонимания не нашел[274]. Увидев статью Ходаковского в «Вестнике Европы», Румянцев составил ответ, но не подписался полной фамилией, поскольку было бы зазорно открыто спорить ему, канцлеру в отставке, с поляком с темным прошлым.

Думается, что опытный дипломат и государственный деятель довольно быстро раскусил Ходаковского, если только Румянцев впрямую не знал о его службе у французов. Но для него, убежденного франкофила, это обстоятельство, видимо, не было порочащим. Во всяком случае, спорил он хотя и в покровительственном духе, но корректно, не сбиваясь на политические обвинения.

В этом столкновении позиций довольно явно обозначилась межа между противоборствующими лагерями. Верноподданные сторонники монархии были за Шлецера, Карамзина, за достоверность древней русской истории, за подлинность летописи и, как следствие, за шведское происхождение призванных князей. Люди же, настроенные оппозиционно к императору и его политике, выбирали критику Карамзина, Шлецера и всех его построений по поводу русской истории.

Осторожный реформатор Каченовский

Из этого спора Ходаковского с Р. становится понятно происхождение скептической школы М.Т. Каченовского. В русской историографии, проникнутой духом русского национального нарратива, возникновение скептической школы выглядит совершенно чужеродным явлением, не имеющим прямых предшественников и не оставившим после себя наследников. Насколько можно судить, исследователи историографии затруднялись дать объяснение этому довольно странному факту и сводили его к неудачной догадке Каченовского о кожаных деньгах. Возможно, что кожаные деньги и в самом деле сыграли определенную роль в развитии взглядов главного скептика в русской историографии, но все же получалась довольно странная эволюция от последователя Шлецера (который, как известно, горячо выступал за подлинность летописи Нестора и, как следствие, за достоверность изложенной там истории) до радикального ниспровергателя всей русской истории до XIII века.

Между тем Каченовского нельзя считать неудачником. Он сделал впечатляющую карьеру для человека простого происхождения. В 1819 году за службу при Московском университете он получил чин коллежского советника (чин 6-го класса, дающий право на личное дворянство), а в 1840 году, за два года до смерти, он стал действительным статским советником (чин 4-го класса, дающий право на потомственное дворянство, а также на занятие должностей губернаторов или градоначальников). Каченовский был награжден орденами Святого Владимира 4-й степени, Святой Анны 2-го класса, Святой Анны 2-го класса с короной, Святого Владимира 3-й степени и знаком за 35 лет беспорочной службы. С 1833 года он был цензором в Московском цензурном комитете, с 1837 года дважды избирался ректором Московского университета и занимал еще целый ряд должностей[275]. Это все показатели его высоких заслуг, признанных властью.

Вместе с тем его скептическая школа явно шла вразрез с концепцией русской истории, официально признанной и выдвинутой в качестве основы русского исторического нарратива, так, что даже она привлекла внимание министра народного просвещения С.С. Уварова. Как следует из письма К.С. Сербиновича (бывшего к этому моменту члена Главного цензурного комитета, участника расследования дела декабристов, а потом редактора Журнала Министерства народного просвещения и директора канцелярии обер-прокурора Святейшего Правительствующего Синода) к М.П. Погодину, сам Уваров пожелал: «…чтобы в нашем министерском журнале была помещена статья, в которой был бы показан весь вред безверия к нашим летописям»[276]. Это обстоятельство послужило в 1835 году одной из причин перемещения Каченовского с кафедры истории, статистики и географии на кафедру славянских наречий Московского университета, но, впрочем, карьеру Каченовского не прервало.

Михаил Трофимович Каченовский, историк и литературный критик, ректор Московского университета

Итак, возникает вопрос: почему человек с впечатляющим послужным списком выдвинул историческую концепцию, явно противоречащую русскому национальному нарративу в целом и официальной точке зрения на российскую историю в частности? В историографии образ Каченовского словно бы двоится: его считают то оппозиционно настроенным к императорской власти и поборником университетской свободы, то консерватором. Чтобы это объяснить, можно выдвинуть предположение, что Каченовский изначально и всегда имел оппозиционные настроения, но при этом был достаточно осторожным, чтобы не высказывать их открыто и в сформулированном виде, предпочитая оставаться в рамках исторической критики.

На его оппозиционность указывают несколько моментов, связанных с его работой в «Вестнике Европы». Он много внимания уделял славянской тематике, языкознанию и истории. В статье «Об источниках для русской истории» Каченовский выдвигал идею о важности изучения славянских языков, проблему единого славянского языка, который, как он был убежден, существовал в древности, а также необходимость изучения палеографии[277]. В 1815 году журнал опубликовал статью о конституции Польши, данной Королевству Польскому, которая сыграла большую роль в оформлении взглядов декабристов. В 1819 году были также изданы выдержки из книги Г. Шторха «Взгляд на постепенный упадок рабства и крепостного состояния в Европе и ее колониях», в которых говорилось об освобождении крестьян. Известен курьезный случай, когда крестьяне во всеподданнейшем прошении ссылались на этот номер журнала[278].

В общем, выходит портрет человека, осторожно и не выходя за рамки принятых приличий ратовавшего за реформы. Упор на славянскую тематику, очевидно, был аргументом в пользу освобождения крестьян от крепостной зависимости, поскольку в древности славяне имели свободолюбивый нрав и у них не было исконных крепостных традиций.

Переход к критике исторической концепции произошел только в 1827 году, когда вышла его статья «О старинных названиях в России денег металлических в смысле ходячей монеты»[279]. Через два года появилось его рассуждение о Русской Правде. Эти работы были изданы в дополненном виде после его смерти. Именно в них Каченовский развивает свои тезисы о недостоверности древней русской истории.

Хотя его часто считают исследователем, рабски следовавшим за Шлецером, тем не менее это был весьма радикальный разрыв со всей исторической традицией, поскольку до Каченовского никто в достоверности летописей в целом не сомневался, а Шлецер, как сказано выше, настаивал на величии и правдивости Нестора. В чем же причина столь резкого поворота исследователя, прошедшего путь от сильного внимания к славянским древностям к экстравагантному скептицизму по поводу древней русской истории?

Думается, причина в поражении восстания декабристов и связанном с этим крушении реформаторских надежд. Во всяком случае, скептическое отношение к истории у Каченовского ярко проявилось спустя некоторое время после восстания декабристов. В этой ситуации, когда дальше проводить осторожную агитацию в пользу реформ стало невозможно и весьма опасно из-за подозрений в симпатиях к декабристам, а также очень жесткого цензурного устава 1826 года, фактически запрещавшего печатать что-либо политическое, Каченовский, чтобы не расходиться со своим мировоззрением, избрал путь критики истории, в остальном оставаясь верноподданным высокопоставленным чиновником.

Развиваемый им скептицизм мог при определенных условиях возродить в будущем реформаторское мировоззрение, в особенности если ставить под сомнение столь ярко и образно описанное Карамзиным добровольное учреждение монархии после призвания князей. По этой же причине Каченовский развивал свои взгляды в лекциях в университете (и у него был ряд последователей среди студентов), но он выражался довольно туманно и избегал оформления своей исторической концепции. Только даже эта осторожная позиция Каченовского не была принята обществом. В целом «пушкинское поколение», которое жестко критиковало главного скептика русской историографии, сделало выбор между реформами по европейскому образцу и укреплением национального мировоззрения в духе уваровской формулы именно в пользу национального мировоззрения. По условиям того времени это был, пожалуй, понятный и весьма выгодный политический выбор, поскольку национальная интеллигенция получала опору на мощную империю. В альтернативе были призрачные перспективы реформ и куда более реальные перспективы петли или ссылки в Нерчинск на рудники.

Каченовский и на этом поприще осторожной исторической критики получил полное поражение. Во-первых, из-за резкого упадка интереса и сокращения подписчиков в 1830 году закрылся журнал «Вестник Европы». Во-вторых, удачная, острая и научно обоснованная критика М.П. Погодина достигла своей цели, опрокинув скептическую школу Каченовского. Антинорманизм (хотя этот термин появился несколько позднее), бывший, как видно, в первой трети XIX века знаменем сторонников реформ в Российской империи, тогда получил первое и очень значительное поражение.

Четырнадцать страниц опровержения. скептической школы

Этот эпизод русской историографии с отрицанием достоверности древней русской истории имеет, конечно, значение и для спора о варягах, поскольку тезис Каченовского о том, что до XII века у Руси не было достоверной истории, опровергал также достоверность призвания варяжских князей. Этим самым отвергалось также основание монархии добровольным решением, что было, конечно, возражением русскому историческому нарративу. Каченовский, кроме этого, полагал, что новгородские словене – выходцы с южнобалтийского побережья, в частности, с острова Рюген[280].

М.П. Погодин, убежденный сторонник скандинавского происхождения варяжских князей (в молодости, в общем следуя Карамзину, он некоторое время этого тезиса не признавал, хотя позже блестяще доказал его в своей магистерской работе[281]), свалил всю скептическую школу Каченовского одной логикой. Эта особенность его подхода к историческим исследованиям проявилась уже в ранних работах, но в возражении Каченовскому Погодин достиг вершины своего логического метода.

Примененный им метод критики прекрасен и восхитителен своей простотой и убедительностью. Погодин не стал копаться в деталях, в попытке уличить своего оппонента (учителя и коллегу по Московскому университету) в ошибках или научной нечистоплотности, а просто перечислил иностранных авторов, в сочинениях которых упоминались события, связанные с русами. В этот список входили:

1. Патриарх Фотий, описывавший нападение русов в 866 году.

2. Аль-Масуди, рассказывающий о походе русов в Каспийском море в 913 году.

3. Ибн-Фадлан, описывающий свою поездку в Булгар в 921 году, где он видел русских купцов.

4. Посол в Византии, а потом епископ Лиутпранд, сообщавший о походе Игоря в 941 году.

5. Константин Багрянородный, описывавший крещение Ольги в 955 году.

6. Лев Диакон, который лично видел Святослава и описал его внешность.

7. Дитмар Мерзебургский, писавший о родстве Святополка с Болеславом Польским.

8. Кедрин, сообщавший о походе русов при Ярославе.

Погодин подчеркивал, что все эти авторы жили в разных странах, писали на разных языках, сговориться и придумать что-то совместно не могли, а сочинение каких-либо выдумок про историю русов порознь неизбежно дало бы многочисленные разночтения и противоречия. Это первый признак того, что русы с их князьями действительно существовали.

Но дальше он выдвинул феноменальной простоты и сокрушительной силы аргументы: он решил отложить русскую летопись в сторону и посмотреть, что получится, если взять только иностранные источники:

«Вверх по Днепру по сторонам жили в 9 веке разные племена славянские.

Сии племена были подчинены и платили дань руси, племени судоходному, коей князья езжали за ней из Киева.

Руссы через Днепр и Черное море нападали на Константинополь.

Первое их нападение (неудачное) относится к 866 году, до которого они там неизвестны. Тогда же некоторые из них приняли христианскую веру.

С 912 года нападали они на берега Каспийского моря, спокойные дотоле.

В 941 году князь их Игорь был прогнан от Константинополя.

Ольга, супруга его, с многочисленной свитой, была в Константинополе и приняла там (если не прежде) святое крещение.

Святослав, сын Игорев, покорил Болгарию по договору для греческого императора Никифора Фоки, хотел остаться там навсегда по вторичном прибытии, но был после упорного сопротивления принужден Цимисхием оставить Болгарию и убит на следующую весну печенегами в порогах днепровских.

Владимир, женатый на сестре византийских императоров, Василия и Константина, и принявший христианскую веру, жил в согласии с греками, а вскоре потом война (последняя) по поводу ссоры русских купцов, которых всегда очень много торговало в Константинополе»[282].

По иностранным источникам получилась всем знакомая древняя история Руси, может быть, не столь подробная и красочная, но все же хорошо узнаваемая и в целом соответствующая летописи. Погодин и тут подчеркнул, что печерский монах Нестор, писавший, как известно, в своей монастырской пещере, совершенно не имел возможности ни о чем сговориться ни с Лиутпрандом, ни тем более с аль-Масуди или Ибн-Фадланом по банальной причине незнания им соответствующих языков и отдаленности места его пребывания.

Михаил Петрович Погодин

Погодин был бы уже велик, если бы выдвинул только этот аргумент. Но он пошел намного дальше и опроверг Каченовского на поле его собственного тезиса об отсутствии источников ранее XII века. Хорошо, нет так нет. Что нам говорят первые достоверно известные летописи? Во-первых, летописи перечисляют многочисленных князей, которые друг другу родственники. «Все они двоюродные братья и дяди между собою, как замечаю я при первых их взаимных отношениях, допускаемых вами. Следовательно, рассуждаю я далее, сторона наша искони принадлежала одному роду», – заключает Погодин[283]. Этот момент отводит предположение о завоевании Руси каким-то внешним завоевателем, поскольку в этом случае захваченная страна делится между завоевателями и правители между собой в столь тесном родстве не состоят. На Руси же правили князья одного рода, число которых все возрастало.

Во-вторых, Погодин отмечает, что среди княжеских имен, отмеченных под XII веком, есть имена, славянское значение которых понятно, и есть имена, из славянских языков необъяснимые. Это говорит о том, что были пришельцы из какой-то другой страны, но их было мало и язык их утрачен. «Где же находятся подобные имена? На севере, я встречаю множество сих имен в это время; из этого и заключаю, что пришлое племя родом с севера, норманны», – заключает Погодин[284].

В-третьих, князья православные, имеют веру греческую, что говорит о тесных связях с Византией.

Таким образом, даже из самых немногих предпосылок, относящихся к XII веку, логически выводится все тот же самый образ древней русской истории. В нем совсем нет деталей и событий, но и он вполне узнаваем и сообщает самые основные исторические вехи Руси. Таким образом, наличие подлинных летописей только с XII века вовсе не доказывает недостоверность более древней истории Руси, а, наоборот, вполне определенно ее подтверждает. Заметим также в контексте спора о варягах, что аргументация Погодина подтверждает не только достоверность древней русской истории в целом, но и эпизод с призванием скандинавских варягов. Даже самые минимальные предпосылки, взятые из древнейших подлинных списков летописей, явно показывают присутствие пришельцев, составивших правящий род, которые укрепились в стране не по праву завоевания, а каким-то другим образом. Иностранные имена скандинавского происхождения, используемые княжеским родом в XII веке, неопровержимо доказывают, что основатели и первое поколение этого правящего рода не были только и исключительно славянами, поскольку в этом случае все имена без изъятия были бы славянскими.

На все опровержения доводов своего учителя и коллеги Погодин потратил всего 14 страниц далеко не самого убористого текста. Возразить ему было нечем, и это стало концом скептической школы.

Глава восьмая. Немецкие духи бестелесные

В этом месте стоит сделать шаг в сторону от изложения развития спора о варягах и его политической подоплеки и упомянуть о довольно интересном историографическом явлении, которое в этом споре наблюдается. Речь идет о целой плеяде немецких историков первой половины XIX века, которые, будучи на русской службе, в основном в Академии наук, внесли своими работами большой вклад в спор о варягах.

Это Христиан Данилович Френ (Christian Martin Joachim Frдhn) – известный арабист, исследователь арабских рукописей и монет; Филипп Иванович Круг (Johann Philipp Krug) – нумизмат; Арон Христиан Лерберг (August Christian Lehrberg) – исследователь русской географии и генеалогии; Фридрих Крузе (Friedrich Karl Hermann Kruse) – профессор истории в Дерптском университете; барон Густав Андреевич Розенкампф (Gustav Adolf von Rosenkampf) – правовед и член Комиссии составления законов; Герман Фридрих Голлманн (Hermann Friedrich Hollmann).

В историографии спора о варягах они предстают своего рода духами бестелесными. Эти исследователи иногда упоминаются по самым разным поводам, но очень редко дается характеристика их работ и определяется их место во всей историографии спора о варягах и вообще русской историографии. Их работы, написанные и опубликованные на немецком языке, не переиздавались и сделались большой библиографической редкостью.

К этой же когорте немецких историков примыкает Арист Аристович Куник (Ernst-Eduard Kunik), столь же забытый и изредка упоминаемый. Однако он был моложе этой плеяды историков (он родился в 1814 году) и внес столь особенный вклад в спор о варягах, что об этом будет отдельно сказано ниже.

Почти всегда эти ученые упоминаются как бы «россыпью», в связи с теми или иными вопросами, поднимаемыми в споре о варягах. Из этих упоминаний совершенно невозможно понять, что это был довольно узкий круг немцев, хорошо знакомых между собой. Они явно оказывали друг на друга определенное влияние, и в общем, их взгляды на русскую историю представляют своего рода континуум, в котором один исследователь дополняет и развивает другого. Эта особенность немецких духов бестелесных в историографии спора о варягах хорошо видна только у Погодина, который хорошо знал многих из них и не менее хорошо знал их труды.

Подобное представление об этих немецких историках, насколько можно судить, стало продуктом довольно долгого и целенаправленного вытеснения их из русской историографии. Во всяком случае, первые тому признаки можно заметить уже у М.А. Максимовича, предложившего один из первых вариантов «родословных» историков в споре о варягах. В этих «родословных» ни один из этой немецкой когорты не упоминается. И в последующих сочинениях их тоже не жаловали вниманием.

Превращение этих историков в немецких духов бестелесных преследовало одну довольно очевидную цель. В историографии оформилось убеждение, что русские историки в XIX веке наконец разобрались с немецким влиянием, повергли критикой в прах Шлецера и возобладала истинно правильная точка зрения о славянском происхождении варягов и руси. Шлецер предстает в таком изложении как завершающий, последний представитель школы немецких злоумышленников, на котором все кончилось. Но это не так. Упомянутая немецкая плеяда была продолжателями дела Шлецера, выполнила многие его заветы и укрепила соответствующую аргументацию. Они работали всю первую половину XIX века, вплоть до начала 1850-х годов, когда главенство перешло к Кунику, составившему, можно сказать, завершающий и обобщающий труд со всеми основными аргументами под зубодробительным названием: «Die Berufung der schwedischen Rodsen durch die Finnen und Slawen» («Призвание шведских родсов чрез финнов и славян»).

Куник же работал долго и плодотворно, особенно активно в области исторической этнографии, развив труды своих предшественников, и умер в 1899 году. Его сочинения, в свою очередь, сильно повлияли на шведских норманистов Томсена и Арне, трудившихся в начале ХХ века. Таким образом, у Шлецера были наследники и его линия прослеживается вполне четко и ясно.

Немцы явно не испытывали никакой страсти по поводу русского национального нарратива. У них для этого не было никаких причин. Они были иностранцами и таковыми оставались, даже прожив в России десятилетия и овладев русским языком. Стоит подчеркнуть, что немцы в России, как остзейские из Прибалтики, так и выходцы собственно из Германии, приехавшие на службу или поселение, жили довольно автономно от остального русского общества. Согласно Манифесту от 22 июля 1763 года Екатерины II о дозволении иностранцам поселяться в Российской империи, они имели право на общинное владение землей в любой части страны, где пожелают, имели личную свободу и право на отдельное самоуправление, подчиненное отдельной Канцелярии опекунства иностранных, учрежденной в 1763 году, языком делопроизводства которой был немецкий. Немцы столь широко использовали свой язык, что в России было даже немецкое книгоиздание с положенной ему немецкой же цензурой.

Императора российского немцы воспринимали как монарха, очень к ним благосклонного, даровавшего многие права и привилегии, которых они были лишены даже в Германии. По этой простой причине они не участвовали ни в чем, связанном с нападками на государя или какими-то планами общественного переустройства. С этой точки зрения они были одними из самых верноподданных жителей империи. Но без особого пиетета, вытекавшего из национальных чувств. Российский император для немцев оставался монархом иноземным.

По этой причине немецкие историки работали совершенно в стороне от русского национального нарратива, и вообще нет ни малейших признаков, чтобы их заботило соответствие собственных трудов взглядам на историю, принятым в русском обществе. К русской истории они относились с подчеркнутой критичностью, в чем и состояли все их научные заслуги. Национальные чувства, в отличие от антинорманистов той же поры, не водили их пером. Немцы быстро заслужили большую славу своей объективностью, и по этой причине доверие к ним со стороны того же Уварова было гораздо большим, чем к русским историкам. Хотя благоволение к ученым немцам проявлялось не всегда.

Открытие, запрещённое Николаем I

Начнем, пожалуй, с Филиппа Иоганна Круга, который был самым старшим из этой немецкой когорты. Он родился в 1764 году в Галле, там же окончил богословский факультет университета и стал домашним учителем в семье польского полковника Курциуса. В 1795 году вместе с полковником, принявшим русское подданство, он приехал в Москву. С этого момента долгая жизнь Круга (он умер в 1844 году в возрасте 80 лет) была связана с Россией.

Круг еще в детстве интересовался нумизматикой и собирал монеты. В Москве он начал собирать русские монеты, которые стали основой его первой научной работы[285]. Она была написана уже в Петербурге, куда Круг приехал в августе 1803 года и получил место помощника хранителя библиотеки и минц-кабинета Эрмитажа. За книгу о русских монетах и денежной системе Руси он в марте 1805 года был избран адъюнктом Академии наук. Потом стал академиком и хранителем библиотеки Эрмитажа, получив за свою службу в 1832 году чин действительного статского советника.

В Академии наук при поддержке Шлецера Круг начал заниматься византийскими источниками применительно к русской истории. Шлецер писал в своем «Несторе», что византийская хронология, весьма важная для понимания древней русской истории и критики летописи, пока еще находилась в очень неудовлетворительном состоянии. Круг последовал этому завету Шлецера и занялся хронологическими вопросами.

Филипп Иоганн Круг

В этом деле ему удалось продвинуться далеко вперед. В числе его важнейших достижений было доказательство того, что Нестор пользовался византийской хроникой монаха Георгия Амантола, перевод которой на славянский язык был сделан в XI веке и известен во многих списках. Круг также вознамерился критически исследовать всю домонгольскую хронологию русской истории, однако эту задачу решить не смог. Перекрестное сравнение летописи с византийскими хрониками выявило, что и сами византийские источники имеют весьма путаную хронологию, в которой предстоит разбираться отдельно.

В итоге Круг выпустил специальную работу по византийской хронологии, в которой дал таблицу с 842 по 991 год[286]. По этой хронологии правление императора Михаила III, с которого Нестор начинал русскую историю, приходится на 842 год, когда трехлетний император наследовал своему отцу. В русской же летописи начало правления этого императора помечено 15-м индиктом 6360 года константинопольской эры, то есть соответствует году, начинавшемуся 1 сентября 851-го, и правление начиналось, по мнению русского летописца, в январе 852 года.

В отдельной статье, опубликованной в сборнике работ, вышедшем уже после смерти Круга в 1848 году, он разбирает причины этой ошибки летописца. Эту дату Нестор вычислил, отправляясь от сообщения, что через 24 года после начала правления императора Михаила завершился «большой круг» – полный цикл солнечных и лунных лет. Круг показал, что «большой круг» этот занимает 532 года, а 12 полных циклов от начала константинопольской эры дает 6384 год (или 875/76 год христианской эры). Отняв от этой даты 24 года, Нестор получил 6360 год константинопольской эры, или 852 год христианской[287]. От этого он отложил даты появления русского имени и призвания варяжских князей.

Но, по данным детального исследования византийских хроник, дата начала правления императора Михаила оказывалась на 10 лет старше, и, соответственно, следовало сдвинуть и даты русской истории. Круг писал: «Важнейший результат отсюда таков: все эти выкладки должны быть отодвинуты на 10 лет назад, имя Руси появляется впервые не в 6362 = 854 году, а с 844 года, Рюрик и его братья призваны были не в 6370 = 862 году, а в 852 году; в 852 году Русское государство имело свое начало»[288].

Это было бы крупным открытием, если бы не последующие события. В 1852 году возник вопрос о том, следует ли отмечать в этом году 1000-летие Русского государства. В бурных обсуждениях по поводу предполагаемого юбилея Погодин и Куник стали возражать против датировки Круга, считая, что Нестор получал даты летописных статей сводкой из различных источников, хотя и не возражали, что дата основания Русского государства у Нестора была ошибочной. Дело дошло до императора, который дал указание министру народного просвещения князю П.А. Ширинскому-Шихматову разобраться в этом вопросе. На основании мнений Я.И. Бередникова и Н.Г. Устрялова, которые поддержали точку зрения Погодина и Куника, министр составил доклад Николаю I. На этом докладе от 19 августа 1852 года император начертал: «Того же мнения и я, ибо так учен был в свою молодость и слишком стар, чтобы верить другому». Вскоре последовал указ, предписывавший «держаться строго летоисчисления преподобного Нестора и руководствоваться оным в точности во всех учебных заведениях»[289]. Построения Круга стали считаться произвольными. Не всякому ученому выпадает такая участь: главный научный результат был перечеркнут собственноручно государем императором.

Интересно отметить не только то, что Николай I росчерком пера решил важную научную проблему, но и то, что это предписание императора действует и поныне. Основание Русского государства по-прежнему полагается в 862 году.

Помимо работ по византийской хронологии Круг пытался объяснить происхождение имен «русь» и «варяг». По поводу руси он считал, что впервые это имя было употреблено греками во время того самого посольства, упомянутого в «Бертинских анналах». По его мнению, император Феофил так назвал послов от неведомого ранее правителя (кстати, Круг полагал, что под словом Chakanus следует понимать именно титул хакана), а затем уже от греков это имя переняли славяне, и его же Нестор нашел в византийских хрониках. По его выкладкам, сами послы назывались своим настоящим именем, то есть назывались шведами[290].

По поводу второго имени Круг, судя по приложению, добавленному Куником ко второму тому записок, первоначально считал, что оно происходит от церковнославянского «варяю», то есть упреждаю, предостерегаю, оберегаю[291]. Однако в 1831 году он изменил свое мнение, увидев, что имя Warang (Waring) в древних северных источниках применяется исключительно к тем норманнам, которые служили в Константинополе, и никогда не прилагалось к страже норвежских, шведских, датских королей или русских князей. Это слово могло иметь происхождение из готского или древнескандинавского языков, перенятого сначала греками, а уже от них славянами на Руси.

Фридрих Карл Герман Крузе

Круг считал, что русы были скандинавами и принесли на Руси не только свой язык, но и письмо, а также письменные законы. Он говорил, что письменные законы были введены уже норвежским королем Хальфданом Черным, правившим в 841–863 годах, как раз в пору призвания варягов[292].

Из языка скандинавов на Руси в русском языке, согласно Кругу, удержалось весьма немногое. Он приводит такой список слов: князь, пенязь, узерязь, витязь, шляг, стерляг, пуд, суд, град, грид, ряд, скот, хлеб, шнек, полк, вира, месячина, дума, броня, мыто, мытарь, свекорь, кароль, снедь, рыцарь, рухлядь, весь, ремень, люди, нетий, нятии, кнут[293]. По всей видимости, он пытался объяснить происхождение всех этих слов, но в опубликованной статье толкования им не дал, разобрав только слова: князь и дума.

Слово «князь», как считал историк, имеет германское происхождение, на что особенно указывает женский род этого слова – «княгиня» в русском языке. Оно явно произошло от женского рода в германских языках: kuniginne или künigin. Слово «дума» также имеет чисто германский источник: domr – суждение, domandi и domari – судья, арбитр, domstoll – суд и так далее[294]. Своих филологических изысканий Круг не закончил, его аргументацию дальше развивал Куник.

В историографии часто утверждается, что Круг ошибался и в его утверждениях много неясностей и противоречий, не позволяющих считать его точку зрения правильной. Между тем стоит подчеркнуть, что он совершенно не стремился дать всеобъемлющее толкование всей древней русской истории в целом или исчерпывающее доказательство скандинавского происхождения варяжских князей. Его интересы были явно направлены на вспомогательные исторические дисциплины, главной из которых была для него византийская хронология. В остальном он доверял своим запискам некоторые находки, предоставляя другим исследователям строить общую картину.

Изыскания Днепровских порогов Лерберга

В то же самое время, когда Круг делал карьеру от адъюнкта до академика Академии наук, над русской историей работал Арон Христиан Лерберг. Он был несколько моложе Круга, родился в 1770 году в Дерпте в семье ювелира. Лишившись отца еще при рождении, Лерберг столкнулся с большими трудностями в юности, но у него нашлись покровители. Директор Дерптского училища, профессор теологии Лоренц Эверс поддержал способного юношу, и на средства, собранные по подписке, Лерберг учился в Йенском, а потом в Геттингенском университете. После окончания университета он намеревался посетить Францию и Англию, но из-за революции поездка не состоялась. В 1794 году Лерберг приехал в Дерпт, а потом в Петербург, чтобы исхлопотать учреждение в Дерпте университета. Его усилия дали результат. В мае 1799 года император Павел I утвердил план создания этого учебного заведения.

Лерберг вернулся обратно в Дерпт. Университет был открыт несколько позже, в 1802 году, императором Александром I. С помощью крупного лифляндского землевладельца Георга фон Бока, у которого Лерберг служил домашним учителем его сына, он сделался адъюнктом Академии наук в 1807 году[295]. Он сотрудничал с Академией наук, не покидая Дерпта, и в 1810 году был избран экстраординарным академиком Академии наук.

До своей смерти он переслал в Академию наук несколько объемных сочинений, посвященных в основном исторической географии. Среди трудов его в контексте спора о варягах наибольшее внимание привлекает статья «Описание днепровских низовий и порогов, служащее к объяснению древнейших известий об оных». В этой работе он впервые подверг исследованию не только сами по себе известия о порогах Константина Багрянородного, но и сличил их с фактической географией Днепровских порогов. Источником сведений стали для него записки французского посла Луи-Филиппа Сегюра, который в апреле – мае 1878 года сопровождал императрицу Екатерину II во время ее путешествия из Петербурга в Крым.

Лерберг особо отмечает трудности судоходства: «Весною небольшие суда могли ходить вниз, а по нужде и вверх реки, но летом и осенью, когда фарватер через многие места скал имел глубины только один или по большей мере два фута, не было никакой возможности проходить через оные и чрез водовороты даже на порожних судах»[296]. Потому в межень суда разгружали у старой Самары и товары, следующие в Херсон, везли сухим путем за 70 верст до крепости Александровской, где вновь грузили на корабли.

Самый опасный порог был Ненасытецкий. Сегюр описал его так: «Днепр в этом месте во всю свою ширину загромождён цепью скал, из которых одни равны с водою, а другие высятся над её уровнем и местами образуют несколько столь шумных водопадов, что мы не могли расслышать слова друг друга. Поток здесь с яростью и пеною бьётся о скалы. С первого взгляда кажется, что невозможно проехать между этими скалами на самом легком челне и с самыми отважными гребцами». Лерберг внес уточнения в описание этого порога. Скалы и каменные мели занимали почти версту течения реки, и даже в половодье порог был очень опасен. Сначала с правого берега выдавался каменный мыс с каменной косой до середины Днепра, который заставлял воды течь к левому берегу. Далее каменная стена вынуждала реку поворачивать к правому берегу, а там она упиралась в каменную стену высотой 6–7 футов (182–213 см) и пробивалась через нее с большим шумом. Далее путь реке преграждал каменный мыс Монастырка у правого берега, где река вновь поворачивала. Уже при жизни Лерберга в правом берегу в скале был огражден плотиной проход на 200 саженей в длину и 15 саженей в ширину, который выводил в канал со шлюзами, вырубленный в скале, длиной в 150 саженей. Он обводил самые опасные участки Ненасытецкого порога.

Арон Христиан Лерберг

Лерберг обратил внимание, что у Константина Багрянородного перечислены 7 порогов, тогда как в действительности их было 11. Итак:

Койдацкий порог – Ессупи или Ne suefe, как истолковал сходство славянского и русского названий Лерберг;

Сурский порог – пропущен;

Лоханский порог – Ульворси;

Стрельчий порог – пропущен;

Звонский порог – Геландри;

Ненасытецкий порог – Ейфар или Неясыть;

Волный (Вовниговский) порог – Варуфорос или Вулнипрах;

Будинский порог – пропущен;

Таволжанский порог – Леанти или Веруци;

Лишный порог – Струвун или Напрези;

Волный второй порог – пропущен[297].

К этим названиям Лерберг сделал несколько примечаний. Во-первых, Днепровские пороги явно проходили за один день, начиная с раннего утра, в силу чего первый порог получил столь красочное название, схожее на обеих языках, – «Не спи», очевидно, от многочисленных возгласов побудки гребцов и кормчих. Большинство порогов проходили наплавом, за исключением Ненасытецкого, перед которым суда разгружали и перетаскивали вместе с грузом на 4 версты вниз, обходя весь порог. Во-вторых, пропущенные пороги были неопасными для судов, и потому в памяти информатора не отложились. В-третьих, и это самый замечательный момент во всей работе Лерберга. Он полагал, что информатором византийского императора был славянин, который ходил через пороги, но потом долго жил в Константинополе и владел греческим языком. Лерберг выдвинул такие аргументы в пользу этого утверждения. Преимущество в названиях явно дано славянским вариантам; названия Геландри и Леанти объяснены славянскими словами; неудачное объяснение названия порога Неясыть также выдает славянина. На долгое жительство информатора в Константинополе указывает и то, что информатор сравнивал размеры порогов с Циканистренионом и Гипподромионом, хорошо известными каждому жителю византийской столицы ипподромами[298].

Лерберг нисколько не сомневался в германском или скандинавском происхождении русских названий порогов и дал этимологию названий.

Первый порог – побудительное ne suefe, образованное от глагола «спать»: suefian в англосаксонском и sueuen в аллемандском языках.

Третий порог – Ульворси, означающее «островной порог», от holm, ulme – нижнесаксонское и датские, англосаксонское worth, шведское warth.

Пятый порог – Геландри, означающее «звенящий», от англосаксонского galan, исландского gjalla, нижнесаксонского gillen, а также, возможно, от причастия в исландском giallandi, giallandri.

Шестой порог – Ейфар; хотя его часто пытались объяснить от голландского oyevaer – аист, но Лерберг считал эту этимологию неудачной и полагал, что название образовано от исландского aefr – жгучий, шведского ifwer, нижнесаксонского efern – пожирать, кусать; Лерберг писал также, что информатор тоже неправильно понял название порога и сблизил его с неясытью, под которой в славянском языке понимали пеликана, ворона, филина, сову (один из родов совиных как раз имеет название неясыть).

Седьмой порог – Варуфорос, название произошло от исландского bar и шведского fors – порог, водопад, стремнина на реке.

Девятый порог – Леанти; Лерберг считал, что слово произошло от англосаксонского land, шведского laenda, датского lande – приставать к берегу, поскольку суда приставали к Таволжанскому острову, чтобы отдохнуть и сварить обед.

Десятый порог – Струвун, название произошло от скандинавского strondbund – забор на берегу или бревенчатое крепление берега[299].

Погодин приводил этимологию Лерберга в несколько расширенном и дополненном виде, но с некоторыми этимологиями, например порога Леанти, он не соглашался.

Лерберг был одним из первых, кто дал последовательное толкование русских названий Днепровских порогов из скандинавских языков, причем довольно удачное и обошедшееся без существенных натяжек и исправлений византийского источника. Его достижения всячески старались принизить, поскольку антинорманисты считали, что и русские названия Днепровских порогов объясняются из славянских языков, и по этой причине нападали на всех исследователей, которые приводили скандинавские этимологии.

При этом, конечно, выбросили и два, пожалуй, наиболее значимых результата анализа Лерберга. Во-первых, он подчеркивал исключительные трудности прохождения порогов и указывал, что плавание возможно лишь весной, по высокой воде, из чего можно было сделать немаловажные выводы о речных путешествиях в варяжскую эпоху. На это обстоятельство потом перестали обращать внимания в рассуждениях о пути «из варяг в греки». Во-вторых, он доказал, что вместе со скандинавами пороги проходили и славяне, существовали их славянские названия и, вообще, византийскому императору о порогах рассказал именно славянин.

Очень дотошный арабист

Христиан Френ чаще других немецких духов бестелесных упоминается в историографии спора о варягах, но в целом тоже очень редко. Хотя, казалось бы, именно Френ подтвердил, что Черное море в варяжскую эпоху именовалось именно Русским морем, согласно сообщениям арабских источников. Антинорманисты потом часто ссылались на это обстоятельство, пытаясь доказать, что происхождение русов и Руси никак со скандинавами не связано. И вообще, Френ во своей весьма объемной работе «Ibn-Foszlan’s und anderer araber Berichte über die russen дlterer Zeit. Text und übersetzung mit kritisch-philologischen Anmerkungen» нигде прямо не говорит о скандинавском происхождении руси, поскольку главный предмет его интереса состоял в точном переводе и комментировании арабского источника, поскольку при чтении и переводе текста сталкивались с многочисленными палеографическими трудностями; рукопись далеко не всегда была ясной. Приходилось искать списки и сравнивать варианты написания непонятных мест.

Христиан Френ

Думается, что причина, по которой антинорманисты выработали негативное отношение к Френу, состоит в том, что он дал тот самый источник, который описывал русов в Булгаре, и из него было видно, что русы эти никакие не славяне, а скандинавы. Само наличие этого сообщения сильно портило им развитие теорий о славянстве руси, а убедительно оспорить его не получалось, несмотря на многочисленные попытки. К тому же Френ доказал, что Балтийское море называлось арабскими географами Варяжским морем (Warenger-Meer) и никакого созвучия с ваграми, вагирами или вазенгами, то есть именами южнобалтийских славянских племен, там не было, хотя чуть позже Венелин пытался это утверждать, опираясь на рассуждения самого Френа, что имена в арабских источниках, если они даются без диакритических знаков и огласовок, однозначно прочитать нельзя.

Френ родился в 1782 году в Ростоке и там же, в университете Ростока, на богословском факультет, начал обучаться арабскому и древнееврейскому языкам, к чему у него были выдающиеся способности. Он стал лучшим учеником известного немецкого гебраиста Олафа Тихсена. После окончания университета и защиты диссертации Френ некоторое время был приват-доцентом Ростокского университета, а в 1807 году Тихсен порекомендовал его попечителю Казанского учебного округа С.Я. Разумовскому на должность профессора только что основанного Казанского университета. Френ принял предложение и в октябре 1807 года прибыл в Казань, где нашел настоящие научные сокровища: большое количество арабских и персидских рукописей, а также собрания восточных монет, которые дотоле были в Европе известны плохо. Он составил первое описание монет, которое было напечатано на арабском языке по причине отсутствия в типографии латинского шрифта.

В дальнейшем Френ очень серьезно занимался арабскими монетами, поняв, что это очень ценный исторический источник. Надписи на монетах содержали указания на год и место чеканки, имя и титул правителя, выпустившего монету в обращение. Эти сведения не всегда полно и ясно излагались в письменных источниках, так что Френ стал собирать монетные легенды для пополнения и уточнения хронологии восточных государств.

В 1815 году он был избран деканом философского факультета Казанского университета, но по прошествии десяти лет службы, в 1817 году, вознамерился вернуться в Германию и возглавить кафедру в Ростокском университете вместо своего учителя. Однако в дороге, будучи в Петербурге, в его карьере произошла радикальная перемена. Президент Академии наук С.С. Уваров уговорил его остаться при Академии наук и разобрать большой архив арабских рукописей и собрание арабских монет. Научные богатства перевесили желание вернуться на родину, и Френ до конца своей жизни остался в России[300]. Сам он называл этот поворот в своей карьере счастливейшим моментом в жизни[301].

В Петербурге Френ прославился своей преданностью науке, прилежанием и дотошностью. Воспитанный в духе немецкой школы библеистики, он каждый арабский текст старался исследовать, истолковать и перевести как можно точнее, так же как и библейские тексты. В этом смысле он в арабистике занимался тем же делом, что и Шлецер в изучении русских летописей.

Френ составил большой рукописный арабский словарь, куда вносил каждое встреченное им редкое арабское слово, снабжая его примечаниями и комментариями. Работа над рукописями шла медленно и тяжело, требовала немало труда и усидчивости, но в конце концов Френу удалось привести коллекцию рукописей в образцовый порядок.

Огромный труд был им вложен в изучение арабских монет. В нумизматике арабских дирхемов, по отзыву П.С. Савельева, он был отцом-основателем. Разобрав и описав коллекцию арабских монет, хранящуюся в созданном им в 1819 году Азиатском музее при Академии наук, Френ в 1826 году выпустил первое систематическое описание на латинском языке: «Рецензия монет Азиатского музея» (Recensio numorum Muhammedanorum Academiae imp. scient. Petropolitanae). Кроме этого труда было еще несколько исследований по нумизматике арабских дирхемов.

Помимо коллекции Азиатского музея и собственного собрания Френ охотно изучал и определял арабские монеты, которые ему пересылали другие исследователи, в том числе из Европы. По мнению академика Бориса Андреевича Дорна (Johannes Albrecht Bernhard Dorn), через руки ученого прошло около 3 млн арабских дирхемов[302]. Можно полагать, что это была подавляющая часть всех найденных к середине XIX века арабских монет. Френ кроме легенд интересовался географией находок и тем самым заложил основы «монетной летописи», очень ценной для ранней истории Руси.

В 1823 году вышел в свет на немецком языке его основной труд, который имел большое значение для понимания истории Руси, – перевод и комментарий сообщений Ибн-Фадлана, которые Френ извлек из большого географического словаря, составленного Якутом аль-Хамави в начале XIII века. Как писал сам ученый, на важность этого труда для русской истории его внимание обратил его друг и коллега академик Круг[303].

Собственно, сами по себе арабские источники, и Ибн-Фадлан в частности, не были новостью для историков Руси. Этими сообщениями, например, пользовался Эверс при создании своей теории о хазарском происхождении руси. Однако Френу, который подошел к переводу с большой тщательностью, удалось установить серьезную ошибку в существовавшем до него английском переводе «Книги путей и стран», составленной арабским географом Ибн-Хаукалем в X веке, опубликованной в английском переводе в 1800 году сэром Виллиамом Оусли.

В приложении к переводу Ибн-Фадлана Френ отмечает, что сэр Оусли, переводя имена трех племен русов, первое имя транскрибировал как Gunabeh или Gunajeh[304]. Это породило некоторое недопонимание, поскольку такого топонима или имени на Руси не находилось. Потому Эверс и датский профессор Расмуссен, писавший о торговле арабов с Русью и Скандинавией, полагали, что речь идет о какой-то территории, расположенной вблизи Волжской Булгарии и это название потом исчезло. Эверс пошел дальше и сделал вывод, что русы могут быть хазарами.

Френ же справился со многими списками, чтобы сравнить варианты написания. Дело в том, что это слово в арабской записи без огласовки и диактрических значков можно прочитать в двадцати четырех различных вариантах. В списках нашлось это название с положенными значками, и оно читалось как Kujabe, Küjabe или даже Küjawe или Küjawa. Никаких трудностей не возникало в определении этого названия. Это всем известный Киев. Таким образом, Ибн-Хаукаль приводил не имя племени, а название города, из которого происходило одно из племен русов. Располагать русов вблизи Волжской Булгарии не было никакой возможности. Близость русов с Булгарией обозначала, конечно, Булгарию на Дунае[305]. От этой поправки теория Эверса о хазарском происхождении русов лишилась своего основного фактического доказательства, превратившись в натянутые рассуждения.

Френ не стал углубляться в этимологию и происхождение этого названия. Он даже дал такой забавный комментарий: «Это слово ничего не значит. Персидское слово Keif хотя и означает бодрость, но также в переносном смысле есть потребление опиума или чего-то в таком роде и потому означает уютное, сладострастное опьянение разума. Такие и подобные этимологии ни к чему не ведут»[306]. В отношении остальных имен племен русов Френ был также осторожен. Имя Kertijana он оставил без комментариев, поскольку не смог найти ничего, указывающего на его значение, а по поводу имени Arsani или Ersani предположил, что имеется в виду эрзя – одно из племен мордвы[307]. Вместе с тем он привел сообщение арабского географа аль-Масуди, жившего в первой половине Х века: «Русы состоят из многих различных народов. Один среди них называется Lodaghia (Ladoger), и он самый большой. Они ведут торговлю с Испанией, Римом, Константинополем и Хазарией»[308]. Если догадка Френа была правильной, то это означает, что арабские географы знали о самой северной части Руси и ее большом торговом значении. Впрочем, подробно эту тему Френ не развивал.

Частные исследования

Стоит сказать также еще несколько слов о других немцах, которые внесли свой, пусть и небольшой, вклад в спор о варягах. Эти исследователи не претендовали на монументальные и обзорные работы, занимаясь обычно каким-то одним вопросом. Но иногда им удавалось высказывать весьма и весьма интересные идеи, развивавшиеся впоследствии по ходу спора о варягах.

Одним из наиболее интересных представителей этой группы немецких историков был Герман Фридрих Холлманн. О его биографии почти ничего не известно, кроме того, что он был профессором и ректором провинциальной школы в Йевеле, в земле Нижняя Саксония[309]. Этот городок располагается недалеко от побережья Северного моря, во Фрисланде. Несмотря на свой невысокий социальный статус, Холлманн был не только знаком, но и, очевидно, в хороших отношениях с канцлером Н.П. Румянцовым, который в 1814 году предложил ему сделать выписки из европейских хроник, чтобы показать, что призванные варяжские князья вышли из европейских стран.

Зачем это потребовалось Румянцову, пока остается неясным, но плод труда Холлманна в 1816 году появился на немецком языке, а в 1819 году был издан по-русски. В нем автор выдвинул гипотезу о том, что Рюрик вышел не из Швеции, а из Рустрингии.

Как знаток истории Фризии, Холлманн полагал, что Рюрик с братьями был родом из Рустрингии. Этим именем обозначалось одного из племен фризов и уже почти вышло из употребления. Само слово «рус» или «руст» на старофризском языке обозначает водопровод или канал, а могло обозначать страну, пересеченную каналами[310]. Из фризского языка он объяснил значение имен Рюрика, Синеуса и Трувора, а также Олега, Игоря, Дира и Оскольда.

В ходе своих изысканий ученый пришел к такому выводу: «Из всех оных замечаний, по моему мнению, необходимо заключить должно, что руссы или Рурик с братьями своими и дружиною, по первоначальному своему происхождению, отнюдь не были шведы; но что очень вероятно могло случиться, по изгнании своем из Новгорода они, пробравшись в соседственные страны Швеции, избрали себе местопребыванием Рослаген и жили там до тех пор, пока опять были призваны и сделались господствующим народом в Новгороде и между обитавшими около него славянами»[311]. Соответственно, первоначальной родиной их была Рустрингия, откуда они и вышли в свое длительное путешествие, завершившееся княжением в Новгороде.

Этим самым Холлманн положил начало одной из гипотез происхождения Рюрика, связывающей его с Рориком Фрисландским, известным из франкских хроник.

Барон Густав Андреевич Розенкампф попал в спор о варягах, можно сказать, практически случайно. История не была предметом его занятий. Но во время работы в Комиссии по составлению законов под руководством Розенкампфа проходило изучение памятников византийского права и сличение их с русскими правовыми документами. В центре внимания сановника оказалась Кормчая книга – свод законов, применявшихся для управления церковью. Он восходил к византийскому Номоканону и с XIII века дополнялся светскими законодательными постановлениями. В Кормчую книгу попали многие древнерусские правовые документы: Русская Правда, уставы князей Владимира и Ярослава. Одним из результатов этой работы стало издание Синодом с 1816 года свода поместных канонов Русской православной церкви – Книги правил. Розенкампф же заинтересовался историей Кормчей книги и составил по ней отдельное исследование «Обозрение Кормчей книги в историческом виде», выпущенное в 1827 году и в дополненном виде в 1839 году.

Густав Андреевич Розенкампф

Из этих же исследований вышла его небольшая работа, в которой он попытался объяснить некоторые места в русской летописи и заодно ответить тем, с кем он был не согласен. Не согласен был барон Розенкампф с академиком Кругом, считавшим, что имя «русь» было заимствовано Нестором из греческих источников.

Розенкампф считал, что Нестор очень много взял из греческих летописцев, буквально переписывая их и вставляя в нужных местах русские известия, которые тоже могли быть заимствованы из греческих или болгарских летописей[312], или какие-то примечания: «При Михаиле, начавшем царствовать (ясно, что грек пишет о своем государе), началось имя Русской земли; то есть Русская земля с того времени стала быть известною грекам; но сии слова не значат, что Русская земля получила тогда имя свое от греков»[313]. И тут же, как видно, он возражает Кругу, впрочем, не сославшись на его работу. И добавляет: «Однако же Русская земля и до сего происшествия (царствование Михаила) не была без имени и называлась Россиею; ибо руссы уже прежде находились в сем крае и под сим названием были известны другим народам»[314].

Розенкампф также соглашается с мнением Шлецера о том, что призванные князья вышли из Швеции, и даже дает дополнительные разъяснения, что в Швеции деревни и волости делились на округи и разряды, в небольших разрядах правили сотники, а в крупных – тысяцкие. Население разрядов было обществом, которое по-шведски называлось лаги (lagh). В Швеции лаги были в основном морские и выставляли морские отряды с гребными лодками. Поскольку гребцы по-шведски назывались ротси (rodhsi), то и место, где собирались вместе военные корабли, называлось Rodslagen, располагавшееся в Упланде[315]. Розенкампф ссылался на шведские уложения, в частности Упландское уложение XIII века, аналогичное установлениям норвежского короля Хакона, жившего во времена князя Владимира. Шлецер, по мнению Розенкампфа, ошибся, приняв название военного ремесла за имя народа. Но при этом он допускает, что название морских воинов могло через посредство финнов, живших на противоположном от Рослагена берегу Ботнического залива, перейти на Русь. Окончательных выводов он не делает, предоставляя разрешение вопроса дальнейшему детальному исследованию источников, в первую очередь византийских и болгарских.

В общем и целом его очень небольшая книжка, всего 24 страницы текста, представляет собой возражение Кругу, что имя «русь» пришло из Греции. Собственный вклад Розенкампфа состоял в том, что он, как знаток права, привлек к объяснению выведения этого имени из Швеции скандинавские правовые источники.

Наконец, Фридрих Карл Герман Крузе. Он родился в 1790 году в Ольденбурге в семье известного историка Христиана Крузе, который во время Наполеоновских войн переехал из Ольденбурга в Лейпциг, там окончил университет, в котором преподавал его отец. С 1821 по 1828 год Крузе был профессором древней и средневековой истории и географии в университете в Галле, а потом принял приглашение на должность профессора истории в Дерптском университете.

В Дерпте Крузе всерьез занялся изучением остзейской истории и проявил большой интерес к археологии. В 1837 году он раскопал несколько древних могил на берегах Западной Двины, разрушенных половодьем, а отчет о раскопках подал министру народного просвещения Уварову, который в свою очередь им был представлен императору. Ответ не замедлил себя долго ждать. Крузе писал, что имел счастье получить через попечителя Дерптского учебного округа генерал-лейтенанта фон Крафтстрёма высочайшее повеление археологически обследовать Лифляндию, Курляндию и остров Сааремаа[316]. С такой поддержкой Крузе не откладывал дело в долгий ящик и в 1839 году предпринял экспедицию по Прибалтике. Поездка его состоялась с 26 мая по 15 сентября 1839 года, и Крузе проехал 2259 верст[317]. По всей видимости, это была первая столь масштабная археологическая разведка в Прибалтике. Из собственно скандинавских древностей Крузе исследовал Ашераден на Даугаве, в 100 километрах выше Риги[318].

Поскольку в своих первых работах он нашел античные артефакты и монеты в Капзентене, в Курляндии, свидетельствующие о связях Прибалтики с Римом в античное время, то император повелел больше всего внимания уделять именно античности. Крузе это задание выполнил. Однако в число его находок попало несколько довольно богатых и выразительных погребений со скандинавским материалом. Потому в дополнение своей обзорной работе «Necrolivonica oder Altertьmer von Liv-, Esth– und Kurland» Крузе написал и издал специальную работу об этих погребениях, в которой подробно описал материал и даже сделал реконструкцию одежды и внешнего вида погребенных, отчего и дал ей название «Восстановление варягов».

Эти находки стали, пожалуй, первым вещественным доказательством того, что скандинавские викинги не только ходили завоевательными походами на прибалтийский берег, что было хорошо известно из письменных источников, но и подолгу здесь жили.

Но Крузе внес в разработку варяжского вопроса не только этот вклад. Предметом его особенного интереса стало происхождение Рюрика. Он, конечно, знал о гипотезе Холлманна, который выводил Рюрика из Фризии, но тут пошел другим путем и отождествил Рюрика, основавшего Русское государство, с Рюриком Фрисландским, известным из франкских летописей.

Крузе представил Рюрика как крупного и весьма известного вождя, правившего в Южной Ютландии и Фрисландии, имевшего тесные отношения с двумя франкскими императорами – Людовиком Кротким и Лотарем. По его мнению, Рюрик родился в 817 году, в 826 году вместе со своим отцом Гериольдом торжественно крестился в Майнце и получил от Людовика Западную Фрисландию в ленное пожалование, а его брат Гериольд Младший – в лен Восточную Фрисландию[319]. В 840 году, когда императором франков стал Лотарь, который разрешил исповедовать язычество, Рюрик отпал от христианства. Император желал тем самым увеличить число своих сторонников, однако же его правление было временем бурным и было связано с многочисленными походами и грабежами викингов. В 845 году викингами был разграблен Париж. Рюрик также принимал участие в этих грабительских походах, нападал на Гамбург во главе флотилии из 600 судов и на Дорестад.

В 859 году датчане напали, пограбили и наложили дань на славянские земли где-то в Восточной Прибалтике (Крузе подчеркивает, что это были не южнобалтийские славяне, хорошо известные франкским летописцам), но потом, на следующий год, как полагал Крузе, датчане ушли, чтобы основательно пограбить франкские и италийские земли, бывшие для них, очевидно, более привлекательными[320]. Нападение датчан заставило славян и финнов обратиться к Рюрику за защитой, и они пригласили его быть князем.

Крузе подчеркивает: «И это тем вероятнее, что Рюрик всегда появляется в Германии и Франции в ту пору, когда о нем ничего не упоминается в Руси, – действует в Руси, когда немецкие летописцы безмолвствуют о нем, совершенно исчезает в Германии около того времени, когда Нестор говорит о его смерти»[321]. Рюрик окончательно покинул Фрисландию в 876 году и больше в поле зрения франкских летописцев не появлялся, а в 879 году Нестор сообщил о его смерти.

Это была, так сказать, классическая версия отождествления Рюрика Русского и Рюрика Фрисландского. Крузе предложил весьма изящное решение, выдвинув в качестве основателя Русского государства весьма известного иноземного вождя викингов и франкского феодала. Насколько можно судить, он старался подкрепить русский национальный нарратив знатным происхождением основателя государства. Но в силу разных причин эта версия не получила большой популярности в то время, и всплеск интереса к ней произошел уже в ХХ веке.

Глава девятая. Новая волна антинорманизма

Рассмотрение дальнейшего хода спора о варягах представляет собой проблему. Причин тому несколько. Во-первых, исследователи историографии часто даже не пытались разобраться и расплести клубок противоречивых мнений и взглядов, которые сформировались по варяжскому вопросу в последующие десятилетия.

Во-вторых, как мы уже видели, развитие и оформлением взглядов на древнюю историю Руси определялось не столько накоплением научных данных, сколько развитием общественной мысли, политической борьбой, часто в ту эпоху скрытой и потому трудно обнаружимой. При Николае I с его суровой цензурой очень многие вынуждены были пользоваться эзоповым языком или же доверяли свои взгляды личным письмам и дневникам.

В-третьих, русская историография в споре о варягах в ту эпоху стала испытывать сильное влияние со стороны развития русской национальной идеи, с ее собственной сложной динамикой, сменяющимся противостоянием официальных и оппозиционных взглядов, со сменой позиций, причем эта динамика в свою очередь определялась политическими и особенно внешнеполитическими событиями. Однако именно история русской национальной идеи всегда была наименее разработанной частью истории общественной мысли Российской империи, что сильнейшим образом затрудняло понимание многих важных для спора о варягах обстоятельств. Только в последние годы появились работы, в которых делается попытка изложить развитие русской национальной идеи в более или менее систематическом виде. Появилась возможность этот фактор учесть, хотя, конечно, разработанность темы все еще оставляет желать лучшего.

Нужно попробовать распутать этот клубок завязавшихся тогда противоречий во взглядах историков, а также выявить причины, приводившие к оформлению различных позиций, в том числе, конечно, влияние на этот процесс развития историографии со стороны русской национальной идеи. Это не просто пожелание, а самая настоятельная необходимость, поскольку без этого будет трудно понять происхождение многих, весьма экстравагантных идей, появившихся в то время.

За основу я взял работы А.Л. Янина по истории русской идеи. Мне, конечно, трудно согласиться с его пафосом обязательного выбора европейского пути и с вытекающими из этого тезиса острыми критическими нападками и на саму русскую национальную идею, и особенно на большевиков, однако же, на мой взгляд, он верно изложил основные вехи развития русского национализма в XIX веке и указал на причины происходивших идеологических изменений.

Эпоха разведки славянских настроений

Первое, что наиболее всего заметно при рассмотрении историографического этапа спора о варягах, начавшегося в 1830-х годах, – это возрождение антинорманизма с его упорным отрицанием скандинавского происхождения призванных князей и столь же упорным утверждением, что князья эти были славянами. Хотя, казалось бы, после сокрушения скептической школы антинорманизм не имел никаких шансов на возрождение.

Однако же у этого процесса появился и политический контекст. Антинорманизм в эту эпоху вырастал на основе большого интереса к славянской тематике в России, связанной с «восточным вопросом» (под этим понимается политика в отношении Османской империи и поддержка христиан, все еще живущих под властью султана, среди которых были славяне, греки и волохи, то есть румыны и молдаване). Антинорманисты больше всего упирали именно на славянство Руси и доказывали, что призванные князья были только и исключительно славянами, подчеркивая тем самым единство Руси с остальным славянством с древности и до наших дней. Зарубежное славянство той эпохи отличалось весьма бурным развитием национально-освободительной борьбы, главным образом на Балканах за освобождение от османского владычества. Обозначая связь Древней Руси со славянством в своих теориях призвания чисто славянских князей, антинорманисты таким закамуфлированным образом выражали и свои симпатии к их политической борьбе.

К началу нового историографического этапа спора о варягах в России было уже понятно, что Николай I является противником каких-либо либеральных реформ и призывать к тому, даже в самой осторожной форме, бесполезно и небезопасно. Осторожный интерес к зарубежным славянам вплоть до революции 1848 года был единственной «форточкой», позволявшей выражать оппозиционные политические взгляды в рамках цензуры.

Этому немало способствовало также и то, что в то время император, его двор и сторонники правящего монарха сами проявляли определенный интерес к славянству, главным образом внешнеполитического свойства. В это время началось и развивалось освободительное движение славянских народов на Балканах. Первым серьезным политическим событием этого рода стало первое Сербское восстание 1804–1813 годов, когда сербы практически добились самоуправления в рамках Османской империи при весьма активной поддержке России, оказывавшей военную и дипломатическую помощь восставшим сербам[322]. Хотя это восстание было подавлено, тем не менее османская власть впервые признала право сербов на автономию.

При Николае I российская политика в отношении балканских славян несколько изменилась. В «восточном вопросе», то есть политике на Балканах, оформилась следующая позиция: отказаться от территориальных приобретений, даже если речь идет о славянах, придерживаться политики желательности «слабого соседа» – Османской империи, как выразился канцлер К.В. Нессельроде в 1829 году, но при этом оказывать помощь и поддержку балканским славянам в их освободительной борьбе[323].

Хотя в «восточном вопросе» главное место занимали Черноморские проливы, тем не менее, как неплохо показал в своей статье В.Н. Виноградов, Россия не стремилась к их овладению и мечта о христианской империи на Балканах, контроле над Проливами и русском Константинополе была не более чем мечтой. При дворе считалось, что Османская империя распадется и надо было воспользоваться ситуацией в свою пользу, создав несколько славянских и христианских государств, в которых политическое влияние Российской империи будет доминирующим. Для того чтобы это влияние «посеять», взрастить и укрепить, Россия не только поддерживала стремление балканских славян и христиан к независимости (Андрианопольский мир 1829 года после русско-турецкой войны закрепил результаты освободительной борьбы сербов и греков), но и всячески старалась склонить славянских интеллектуалов в пользу России. Как пишет В.Н. Виноградов, русские консулы усиленно насаждали в балканских землях своих ставленников и так же усиленно отговаривали интеллигенцию от революционных настроений, убеждали уповать на Россию и на разрешение их проблем при российском участии[324].

Антиреволюционное содержание российской политики в отношении зарубежных славян особенно окрепло после революции 1830 года во Франции и восстания в Польше в 1831 году. Вплоть до того, что в 1844 году Ф.И. Тютчев в анонимной статье «Письмо доктору Густаву Кольбу, редактору «Всеобщей газеты» сформулировал идею противостояния России революционным веяниям в Европе[325]. Россия у него предстает особым миром, христианским по духу, призвание которого состоит в утверждении торжества права и исторической законности над революционным способом действия. Это выступало основанием для требования России, обращенного к Западу в целом, признать собственное российское национальное бытие. Статья была передана императору, он согласился с ее мыслями и поинтересовался, кто ее автор. Это стало для Ф.И. Тютчева началом карьеры в Министерстве иностранных дел с последующим вхождением в высшие круги российского чиновничества (в 1865 году Тютчев получил чин тайного советника, 3-го класса по Табели о рангах).

Примерно за тридцать лет официальные взгляды на славянство проделали постепенную эволюцию от чисто прагматического подхода ради укрепления внешнеполитических позиций до оформления концепции великой миссии утверждения исторической законности во всей Европе, в которую входило и освобождение балканских славян и, шире, балканских христиан от турецкого владычества. В это же время русский национализм, в пору романтического этапа своего развития, постепенно вырабатывал понятие народа как субъекта, ради которого существует и государственная власть, и культура, и история, а также стал постепенно воспринимать другие славянские народы как родственные, которым могучая империя должна оказать всемерную помощь[326].

Однако к подобным мессианским взглядам, в том числе и в отношении славян, в России пришли далеко не сразу и не вдруг. Длительное время, по крайней мере до революции 1848 года, политика и отношение к этому вопросу императорского двора было весьма неопределенным. Причина этого, насколько можно судить, состояла в том, что не было точных сведений относительно настроений в среде зарубежного славянства в целом, отдельных народов и отдельных представителей славянской интеллигенции. Потому в это время большое внимание уделялось разведке настроений в балканских землях и среди славян Австрийской империи.

Один из участников спора о варягах Ю.И. Венелин, по всей видимости, был русским разведчиком. Это еще один человек в историографии спора о варягах, который известен не под своим настоящим именем. Первым был бывший французский шпион Ходаковский. Вторым – Венелин, настоящее имя которого было Георгий Гуца. Уроженец Закарпатья, он изменил имя и фамилию, в 1823 году нелегально приехал в Россию, жил сначала в Кишиневе, где был близок с болгарскими колонистами, а с 1825 года – в Москве, где в 1829 году окончил медицинский факультет Московского университета. В 1830–1831 годах Венелин совершил по заданию Академии наук и высочайшего дозволения поездку в Болгарию и ради этого отказался даже от места врача в Московском войсковом госпитале.

Венелину дали инструкцию из 21 пункта, в которой детально определялся его маршрут и требования к проводимым работам. В то время очень многие научные экспедиции имели также и разведывательные задачи. Этих инструкций Венелин не выполнил и посетил лишь Варну и окрестности, а также длительное время пробыл в Бухаресте[327]. Негативное отношение к нему со стороны Академии наук после поездки, видимо, было связано с тем, что своей задачи он не выполнил, хотя и собрал весьма ценные научные материалы по болгарскому языку. Результатами его поездки в Петербурге остались недовольны настолько, что фактически это стоило ему карьеры. Прожил Венелин недолго и до своей смерти в 1839 году написал несколько сочинений, в которых затрагивал тему варягов. Они были изданы посмертно.

Изучением настроений славянской интеллигенции занимался также М.П. Погодин. В 1831 году он получил награду от шефа жандармов и начальника III отделения Императорской канцелярии А.Х. Бенкендорфа за статью о Польше, написанную по горячим следам Польского восстания 1830–1831 годов, в которой историк доказывал законность приобретения Россией Польши[328]. С 1835 по 1848 год Погодин совершил несколько продолжительных зарубежных поездок, в которых встречался и беседовал с ведущими славянскими интеллектуалами и даже пытался склонить их на российскую сторону. У него, например, были хорошие отношения с Павлом Йозефом Шафариком, активным и очень влиятельным деятелем чешского национального возрождения. Его труды «Славянские древности» и «Славянская народопись» издавались Погодиным в русском переводе.

Изучением настроений зарубежных славян была, как видим, сопряжена с серьезными трудностями и не давала особенно ценных результатов. Однако постепенно становилось понятно, что зарубежное славянство, особенно чехи и поляки, вовсе не настроены переходить под российскую державную руку в какой-либо форме и вообще весьма подвержены революционным идеям. Отчасти это было связано с польским восстанием, которое было подавлено, и по итогам этого Польша лишилась конституции и самоуправления. Поляки-эмигранты разъехались по всей Европе, перенося с собой острую ненависть к России, что оказывало немалое влияние в славянских кругах.

Зарубежные славяне должны были воспринять христианскую и державную благодать, которая на них излилась бы из Российской империи. Но этого они, в лице своей национальной интеллигенции, не пожелали. Окончательно это стало понятно во время революции 1848 года. Однако до этого момента в течение почти 20 лет представители российского знатного чиновничества и осторожной оппозиции в славянском и в более узком смысле в «восточном вопросе» шли практически рука об руку, интересуясь одним и тем же предметом, правда из разных побуждений, и взаимодействуя друг с другом. Скажем, огромную роль в развитии славистики сыграл верноподданный М.П. Погодин, который участвовал в публикации трудов многих славистов, высказывавших антинорманистские идеи, например Ю.И. Венелина, который и спорил с Байером и доказывал, что летописные варяги – выходцы из южнобалтийских славян. Погодин также не только участвовал в печати трудов славистов в своем журнале «Москвитянин» и в типографии Московского университета, но и сам серьезно занимался славянской тематикой. Он читал курс лекций по истории Польши в Московском университете[329], а также написал целый ряд статей по польскому вопросу.

Благосклонное или, во всяком случае, невраждебное отношение императорского двора к славянской тематике в это время породило целый ряд антинорманистских трудов, ставших началом антинорманистской волны XIX века.

Венелин развивает Ломоносова

Волна эта началась, насколько можно судить, с Юрия Венелина и ряда его посмертных трудов, выпущенных его двоюродным братом Иваном Молнаром. После неудачной поездки в Болгарию положение Венелина сильно пошатнулось. Так, в 1834 году он претендовал на кафедру славяноведения в Московском университете, но, несмотря на поддержку М.П. Погодина, получить ее не сумел. Место занял Каченовский. Часто подчеркивается, что Венелин бедствовал, однако же считать, что он совсем был отставлен от какой-либо деятельности, похоже, нет оснований. В 1834 году он стал действительным членом Общества истории и древностей Российских, а позднее получил должность инспектора классов московских училищ[330]. Тем не менее в этот самый трудный период жизни Венелин оставил внушительное литературное наследство, посвященное болгарам, их языку и культуре, а также древней истории болгар и Руси.

Часть этих трудов Венелина увидела свет еще при жизни. Так, один из его важнейших трудов, всецело посвященный спору о варягах, «Скандинавомания», вышел в 1836 году в журнале «Московский наблюдатель» в № 12 и 14. Впоследствии, в 1842 году, появилось посмертное отдельное издание.

Юрий Иванович Венелин

В обращении Венелина к русским древностям отчетливо видно, что его выступление против скандинавского происхождения варягов занимает центральное место и к этой теме он обращается в разных работах. Причина выдвижения такой точки зрения довольно очевидна из общего характера его работ по истории славянства. На основании изучения обширного круга письменных источников и исторических сочинений Венелин составил представление о том, что славяне в области своего проживания представляли собой автохтонный народ, и он, в частности, выступал против теорий расселения славян из какого-то одного места[331]. На «теореманов», как Венелин называл сторонников всевозможных научных теорий, в том числе и расселения славян, он ополчался не менее яростно, чем на сторонников скандинавского происхождения варягов. Именно автохтонные, многочисленные и сильные славянские народы создали свои крупные государства, и, конечно, на Руси также не могло быть какого-либо исключения.

Однако обойти известие летописи о призвании варягов было не так-то просто, и потому Венелин сосредоточил основное свое внимание на доказательствах того, что варяги были на самом деле никакие не скандинавы, а славяне. Для этого он помимо многочисленных выпадов в адрес Байера выдвинул целую систему аргументов.

Во-первых, имя «варяги» упоминается в северных странах только в русских летописях[332]. Из этого следует, что сами скандинавы так себя не называли и это название такое же по происхождению, как и «немцы».

Во-вторых, чтобы узнать, кого Нестор называл варягами, нужно исходить из его собственных слов, а не из созвучия этого названия со словами в других языках. Нестор же указывает на варягов, перечисляя жителей Восточной и Южной Балтики: чудь эстляндскую, ливь ливонскую, корсь курляндскую, летголу и земголу летскую, или латышскую, и семигальскую, потом упоминает ляхов, пруссов и померанцев, а дальше к западу были у моря эти самые варяги[333]. То есть, делает вывод Венелин, это славяне в Померании.

Свое мнение он подкрепил в другой своей работе – «Известия о варягах у арабских писателей и злоупотребление в истолковании оных». Там он ссылается на Френа, приведшего сведения из сочинения аль-Бируни, писавшего о «Вазенгском море» (Венелин считал, что надо читать «Варенгское», поскольку буквы р и з в арабском алфавите отличаются лишь точкой, которая могла быть утеряна при переписке[334]) и помещавшего вазенгов у берегов этого моря, из чего он выводит, что они жили на материке, то есть на южнобалтийском побережье, а не в Скандинавии, представлявшейся арабским географам островом.

В другой работе Венелин снова вернулся к Нестору и его описанию посольства к варягам за море и сделал предположение, что вагиры, или вагры, упоминаемые у Адама Бременского, есть как раз варяги. «Но уже ли не лучше было исправить явную опечатку у Адама, у которого непостоянно пишется то Vagii, то Vagrii, в Varigi, нежели пускаться в подобные этимологические шутки?!» – предложил Венелин[335].

В-третьих, в византийских и арабских источниках название «варяги» встречается как имя народа, а сходство со словом waeringar есть не более чем случайное созвучие[336]. В своем рассмотрении арабских источников, видимо, написанном несколько позднее «Скандинавомании», Венелин добавил, что и арабы считали варанков отдельным народом и называли по его собственному имени[337].

В-четвертых, опираясь на сообщение арабского автора ад-Димешкия: «Варяги есть непонятно говорящий народ и не понимающий ни слова, если им говорят другие. Они суть славяне славян», он выдвигает предположение, что арабы считали варягов славянами, и даже более того, знаменитейшими из славян[338]. После этого он уличает Френа в том, что тот не пожелал поверить арабскому автору и чуть ли не злонамеренно исправил его сообщение, переменив на «варяги суть злее всех славян»[339].

Все вроде бы складывалось в некую более или менее ясную картину, но из нее ребром выступало это самое призвание варягов, повлекшее за собой основание Русского государства и появление его наименования.

Даже объяснив, что варяги – это южнобалтийские славяне, что при его эрудиции сделать было не столь трудно, Венелин все же столкнулся с трудностями и противоречием с его собственным тезисом, что славяне – автохтонный народ и сами создавали свои государства и вообще господствовали издревле в Восточной Европе от Балтики до Черного моря. Это затруднение можно было бы разрешить предположением о переселении части славян с южнобалтийского берега на Ильмень, но сам же Венелин яростно отрицал подобные гипотезы как «теореманию».

Очевидно, он осознавал уязвимость своей концепции и потому решился на следующий ход. В отношении того, что Нестор связывал появление названия «Русь» с приходом варягов, Венелин воспользовался методом, который потом получил немалое распространение у антинорманистов. Он усомнился в достоверности летописи и заявил, что Нестор обманулся, полагая, что словене из Штирии пришли на Ильмень и что название «Русь» было новым[340]. Венелин указывал, что Новгород упоминается у Иорнанда вместе с чудью, мерею и мордвой еще в VI веке. Вот если бы Нестор имел у себя труд Иорнанда, то он бы все указал правильно.

В критическом отношении Венелин опирался на следующие аргументы: летописец должен подвергаться критике; время, составляющее современность летописца, – от 250 до 300 лет; о предшествующих эпохах летописец должен справляться у предшествовавших ему хронистах[341]. И вообще, Венелин считал Нестора «диссертантом», то есть не сколько летописцем, сколько ученым, излагавшим свои догадки и мнения перед тем, как приступил к собственно русской истории. «Это вступление есть именно диссертация Нестора, которая на всякий случай несравненно лучше Байеровой, несмотря на то что критика не может допустить ее положений»[342]. В общем и целом Венелин считал призвание князей легендой, тогда уже в то время было большое и могучее славянское государство: «Уже в 862 году вся Сармация от Новгорода до Черного моря и до Карпатских гор, равно и северо-восточная Венгрия, была наполнена русским народом, усеяна городами»[343].

Иными словами, никакого призвания не было, а Нестор лишь пересказал недостоверное предание, если вообще не выдумал его целиком. В отличие от норманистов, которые всегда высоко оценивали Нестора и его летопись, признавая ее достоверным источником, Венелину пришлось принизить древнего летописца до «диссертанта» вроде Байера или Миллера. Только так в его теории концы сходились с концами, и это позволяло провозгласить блестящее начало величественной истории Руси: «Известно, что самое начало Несторовой летописи застает русский народ в гигантском движении. Первая занавесь русской летописи поднимается, и вам представляются две сцены: изгнание иноземцев из Новгорода Великого и русский многочисленный флот на Черном море, едущий осаждать Царьград! Чья история на земном шаре начинается такими величественными сценами?»[344]

Все это замечательно, но возникает вопрос: при чем тут варяги, пусть бы и даже это были южнобалтийские славяне?

Источник вдохновения Венелина в нападках на скандинавское происхождение варягов совершенно очевиден из его «Скандинавомании». Свой концепт он почти целиком взял у Ломоносова. Из текста работы видно, что Венелин хорошо и детально был знаком с материалами первого спора о варягах, включая даже некоторые архивные материалы (он упоминает о неизданных письмах Ломоносова[345], под которыми, вероятнее всего, следует понимать репорты и замечания на речь Миллера). Причем Венелин развивает самую раннюю позицию Ломоносова, высказанную по ходу первого спора о варягах, в которой как раз и рисуется огромное историческое величие народа-автохтона. В более поздних работах Ломоносов, под влиянием Миллера, считал славян пришлым народом; Венелин этот тезис решительно отверг. Другой, более поздний тезис о том, что варяги-россы жили в Пруссии (его он также упоминает[346]), Венелин видоизменил, переместив варягов дальше к западу, в Померанию. Правда, в его концепции южнобалтийские варяги-славяне, в особенности на фоне утверждений о том, что призвание варягов есть легенда, выглядят какой-то чужеродной и излишней заплаткой.

Впрочем, необходимость в этой заплатке все же была. Без нее Венелин не сумел бы выдвинуть аргументы против призвания варяжских князей скандинавского происхождения. Хотя он высказался против достоверности летописного рассказа о призвании варягов, тем не менее не стал на этом настаивать и тем более превращать в главный свой тезис. Осторожность была вовсе не лишней, поскольку именно полное отрицание достоверности русских летописей скептической школой блестяще разгромил Погодин. Венелин написал свою «Скандинавоманию» еще до того, как Погодин опубликовал свое опровержение Каченовского. Но, поскольку он входил в круг московской интеллектуальной элиты и был хорошо знаком с Погодиным, видимо, хорошо знал его аргументацию и потому не рискнул примкнуть к скептикам.

Влияние труда Венелина на антинорманистов было огромным и, пожалуй, определяющим. Он воздвигнул основные столпы антинорманизма. Во-первых, Венелин оживил старую концепцию Ломоносова, которой к его времени исполнялось уже почти сто лет, и нарисовал картину огромного и могущественного славянского мира, существовавшего в древние времена. В отличие от суховатого изложения Ломоносова, опиравшегося больше на риторику, Венелин внес в эту картину немало материала, делавшего ее гораздо более живой, наглядной и убедительной.

Во-вторых, он выдвинул тезис о славянстве варягов и снабдил его обновленной и расширенной (за счет привлечения арабских источников) аргументацией, а также отождествил варягов с ваграми из Адама Бременского. Для антинорманистов это был большой шаг, поскольку посольство «за море» утрачивало характер неопределенности конечного пункта маршрута. Венелин даже утверждал, что посольство к руси прибыло в Волин[347].

В-третьих, он впервые высказал мысль о том, что отождествление варягов со скандинавами было не научной гипотезой, а чуть ли не злонамеренным заговором против русских, поскольку в «Скандинавомании» он упоминает о немецко-русской вражде в Академии наук во времена первого спора о варягах[348], да и вообще в своих нападках на Байера, Миллера и Шлецера постоянно говорит, что они-де принижали русский народ, лишая его национального бытия. Этот тезис быстро получил распространение. «К несчастию России, Бирон (управлявший в то время государством) имел причину желать, чтобы Русские не считали себя самостоятельным народом и хотя несколько благородных Россиян дерзали восставать против оскорбительных искажений и Русского слова и русской истории: Байерами, Миллерами и Шлецерами; но их рвение было бессильно. Немецкая партия одержала верх и немецкое объяснение русской истории утвердилось столь твердо, что Карамзин, историк новейших времен, не решился спорить с авторитетом ученых-иностранцев, признанных всей Европою великими толкователями русской истории», – пишет А. Васильев уже в 1858 году[349].

Интересный момент: зачем Венелин взялся за варяжский вопрос, хотя у него была сфера научных интересов – болгароведение, в которой у него был научный приоритет и репутация отца-основателя? Он стал бы знаковой фигурой в русском славяноведении, если бы только ограничился одними болгарами. Но, судя по всему, у него были причины политического свойства приниматься за работу. Можно выдвинуть следующие предположения. Во-первых, Венелин всю жизнь был патриотом своей малой родины – Закарпатья, в то время входившей в Австрийскую империю, и явно желал ее национального освобождения от немецкого владычества путем присоединения к Российской империи. Для этого он искал научные аргументы, которые бы обосновали, что Закарпатье всегда было частью русского мира и Россия имеет на эту территорию исторические права. Во-вторых, опала после неудачной экспедиции его тяготила и он, должно быть, стремился получить известность своими историческими работами, обосновывающими претензии России на политического лидерство в славянском мире. В-третьих, помимо аспектов «восточного вопроса» Венелин явно стремился заработать себе репутацию стойкого защитника особости Российской империи, доказывая, что никаких скандинавов у ее истоков никогда не стояло. Сделать это ему при жизни не удалось, его воздействие на формирование славянофильских идей оказалось посмертным.

Известно, что Венелин сильно повлиял на многих будущих славянофилов, в частности на братьев Аксаковых, которых он обучал, будучи домашним репетитором, а также на А.С. Хомякова, с которым он был хорошо знаком. Но это неудивительно. Его концепция появилась в самый подходящий для этого момент, во время подъема интереса к славянству. В 1840-х годах, когда стали развиваться идеи создания не то огромной славянской империи, не то союза славянских государств, построения Венелина были встречены очень благосклонно, на что указывает хотя бы тот факт, что его труды были опубликованы в подцензурной печати, то есть правительство на тот момент не ничего имело против них.

Глава десятая. Неславянские выводы

Почти два десятилетия, 1830-е и 1840-е годы, были периодом, когда интерес к славянским народам и их национально-освободительному движению в определенной степени сближал как оппозиционеров, от радикальных республиканцев до крайне умеренных реформаторов, так и сторонников теории официальной народности, а также общего политического курса Российской империи в «восточном вопросе». Однако в это время постепенно накапливались противоречия, которые по мере приближения новой европейской революции все более обострялись.

В чем же состояли взгляды на славянский вопрос оппозиционно настроенных людей? Их можно примерно реконструировать по различным выражениям, например по программам Общества соединенных славян 1823–1825 годов[350], Кирилло-Мефодиевского братства 1846 года, созданного историком Н.И. Костомаровым[351], или по взглядам славянофилов.

Непосредственным фундаментом этой точки зрения был панславизм, выработанный чехом Яном Геркелем в 1826 году. Панславизм, в отличие от его более позднего собрата – неославизма, отличался требованием политического объединения всех славянских народов на основе культурной, языковой и этнической общности. Панславизм обычно возводят к идеям Юрия Крижанича, но думается, что панславистские идеи могли зарождаться и самостоятельно, в отрыве от этого источника.

На официальном уровне панславизм не находил поддержки, а вот оппозиционные панслависты придерживались весьма радикальных взглядов и понимали под объединением славян союз России, Украины, Польши, Чехии, Сербии и Болгарии. При этом создание огромной славянской империи под чьим-то монаршим скипетром радикальные панслависты отвергали. Это должна была быть конфедерация или федерация свободных славянских республик, либеральных, со свободой слова и совести и прочими принадлежностями европейского образца.

На российской почве панславистские идеи преломлялись и на внутреннюю политику. Во-первых, участие России в освобождении славян от турок, а в перспективе и от австрийцев должно было привести к либерализации жизни и в России. Во-вторых, это предусматривало (по программе Кирилло-Мефодиевского братства) отмену крепостного права, ликвидацию сословных привилегий, монархии и передачу законодательной власти двухпалатному сейму, а исполнительной – президенту[352]. При этом у каждой земли этого союза должна была быть полная внутренняя автономия и свобода.

Не все панслависты и славянофилы согласились со столь радикальной программой. К примеру, видный славянофил Ф.И. Тютчев в 1849 году писал о желательности создания великой православной империи путем сокрушения Османской и Австрийской империй, с возвратом Константинополя, который должен был стать столицей империи, и с последующим воссоединением церквей. Но и при таких взглядах он считал, что участие России в освобождении славян принесет нравственный переворот и либерализацию жизни на основе истинно народного, славянского духа.

В любом случае общими чертами взглядов этого лагеря была следующая цепочка идей: освобождение восточноевропейских славян, политическое их объединение в самом широком территориальном смысле, либерализация жизни на основе или нравственного переворота, или широких республиканских реформ.

Панславистам сложившийся к тому моменту русский национальный нарратив с призванием скандинавских варягов определенно мешал. Он не только отводил славянам пассивную политическую роль (поскольку, даже несмотря на изящное красноречие Карамзина, все же выходило, что славяне подчинились иноземным князьям), но и в значительной степени отрывал их от других славян, у которых первые цари и короли не были приглашенными или явившимися по своему почину иноземцами, а были славянскими же предводителями. Это во-первых. Во-вторых, тезис о добровольном учреждении монархии на Руси призванием князей, столь красочно раскрытый Карамзиным, вставал поперек идей упразднения монархии и учреждения республиканского строя, которых придерживались радикальные панслависты. Думается, что они видели в норманизме одно из главных препятствий распространения и упрочения своих идей и потому атаковали его так настойчиво и напористо в своих исторических работах.

Разрыв со славянством

Открытый разрыв славянофильства с официальной народностью произошел накануне революции 1848 года. Примерно за год до начала революционных событий III отделение по доносу раскрыло Кирилло-Мефодиевское братство (одним из руководителей которого и автором программного документа был Н.И. Костомаров, за что он поплатился годом заключения в Петропавловской крепости и ссылкой в Саратов под надзор полиции). От этого события С.С. Уваров был в ужасе. Славянство, которое он ранее желал обратить в одну из опор своей теории, становилось почвой для вызревания самых радикальных революционных идей. Уваров писал в записке императору от 8 мая 1847 года, то есть вскоре после разгрома братства: «И ныне осмеливаюсь повторить то же самое определение ясно, что вопрос славянский представляет для нас некоторую сложность, но потому и требует осмотрительности. В истинном, чистом своем значении русское славянство воодушевлено приверженностью к православию и самодержавию; все, что выходит из этой черты, не принадлежит к этому славянству: оно или примесь чужих понятий, или игра фантазии, или, наконец, личина, под коей злоумышленные стараются уловить незрелых юношей, увлечь мечтателей неопытных. С сей точки зрения можно было бы положительно заключить, что в замыслах, кои теперь обнаружены перед правительством, слово славянство служило только недобросовестною завесою, под коей скрывались иные мысли, готовые принять и всякую другу форму, но избравшие славянскую, как сильнее действующую на сокровенную струну русского сердца»[353]. В этой записке под «обнаруженными перед правительством замыслами» понимается как раз Кирилло-Мефодиевское братство.

Уваров не только высказывал свои опасения императору, но и немедленно употребил свою власть министра народного просвещения, чтобы пресечь распространение опасных идей. В конце мая 1847 года он составил секретное циркулярное письмо, в котором излагал инструкции университетским профессорам, как им должно относиться к славянству. В этом циркуляре Уваров отрекся от славянства совершенно: «Итак, независимо от общего славянства, в действительно не существующего, а изменившегося в нескольких славянских племенам, мы должны следовать за своими судьбами, свыше нам указанными, и в своем родном начале, в своей личной народности, в своей вере, преданности к престолу, в языке, словесности, истории, в своих законах, нравах и обычаях – мы обязаны утвердить живительное начало русского ума, русских доблестей, русского чувства. Вот исконное начало народное и не славянско-русское, а чисто русское, непоколебимое в своем основании – собственно наша народность»[354].

В общем, надо отметить, что его опасения насчет революционности панславизма были небеспочвенными. Многие представители славян: чехи, сербы, поляки, хорваты – примерно через год приняли активное участие в революции в Австрийской империи. Перед самой революцией в Праге 2–12 июня 1848 года состоялся созванный по инициативе Шафарика первый Славянский конгресс, на котором присутствовал М.А. Бакунин, зафиксировавший раскол и острые трения между участниками конгресса по поводу отношения к России и другим вопросам[355]. Вскоре после проведения конгресса один из самых активных его участников Франтишек Палацкий участвовал в революционных событиях и входил в руководство Временного правительственного комитета. Так что, если бы Кирилло-Мефодиевское братство не было арестовано за год до революций, нельзя исключать, что оно попыталось бы устроить революционное выступление.

Как справедливо отмечает А.Л. Янов, революция 1848 года в Европе была для Николая I большим потрясением. Поначалу, сразу после революции во Франции, император находился в боевом духе, выражал стремление задушить революцию и раздавить всю Европу. Он предлагал прусскому королю Фридриху-Вильгельму IV присоединиться к походу против французской республики. Однако выступления быстро и в другие страны и ситуация резко изменилась. В немецких государствах возникали одно за другим либеральные правительства под лозунгами дарования конституции, а в марте 1848 года требованиям восставших подчинился и прусский король. Император все еще придерживался боевого духа и даже выпустил свой знаменитый манифест от 14 марта 1848 года с заявлением о том, что не допустит распространения революции в России. Однако речи про наступление уже не шло, Николай I собирался обороняться от натиска революционных сил и приказал привести в порядок приграничные крепости. Уже через неделю после манифеста вице-канцлер граф Нессельроде заявил, что Россия не собирается вмешиваться в правительственные преобразования, которые уже свершились и еще могут свершиться, а хочет лишь мира.

В июне 1848 года европейские реакционные силы собрались и дали революции бой по всей Европе, для них весьма успешный. Всего за полгода она потерпела поражение, но без участия Николая I, за исключением Венгрии и дунайских княжеств, куда были введены русские войска. Это было крушением всей мечты императора, видевшего себя спасителем Европы от смуты[356].

Революционные события вызвали весьма радикальный поворот в политике Российской империи. Славянская интеллигенция в европейских государствах оказалась столь подверженной революционным идеям, что дальше уповать на то, что они добровольно присоединятся к Российской империи на основе языковой, культурной и религиозной близости стало совершенно невозможно. Зарубежное славянство, судя по комментариям и подчеркиваниям Николая I в записке Погодина от 7 декабря 1853 года, стало восприниматься не как субъект и не как равные братья, а как объект политики империи. Когда Погодин начал рассуждать о славянах как о союзниках России в Европе, император начертал пометку: «Никто и нам их не надо, если уповаешь безусловно на Бога, и довольно». Погодин расписывал, что славян десятки миллионов и балканские славяне встанут чуть ли не поголовно за Россию, а император и на это возразил: «Писано и думано через увеличительное стекло; уменьшенное в 1/10 долю, и этого довольно». То есть Николай I весьма невысоко оценивал поддержку России со стороны зарубежных славян.

Но при этом он соглашался с мыслями Погодина, что надо освобождать славян, поскольку если этого не сделать, то это сделают англичане или французы и они славян развратят. Погодин писал: «Да! Если мы не воспользуемся теперь благоприятными обстоятельствами, если пожертвуем славянскими интересами, если обманем их расцветшую надежду или предоставим их судьбу решениям других держав, тогда мы будем иметь против себя не одну шальную Польшу, а десять (чего только враги и желают, о чем и заботятся), и Петровы, и Екатеринины высокие предположения и предначинания простите навек!» Император начертал: «Так».

В этом письме с комментариями хорошо видно различие позиций автора и читателя. Погодин писал как панславист, требовавший прийти на помощь к братьям, а император видел в предложениях историка только то, что служило укреплению его империи. А.Л. Янов, очевидно, прав, считая, что это письмо было знаковым событием, но вряд ли можно согласиться с тем, что Николай I послушался историка. Тем более что Янов предусмотрительно не указывает дату написания письма, чтобы создать впечатление, будто речь шла о предложениях, высказанных задолго до Крымской войны, тогда как на деле оно было написано, когда война уже началась.

Зато письмо позволяет заглянуть в замыслы императора, которые, без сомнения, влияли на настроение умов в России. Во-первых, Николай I не испытывал никаких теплых чувств к зарубежным славянам, и судя по тому, как С.С. Уваров в 1847 году рьяно выступал против славянства, это настроение у него сформировалось задолго до Крымской войны и даже до революции 1848 года. Славяне были для него лишь объектом, удобным поводом для вмешательства в дела Турции.

Во-вторых, эта часть николаевского правления ознаменовалась трансформацией официальной народности в сторону резкого усиления в ней почитания монархии и императора, на которого возлагалась великая историческая миссия. Народ и православие заняли позиции дополнения к императору, и в этом смысле подчеркивать родство русского народа с другими славянами уже не было особой нужды. Во всяком случае, в письме Погодина призывы выступить за православие и Гроб Господень не вызывали у Николая I никакого сочувствия. На это также указывает и то, что славянофилы выражали свою оппозиционность тем, что оспаривали почитание императора как дело, несовместимое с православным христианством.

В-третьих, император не считал целесообразным разъяснять свою позицию и вообще бороться за общественное мнение, на что указывает его примечание на рассуждение Погодина о вреде от пренебрежения общественным мнением: «Величественное молчание на общий лай приличнее сильной державе, чем журнальная перебранка». В России же после революции 1848 года вообще не допускалось публичного выражения своего мнения, от чего даже пострадал С.С. Уваров, отправившийся в 1849 году в отставку с поста министра народного просвещения за защиту свободы университетов. В июне 1848 года репрессиям подверглось Московское общество истории и древностей российских, которому запретили издавать периодический сборник статей и материалов «Чтения в Императорском обществе истории и древностей Российских», отличавшийся сугубой симпатией ко всему славянскому. За публикацию некролога о Н.В. Гоголе в траурной кайме верноподданный Погодин в 1852 году был отдан под надзор полиции. Цензура вообще запрещала публикацию статей о Гоголе, вплоть до запрета на упоминание его имени в печати. Правда, опала Погодина была недолгой, в том же году император купил у Погодина его древлехранилище – собрание русских древностей – за 150 тысяч рублей серебром. По общему отзыву представителей русской интеллигенции, последний период правления Николая I был мрачной эпохой, когда любой мысли, мало-мальски выходящей за пределы официальной, перекрывался кислород.

Иными словами, император и его историческая миссия – превыше всего. Никакого свободомыслия, не то что призывов к революции.

А.Л. Янов связывает эти процессы с развитием идей обособленности России от Европы, и практически только с ними. С этим, конечно, нельзя согласиться полностью. Идеи российской обособленности в то время довольно интенсивно развивались и, видимо, находили поддержку у императора. Но все же у этого были и другие причины, не менее, а, пожалуй, даже более важные. Вскоре после революции 1848 года в Европе начался новый этап борьбы за колонии, заморские владения и за передел сфер влияния в мире. Турция в этой борьбе занимала одно из ключевых мест, поскольку через ее владения в Египте предполагалось проложить судоходный канал – Суэцкий. Он открывал европейским державам наиболее короткий и прямой доступ к их владениям в Индии, Юго-Восточной Азии и на Тихом океане. Общество по строительству Суэцкого канала возникло во Франции в 1846 году. Россия была главным препятствием для реализации этого проекта и своим Черноморским флотом, и своими интересами на Балканах, в Черноморских проливах и Палестине.

Так что Крымская война не была вызвана только лишь со стремлением освобождения славян из-под турецкого господства или взятием Константинополя и Гроба Господня. Это была мировая война, в которой России пришлось вести военные действия на нескольких направлениях. Кроме Балкан и Крыма боевые столкновения шли в Закавказье. Это была схватка не только за перемещение границ. Великобритания стремилась захватить господство на Кавказе и ликвидировать русские позиции в Средней Азии, откуда проистекала угроза британским владениям в Индии. Союзники пытались уничтожить русский флот на Балтийском море, высадить десант на Белом море, а также захватить Петропавловск-Камчатский. Несмотря на мнение о провале Крымской войны, тем не менее эту схватку за влияние в разных частях света нельзя считать проигранной. У союзников, в первую очередь Великобритании и Франции, явно были куда более широкие планы вытеснения России с морей, но им пришлось удовлетвориться только ликвидацией русского Черноморского флота. Подорвать позиции России как великой державы им не удалось.

Николай I, безусловно, все эти обстоятельства принимал во внимание, что и наложило отпечаток на всю его внутреннюю и внешнюю политику. Линия на союз с европейскими державами ради установления незыблемого порядка в ходе революции 1848 года потерпела полный провал, а в начавшейся схватке за колонии и владения союзников у Российской империи и в самом деле не было. Позиция России требовала своего определенного политического оформления. Что еще делать в этой обстановке, как не подчеркивать особость России?

Если судить по историографии спора о варягах, то процесс разрыва со славянством начался за несколько лет до циркуляра Уварова, поскольку в середине 1840-х годов появились крупные работы Погодина и Куника, выдержанные в строгом норманистском духе и к тому же явно инспирированные волной публикаций антинорманистов. Куник прямо ссылается на «Скандинавоманию» Венелина как на отправной пункт своей работы, а Погодин в своем многотомном сочинении «Исследования, замечания и лекции о русской истории» разбирает и опровергает взгляды многочисленных антинорманистов. Выраженный полемический характер работы Погодина показывает, что антинорманизм считался неприемлемым. Причин тому было три: две политические и одна научная.

Научная причина состоит в том, что, по замечанию Погодина, антинорманисты не выдвинули какой-то одной позиции, противостоящей норманизму. Каждый стремился высказать свою точку зрения, и они оказались чрезвычайно разнообразными и противоречили друг другу. «Переходя к прочим мнения я должен предупредить, что все они разнятся между собою еще больше, нежели с изложенным мнение о норманстве варягов-руси, чего авторы их не замечают, вопия только против норманства!» – отмечал Погодин[357]. В сочетание со слабостью аргументации, которая довольно легко поддавалась критическому напору Погодина, это обстоятельство показывало, что антинорманизм в целом нельзя рассматривать как научно обоснованную позицию. Это были произвольные, политически мотивированные мнения. Если бы у них был какой-то научный базис, то антинорманисты довольно быстро сошлись бы в основных тезисах и дальше выступали бы согласованно.

Политические причины были таковы. Первая из них состояла в том, что огромное значение имело начало государства, или, как отмечал Погодин: «История всякого государства есть не что иное, как развитие его начала; настоящая и будущая его история так происходит из начала, как из крошечного семени вырастает то или другое огромное дерево, как в человеческих поколениях правнуки сохраняют часто тончайшие оттенки голос или легчайшие черты телодвижения своих предков. Начало государства есть самая важная, самая существенная часть, краеугольный камень его истории, и решает судьбу его на веки веков. В начале должно искать источника главных государственных явлений, и вместе отличия русской истории от всех прочих, западных и восточных»[358].

Нестор. Скульптура П. Антокольского

В это время уже стала оформляться идея обособленности России от Европы и отдельности ее исторического развития, и вот тут летописное начало государства, основанное на призвании князей, было очень ценным, поскольку утверждало, что государство Российское появилось по воле народа, а не путем завоевания, как было в Европе. Стало быть, и династия, пошедшая от Рюрика и его потомков, была народу не чужда, что стало одной из опор русского национального нарратива.

К тому же довольно хорошо заметно, что норманисты явно симпатизировали варягам – воинственным, энергичным и напористым скандинавам, создавшим основы государства. Это, насколько можно судить, воспринималось как источник жизненной силы государства, позднее развившегося в огромную империю, в которой, кстати, было множество своих «варягов» – немцев, сыгравших в укреплении империи огромную роль. Славяне же подобных успехов в государственном строительстве не показали, и почти все они оказались под иноземным, иноплеменным и иноверческим управлением. В особенности это касалось южнобалтийских славян, которые были завоеваны, онемечены и к тому времени почти целиком растворились среди немцев. Выводить от них начало государства было не слишком почетно.

Вторая политическая причина состояла в обороне русской летописи от критических нападок. Антинорманисты в своих мнениях довольно быстро входили в противоречия с летописными сообщениями и даже доходили до того, что начинали считать Нестора не слишком объективным историком. Императорский двор и лично император Николай I, как мы видели выше, придавали убеждению в подлинности и точности летописи огромное значение. Она создавала все пространство русской истории и была краеугольным камнем всего русского национального нарратива; она обосновывала прямую преемственность правящей династии от Рюрика; она показывала, что Русь была могучим государством и в древние времена. Отказ от летописи означал крушение всего здания русского национального нарратива, и замена на родство со славянством последствий этого крушения никак исправить не могла.

Так что разрыв со славянством в значительной степени вытекал из самого русского национального нарратива и произошел бы в любом случае, даже если бы не было политических моментов, связанных с революционными наклонностями зарубежного славянства или Кирилло-Мефодиевского общества. В трудах Погодина хорошо заметно, что он при всех своих панславистских взглядах с этим моментом считался и упорно защищал русскую летопись от любых критических нападок. Эту же мысль хорошо сформулировал П.Г. Бутков, критиковавший Каченовского: «Все эти взгляды, все эти рассуждения, разыскания, лекции, мысли, мнения, привязки под завесою высшей критики и под предлогом уяснения первого периода истории российской направлены прямо к уничижению достоинства древнего нашего летописца»[359]. Для норманистов, которые работали при поддержке официальных органов и под присмотром Уварова, уничижение русской летописи было совершенно неприемлемым.

По этим причинам основной фокус работ этой группы историков заключался в подкреплении тезиса о том, что варяги и призванные князья были именно скандинавами и никем другим быть не могли.

Филологические изыскания Куника

Именно в это время взялся за перо и опубликовал в 1844–1845 годах на немецком языке свою работу о призвании шведских родсов Арист Аристович (Ernst-Eduard) Куник. Он был самым младшим из немецких духов бестелесных, работавших в России в первой половине XIX века.

Куник родился в 1814 году в Лигнице, в Силезии, и после окончания Берлинского университета, в 1839 году, приехал в Москву. Здесь он нашел теплый прием и до конца жизни остался в России. Судя по всему, в 1844 году он перебрался в Петербург, где стал адъюнктом Академии наук по русской истории, а в 1850 году, вскоре после публикации своей работы, экстраординарным академиком.

Его труд действительно был и остается непревзойденным во всей историографии спора о варягах, поскольку он впервые применил историко-генетический метод языкознания, разработанный Якобом Гриммом в Гёттингене. Куник считал, что русский язык сам по себе является первым и наиболее чистым источником по русской истории[360]. По этой причине анализ языка и этимологии слов и имен может дать немало ценную информацию о страницах истории, которые были позабыты еще до того, как была написана первая летопись. Во всяком случае, анализ имен, связанных с призванием варяжских князей, может пролить свет на это событие.

Куник стал искать более надежные сведения и обратился к изучению русского языка. В принципе на основе изысканий Гримма по немецкой филологии он знал, что язык часто сохраняет древние формы, являющиеся отголосками давно забытых исторических событий, в которых можно подчерпнуть указания, каким именно образом возникло то или иное слово, и тем самым понять, какие события за этим стояли. В его распоряжении была русская летопись, сохранившая эти древние формы в виде, максимально близком к тому, в которой эти слова и имена бытовали, так что вся затея обещала быть успешной.

Аргументация его строилась следующим образом. Первым делом он обратил внимание на то, что слово «варяг» известно только из русских источников, но его нет ни в старочешских, ни в сербских, считавшихся в то время хранителями славянской старины. Правда, отмечал Куник, что из этого молчания еще нельзя сделать вывод, что слово это неславянское[361].

Далее историк замечает, что суффикс -яг, с помощью которого это слово было образовано, очень редкий и для русского языка, тогда как для славянских языков: болгарского, сербского, польского и чешского – и вовсе не известный. Он приводит список таких слов в русском языке, в данном случае в языке русских летописей, и делит их на два класса. К первому относятся названия народов или имена: варяг, колбяг, фряг, ятвяг, короляг, астяг (Astiдg). Второй класс составляют существительные: княг (правитель), шеляг (шиллинг), стерляг (стерлинг), а также стяг (флаг). Существительные оказываются с очевидностью германского происхождения. К примеру, стяг явно было образовано от немецкого die Stange – шест, который у древних германцев часто использовался в качестве флага[362].

Из этого Куник делает вывод, что русский суффикс -яг соответствует германским суффиксам -ing и -ang. В древнерусском произношении этот суффикс был очень похож по происхождению на свой германский прототип.

Странные слова «короляг» и «астяг» также укладываются в эту схему. Летописное «королязи», по мнению Куника, произошло от германского названия западных франков – Karolinge, а «астяг» – от германского же слова Asding, обозначающего лицо, происходящее от королевского рода.

И по поводу слова «княг» Куник также дал разъяснение. Хотя в русском языке употребляется слово «князь», тем не менее у него странная форма женского рода – княгиня (Knдginд – от die Kцnigin), не типичная для славянского языка. Если бы слово «князь» было исходным, то славяне образовали бы другую форму женского рода – княжина. Существующая же форма женского рода явно имеет германское происхождение, и тогда исходным словом должно быть именно «княг» (Knдg – от der Kцnig). Чужеродная для славянского языка форма женского рода явно указывает на иноземное происхождение этого слова[363].

Таким образом, «варяг» стоит в ряду чужих для славянского языка слов, заимствованных из германских языков. В древнеисландских источниках есть слово Vaeringjar, обозначающее скандинавов, отправлявшихся на греческую военную службу, и существовавшее только в те времена, когда были такие поездки в Грецию, то есть в Византию. Поскольку русские князья имели греческую веру и иногда скандинавские источники называют Русь Грецией, это слово могло применяться и к тем скандинавам, которые служили при дворе Владимира и его сына Ярослава[364].

Стало быть, поскольку слово «варяг» – иностранное, то оно не может обозначать славян или что-то для славян родное, для этого славяне использовали бы слово из своего языка. Следовательно, варяги – чужеземцы, на Руси пришлые. Куник также не без ехидства заметил, что «вагроманы» могут разбить себе голову в попытках доказать славянство Несторовых варягов, но ничего у них не получится.

Далее, он подмечает, что между словом «варяг», которое определенно имеет германское происхождение, и словом «русь» есть тесная взаимосвязь, хорошо заметная в летописи. Погодин тоже отмечал, что в летописи есть 57 мест, в которых упоминаются варяги, и нет ни одного, которое бы противоречило скандинавскому происхождению, а также слова «варяги» и «русь» имеют отношения тождества и единства как родовое и видовое понятие[365]. Стало быть, следуя логике Куника, и слово «русь» также должно быть неславянским по происхождению. В главе с характерным названием «Неславянская форма и неславянское употребление имени Русь» историк этот тезис детально обосновывает.

Во-первых, он отмечает, что Нестор, равно как и другие летописцы, при описании событий призвания князей почему-то употребляют слово «русь» только в единственном числе там, где русские употребили его либо во множественном числе, либо как прилагательное[366]. И это очень странно, на взгляд Куника.

Дело в том, что восточнославянские племена имели имена только во множественном числе и это хорошо известно из летописи: поляне, древляне, кривичи и так далее. Куник прямо ссылается на изыскания Якоба Гримма, который показал, что древние названия племен были именно во множественном числе, а потом, путем особых грамматических форм или словосложения, превращались в названия стран[367].

Во-вторых, имя Русь стоит полностью грамматически изолированно от других славянских названий племен и стран и очень близко к ряду чужих, финских имен: ямь, сумь, водь, лопь и так далее. Из этого Куник делает вывод, что слово «русь», использованное Нестором, явно было финским по происхождению. Ямь, к примеру, очень точно соответствует произношению финского Hдme, и оно перешло в русский язык прямо и непосредственно из финского языка. Точно так же перешло в русский язык слово «русь», которое должно быть Rusi или Ruossi в финском написании[368].

В-третьих, в финском языке имя племени употребляется как раз в единственном числе и оно же обозначает также территорию, этим племенем населенную (Suomi – это и финны, и Финляндия).

Итак, изыскания привели Куника к финскому происхождению слова «русь». В общем-то вывод для историографии спора о варягах не новый, да и впоследствии у него будет немало сторонников. Но все же аргументация Куника стоит настолько обособленно от остальных филологических аргументов, выводящих финское происхождение слова «русь», что на это особо следует обратить внимание.

Первое отличие позиции Куника состоит в том, что, как видно из вышеприведенных примеров, слово из одного языка в другой заимствуется точно в той форме, в какой оно используется в исходном языке. Причем, поскольку речь идет об устном заимствовании, варианты произношения оказываются очень близкими. Для знакомых с правилами финской фонетики вовсе не трудно будет увидеть очень большое сходство Häme с «ямь». Потому и слово «Русь» было такой же фонетической копией слова Ruossi, и никаких предшествующих форм, потом видоизмененных, тут не стояло.

Второе отличие состояло в том, что Куник считал, что слово Ruossi имеет сугубо финское происхождение, а не было заимствовано финнами из шведского или какого-то другого языка. Он это попытался доказать несколькими примерами: в лапландском языке шведы называются Rodsen, а также этим словом именуются купцы, а в эстонском языке слово Rootsik (тут Куник воспользовался находкой Германа Холлманна) обозначает шведа или полунемца, носящего немецкую одежду, а также шест[369]. Как мы помним из его предыдущих изысканий, шест у германских народов использовался в качестве знамени или стяга. По крайней мере два очень похоже звучащих финских слова указывают на один и тот же народ. Лапландскую форму Куник, очевидно, считал более древней и потому в заголовке книги использовал именно ее.

Доказательства сугубо финского происхождения слова «русь» были у Куника весьма слабы главным образом потому, что в его время финно-угорская филология только начала развиваться и материалов, которые позволили бы ему решить этот вопрос, у него не было. В сущности, чаще всего он ссылался на слово Rootsik из современного ему эстонского языка. Это обстоятельство, насколько можно судить, сыграло определенную роль в дальнейшей судьбе идей Куника. Даже благожелательно настроенные к финской этимологии слова «русь» исследователи забыли про его догадку и стали искать шведскую праформу этого слова или какое-то слово с подходящим значением из шведского языка, которое финны могли услышать и превратить в Ruossi, например rodhr – грести.

Гипотеза Куника об исконно финском происхождении слова «русь» интересна тем, что она обходит многочисленные проблемы, связанные с заимствованием шведского слова в финский язык, а затем перехода его в русский язык, что многими антинорманистами считается невозможным или чрезмерно сложным. Трудно сказать, почему так финны называли шведов, возможно, изначально в значении слова был намек на корабельную мачту или на то, что шведы, высадившись на берег, обозначали свою стоянку высоким шестом, к примеру, для ориентировки или чтобы показать местным жителям, что они желают торговать.

Куник из своих филологических наблюдений не делает масштабных выводов, но, в принципе, их не так сложно вывести из его аргументов.

Во-первых, слова «варяг» и «русь» – чужие и неславянские, из чего вытекает, что применительно к славянам их употреблять не могли. Пришлых на Руси славян или славянских князей, если бы таковые были, называли бы славянским словом, и тогда никаких вопросов не возникало бы совершенно. Во-вторых, слово «русь» – финское по происхождению и заимствовано прямо, как и остальные финские этнонимы. Если Русь есть финский этноним (он же и название страны), то возникает очень щекотливая ситуация, что славян при образовании Руси могло и не быть и варяжские князья первоначально предводительствовали в некоем владении над финнами, а славяне появились позднее. В-третьих, финская этимология слова «русь» указывает на шведов, и тогда если толковать летописное сообщение с точки зрения этимологических изысканий Куника, то все же призванными князьями оказались именно шведами, а не славянами или кем-то еще.

Разумеется, ни один из этих выводов в русский национальный нарратив не помещался. Достаточно было филологического доказательства чужеродности и заимствованного характера слов «варяг» и «русь». Но поскольку возражений построениям Куника не нашлось, то антинорманисты попросту подвергли его аргументы забвению, как и многие другие работы немецких ученых. Книга Куника очень быстро была забыта, поскольку есть очень мало работ, в которых она бы упоминалась в библиографии, а уж тем более разбиралась бы. И дело вовсе не в том, что она была написана на немецком языке (для XIX века это вовсе не было проблемой), а в том, что она провозглашала и довольно надежно доказывала ряд очень неудобных для русского национального нарратива выводов. Автор ее выдвинул не просто какую-то одну этимологию, а целую систему аргументов, с которой спорить было нелегко.

Монеты говорят о торговле

В эти же годы вышла еще один интересный труд, посвященный развитию работ Христиана Френа по арабской нумизматике. Это книга П. Савельева «Мухаммеданская нумизматика в отношении к русской истории», опубликованная в 1847 году.

В целом в ней автор делает общий обзор находок кладов арабских монет и на Руси, и за ее пределами, в особенности в странах, прилегающих к Балтийскому морю. Но ценность его работы состоит не в этом. В обширном введении Савельев сделал попытку дать очерк древней торговли и путей сообщения, используемых в те времена, опираясь как на письменные источники, так и на объективные сведения, такие как монетные клады, а также сведения о судоходстве на реках и проходимости их для судов. Это первая в историографии спора о варягах такая попытка, сразу давшая немало ценных наблюдений, несколько позднее совершенно забытых.

И здесь стоит отметить, что начало систематическому изучению торговли на Руси во времена основания государства также положили ученые-немцы. Саму по себе идею, что Русь активно участвовала в торговле, высказал еще в 1779 году известный немецкий востоковед и гебраист Олаф Герхард Тихсен[370], обратив внимание на находки на территории России и по берегам Балтийского моря довольно многочисленных и крупных кладов арабских монет[371]. К примеру, в 1771 году на шведском острове Эланд, в погосте Бредсетра, был найден клад арабских монет весом в 78 лот (998,4 г). В нем было 40 целых и 80 сломанных монет, а также до 700 мелких обломков[372]. Оценивая этот клад, нельзя было не прийти к выводу об активной торговле, столь огромное изобилие мелких обломков явно говорило о небольших покупках, меньших, чем стоимость одной или даже половины арабской монеты. Клад этот выглядел как внушительная разменная касса. Его обнаружение на острове Эланд, лежащем на обычном морском пути из Швеции в Россию, не могло не привести к выводу, что этим монеты попали на остров именно через Русь. Это был, конечно, не единственный такой клад. Обзор, сделанный Савельевым, показывал, сколь много сокровищ было спрятано в земле в Швеции. К 1840 году там было найдено 705 монетно-вещевых кладов, в которых было 2000 лот (25,6 кг) золота и 6500 лот (83,2 кг) серебра[373].

Как только появились первые научные описания находок монетных кладов и определения монетных легенд (которые позволяли установить дату чеканки монеты с точность до года), для немецких ученых стало понятно и очевидно, что существовала обширная международная торговля, в которой принимали участие народы, жившие на территории Руси и по балтийскому берегу.

Однако откуда появилась идея, что арабское серебро поступало в прибалтийские страны именно через Русь? Эта идея, которая для нас представляется в некотором роде самоочевидной, вовсе не была таковой во времена начального этапа изучения обращения арабского монетного серебра. Теоретически можно допустить, что серебро могло поступать через Западную Европу или привозиться по морю вокруг Европы. Однако первоначально немецкие исследователи были уверены, что арабские дирхемы шли через Русь, и других гипотез не имели.

Причина состояла в том, что в 1836 году в Берлине вышла книга Фридриха Штюве, посвященная арабской средневековой торговле[374]. Исследователь проработал все доступные к тому моменту арабские источники, в первую очередь географические сочинения, и в сравнительно небольшом сочинении дал всеобъемлющий обзор арабских торговых маршрутов. К книге была приложена превосходно исполненная карта с обозначением этих маршрутов.

Карта кладов арабских и других монет IX–XI вв. в Северо-Западной Руси (Носов, 1976)

Одного взгляда на эту карту было достаточно, чтобы убедиться в том, что сферой арабских торговых интересов был Ближний Восток и Северная Африка. Оба региона были густо пересечены сухопутными и морскими торговыми путями. Арабские купцы проявляли определенный интерес к византийским владениям, к Хорезму и прилегающим к нему с севера степям, к Прикаспийскому региону, а также к Индии и Индокитаю. Остальные районы лежали либо на далекой периферии собственно арабской торговли, либо вообще вне ее. К примеру, Европа, хоть и близко лежащая к Африке, была явно в стороне от внимания арабских купцов, даже Испания. На запад от Гибралтара по морю они не ходили, во всяком случае, на карте Штюве таких маршрутов нет.

К северу от Каспийского моря самым северным пунктом арабской торговли был Булгар, где купцы торговали с русами. Дальше они не заходили. Однако Штюве, рассматривая арабскую торговлю, уделил некоторое внимание находкам дирхемов. По его словам, на Руси и в землях, окружающих Балтийское море, находили невероятное количество арабских дирхемов, чеканенных с середины VIII до начала XI века. Он сделал такой вывод: если у каждого народа имелось столько ценностей, полученных на рынке в Булгаре, то это несомненно означает, что купцы от каждого народа ездили туда торговать и сами привозили оттуда вырученное за товары серебро[375].

С таким всеобъемлющим очерком арабской торговли спорить было трудно, и точка зрения Фридриха Штюве укрепилась среди историков. Поток серебра шел на Балтику из Булгара через Русь и никакой другой дорогой. Последующие находки монетных кладов это только подтвердили. Все речные, морские и сухопутные пути от Булгара на востоке до Хедебю на западе оказались почти буквально усыпаны арабским серебром. Савельев упоминает огромный монетный клад у Великих Лук, в 7 тысяч рублей (если считать по весу рублевой монеты 1847 года – около 145 кг серебра). Это был крупный капитал, скорее всего, принадлежавший одному лицу: «Она [сумма] несомненно принадлежала одному лицу, потому что двое или несколько, при несуществовании еще правил товарищества, не станут хоронить свои деньги в одном месте и нераздельно в одном котле – и это лицо жило на берегу Ловати во второй половине десятого века, потому что его деньги простирались от 924 по 977 год»[376]. (Весьма красноречивый пример размаха торговли того времени, если один человек мог скопить такое сокровище.)

В общем и целом обнаружение подобных кладов наводило Савельева на мысль о том, что торговля явно была регулярной, без чего нельзя было скопить столь огромные суммы в серебре, из чего следовало, что и торговые пути также использовались регулярно. Его больше всего интересовал транзитный маршрут, который он описал так. Во-первых, дирхемы шли с караванами из Самарканда или Бухары на Волгу, в Итиль, а потом и вверх по реке, в Булгар. Из описания путешествия Ибн-Фадлана известно, что торговые караваны переходили степи весной, когда было в достатке травы и воды. Летом прикаспийские степи становились сухими. Ибн-Фадлан приехал в Булгар 11 мая 922 года. Савельев замечает, что караваны с серебром достигали Итиля, скорее всего, в середине апреля и начале мая, а уже с середины мая они могли доходить до Булгара[377].

Во-вторых, в Булгаре монеты менялись на пушнину и дальше дирхемы везли другие купцы: русы или кто-то еще. Савельев выделяет две основные дороги. Первая из них вела с верховьев Волги на Западную Двину. Эта дорога отмечалась для Савельев большим кладом дирхемов у Великих Лук. Он замечает также, что недалеко от архиепископского замка Кокенгузен (современное село Кокнесе, в 100 километрах выше Риги) есть место с названием Ашераден или Аскраден – пристань для судов, в котором были найдены дирхемы. Вторая дорога – с верховьев Волги на Тихвинку и Сясь, а дальше вниз по реке в Ладожское озеро[378].

Клады и отдельные находки арабских монет IX – начала XI в. в западнорусских землях (по Рабцевич, Стуканау, 1973; Рабцевич, 1998; 2000; Алексеев, 1966, 1980)

В-третьих, Савельев ознакомился с условиями судоходства по рекам и убедился в том, что они весьма сложны, реки изобилуют порогами и мелями и в середине XIX века, когда судоходство было весьма близко по условиям и средствами передвижения ко времени основания Руси, с Волги на Балтийское море суда не ходили за один сезон из-за летнего и осеннего маловодья. Товары довозились до Рыбинска, там зимовали, а весной отправлялись с высокой водой в Петербург. Нечто подобное, как считал Савельев, было и в варяжские времена. Но он полагал, что такой перевалочной пристанью был тогда Новгород[379].

В-четвертых, дальше монеты развозились по балтийскому побережью: их было много на островах, в Скандинавии, Дании, а также на южнобалтийском берегу, особенно по Нижнему Одеру, в земле ободритов. В других местах Южной Балтики арабских монет было сравнительно мало, а по Висле (несмотря на весьма хорошие судоходные условия этой реки) почти не было, кроме одного клада у Плоцка[380].

Савельев также отметил, что Поднепровье в целом и Киев в частности довольно слабо участвовали в этой торговле (хотя Киев упоминался в арабских источниках) и были связаны с Булгаром, по всей видимости, через верховья Волги. Во всяком случае, он подчеркивал, что в Киев арабские монеты попадали с севера и найти другого пути поступления монетного серебра ему не удалось. Последующие находки кладов этот вывод только подтвердили.

Возвращаясь к политическому контексту спора о варягах, можно сказать следующее. Разрыв со славянством ряда ученых как по национальным, так и по политическим причинам давал в исследованиях древней русской истории ценные результаты и наблюдения.

Когорта немецких ученых первой половины XIX века, которая никогда не была склонна ни к поискам славянского происхождения варяжских князей, ни к укреплению русского национального нарратива, открыла в исследованиях совершенно новое направление. Они, убедившись, что потенциал известных античных, европейских и русских письменных источников уже практически исчерпан, принялись искать другие, из которых можно было бы почерпнуть новых сведений. Развитие в Германии библейских исследований и возросший на этой почве интерес к арабскому языку дал целую школу крупных арабистов, которые смогли найти новые сведения в арабских письменных источниках.

Немецкие исследователи самыми первыми пошли по пути поисков объективных исторических материалов, независимых от летописных сообщений. Это были изыскания в области хронологии, археологические находки, анализ монетных кладов, филологические исследования (во многом продолжившие труды немецких ученых XVIII века Байера и Шлецера, но давшие новые результаты), а также анализ географических условий Руси, в особенности условий речного судоходства.

Немецкие духи бестелесные сделали большое открытие. Оказалось, что торговля в начальной истории Руси не только присутствовала, но и играла очень большую роль. В русской летописи об этом не было сказано ни слова, очевидно, потому, что летопись составлялась уже после того, как торговля прекратилась. Русский национальный нарратив, выстроенный на летописи, в которой все внимание уделялось славным походам, завоеваниям, взиманию дани и прочим государственным делам, не был готов признать и принять этот торговый аспект древней русской истории. Хотя бы потому, что торговля с Булгаром не опиралась на «славные дела», на результаты военных походов, в отличие, скажем, от торговли с Византией, которая началась после ряда крупных походов русских князей на Константинополь и договоров с византийским императором. В летописи ничего про походы на Волгу не говорилось, и даже крупный поход 913 года в низовья Волги и по Каспийскому морю, описанный арабскими хронистами, здесь отражен не был. Подобная торговля без предшествующего государственного начала, связанного с князем и, как следствие, с династией Рюриковичей, ничего для национального нарратива не давала. Признать ее означало допустить, что население Руси в чем-то вело совершенно независимую или слабо зависимую от политики князей деятельность, а это подрывало один из столпов русского национального нарратива о роли монархии в формировании русской нации.

Багдадский дирхем

Далее и более существенно, анализ монетных кладов показал два весьма противоречащих нарративу явления. Первое: основные торговые маршруты шли не с севера на юг, по Волхову и Днепру, или по пути «из варяг в греки», как указывала летопись, а с юго-востока на северо-запад – по Волге, Сяси или Волхову в Ладогу, а также по Западной Двине в Балтийское море. Иными словами, реальная ось формирования Руси как государственного образования явно была другой, не летописной. Второе: Киев стоял в стороне от этих магистральных торговых маршрутов и далеко не сразу стал центром Руси. Дирхемы в Киеве тоже были, но не столь много, как в Великих Луках. Более того, арабские источники говорили о нескольких владениях на Руси. Это все намекало на то, что образование Руси было процессом существенно более сложным, чем это было описано в летописи.

Наконец, торговый маршрут крепко связывал Русь с прибалтийскими землями и в особенности со Скандинавией, что только подкрепляло точку зрения норманистов о призвании князей именно из Скандинавии. Да и Куник выдвинул аргументы о том, что имя варяг – германского происхождения, а имя русь – финского. Последнее наиболее противоречило русскому национальному нарративу, поскольку из него вытекало, что подданные скандинавских князей были финнами, по крайней мере поначалу. Итого, как можно было сделать вывод, Русь довольно длительное время была владением каких-то скандинавских вождей, подчинивших себе финские племена на обширном пространстве между Балтикой и верховьями Волги, основным занятием которых была торговля пушниной с Булгаром.

Такие выводы в рамках русского национального нарратива, конечно, не могли быть признаны, поскольку разрушали всю стройную картину возникновения и развития славянской Руси, описанную в Несторовой летописи. Более того, становилось неясным, как славяне появились на Руси, раз само происхождение названия связывалось с финнами.

Результаты работ немецких духов бестелесных и их русских последователей, в частности Погодина и Савельева, были безусловно известны антинорманистам. Они даже сделали попытку если не оспорить немецкие выводы, то хотя бы умалить их убедительность, с чем и была связана вторая дискуссия в историографии спора о варягах.

Глава одиннадцатая. Вторая дискуссия о варягах

Смерть императора Николая I 18 февраля (2 марта) 1856 года открыла новую эпоху в общественной жизни России. Недовольство значительной части российского общества политикой покойного императора и результатами Крымской войны выплеснулось в целый поток обсуждения самых острых и насущных общественных проблем, в первую очередь, конечно, вопроса освобождения крестьян от крепостной зависимости.

Реформаторская активность в обществе стала проявляться еще в годы Крымской войны. В это время появились различные рукописные записки с проектами реформ, острой критикой бюрократических порядков и крепостного права, во многих из которых авторы (не ставившие подпись, но всем известные) решались даже заговорить о конституции[381]. С критикой власти выступил даже Погодин, который до этого был одним из самых ярых сторонников официальной народности. Он даже осмелился подать Николаю I записку о внешней политике России, к которой мы уже обращались.

Общественное недовольство ходом Крымской войны, считавшейся неудачной, заставило императора считаться с этим обстоятельством и даже искать поддержки у общественности. Это, в частности, выразилось в том, что в своем манифесте от 29 января 1855 года Николай I объявил о создании всеобщего государственного ополчения. Крестьяне это восприняли как весть о скорой отмене крепостного права и двинулись вступать в ополчение, невзирая на противодействие полиции. Русская общественность жаждала не только и не сколько императорского призыва, сколько реформ и перемен.

Необходимость перемен назрела настолько, что Александр II, вступив на престол, вынужден был приступить к широкомасштабным преобразованиям, хотя до этого, будучи наследником престола, был против каких-либо либеральных проектов и освобождения крестьян. Однако нужда заставила. Впрочем, новый император сумел повернуть невыгодную для него обстановку брожения в империи в свою пользу и крестьянскую реформу провел таким образом, что добился очень существенного укрепления бюрократической власти, подчиняющейся лично ему.

При крепостном праве помещичьи имения были, по существу, «государствами в государстве», в которых вся власть принадлежала практически безраздельно помещику. Барин был властелином и судьей для своих крепостных крестьян, а государство имело достаточно ограниченные возможности для вмешательства в эти внутренние дела поместий. Упразднив крепостную зависимость, Александр II подчинил всех своих подданных, и крестьян, и дворян, закону (которые утверждались им единолично) и местной бюрократии, этот императорский закон представлявшей. Конечно, дворяне сохранили немалые права и привилегии, но отмена крепостного права отняла у них эту внутреннюю автономию.

В политической борьбе вокруг отмены крепостного права император вел аккуратную политику, широко пользовался либеральной по облику риторикой, так что общественность поняла этот политический ход царя далеко не сразу. Пока замысел не был завершен, Александр II делал очень широкие уступки обществу, которые воспринимались с огромным воодушевлением. В их числе было серьезное ослабление цензуры и разрешение новых печатных изданий, резкое расширение свободы университетов, возвращение многих ранее осужденных бунтовщиков из ссылок. Более того, огромное влияние в России получил издаваемый в Лондоне неподцензурный журнал «Колокол» А.И. Герцена, завозившийся и распространявшийся в те годы нелегально, но без особого противодействия полиции. Его читали даже высшие сановники и принимали некоторые меры после его публикаций. Сразу же после заключения мира Александр II провозгласил проведение крестьянской реформы.

Этот приступ свободы, невероятный после довольно удушливой атмосферы последних лет царствования предыдущего императора, создал специфическую обстановку в империи, когда представители разных политических лагерей, от самых умеренных либералов до революционных радикалов, поддерживали друг друга в общем национальном деле проведения реформ. По страницам журналов прокатывались волны агитации реформаторского и критического духа. Это была эпоха, когда печатное слово было необычайно влиятельным и общественность просто упивалась запрещенной ранее свободой печатать и читать.

Крестьянский вопрос объединил очень многих. Дворянство, ощущая грядущее сильное ущемление своих прав, требовало от императора участия в разработке политики освобождения крестьян и на этой почве часто выступало с весьма радикальной критикой бюрократических порядков и даже отчасти присоединялось к требованиям конституционных реформ. Помещики проявляли огромный интерес к реформе, поскольку хорошо понимали, что император может просто отобрать большую часть крестьян, поскольку две трети имений и крепостных были заложены в обеспечение государственных ссуд. Достаточно было объявить о принудительном выкупе имений, чтобы судьба крестьян перешла в руки императора целиком. Либералы рассчитывали, что вслед за освобождением крестьян произойдет глубокая либерализация всей общественной жизни в империи. Националисты полагали, что упразднение крепостного права позволит устроить национальную жизнь на основаниях своих идей нации-семьи и свободной, самоуправляемой крестьянской общины, в которой император будет отцом для своих подданных. Революционные демократы выдвигали радикальные проекты освобождения крестьян с землей, полагая, что крестьянские общины с землей позволят перейти к социализму. Общая точка зрения, на которой сходились разные политические течения, состояла в том, чтобы поддержать скорейшее упразднение крепостного права. Дискуссии шли лишь о способах великого крестьянского освобождения.

Этот вопрос отодвинул на второй план даже славянофильство, которое до этого в течение трех десятилетий служило знаменем оппозиционных кругов и главным средством подцензурного выражения оппозиционности. Временная свобода позволила оппозиционерам разных оттенков отбросить ранее использовавшиеся эвфемизмы и выражать свои взгляды более или менее открыто.

Затея Добролюбова

Именно в это переломное время состоялась вторая дискуссия о варягах, в которой сошлись в споре Погодин и Костомаров. Интересно отметить, что во всей обширной историографии спора о варягах этой дискуссии посвящено очень мало внимания, в большинстве трудов она только кратко упоминается без существенного разбора. Более того, в целом эта дискуссия считается чисто научным диспутом. Л.С. Клейн указывает на политический мотив Костомарова, который еще во вступительной статье в «Современнике» придал своей позиции патриотическую направленность[382]. Но не более того. Вопрос о том, почему состоялась эта публичная дискуссия и в чем конкретно состояла ее политическая подоплека, остался без внимания.

Между тем считать дискуссию Погодина и Костомарова чисто научной полемикой нет особых оснований хотя бы потому, что ничего нового в варяжский вопрос она не внесла. Костомаров реанимировал старую идею Ломоносова о происхождении варяжских князей из Пруссии, добавив к ней только свое мнение, что князья эти были литовцами. Погодин защищал свою позицию, что варяги были скандинавами, давно оформленную тезисами. Костомарову не удалось свалить Погодина, а свою теорию доказать. Вопрос о жмудской Руси после завершения дискуссии больше не поднимался ни самим Костомаровым, ни другими антинорманистами. Неудачный наскок на норманизм, ни во что не вылившийся, – странный результат для научной полемики.

На мой взгляд, исследователи историографии пропустили целый ряд интересных обстоятельств, которые позволяют уверенно сказать, что дискуссия эта была чисто политической.

Весьма интересное первое обстоятельство состоит в том, что действительным запалом этого спора, обусловившим столь огромное общественное внимание к нему, была вовсе не статья Костомарова, а статья Н.А. Добролюбова в № 1 журнала «Современник» за 1860 год, в которой известный критик подверг позицию Погодина самым ожесточенным нападкам.

Николай Александрович Добролюбов

Любопытно отметить, что в библиографии спора о варягах эта статья Добролюбова упоминается весьма редко[383], по существу аргументации и вовсе ничего не говорится. Подобное отношение к этой весьма важной публикации, впрочем, совершенно неудивительно. Добролюбов ничего не говорил о чисто научных аргументах в пользу или против скандинавского происхождения варягов. Вся его статья посвящена другой теме – политической подоплеке спора о варягах, тому, на чем весь этот спор и основывался.

Добролюбов начал с провокационного хода, обвинив Погодина в том, что он только повторяет свои старые суждения и не слушает на них возражений: «Одна из этих мыслей есть, как известно, мысль о норманстве варягов, выдержавшая такую полемику и наконец-таки утвержденная г. Погодиным на незыблемых основаниях»[384]. С фактической стороны это утверждение явно неверное, поскольку Погодин как раз отличался полемической активностью и не пропускал ни одного серьезного выпада против норманства варягов. Это легко можно увидеть по второму тому «Исследований, замечаний и лекций о русской истории»[385], в котором значительная часть посвящена разбору и критике практически всех оппонентов, с которыми ему только довелось поспорить печатно или устно.

Но Добролюбова, похоже, это нимало не волновало. В качестве предмета для нападок он выбрал «Норманский период русской истории»[386] (он упомянут в подзаголовке статьи Добролюбова). Это сочинение вышло в 1859 году и представляло собой краткое и наиболее сжатое изложение взглядов Погодина на древнюю русскую историю. По существу, это учебник, а не полное и аргументированное изложение позиции историка с обозрением полемики. Добролюбов ничего не сказал о собрании сочинений в семи томах Погодина, и в столь выборочном отношении к его трудам был свой смысл. Цель этого провокационного хода более чем очевидна – задеть Погодина и вызвать его на дискуссию.

Добролюбов не потому снискал себе славу острого критика, что он мог только задеть самолюбие известного историка. Он также нашел уязвимое место в его концепции зарождения Русского государства: «А кроме того, есть и другая причина, по которой г. Погодин должен ужасно дорожить норманством. Он отчасти подвержен мистицизму (нельзя же «Москвитянина» издавал вместе с г. Шевыревым!) и в зарождении Русского государства видит нечто особенно знаменательное»[387]. Но это знаменательное начало Русского государства, как подчеркнул Добролюбов, было очень уж эфемерным.

Аргументация критика, опиравшаяся на цитаты Погодина, развивалась таким образом. Главное и существенное в основании государства было лицо Рюрика как родоначальника династии, от которого началось преемство (заметим, простиравшееся до царствующего тогда монарха). Далее, единственным результатом призвания и воцарения Рюрика был его сын Игорь, младенец с дружиной под командованием Олега, и с этого «неприметного атома» началось большое и могучее государство.

Добролюбов, отпустив пару острот в адрес Погодина, предлагает дальше следить за ходом мысли историка и цитирует место из его книги, где тот пишет о том, как Олег оставил Новгород и пошел в Киев, где и было основано в долгих трудах государство Русское. Причем Погодин подчеркивает, что основанием столицы в Киеве Олег оторвал Русь от латинского и католического Запада (в Новгороде, где было ощутимо влияние католической церкви, по мнению Погодина, Русь неизбежно попала бы в связь с латинством и сделалась добычей немцев) и тем самым сделал Русь наследницей православной Византии. Добролюбов подчеркивает: «И все это для чего? Для того чтобы показать, что Россия рождалась долго и рождалась не так, как иноземные государства»[388].

Мол, Погодин выводил совершенно иное начало Русского государства, которое основали не пришельцы, а общее владение народа, призвавшего князя, что народ остался свободным и был посажен на легкий оброк – тут Добролюбов снова цитирует Погодина. И делает политический вывод, который в обстановке острой борьбы вокруг освобождения крестьян, прозвучал особенно остро: «Если же когда и приходится признать, что положение народа несколько неудобно и скудно, то у г. Погодина с Шевыревым есть на это превосходное объяснение. Дело все происходит, по их уверению, по доброй воле народа, от прекрасных свойств его»[389]. Выходило так, что, по мнению Погодина, и крепостное право, против которого активно восставала тогда вся русская общественность, было установлено по воле самого народа, что будто бы русский народ сам себя отдал в эту самую крепостную зависимость. Погодин в таком изображении представал как убежденный крепостник. Это было, пожалуй, самое тяжкое политическое обвинение, которое тогда могло быть брошено в прессе.

Добролюбов еще добавил, что теория Погодина строилась на странном утверждении о какой-то особенной привлекательности юга для норманнов, которые будто бы туда, на юг, стремились всеми возможными способами, что, конечно, выглядело в краткой статье Добролюбова как очень натянутый вывод. Дескать, на все готов г. Погодин, чтобы оправдать крепостнические порядки в России.

Уже это само по себе гарантировало большое внимание к дискуссии. Но Добролюбов в своей статье выдвинул Погодину оппонента – профессора Петербургского университета Н.И. Костомарова, опубликовавшего в том же номере «Современника» свою статью «О начале Руси». В историографических трудах в этом месте обычно сразу переходят к тезису жмудского происхождения варягов. Но, на мой взгляд, перед этим нужно задать пару вопросов.

Вопрос первый и, пожалуй, наиболее интересный. Чего это властитель дум и известнейший критик Добролюбов, всю свою недолгую жизнь занимавшийся революционной пропагандой под видом литературной критики, вдруг набросился на Погодина, да еще по столь узкоспециальному вопросу? И сделал это в журнале, который в бурной дискуссии по крестьянскому вопросу говорил от имени крестьян?

С первого взгляда выставление Погодина ярым крепостником в ходе критики его книги не имело особого смысла в контексте борьбы за освобождение крестьян. Однако к началу 1860 года для редколлегии журнала «Современник», которая тщательно следила за перипетиями работы над программой освобождения крестьян в Главном комитете по крестьянскому делу и за обсуждениями вопроса в губернских комитетах, стало ясно, что готовящаяся реформа не обещает быть либеральной, не то что социалистической. В декабре 1858 года генерал от инфантерии Я.И. Ростовцев составил проект, предусматривающий наделение крестьян личной свободой, земельным наделом в собственности помещика, но с правом выкупа на государственный кредит и введение «срочнообязанного» состояния. Редакционные комиссии в течение 1859 года рассмотрели множество предложений и проектов, труды комиссий были напечатаны довольно большим тиражом, и с ними ознакомились все, кто имел отношение к крестьянскому вопросу.

Несмотря на либеральные устремления генерала Ростовцева, помещики в основной массе были настроены консервативно и стремились затормозить процесс освобождения крестьян. Борьба с ними стоила Ростовцеву жизни, он умер 6 февраля 1860 года. После его смерти доработка программы перешла в руки министра юстиции графа П.Н. Панина, отличавшегося ревностным консерватизмом и верностью императору. Назначение Панина главой Редакционных комиссий создало тягостное впечатление даже у членов этих комиссий, и его руководство шло в обстановке борьбы и конфликтов.

Для радикальных революционных демократов, какими были сотрудники «Современника» Н.Г. Чернышевский и Н.А. Добролюбов, уже сама по себе постановка вопроса о том, что крестьяне не получат землю в свое распоряжение, была абсолютно неприемлемой и сильно отдавала теми самыми порядками, которые в крестьянском землевладении немногим ранее ввел Панин. По ним крестьянин мог приобретать землю, но распоряжаться ею мог лишь с согласия помещика. В принципе, уже с момента публикации трудов комиссий под руководством генерала Ростовцева для редколлегии «Современника» стало понятно, что борьба за освобождение крестьян с землей проиграна. С начала 1860 года «Современник», прежде бравший на себя роль защитника крестьянских интересов, демонстративно перестал писать о крестьянской реформе. Это был своего рода бойкот[390]. После опубликования манифеста 19 февраля 1861 года журнал ничего об этом событии не напечатал.

Впоследствии, уже на каторге в 1867–1870 годах, Чернышевский написал роман «Пролог», в котором словами Волгина высказал такую мысль: «Ничего особенно страшного – мелочь. Характер администрации зависит главным образом от общего характера национального устройства. Другие влияния ничтожны перед этим. Кому выгодно быть хорошим, тот немного – очень немного получше; кому нет выгоды быть хорошим, немного похуже – очень немного. Дурные администраторы очень немногим хуже хороших своих товарищей по времени и месту. В сущности, все это мелочь и вздор. Все вздор перед общим характером национального устройства. Выгоды будет очень мало, и убыток не велик, так поставлен вопрос». В этом месте Чернышевский, видимо, отражает свои собственные мысли времен бойкота на освещение крестьянской реформы в «Современнике», что борьба за освобождение крепостных была мелочью и вздором, поскольку положение свободного мужика почти ничем не отличается от положения крепостного.

Из этого можно сделать предположение, что революционные демократы, убедившись в том, что крестьянская реформа пошла не по той дороге, по которой они хотели, и что император их попросту обвел вокруг пальца, использовав их участие в своих интересах, поняли, насколько это сильная штука – национальное устройство, стоящее, конечно, говоря современными и принятыми в настоящей книге терминами, на русском национальном нарративе. Если нарратив этот говорит в изложении летописи и ряда знаменитых историков, что народ русский сам себе, по своей доброй воле завел монарха и отдался его безраздельной и неограниченной власти, то действительно, в рамках такого устройства борьба за улучшения есть мелочи и вздор. Как монарх решит – так и будет; каких чиновников назначит – те и будут управлять.

Конечно, слова Волгина в романе Чернышевского носят на себе печать разочарования и поражения, произошедшего после полного упадка общественной активности в середине 1860-х годов. Но вот история с дискуссией с Погодиным показывает, что тогда они попытались атаковать этот самый национальный нарратив.

Второй вопрос состоит в том, почему Погодину противопоставлялся именно Костомаров. В историографических работах этот вопрос также обходится вниманием, если не считать утверждений, что он выдвинул антинорманистскую идею происхождения варягов и ему захотелось поспорить с Погодиным. С учетом общего контекста событий дать ответ на него нетрудно – в силу революционных заслуг. Костомаров был организатором и главой Кирилло-Мефодиевского общества в Киеве, за что подвергся заключению в Петропавловской крепости и поплатился ссылкой в Саратов. В 1856 году с него была снята ссылка и гласный надзор полиции, а в 1858 году Костомаров возвращается в Петербург. Кому, как не историку, уже не раз пострадавшему от произвола самодержавия, выступать оппонентом живому олицетворению этого самого самодержавия?

Помимо этого, есть еще некоторые обстоятельства, проливающие свет на подоплеку второй дискуссии. Дело в том, что накануне ее в Петербургском университете произошла знаковая кадровая перестановка. Ранее кафедру русской истории занимал Н.Г. Устрялов, соавтор знаменитой триады официальной народности, автор первого русского учебника «Русская история», обозревавшего ее от начала до царствования Николая I, причем «Историческое обозрение царствования Николая I» редактировал лично император.

Устрялов был настоящим столпом русской истории в духе официальной народности, но при этом крупным ее знатоком, так что даже Чернышевский и Добролюбов относились к нему с большим уважением. Скажем, в «Современнике» Добролюбов опубликовал весьма доброжелательную рецензию на его книгу «История царствования Петра Великого»[391]. В ноябре 1859 года он оставил кафедру и на его место был избран Костомаров, недавно вернувшийся из саратовской ссылки. Это очень странно в свете биографии Костомарова, проявившего свою «неблагонадежность».

М.П. Погодин и Н.И. Костомаров

Но это была не единственная такая перемена в Петербургском университете. В том же 1859 году новую кафедру сравнительной истории положительных законодательств занял Б.И. Утин, старший брат петрашевца Николая Утина. А кафедру всеобщей истории литературы в 1860 году – А.Н. Папин, двоюродный брат Чернышевского. Вообще, в русских университетах в первые годы царствования Александра II прошла целая волна кадровых перестановок среди профессуры. Из тех профессоров, которые работали в 1854 году, к 1862 году 49,8 % вышли в отставку[392].

В Петербургском университете сложился весьма тесный круг профессоров, связанных с журналом «Современник». Костомаров жил в Саратове, когда в начале 1851 года туда приехал Чернышевский, после окончания Петербургского университета получивший назначение в Саратовскую гимназию. В годы учебы в Петербургском университете в Саратов приезжал и А.Н. Пыпин. Они общались и весьма сблизились на почве общих политических взглядов[393]. Впоследствии, уже в Петербурге, вокруг них сложился кружок, в котором видную роль играли Чернышевский, Добролюбов (в 1857 году приглашенный Чернышевским в «Современник») и Костомаров.

Интересный вопрос: почему это правительство допустило образование столь впечатляющей когорты либералов и революционных демократов в Петербургском университете? Думается, что это было не только следствием расширения университетских свобод, а еще сделано для того, чтобы мобилизовать либеральные и оппозиционные круги на поддержку крестьянской реформы. Император вполне мог рассчитывать на то, что за резкое повышение социального статуса эта группа известных оппозиционных деятелей отплатит ему поддержкой проводимой реформы, выработка и реализация которой шла с трудом и беспрестанной борьбой. План этот, если он действительно существовал, удался далеко не полностью, и эти лидеры оппозиционного общественного мнения в 1861 году отвернулись от провозглашенной отмены крепостного права. После этого, невзирая ни на какие университетские свободы, правительство устроило в Петербургском университете кадровую чистку, вынудив эту когорту либеральной профессуры уйти в отставку.

Но тогда, в конце 1859 года, Костомаров был на пике популярности. После вступительной лекции в ноябре 1859 года восторженная толпа студентов несла его на руках. Именно в этих условиях в редакции «Современника», по всей видимости, родился замысел ниспровержения Погодина в ходе публичной дискуссии.

Насколько можно судить, инициатива устройства публичной дискуссии исходила от Добролюбова, поскольку ни Чернышевский, ни сам Костомаров первоначально не испытывали восторга по этому поводу. Чернышевский и вовсе пытался уговорить Костомарова отказаться от дискуссии с Погодин. Он позже, в мае 1860 года, написал, что считал труды Погодина не имеющими никакого научного значения, отрицал его заслуги и полагал, что Погодин вызывает Костомарова на шутовство. Костомаров же отвечал, что нельзя пренебрегать Погодиным как ученым. «Если я откажусь, он станет разглашать, что я почувствовал свое бессилие спорить с ним», – заявил Костомаров Чернышевскому[394]. Добролюбов же никогда не показывал своей робости перед Погодиным и всячески его высмеивал в своем приложении «Свисток» к журналу «Современник»[395].

К слову сказать, в этой объемной и издевательской по духу статье Добролюбова был один интересный момент, немного проливающий свет на намерения при организации дискуссии: «При разборе этой книжки в «Современнике» с обычной скромностью замечено было, что новый взгляд, отвергающий норманство, должен возбудить новые хлопоты со стороны г. Погодина, который вот уже лет пятнадцать победоносно почил на норманском вопросе, точно в Вальгалле, окруженный валькириями в образе гг. Устрялова, Касторского, Зернина и пр. Предположение «Современника» оправдалось: г. Погодин приехал из Москвы, чтобы вызвать г. Костомарова на публичный диспут о том, кто были призванные варяги, норманны или литовцы»[396]. Добролюбов перечисляет как раз тех профессоров, которые недавно вышли в отставку: Н.Г. Устрялова и М.И. Касторского (А.П. Зернин был профессором Харьковского университета).

По всей видимости, за нападками на Погодина стояло стремление этого кружка революционных демократов к расширению круга либеральной профессуры в университетах и использованию университетских кафедр для политической пропаганды. Во всяком случае, Чернышевский в завершение этой дискуссии весьма откровенно писал о «перетряске хлама многих ученых и других наших знаменитостей». Поскольку Погодин был одним из наиболее известных историков, то, разрушив его авторитет в ходе публичной дискуссии, товарищи из редакции «Современника» вполне могли рассчитывать на дальнейшие кадровые перестановки в университетах империи и на потоки революционной пропаганды в аудиториях.

В точности обо всей кухне организации второй дискуссии о варягах мы, конечно, никогда не узнаем, ибо далеко не все было доверено бумаге, а тем более подцензурным печатным статьям. Но уже того, что дошло до наших дней, вполне достаточно, чтобы видеть сугубо политические причины проведения этого диспута.

Начало Руси, по Костомарову

Но отвлечемся немного от организации диспута и обратим внимание на собственно статью Костомарова «Начало Руси». Статья эта занимает любопытное место в историографии спора о варягах. Во-первых, на нее часто ссылаются и ссылки есть почти во всех сколько-нибудь основательных работах по историографии варяжской дискуссии, но при этом из нее чаще всего цитируется конец, где Костомаров говорит о ложном патриотизме Ломоносова и о выдумках ученых-немцев о выведении Рюрика из Скандинавии. Во-вторых, статья, которой придавалось столь большое значение, что ее считали причиной второй дискуссии о варягах, почему-то очень редко переиздавалась и во многих собраниях сочинений Костомарова ее нет. Она отсутствует, к примеру, в 12-томном собрании «Исторические монографии и исследования»[397], составленном при участии самого Костомарова и вышедшем вскоре после дебатов с Погодиным. Хотя, казалось бы, можно было и отпраздновать победу в дискуссии, тем более что Костомаров какое-то время считал, что норманская теория пала.

Однако же победу никто не праздновал, статья в многотомном собрании сочинений не появилась, да и сам Костомаров в дальнейшем жмудскую теорию не развивал и к этой теме практически не обращался. Стало быть, у этого должны были быть свои причины.

Отчасти ответ лежит на поверхности. Костомаров гораздо больше ценил другую свою статью – «Мысли о федеративном начале Древней Руси», которая вышла в 1860 году отдельной брошюрой и была помещена в первый том «Исторических монографий и исследований». В ней он отчетливо проводил мысль о том, что Россия в удельно-вечевой период начала своей истории состояла из шести главных народностей (южнорусской, северской, великорусской, белорусской, псковской и новгородской), общих по своему славянскому происхождению, быту и языку, а также объединяемых княжеским родом[398].

Особо Костомаров выделял вече: «Вечевое начало было родное всем славянам, в том числе всем славянам русским. Повсюду, как коренное учреждение народное, является вече, народное сборище. Самое выражение вече есть название общее всем славянам русским, как в Киеве и на Волыни, так и в Ростове и Новгороде, во всех углах и краях Руси употребляют одно и то же название самого драгоценного и важнейшего явления народной самобытности»[399]. Конечно, в этом пассаже видны не только исторические, но и чисто политические убеждения Костомарова, который явно очень желал вывести основы русской государственности из славянской свободы, федеративности и вечевого устройства. По его мнению, удельная система княжения вытекала из того же федеративного, по сути, народного состояния, а княжеский род постепенно вырабатывал единство Руси, что было прервано иноземным вторжением. Костомаров подчеркнул эту мысль: «Если при воздействии чужеземном единство княжеского рода должно было уступить высшей форме – единодержавию, то, без этого воздействия, оно бы уступило иной форме единства, какую выработала бы сама из себя народная жизнь»[400].

Статью эту Костомаров завершил своей знаменитой фразой, весьма часто цитируемой: «Вся история Руси удельного уклада есть постепенное развитие федеративного начала, но вместе с тем и борьба его с началом единодержавия»[401]. Только эта завершающая фраза не имеет, пожалуй, ничего общего с главной мыслью статьи, которую автор выражал весьма запутанным и витиеватым слогом. Мысль эта была в том, что самодержавие и все его последствия есть историческая случайность, результат внешнего завоевания, когда завоеватели поставили ради своих интересов одного князя над всеми остальными. Костомаров подчеркивал, как видно из цитат выше, что в удельный период вырабатывалась какая-то другая форма общественного устройства и единства, не самодержавие, и этот процесс был насильно прерван.

Хлебниковский список Ипатьевской летописи

Так выражаться Костомарова, бесспорно, заставляли цензурные ограничения. Без них он прямо написал бы, что речь идет о республиканском строе, выросшем на основе сугубо славянского обычая веча. Но, наученный уже ссылкой, он прекрасно понимал, что статью с апологией республики в печать не пустят, вот и пришлось ему выражаться туманно. Костомаров претендовал в этой статье на полную переделку всего русского национального нарратива, начиная с самого его отправного пункта – призвания князей. По его мнению выходило, что призвание варяжских князей (в этой статье историк предусмотрительно совершенно обошел вниманием происхождение князей и не назвал их ни славянами, ни скандинавами, ни литовцами) было вовсе не учреждением в России монархии, а лишь еще одной скрепой свободной славянской федерации наряду с общим происхождением, языком, обычаями и верой. Неудивительно, что эта статья, без особо преувеличения программная, открывает первый том «Исторических монографий и исследований» Костомарова.

В статье же «Начало Руси», опубликованной в январе 1860 года в журнале «Современник», ученый провозглашал нечто совершенно противоположное: «В наших летописях не без смысла повествование о русской земле, в значении государственного тела, начинается именно с изгнания варягов. Действительно, это изгнание, как показывает ход обстоятельств, было эпохою, соединившей разрозненные народы. Без него совсем не было бы и призвания; при столь ограниченном развитии гражданственности союз народов кажется анахронизмом, и если он возможен до известной степени, то не иначе как только вследствие сильного чужеземного натиска; только тогда пробужденные силы отдельных народов ищут взаимодействия, потому что у них является взаимное дело»[402].

Трудно поверить, что эти две статьи писал один и тот же человек. В «Начале Руси», написанной чуть более чем за полгода до статьи «Мысли о федеративном начале Древней Руси», у него все наоборот: гражданственности почти не было, вече даже не упоминается и вообще чужеземное воздействие было не отрицательным, а положительным, поскольку объединило народы государство. Никакой федерации, никакого славянского единства. Да и свобод что-то особо не просматривалось. Более того, Костомаров пишет о господстве славян над финнами: «Многое заставляет подозревать, что в IX веке и весь, и меря, народы финского происхождения, участвовали, вместе со славянами, новгородцами и кривичами в призвании русских князей только по имени; в самом деле на них уже тогда легла власть славян»[403]. И далее даже круче того: «Призывавшие варягов-русь народы все наголо славяне; этим отстраняются неразрешимые вопросы: как могли появляться в союзе разноязычные племена, тогда как впоследствии мы не видим отношений равноправности между ними, напротив, одно постоянно играет роль господствующего, а другое находится или в зависимости, или в безуспешном сопротивлении»[404].

Уже при чтении этих мест закрадывается подозрение, что все дело, в изображении этой статьи Костомарова, было, так скажем, далеко от благостных вечевых славянских начал. Но потом, выдвигая еще аргументы в пользу литовского происхождения руси, Костомаров наконец написал: «Из литовской Руси выходят князья с дружинами в широкую землю восточных славян, покоряют разрозненные народы, употребляя при том силу одного против другого, сажают по городам, вместо прежних старейшин, свою родню, основывают таким образом державу, состоящую из отдельных частей, связанных между собой единством княжеского рода, с залогами политического единодержавия в будущем, которое провидится заранее в стремлении князей сначала к старшинству, а потом к распространению пределов своих владений, дают этой державе имя прежнего своего отечества, но не вносят в нее почти ничего из того быта, откуда это имя занесено, и сами быстро оставляют свою народность, свои прежние предания, усваивают язык, обычаи народа, среди которого поселились»[405]. Эту красочную картину пришествия иноземных, пусть и близкородственных князей, которые силой и мечом устанавливают порядок, неудержимо катящийся к самодержавию, Костомаров нарисовал для того, чтобы сравнить с образованием Великого княжества Литовского в несколько более поздние времена. Сходство было очевидным, стало быть, Рюриковичи и Гедиминовичи, действовавшие в образовании своих государств и в скатывании, в частности, к самодержавию удивительно похожим образом, скорее всего, были выходцами из одной и той же земли, в данном случае Литвы.

«Начало Руси» Костомарова имело политический окрас, лишь ненамного отличающийся от уже устоявшегося к тому моменту русского национального нарратива. Единственное, в чем была разница, так это в том, что призвание князей еще не учредило самодержавия, к нему Рюриковичи пришли позднее, уже собственными усилиями, сперва поборовшись за старшинство в своем обширном княжеском доме. В принципе, любой ярый сторонник официальной народности, любой ярый крепостник мог бы с этим согласиться, поскольку так становление монархии на Руси описано в летописи, известной любому образованному человеку в России.

Ну и, конечно, выведение Рюрика не из скандинавов, а из литовцев (точнее, из приморских литовцев). По поводу литовского происхождения варяжских князей Костомаров составил следующую цепочку аргументов. Во-первых, варяги – это Vaeringiar, наемные воины, которые ехали в Византию через Русь. Во-вторых, по ним варягами стали называть все народы Балтийского моря, а потом и в расширительном смысле и католическую веру. Костомаров подчеркивает: «Широкое значение слова «варяг» в наших летописях может служить одним из доказательств того, что летописи эти составились не ранее второй половины XI века. Когда летописец, рассказывая о событиях IX века, упоминает о варягах, то значит, что он употребляет то название, какое существовало в то время, когда жил он сам, а не то, которое было в те времена, когда описываемые им события совершались»[406]. При этом к варягам причислялись и славянские племена по южнобалтийскому побережью (например, в Волынской летописи варягами названы кашубы, жившие в низовьях Вислы). В-третьих, русь – это не прибалтийские славяне: «Нельзя искать руси и у прибалтийских славян, как думали некоторые ученые, увлекаясь желанием призвать оттуда своих князей по чувству единоплеменности»[407]. Это явно не они, поскольку прибалтийские славяне в летописи названы ляхами, а иногда отмечены особыми именами лютичей или поморян; если бы князья были из них, то это летописцам было бы известно. В-четвертых, Русь – это низовья Немана, один из рукавов которого назывался как раз рекой Русь, небольшая область на границе между Литвой и Пруссию, на балтийском побережье.

В качестве доказательств такой локализации исходной, так сказать, Руси Костомаров приводит места из «Хроники земли прусской», написанной в XIV веке братом-священником Тевтонского ордена Петром Дуйсбургским, который сообщал, что Пруссия граничит с русской землей, что за рекой Мемелем, и дальше, при описании походов крестоносцев, указывает, что в 1322 году они разорили русскую землю на восток от Вайкены (замок и волость в Литве)[408]. Костомаров пишет, что это та самая Русь по правому берегу Немана.

Тут надо указать, что в хронике Мацея Стрыйковского, который ссылался на Петра Дуйсбургского, говорится о том, что тевтонские рыцари после Вайкены напали на Россиенскую волость (Расейняй), а потом на Эйраголу[409]. Судя по упоминаниям в ряде хроник, Вайкенская волость располагалась вблизи замка Юнигеды (находился у Таураге), на правом берегу Немана. Расейняй находится примерно в 50 километрах северо-восточнее этого района. Однако Расейняй и Арёгала (Эйрагола) – это скорее центральная часть Литвы, а не приморская, более чем в 100 километрах к северо-востоку от Русне, что в устье Немана, и она находится на реке Дубиссе, к Неману непосредственно не прилегает. Тут Костомаров явно ошибся в литовской географии и спутал Россиены (Расейняй) с Русне. Тот район Литвы, куда в 1322 году пошли крестоносцы, не был ни в устье Немана, ни на балтийском побережье.

Далее Костомаров также приводит Адама Бременского, Длугоша, а также неизвестного немецкого автора, пишущего о Русне, торговом городе, в котором литовцы торговали с пруссами. Этим он делает попытку показать, что название Русь появилось в этом месте еще в раннее Средневековье, было отмечено в IX веке и использовалось вплоть до XVIII века почти непрерывно.

Подкрепляя свою теорию, Костомаров приводит истолкования русских имен, известных и летописных договоров, из литовского языка. Имя Рюрик у него было образовано из двух литовских слов: rju – пожираю, терзаю, и rikys – князь[410]. Наконец, он сделал наблюдение, что летопись перечисляет племена этой части балтийского побережья: пруссы, зимегола, корсь, сетегола, литва, но не упоминается жмудь. Из этого Костомаров делает такое предположение, что то племя, которое позже называлось жмудью, раньше называлось русью: «Вероятно, в летописях наших ее следует разуметь под словом «русь», ибо русь литовская составляла в этнографическом отношении часть жмуди»[411]. Как видим, предполагал Костомаров без особой категоричности.

Надо отметить, что аргументы Костомарова выглядели в статье убедительно и веско, вполне в духе научных выводов того времени, подводя читателя к выводу, что призванные князья и в самом деле были призваны из Литвы. С этой точки зрения, его статья смотрелась куда убедительнее, чем, скажем, труды Венелина.

Но все же в «Начале Руси» Костомарова нет ничего, что могло бы разжечь публичную дискуссию, да еще со столь огромным вниманием публики. Различных версий о происхождении варяжских князей к тому моменту уже было много, и вряд ли можно было бы ожидать, что появление еще одной версии, на сей раз литовской, способно взбудоражить общественность. С Л.С. Клейном придется не согласиться – статья Костомарова не могла стать сама по себе прологом к публичному диспуту. Лавры зачинателя дискуссии придется отдать Добролюбову, который, надо сказать, свою роль сыграл мастерски.

Дуэль!

Добролюбову выпад в адрес Погодина определенно удался. С 7 по 25 февраля 1860 года Погодин читал и перечитывал статьи в «Современнике», после чего, подумав, написал Костомарову письмо, выдержанное в достаточно ироничном тоне: «Все эти господа, точно так, как теперь «Современник», думают уличить меня в уголовном преступлении, нанести личное оскорбление, приводя Русь откуда-нибудь, лишь бы вопреки моему мнению. Да помилуйте, господа, я не получал наследства не только от Рюрика, который все свое вместе с сыном вверил Олегу, но даже и от Синеуса и Трувора, которые умерли бездетными, право, для меня все равно, откуда бы не доказывалось происхождение Руси, лишь бы повернее. Я считаю Русь норманнами, а вы приводите ее из Жмуди. С богом, счастливый путь им и вам, да я-то в чем виноват, что искал или думал найти ее в другом месте?»[412] Как позже писал Погодин, первоначально он принял статью Костомарова как минутную прихоть, а не как серьезную научную позицию.

В принципе, коль скоро оппонент выступил в печати, то что мешало и самому Погодину написать и опубликовать ответную статью, в которой он разбил бы своего оппонента точно таким же образом, как и многих до Костомарова? Если бы речь шла только о научных аргументах, то Погодин, скорее всего, так и поступил бы.

Однако, надо полагать, Погодин с самого начала раскусил политическую подоплеку публикаций в «Современнике» и нападок на него. Дело в том, что Добролюбов в своей рецензии упомянул то, чего в статье Костомарова не было: «Сближения, которые он делает между образованием Русского государства в IX веке и Литовского – в XIV, вовсе не похожи на те лирические клики, которыми г. Погодин венчал своих норманнов. Оттого с самого начала русской истории г. Костомаров предполагает следить в ней борьбу двух начал – вечевого и единодержавного. Г-н Погодин, напротив, в параллели русской истории с европейской истощается в доказывании того, что у нас никогда никакой борьбы не было, что везде была тишь да гладь да божья благодать, что все было мирно и прелестно до последней степени и что в этом именно и заключается противоположность русской истории с историей Запада»[413]. Ну и дальше – рассуждения про оброк и барщину, о которых говорилось выше. Прочитав статью «Начало Руси», нетрудно убедиться, что в ней Костомаров тему борьбы вечевого и единодержавного начала не затрагивал и вообще общий тон изложения был констатирующим: призванные князья орудовали огнем и мечом и докатились до самодержавия, может, не так быстро, как в Литве, но все же. Скорее всего, Костомаров в момент написания статьи уже имел идеи о борьбе двух начал в русской истории и устно излагал их Добролюбову во время бесед в редакции «Современника», и вот, вероятнее всего, из этих разговоров они перекочевали в рецензию.

Погодин, читавший эти публикации тщательно и не раз их сравнивавший, догадался, что речь идет не столько и не сколько о чисто научном вопросе, сколько о подпиливании устоев государства Российского, о подрубании национального нарратива. Костомаров, под маскировкой рассуждений о литовском происхождении князей, выдвигался в качестве инструмента, которым будет подпилен и повержен один из опорных столпов русской нации. Погодин, будучи человеком, вхожим в высокие сановные круги, безусловно, знал о прошлом Костомарова и за что он был отправлен в ссылку. Но уверенности в том, сознательно ли он участвует в этой затее, видимо, у него не было. С одной стороны, как революционный демократ и республиканец, организовавший тайное общество, – мог. Но, с другой стороны, Костомарова помиловали, вернули из ссылки, и он возглавил кафедру русской истории в Петербургском университете. За пару лет превратиться из ссыльного в профессора столичного университета – это большой социальный взлет, и вряд ли можно было предположить, что Костомаров сознательно рисковал своим новым положением, многое ему дававшим.

Погодин явно остановился на предположении, что революционная редакция «Современника» Костомарова использует, и сделал необычный ход – предложил дуэль: «Я считаю вас честным, добросовестным исследователем в куче шарлатанов, невежд, посредственностей и бездарностей, которые, пользуясь исключительным положением, присвоили себе на минуту авторитет в деле науки и приводят в заблуждение молодежь; вот почему я требую сатисфакции, то есть торжественного отступления из Жмуди или полного отражения приведенных мною кратких доказательств, за коими я готов двинуть и тяжелую артиллерию. Иначе – бросаю вам перчатку и вызываю на дуэль, хоть в пассаже. Секундантов мне не нужно, разве тени Байера, Шлецера и Круга, если у вас в Петербурге есть вызыватели духов, а вы, для потехи, можете пригласить себе в секунданты любых рыцарей свистопляски[414]. Сбор доказательств моего беспристрастия готов уступить в пользу неимущей Жмуди»[415].

Расчет Погодина, очевидно, состоял в том, что если Костомаров и впрямь инструмент в руках Чернышевского и Добролюбова, то он, будучи им противопоставлен, отступится от дискуссии. Если же он с ними заодно, то будет спорить. Насчет спора Погодин не особо сомневался, ибо был уверен в силе своих аргументов.

В большом письме от 19 февраля 1860 года Погодин также изложил свои доводы, почему Костомаров не прав. Во-первых, вся его версия, по мнению Погодина, строилась на географическом имени, что не могло дать надежного результата: «Но неужели вы позабыли, что было время и очень недавное, когда основываясь на таком же географическом имени, Каченовский, вслед за Эверсом и Нейманом, находил Русь на Черном море, и его слушатели кричали во весь голос, писали диссертации и доказывали, что Русь пришла с Черного моря?»[416]

Погодин уделил много внимания шаткости выводов, сделанных на основе созвучия географического или собственного имени: «Прочтите, сколько всякой всячины, начиная от Иезекиилева Роса, прибирают Нейман, Фатер, Надеждин, чтоб доказать пребывание Руси на юге!

Другие, основываясь на подобных же сказаниях, ведут Русь совсем и других сторон: из Швеции – где одна приморская гавань издавна называлась русскою, Roslagen.

Татищев и Болтин – из Финляндии, где, при Абове, в самом почти городе зовется Русская гора, где сказывают издавна жили руси.

По мнению Венелина, Нестор, дошедши до Вислы, так и машет рукою на Померанию.

Бутков находит Руси в Rusaland (часть Верстерботнии и Остерботнии). В пределах Рюссоланда он указывает даже на залив варягов, Варяг-fiord и проч.

Крузе видит Русь в Росенгау, около Эйдера, и собирает несколько подобно-звучных имен из окрестностей Rusdirf, Riesborg, Rossenfeld и проч.

Гольман ищет Руси между рустрингами (племя, владевшее приморскую страною от Эйдера до Мааса и Шельды)

Максимович и потом Счастный поселяют их на острове Рюген.

Морошкин – в верховьях Одера, в Гориции, близ Франкфурта.

Каченовский и Скромненко (Сергей Строев) приводят Русь из Азии, Эверс – из Хазарии – все на основании собственных имен.

Неужели вы не согласитесь, что основания Эверса, Неймана, Надеждина, Фатера, Буткова, Крузе, Гольмана e tutti quanti равносильны, то есть одинаково бессильны с вашими, перед судом критики, состоя из один географических созвучий или недоразумений, что все они уничтожаются одно другим»[417].

(Метод поиска созвучного имени по всей Европе дал такую палитру разнообразных мнений, что становилось совершенно очевидно, что этот путь к успеху не ведет. Если бы имя, собственное или географическое, указывало бы на место, откуда варяго-россы вышли, то усидчивые исследователи давно бы нашли это место и других вариантов просто не было бы.)

Погодин подчеркивал, что невозможность установить место выхода варяжских князей, весьма красноречива: «Географически созвучий с Русью рассыпано не только по берегам Балтийского и Немецкого морей, но и по всей Европе множество. Чтобы доказать происхождение нашей Руси откуда бы то ни было, надо представить ее связь, связь историческую, по документам, с тем местом, где предполагается ее родина. А этой связи представить вы не можете и не представляете, точно как не представляют ее приводящие Русь и Рослагена, Риустрии, Рюгена и проч. Князья были призваны, и с страною их уничтожилось всякое сношение: с чем это сообразно? А у нас нет ни малейшего упоминовения ни о Рюгене, ни о вагиро-славянах, никакого следа сношений, знакомства. Точно так нет ни малейшего упоминовения о нас в памятниках рюгенцев, вагиров, хотя они уже в то время получили уже летописателей, например Гельмольда»[418]. Погодин считал, что Рюрик и его варяги были незнатными, на родине высокого социального положения не занимали, и потому, получив приглашение вокняжиться, без особого сожаления и бесповоротно расстались со своей родиной и водворились на Руси. Знатные же пришельцы, несомненно, сохранили бы связи со своим прежним владением.

Во-вторых, объяснение имен и названий Днепровских порогов из литовского языка также было, с точки зрения Погодина, натянутым и ненадежным. Особо он высказался в своем ответе о Днепровских порогах, поскольку ранее сам проводил анализ происхождения русских названий: «Вы выбираете из русских=норманнских имен Днепровских порогов два менее ясные или испорченные, для объяснения из литовского языка: зачем же вы пропускаете Геландри = gaillndi = звонец, Варуфорос = barufors, волнистый праг, Ульфорси = holmfors, порог острова, совершенно соответственно славянским названиям Константина Багрянородного»[419]. Ну и чем словопроизводство из литовского языка лучше венгерского словопроизводства, которым некогда занимался Н.И. Болтин?

В-третьих, Погодин не согласился с мнением Костомарова, что имя «варяг» использовалось в самом расширительном смысле: «Видите ли, что масса народов варяжских не слишком неопределенна и значение имени варяг не слишком широко? Все славянские племена (ляхове), латышские (пруси) и финские (чудь) из него исключаются. Кто же остается – норманнские племена, германские. Здесь и возражение на ваше мнение: пруси не варяги, а Русь – варяги; следовательно Русь не пруси, не литва, не жмудь»[420]. Погодин несколько раз упрекал Костомарова в том, что тот забыл содержание летописи, и в этом моменте это тоже есть. Нестор помещает варягов не между пруссами и литовцами, а далеко на запад, западнее южнобалтийских славян (на этом построил свою теорию Венелин). Версия Костомарова не слишком согласовывалась с летописью. Погодин также не упустил случая позабавиться, упомянув прочитанный перед написанием письма рассказ о прибытии 500 скандинавов во главе с Бальмундом в Литву около Х века, помещенный в Памятной книжке Виленской губернии. Викинги прошли в устье Немана, поднялись по нему до Дубиссы и там основали крепость Биссены. «Вот вам и опять норманны, в замену высланной сполна жмуди! Норманны также поселились в устье Немана, как и в устье Невы!»[421] – восклицал Погодин. То есть между пруссами и литовцами были не жмудские варяго-русы, а самые настоящие скандинавы. Кстати, это место расположено недалеко от Расейняя.

Наконец, в-четвертых, Погодин указал, что напрасно Костомаров не считает Олега и Игоря варягами, ибо в летописи, в договорах, сказано, что они от рода русского, а также сказано: «От варяг бо прозвашася русью». И в этом Костомаров пошел против летописи.

Погодин сполна использовал преимущество первого выстрела в этой научной дуэли и уже в самом начале поставил Костомарова в позицию обороняющегося, принудив его защищать свои положения. Это имело весьма серьезное влияние на весь ход публичной дискуссии.

Главный источник сведений о подготовке и ходе второй дискуссии о варягах, кроме стенограммы прений, опубликованных в журнале «Современник», – это статья самого Погодина, с подзаголовком «Отчет московским друзьям», вышедшая в конце апреля 1860 года. В этом коротком отчете он, конечно, рассказал о дискуссии живо и весьма подробно, однако далеко не все.

Например, в нем Погодин ничего не говорит о том, что сподвигло его приехать в Петербург 9 марта 1860 года для личной встречи с Костомаровым в стенах Публичной библиотеки. Насколько известно, он не получал согласия от своего оппонента на диспут. Для поездки в столицу, по тем временам путешествия недешевого и продолжительного, должна была быть причина. Это могло быть или согласие Костомарова, а стало быть, письмо от него, или же кто-то в Москве настоятельно рекомендовал Погодину ехать в столицу и бросить вызов лично.

Судя по тому, как описывает встречу с Костомаровым сам Погодин, ответного письма с согласием на дуэль не было. То, что Костомаров согласился, стало неожиданностью: «Как ни неожиданно было для меня услышать это, но не мог же я сказать ему, будто струсив: нет, я пошутил! Я отвечал ему, разумеется: ну так идем на бой»[422]. Так что версия с чьей-то рекомендацией поспорить оказывается более вероятной.

Далее, в «Отчете московским друзьям» появляется знаменательный момент. Вскоре после приезда Погодин вместе с Костомаровым получили приглашение к Калачову, у которого собралась профессура, академики и литераторы и где прошло первоначальное обсуждение дискуссии. Погодин пишет, что он хотел просто объясниться, но собравшиеся стали активно обсуждать сам спор и то, нападает Погодин или нападает ли Костомаров, увлекшись самим спором, независимо от его содержания.

Тут имеется в виду известный юрист Н.В. Калачов, тайный советник, сенатор, с 1857 года работавший во II отделении Его Величества Императорской канцелярии, где он занимался редактурой третьего издания гражданских законов. Впоследствии он участвовал в выработке актов, закрепивших крестьянскую реформу, и в подготовке судебной реформы в 1864 году. Обсуждение вопроса у столь высокопоставленного сановника явно говорит и о политической подоплеке диспута, и о том, что за ходом дела следил императорский двор, а возможно даже, принимал участие в организации. Именно на этом собрании всерьез обсуждалось предложение устроить официальный суд.

Результат предварительного обсуждения у тайного советника Н.В. Калачова был несколько неожиданным. Во-первых, вскоре после этого Погодин получает корректуру номера «Санкт-Петербургских ведомостей», в котором Костомаров поместил окончание письма Погодина и написал о своем согласии на дуэль. Публикация в официальной газете была событием экстраординарным, равно как неслыханным делом была сама по себе дуэль двух знаменитых историков, и по Петербургу поползла волна слухов и толков.

Во-вторых, о проведении диспута было подано прошение петербургскому генерал-губернатору П.Н. Игнатьеву (это предложение могло быть высказано Калачовым), который прошение одобрил и предложил провести встречу двух ученых в Пассаже, при стечении народа, под рассмотрением третейского суда по делам акционерных обществ. То есть спор двух ученых должен был быть разрешен официальной судебной инстанцией.

Уже этот факт самым красноречивым образом говорит о политической подоплеке второй дискуссии о варягах. Если бы это был чисто научный диспут, то Погодин и Костомаров встретились бы в Петербургском университете безо всяких официальных прошений. Более того, высокопоставленные сановники явно следили за развитием событий. О диспуте было доложено министру народного просвещения Е.П. Ковалевскому, который предложил отказаться от Пассажа и третейского суда, а встречу перенести в актовый зал Петербургского университета[423]. Вход для публики должен был быть платным (ректор университета решил обратить выручку на помощь нуждающимся студентам), стоимость билета в партере доходила до 3–5 рублей (по ценам того времени столько стоил пуд осетрины), а билет на хоры стоил 1,5 рубля. Но интерес публики был столь большим, что все билеты по столь высоким ценам были раскуплены, по словам Погодина, в несколько часов, так что ректор Петербургского университета П.А. Плетнев не смог выдать билет князю П.А. Вяземскому, несмотря на то что было отпечатано 2000 билетов. Князь Петр Андреевич Вяземский, тайный советник, сенатор, гофмейстер, кавалер многих орденов и прочая, и прочая, известный поэт, литератор и переводчик, был фигурой почтенной в самых высоких кругах Российской империи. То, что ему не досталось входного билета, говорит об крайне высоком общественном интересе к диспуту Погодина и Костомарова, причем интересе высших кругов, которым по карману было выложить пять рублей за билет. Такой интерес мог быть обусловлен только политической подоплёкой дискуссии, ибо прежде было много высказано и опубликовано много версий происхождения варягов, но ни одна из этих попыток не вызвала и десятой части такого ажиотажа, не говоря уже о том, чтобы платить за представление. Но вот посмотреть, свалит ли свободомыслящий либерал Костомаров столпа официальной народности Погодина в открытом споре, – это стоило денег.

Костомаров, очевидно, осознал в полной мере, во что ввязался, только после того, как дуэль была назначена и Петербург кипел в ее ожидании. Уступить Погодину означало бы для него крушение его общественного и научного авторитета. Но и отказаться уже было нельзя. Потому оппоненты решили провести «договорной матч», перед дискуссией они два раза встречались, обсуждали аргументы, уступки и поведение во время выступлений[424]. Погодин пишет, что инициатива принадлежала ему и он решил провести «договорной матч» ввиду большого интереса публики и высокой платы, чтобы показать, что можно с интересом обсуждать и скучные научные проблемы[425].

Более важен результат соглашения двух историков: они явно договорились совершенно не затрагивать политику и не бить друг друга насмерть, сокрушая научный авторитет, а саму дискуссию закончить на примирительной ноте. На дискуссию Погодин и Костомаров поехали в одном экипаже, предварительно проведя в тот же день еще одну встречу.

Вечером 19 марта 1860 года актовый зал Петербургского университета был набит народом до отказа. Погодин писал, что им пришлось пробиваться через плотную толпу, готовившуюся брать места приступом. Добравшись до двух кафедр, поставленных одна напротив другой, диспутанты оказались в плотном кольце слушателей. В зале было душно и очень шумно, места перепутались, и публика рассаживалась, где придется. Погодин даже хотел отказаться выступать ввиду духоты, но потом передумал.

О ходе дискуссии была опубликована в журнале «Современник» подробная, практически дословная запись, сделанная В. Мордвиновым (Погодин назвал ее удовлетворительной[426]), благодаря которой можно живо представить себе события того исторического для историографии спора о варягах дня.

Вначале с приветственным словом выступил ректор Петербургского университета П.А. Плетнев, а потом было дано слово оппонирующим сторонам. Первым выступил Погодин, зачитавший свое письмо от 19 февраля 1860 года (до него был опубликован только конец, содержащий вызов на дуэль) с аргументами против Костомарова, а также кратко изложил свои взгляды в пользу скандинавского происхождения варягов, сформулированные в основных чертах еще во времена дискуссий с Каченовским. После Погодина слово взял Костомаров, который также зачитал свое, заранее написанное возражение на аргументы Погодина.

Костомаров в этом выступлении своих изначальных аргументов не излагал. Во-первых, потому, что они были уже опубликованы в статье «Начало Руси», а, во-вторых, потому, что в начале марта 1860 года Костомаров прочитал в университете лекцию, в которой еще раз представил свою точку зрения, и многие из присутствовавших на диспуте слушали эту лекцию[427]. Потому он сразу начал с возражений на критику Погодина.

Первое, Костомаров отрицал, что руководствовался созвучием географического имени, и утверждал, что сам выступал против подобного подхода. Хотя, надо отметить, в статье «Начало Руси» такого не было, и Костомаров именно что использовал в качестве доказательства созвучные географические названия, подчерпнутые из нескольких хроник. Это явно было последствием предварительного соглашения, поскольку Погодину не составило бы труда уличить Костомарова в нечестности.

Отрекшись от использования созвучных географических названий, Костомаров вынужден был объяснить свой интерес именно к Литве. Он это сделал дважды в своих возражениях: «А я отправляюсь в литовскую Русь вовсе не потому, что она Русь, а потому, что она на варяжском побережье»[428], а также: «А если они родственные, то найдите мне народ, который бы назывался Русь, был скандинавского происхождения, непременно при Варяжском (Балтийском) море, и жил в стране, носящей тоже имя Руси. Является народ, и страна такого имени близ устья Немана; я туда иду и там ищу варяго-русов. Очень просто! Но они для меня оказываются литовцами, ибо там обитало литовское племя»[429]. Объяснение получилось скомканным и не слишком убедительным, поскольку Костомаров все же признал, что созвучное географическое название и имя народа были для него аргументами. Но Погодин топтать оппонента не стал и больше к этому вопросу не возвращался, сняв тем самым наиболее веский свой контраргумент.

Второе, Костомаров заявил, что и у норманской теории много созвучий, а его литовские толкования имен и названий гораздо ближе к русским, чем скандинавские. Но тут же ослабил свой аргумент, подчеркнув, что это не более чем предположения: «Я не выдаю этих предположений за истину, а привожу их только, чтобы показать, как легко составить подобные на основе созвучий»[430].

Не обошлось без выпада в адрес норманистов: «Ведь гг. норманисты, представляя сходство слов наших по созвучиям и находя в русском скандинавские испорченные слова, кажется, должны были бы прежде всего найти и определить законы, по которым в русском языке должны портиться скандинавские слова. А то до сих пор ни одного слова к нам не пришло в чистом виде: все испорчены и каждое на свой манер!»[431] Это весьма странное заявление, поскольку Костомаров прекрасно знал, что за 12 лет до дискуссии Куник опубликовал свое изыскание, в котором как раз и говорил о законах, сообразно которым в русском языке менялись скандинавские слова. В статье «Начало Руси» Костомаров даже упоминал Куника, но без подробного разбора его аргументов и возражения им. Погодин и это оставил без внимания.

Третье, Костомаров настаивал на том, что племя варяго-россов было небольшим и выехало вместе с Рюриком к новому месту жительства целиком, порвав связи с прежней родиной: «Что же тут мудреного, что пришла горсть литовцев, шайка удальцов, колония, и расплылась в массе славянофиннского народонаселения и не оставила никаких следов сношений с прежней родиной?»[432] Поскольку они нашли большую страну, в которой стали главенствовать, то ничего удивительного, по мнению Костомарова, в том, что они вскоре забыли свою маленькую родину в устье Немана, а документов не осталось, потому что варяго-россы эти не умели писать.

Это наиболее существенные места из довольно объемного и весьма путаного ответа Костомарова на возражения Погодина. В общем и целом его защита не была прочной и убедительной, на главные контраргументы он не ответил, но, как уже говорилось, Погодин своего оппонента топтать не стал. Если бы дискуссия не была заранее обговоренной, то быть бы Костомарову битым.

После того дискутанты перешли к дебатам. Дебаты, как можно судить по записи Мордвинова, не были чистым экспромтом, хотя оба ученых блистали красноречием. В этой части дискуссии они должны были прийти к согласию. Однако Погодин приберег еще один аргумент:

«Погодин: Пожалуй, подойдем поближе, но прежде позвольте вам сказать общее возражение. К какому времени вы относите название Руси в устье Немана?

Костомаров: Ранее XI века действительно я не знаю существования руси на Немане; но знаю, что тут жили литовцы. С тех пор и до нашего мнения литовцы упорно держались старины и не стали бы менять географических названий своей страны»[433].

Погодин в этом месте не стал делать уступку Костомарову и возразил ему:

«Погодин: Я согласен с древностью литовского племени в устье Руси, но я оспариваю древность названия у них Русью. Вы соглашались, что имени Русь до XI столетия у нас нет: если уступить вам существование там Руси в XI и X столетиях, то будет уже слишком много для вас (рукоплескание), а уступить вам еще два века или более – это невозможно. Позвольте мне вам представить доказательства от противного. Представим себе, что летописей у нас никаких нет…

Костомаров: Так откуда же тогда будем мы иметь сведения? (Рукоплескания и смех.)

Погодин: Вы забываете, что кроме летописей есть еще другой источник истории – это предания»[434].

Погодин дальше напомнил, что норманны в IX веке господствовали на морях, нападали и грабили побережье по всей Западной Европе и даже осмелились напасть на крупнейший город того времени – Константинополь, что хорошо известно из Фотия. Костомаров же сослался на походы запорожских казаков на Стамбул. Погодин спросил его, не прихвастнули ли казаки, и рассказал, что Карамзин считал варягов скандинавами и это для него было так же очевидно, как и то, что Сципион – римлянин.

Наконец дебаты стали подходить к концу, и Костомаров стал искать примирения:

«Костомаров: Я твердо остаюсь в жмуди; придвигайте вашу тяжелую артиллерию; ничего не выведет меня оттуда, кроме новых исторических свидетельств. Вы можете забросать меня грудою примеров и свидетельств, мне давно известных, а уступить позицию я могу только вследствие новых и ясных сведений. Впрочем, я бы не хотел расходиться с вами без примирения, по крайней мере без перемирия.

Погодин: Предложите условия»[435].

Условия перемирия Костомаров предложил такие: среди литовской колонии, пожаловавшей на Русь, мог быть некоторый скандинавский элемент. Погодин тут же сделал шаг навстречу:

«Костомаров: Позвольте предложить условия. Примите пришествие русских князей из Литвы, примите, что господствующий элемент той колонии, которая к нам пришла под именем Руси, был литовский, а я допущу возможность некоторой, малой подмеси норманнского. Литовская народность делилась на разные ветви: быть может, в эту приморскую и попало несколько норманнов.

Погодин: Если я вам и сделаю эту уступку, то прошу мне не верить, потому что внутри у меня теперь же шепчется, твердится совсем иное; в сердце моем остается убеждение, что в основании Русского государства преобладает норманнский характер, хотя между норманнами могли быть и прочие жители балтийских берегов: славяне, чудь, литва»[436].

На том дискуссия и завершилась.

Как пострадал Костомаров

Примирение продержалось очень недолго. В конце апреля 1860 года в журнале «Русская беседа» Погодин опубликовал свой отчет о дискуссии и второе письмо к Костомарову, в котором подверг его позицию гораздо более сильной критике.

Отчасти это было связано с тем, что петербургская публика, присутствовавшая на диспуте, была настроена к Погодину недоброжелательно и в столице стали распространяться слухи, что известный историк дискуссию якобы проиграл и признал, пусть и отчасти, правоту Костомарова о выведении руси из жмуди. Добролюбов высмеивал Погодина в своем «Свистке», а Костомаров торжествовал и писал в письме к Д.Л. Мордовцеву в Саратов[437]: «Норманская теория, выдуманная и утвержденная немцами и их бессознательными последователями, теория, которой Куник оправдывал немецкое влияние после Петра, а Крузе употреблял для параллели с событиями половины XVIII века, вытягивая насильно Рюрика за уши в звание голштинца, – теория, которая по своей несостоятельности должна была приводить в краску нас всех, – теория эта пала, пала, пала!»[438]

Погодина это явно задело за живое, а также, насколько можно судить, и тех, кто его убедил ехать в Петербург. Историк засел за составление письма, написанного им 17 апреля 1860 года, которое, судя по стилю, было писано на скорую руку, в виде коротких, отрывочных заметок, и оно было помещено в апрельский номер «Русской беседы», вероятно, в последний момент.

Погодин с очевидностью был неискренен, когда писал в «Отчете московским друзьям», что согласился провести «договорной матч» с Костомаровым только лишь из почтения к публике, изрядно потратившейся на билеты (всего было выручено примерно 6–7 тысяч рублей). Во-первых, потому – и это он сам и написал, – что для него мнение публики – не руководство в научных вопросах. Во-вторых, очевидно, потому, что не хотел подрывать научный авторитет Костомарова. Но раз тот стал приписывать себе победу в дискуссии и публика принялась увенчивать его лаврами, то Погодин счел, что он теперь свободен от принятых ранее обязательств и ударил по Костомарову своей знаменитой критикой.

Первый его критический аргумент, явно имевшийся заранее, но в диспуте не использованный, состоял в том, что нет никаких свидетельств о призвании князей из жмуди: ни в русских, ни в литовских летописях, ни в других европейских хрониках, ни в преданиях, ни в песнях, ни в каких-то позднейших указаниях – нигде.

Первые листы Радзивилловской летописи

Второй аргумент уже высказывался Погодиным в прениях. Название рукава Немана встречается с XI века, а прежде ни у кого не встречается: «Так по какому же праву вы можете выводить оттуда Русь IX века? Кто вам сказал, что Неман не начал так называться гораздо позднее. Ну вот все ваше мнение и подкопано под корень!»[439] То есть Костомаров все же исходил из банального созвучия географического названия, как и многие до него. Погодин также подчеркивал, что поскольку названий, похожих на Русь, по Балтике набирается довольно много, то решить, откуда именно были призваны князья, только лишь на этом основании нельзя. Дальше Погодин стал рассуждать в русле дополнительных признаков, указывающих на определенную «Русь» на Балтике, и показал, что у Костомарова этих признаков нет ни одного.

Третий аргумент состоял в том, что князей призвали на защиту от набегов викингов, но сама жмудь вовсе не состояла в числе сильных и воинственных народов, способных что-то противопоставить ярости норманнов: «По какому праву, на каком основании вы можете принять эту жмудь в состоянии удовлетворить их желаниям порядка и безопасности? Где свидетельства о таком ее превосходстве перед славянами? Их опять-таки нет нигде. А есть совершенно противоположные: мы находим Литву, по свидетельству ее собственных летописей, платящею дань славянами лыками и вениками в гораздо позднейшее время!»[440]

Погодин подчеркивал, что нет никаких сведений о силе и значительности жмуди и Шафарик определял литовцев как племя малочисленное, слабое и миролюбивое, из чего наглядно вытекало, что литовцы эти как защитники выступать не могли. Более того, уже в те времена Новгород был сильнее жмуди: «Новгород обладал огромными пространствами. Послы сказали Руси: земля наша велика и обильна. Разве жмудь была сильнее Новгорода, жмудь, которую крестоносцы, сами вы говорите, прошли в один день даже через триста лет после этого времени?»[441]

Четвертый аргумент Погодина состоял в обращении к летописям и к тому, что Нестор помещал варяго-россов среди норманнов, среди германцев, а не среди литовских племен: «Чтоб ваше мнение имело какую-нибудь вероятность, надо бы, чтоб Нестор вот как выразился: пошли за море (даже не за море, а по сухому пути?!) к Литве к Руси. Так называлась эта Литва Русью, как другая Зимеголою, Корсью, Летголою, Прусами, так и сии. Ясно ли?»[442]

Нестор также говорит, что «находники» в русские города были варяги, из чего Костомаров должен или сделать вывод, что все варяги были литовцами или же что только князья были литовцами, а все остальные варяги – норманнами. И то и другое с очевидностью было абсурдом и противоречило летописи.

Пятый аргумент состоял в том, что варяги стремились в Грецию, варяжские отряды, начиная с отряда Аскольда и Дира, отпрашивались у русских князей в Грецию. Но в отношении литовцев нет никаких данных, что они в Грецию стремились, ездили или служили там при дворе византийских императоров. Византийские источники со всей определенностью пишут, что константинопольские варанги были германцами, и ни одного литовца среди них не упоминают.

Погодин приводил аргумент за аргументом, но потом заключил: «Но довольно. Двадцать, тридцать таких рассуждений можно прибрать, из которых каждое порознь опровергает все литовское здание г. Костомарова. Это карточный домик: с которой стороны ни прикоснетесь вы к нему пальцем, он и рассыплется»[443]. Погодин к этой силе своих аргументов возвращается не раз, подчеркивая, что не только все вместе, но и каждое по отдельности опровергает теорию Костомарова без остатка.

Но тут Погодин решил свалить Костомарова окончательно и выкатил обещанную ему в февральском письме «тяжелую артиллерию», в данном случае лингвистические доводы. Уже тогда было известно, что литовцы жили в Прибалтике издревле и имели тесные и продолжительные связи с германцами вплоть до того, что в литовском языке насчитывали до трети готских и немецких слов. «Следовательно, немудрено быть в литовском языке тем норманнским корням, от которых произошли иные имена, и доказать этими именами ничего нельзя. Они могут быть теми же чистыми норманнскими именами»[444], – выводит Погодин.

Наконец, Костомаров объяснял русские имена из слов литовского языка. А Погодин вопрошал: «Что же это за путаница: в Литве слова, а у нас имена? Ведь это nonsens»[445]. Действительно, если бы литовцы принесли на Русь свои имена, то они бы бытовали в своей литовской форме.

В завершение второго письма Погодин посоветовал Костомарову заниматься историей Богдана Хмельницкого, а призвания русских князей не касаться. Это выступление Погодина вызвало в редакции «Современника» сильное раздражение, заставившее в мае 1860 года засесть за ответ Костомарова и даже Чернышевского.

Костомаров на сей раз попытался представить Погодина как оппонента, передергивавшего его аргументы. К примеру, он писал: «Я полагаю, что словом русь назван народ, который назывался после жмудь, а вовсе не думал и не думаю, что потому-то и следует искать князей наших в жмуди, что названия этого нет в летописи»[446]. И немного ранее: «Не сказано в летописях, что они пришли из жмуди, а сказано, что пришли из Руси-варягов; по моему соображению, Русь – это Жмудь»[447]. Иными словами, Костомаров из ряда возражений Погодина, относящихся к использованию летописных свидетельств, выбрал то, которое проще всего отвергать, ссылаясь на свое предположение о тождестве руси и жмуди. Но это явно был плохой ход, поскольку из статьи «Начало Руси», как было показано выше, именно это и следует: предположив, что русь не является частью скандинавских племен, Костомаров предположил отождествил русь со жмудью потому, что жмуди в летописи упомянуто не было и это открывало простор для соображений. Кроме того, в изначальной статье Костомаров выдвигал это предположение без категоричности. Но, столкнувшись с обвинениями Погодина в том, что он идет поперек летописи, Костомаров стал продвигать это предположение уже в сугубо категорическом тоне. Иначе ему пришлось бы признать, что оно было произвольным и не основанным на исторических свидетельствах.

Попытался Костомаров опровергнуть и возражение Погодина о том, что литовцы были племенем слабым, с трудом защищавшим даже самих себя. Он постулировал коренное различие приморской и внутренней Литвы: «Приморские народы этого племени в глубокой древности, как известно, не стояли на степени дикости. У них была сложная, развитая мифология, жреческое сословие, они знали земледелие, имели оседлые жилища, строили суда и, по свидетельству Адама Бременского, плавали по морю, вели торговлю и знакомились посредством ее с иноземными предметами цивилизации, как это показывают вещи, находимые в древних могилах; во-вторых, славяне, призывавшие князей, вовсе не думали о сильных правителях и основателях государства: они призвали только к себе княжеский род, потому что не поладили между собою внутри; точно так как новгородцы, псковичи и полочане призывали к себе впоследствии Рюриковичей и литовских князей»[448].

И тут видно, что Костомаров защищается редутом из предположений о большей развитости приморских литовцев (аргумент для него не новый; на литовское мореплавание он ссылался еще в изначальной статье) и о том, что приглашавшие князей славяне думали только о внутреннем устройстве своей страны. Возражение Погодина о необходимости защиты от набегов викингов Костомаров постарался обойти молчанием. Его позиция сильно ослабла, поскольку он не мог привести однозначных доказательств развитости и силы приморских литовцев вообще и конкретных литовцев, живших в устье Немана, а также что эта сила имела место в IX веке.

В завершение Костомаров решил выйти из спора насовсем: «Я оканчиваю свой спор с г. Погодиным навсегда и равным образом решаюсь на будущее время уклоняться от ответов на чьи бы то ни было возражения, если они основаны только на прежних, давно известных и ни к чему положительно не ведущих доводах о норманстве, ибо я уже высказал свое мнение об этих доводах»[449]. Обещания он своего, впрочем, не сдержал, поскольку немного позднее давал краткое замечание на возражения профессора В.К. Грота по поводу его жмудской теории и вынужден был отчасти с ними согласиться.

В общем и целом Костомаров вторую дискуссию о варягах проиграл, даже в самых лучших для себя условиях, имея свободу выбора аргументации, поддержку в Петербурге и возможность выступать в журнале «Современник», да и не только в нем. Доказать, что именно неманская жмудь и была русью, из которой были призваны князья, ему не удалось. Свое поражение Костомаров признал не только тем, что принялся настаивать на своих предположениях, не имея к тому достаточных основаниях, и не только тем, что провозгласил свой выход из полемики с Погодиным. Это видно и во всем последующем его творчестве. К теме жмудской Руси Костомаров больше не обращался, в собрании сочинений статью «Начало Руси» не поместил, а в статье «Мысли о федеративном начале Древней Руси», написанной вскоре после завершения спора, вообще обошел совершенным молчанием тему происхождения князей. Ну и последовал совету Погодина заниматься другими периодами русской истории.

Николай Иванович Костомаров

Чернышевский в своих замечаниях на ответ Костомарова, опубликованных в том же номере «Современника», попытался полностью отвергать какой-либо научный авторитет Погодина: «Ученые труды г. Погодина не имеют ровно никакого ученого значения, а между тем г. Погодин очень долго пользовался репутацией человека, оказавшего важные услуги русской истории – так долго пользовался этой репутацией, что сам стал наконец верить, будто она по справедливости заслужена им. Когда человек, не имеющий заслуг, считает себя имеющим заслуги, он становится несносен тщеславием и наглостью»[450]. И вообще, Погодин описывал всякие московские торжества и благодетели высоких сановников[451], то есть, по существу, как считал Чернышевский, является не ученым историком, а прихлебателем сановных кругов.

По мнению Чернышевского, сравнительная филология показывает нелепость доказательств скандинавского происхождения Руси и Шлецеру было позволительно делать крупные промахи.

Это раздражение Чернышевского довольно наглядно показывает, что, и на его взгляд, затея с публичной дискуссией оказалась провальной и свалить Погодина им не удалось. Во-первых, он ничего не говорит по существу о погодинских аргументах и о том, что их оппонент выставил систему доказательств, с которой Костомарову сладить не вышло. Во-вторых, Погодин во всем споре не ссылался на Шлецера и использовал лингвистику только там, где нужно было опровергнуть литовские изыскания своего оппонента. В-третьих, Чернышевскому нечего было возразить на многочисленные указания Погодина, что Костомаров в своих предположениях пошел поперек хорошо известных летописных свидетельств. Вот и оставалось ему изливать свое раздражение и называть Погодина несносным и высокомерным.

В довершение всего Чернышевский попытался сделать политический вывод из дискуссии: «Из дела г. Погодина с г. Костомаровым выводится одно заключение, полезностью своей искупающее всю странность диспута, на который согласился г. Костомаров по ошибочному уважению к г. Погодину: пора нам деятельнее прежнего приняться за перетряску хлама многих ученых и других наших знаменитостей, чтобы всем стало видно, что это именно хлам, ничего не стоящий, ни к чему не годный, и чтобы не мешал этот хлам деятельности тех немногих хороших ученых, которых, к счастью, мы уже имеем»[452]. Посыл очевиден: поскольку оспорить Погодина им не получилось, то хорошо бы изгнать столь неудобного оппонента из науки и тем самым заткнуть ему рот.

Попытка подрубить столп русского национального нарратива у революционных демократов не удалась. Дуб русского нарратива оказался слишком крепок и могуч для их пил и топоров. Что же до политических выводов из дискуссии, то, поскольку у революционных демократов руки оказались коротки, чтобы «перетрясти» Погодина, взялись за Костомарова. В конце 1861 года из-за студенческих волнений правительство временно закрыло Петербургский университет, выслало зачинщиков волнений и исключило из университета 32 студента. Вскоре после этого произошел инцидент, оторвавший Костомарова от кругов революционных демократов.

5 марта 1862 года профессор всеобщей истории П.В. Павлов, в 1861 году сменивший на кафедре профессора М.И. Касторского, произнес зажигательную речь о тысячелетии России, в которой призвал к последнему средству – единению с народом. Речь была оценена по достоинству, Павлов был арестован и выслан из столицы в Ветлугу. Революционно настроенное студенчество решило добиваться полного прекращения чтения лекций в знак протеста против ареста Павлова. 8 марта 1862 года Костомаров прочитал лекцию, сразу после которой раздался призыв больше лекций не читать. Костомаров, еще не отошедший от кафедры, вернулся назад и заявил, что лекции читать будет. Присутствовавший в зале Е.И. Утин (брат профессора Б.И. Утина, уже ушедшего в отставку) тут же обвинил Костомарова в реакционности. После резкого ответа Костомарова, собравшиеся в зале шикали и свистели, хотя немногим ранее аплодировали его лекциям.

Выступление Костомарова повернуло на его сторону большую часть профессуры университета, которые решили читать лекции из солидарности с ним, а вот революционно настроенное студенчество, руководимое Чернышевским, занесло историка в список реакционеров. После этого «думского инцидента» Костомаров принял решение выйти в отставку и покинуть университет. Вот такой вышел конец у второй дискуссии о варягах.

Глава двенадцатая. Новая версия русского нарратива

Рассматривая историографию спора о варягах, можно подметить, что примерно после дискуссии Погодина и Костомарова развитие норманизма словно бы приостанавливается. Пока был жив Погодин, он еще отражал различные попытки оппонентов взять его варяжскую крепость приступом, сохранив вплоть до самых последних лет своей жизни способность сбросить супостата в ров. Но после Погодина – все. Не было в течение последующих десятилетий ни крупных историков-норманистов, ни крупных, значимых в историографии работ. Даже Куник, проживший долгую жизнь, с момента своего участия в споре с С.А. Гедеоновым к варяжской теме не обращался.

Антинорманисты же, начиная как раз с С.А. Гедеонова и его монументального труда «Варяги и Русь», явно пошли в гору и постепенно заняли доминирующее положение в русской историографии, во многом вытеснив норманизм на периферию.

Сделанный уже обзор первой половины истории спора о варягах заставляет поставить вопросы к такому объяснению. В самим деле, почему произошла смена точки зрения?

Если мы рассмотрим чисто научные основания, то мы видим, что именно немецкие ученые внесли огромный вклад в развитие источниковедческой базы для изучения ранней русской истории. Ими были собраны все имеющиеся византийские и западноевропейские источники, Шлецер проанализировал русской летописи, Френ открыл и сделал доступными для исследования арабские источники, а также такой столь ценный источник, как арабские монеты. Если бы эти материалы говорили за славянство призванных князей, то ничто не мешало немцам, весьма высоко ценившим свою научную репутацию, сделать подобный вывод. Многие немецкие ученые, такие как Миллер и Шлецер, придавали огромное значение русской истории в контексте истории европейской и мировой, высоко ценили русские исторические материалы, собирали их и защищали их подлинность и научную ценность. Если бы материалы позволяли сделать открытие славянства варягов в целом и призванных князей в частности, то, вне всякого сомнения, немецкие ученые гордились бы этим.

Но этого не было. Источники ничего о славянстве варягов и русских князей не говорили, а, наоборот, указывали на их скандинавское происхождение.

Антинорманисты же первого этапа развития спора о варягов не могли похвастаться убедительностью своих аргументов, обоснованность их выводов сплошь и рядом хромала, и они, как мы уже видели, проигрывали дискуссию за дискуссией, особенно когда за полемику взялся Погодин. Если бы научные аргументы антинорманистов имели вес и доказательность, то ничто им не мешало одержать победу раньше.

Николай Герасимович Устрялов

С политической точки зрения в течение первой половины XIX века норманистская версия определенно имела полную государственную поддержку, исходившую лично от царствующих монархов, что выразилось в награждении чином и орденом Шлецера, в интересных обстоятельствах включения скандинавского происхождения варягов и Рюрика в «Историю государства Российского» Карамзина и в близости Погодина с его подчеркнуто норманистскими взглядами к императорскому двору. Однако начиная с Александра II норманизм теряет эту высочайшую поддержку и императорский двор больше не предпринимает усилий к насаждению этой точки зрения среди русских историков, хотя такие возможности, конечно, были. Все выглядит так, словно бы императоры стали благосклонно относиться к теории происхождения варягов и призванных князей из славян. Более того, императоры, начиная с Александра II, сами стали подчеркивать свою принадлежность к русским и славянам.

У такого весьма радикального поворота во взглядах на русскую историю, бесспорно, должны были быть свои причины. И они, конечно, были чисто политические, причем настолько весомые, что заставили внести существенные коррективы в русский национальный нарратив.

Наблюдая этот впечатляющий поворот в толковании русской истории, можно высказать такую мысль. В трудах, составляющих, формулирующих и развивающих национальный нарратив, критерием истинности выступает вовсе не научная обоснованность аргументов, а та цель, которую этот самый нарратив должен достичь.

Конечно, и для национального нарратива очень желательно иметь научную обоснованность, ибо, как сказал Томаш Масарик, великое не может стоять на ложных основаниях. Научная обоснованность сильно укрепляет и усиливает национальный нарратив, защищая его от критики. Но цели нарратива все же выше. Поэтому когда исторический материал не позволяет полностью научно обосновать необходимый для нарратива тезис, то в дело вступает научный авторитет историка, занимающегося оформлением и развитием нарратива. Такой историк, известный своими трудами, формулирует определенную трактовку спорного тезиса, отчасти основанную на научных фактах, а отчасти на разного рода предположениях, утверждениях и даже натяжках, издает ее в каком-нибудь фундаментальном труде и подкрепляет ее своим авторитетом. Любой оппонент в попытках оспорить этот тезис, сталкивается с необходимость полемизировать не только с тезисом как таковым, но и авторитетом выдвинувшего его историка. Но развенчать авторитет, чтобы получить право отвергнуть его выводы, – трудно, особенно если оппонент не обладает таким же или сопоставимым научным весом. Не будем также забывать, что господствующая трактовка истории, или сам по себе национальный нарратив, защищается еще политическими и административными методами, выступающими также на стороне авторитетного историка.

Как только нарратив со всеми его тезисами оформлен и есть авторитеты, его подкрепляющие, то дальше нужно лишь как можно чаще тиражировать соответствующие положения в литературе (в том числе и сугубо научной), ибо давно замечено, что от частого цитирования любые предположения со временем приобретают статус твердо установленных истин, и не допускать дискуссий на эту тему. Дискуссии по вопросам, касающимся национального нарратива, нежелательны, их следует или избегать совсем, или же вести их в форме погрома оппонентов, с вытекающими отсюда политическими выводами.

Любой национальный нарратив включает в себя помимо научных оснований большую или меньшую долю вымысла, натяжек и даже передергиваний. Это так хотя бы потому, что давно прошедшая история, в особенности если речь идет о столь давней эпохе, как ранняя история Руси, тысячелетней давности, вовсе не обязана во всем и во всех деталях соответствовать текущим политическим интересам. Потому изложение истории приходится в какой-то степени подгонять под требования национального нарратива. И это не стоит воспринимать как нечто негативное. Национальный нарратив есть изделие политическое, хотя и облекаемое в форму исторической науки, связанное с существованием, политическими и экономическими позициями государств, затрагивающее жизнь десятков и даже сотен миллионов людей, и на фоне этого филигранные натяжки и передергивания допустимы и даже бывают необходимы.

Потому для нашего исследования важно не столько установить определенную ненаучность или расхождения с источниковедческой базой антинорманистской трактовки, закрепившейся в русской историографии после 1860-х годов, и громогласно ее осудить, сколько понять, почему это произошло. Широко распространенные в литературе рассуждения на тему научности или ненаучности тех или иных моментов русского национального нарратива в целом и толкования вопроса о варягах ничего не дают и ничего не изменят, ибо нарратив меняется только по политическим причинам.

Нужда в русском национализме

Эпоха 1860-х годов была временем бурным и динамичным, связанным не только с масштабными реформами, проводимыми императором, но и с активным общественным движением и крестьянскими волнениями. Недаром советские историки называли начало 1860-х годов революционной ситуацией.

В русском обществе, еще совсем недавно выступавшем чуть ли не единым фронтом в поддержку реформ, после провозглашения императорского Манифеста об освобождении крестьян 19 февраля (2 марта) 1861 года начался непреодолимый раскол на тех, кто реформами был в целом и в основном доволен, и тех, кто их не принимал категорически. Второй лагерь был составлен из разного рода революционных демократов, во главе с отечественным Чернышевским и зарубежным Герценом, желавших безусловного освобождения крестьян с наделением их землей. Проведенное упразднение крепостной зависимости им не понравилось, они поняли, что самодержавие в России обладает столь колоссальной силой, что способно повернуть в свою пользу самые либеральные идеи. Чернышевский на каторге понял это очень остро. Думается, что не только он один. Этот лагерь стал стремительно радикализоваться, превращаясь в чисто революционный, и довольно быстро принял в качестве главного лозунга свержение самодержавия в России. Народившиеся революционеры вскоре пошли в народ и в лаборатории по изготовлению бомб и их исторические вопросы волновать перестали. Для них было безразлично, кем именно был основатель монархии, славянином или скандинавом, они хотели поставить в истории русского самодержавия точку. Народным восстанием или метким выстрелом – это уж как получится. Развитию революционного движения в России было посвящено много внимания в советской литературе, потому нет нужды повторяться, тем более что в истории спора о варягах революционеры никак не проявились. Потому им говорить о них не будем. Однако стоит заметить, что раскол в русском обществе, начавшийся с освобождения крестьян, спустя десятилетия привел к революции и радикальным переменам в русском национальном нарративе.

Для нашего исследования более интересен первый лагерь, то есть те круги русского общества, которые крестьянскую реформу приняли и для которых исторические вопросы, в частности происхождение варягов, сохраняли свою актуальность.

Этот лагерь одобривших императорский Манифест об освобождении крестьян внутренне тоже не был единым, там были сторонники различных подходов к дальнейшим реформам. Там были и ревнители укрепления самодержавия и подчиненной ему бюрократии, и поборники ограничения императорской власти конституцией (конституционные проекты обсуждались все царствование Александра II, некоторые даже дошли до высочайшего рассмотрения), и адепты более глубоких либеральных реформ по европейскому образцу, и жаждавшие реорганизации общественной жизни империи на началах русского национализма.

Но этот лагерь, при всем разнообразии точек зрения, имел на тот момент общую задачу – нахождение какого-либо средства сплочения населения империи, всех его сословий, вокруг императора. В определенном смысле это была задача единения с народом, в основном состоящим из крестьян, совсем недавно получивших личную свободу, правда на весьма стеснительных условиях. Как ни странно, задача была одинаковой и для них, и для революционеров. Только если революционеры старались объединиться с народом для свержения монархии и радикального слома и перестройки всего общественного устройства, то вот нереволюционная часть русского общества стремилась объединиться с народом, чтобы укрепить власть императора, в котором усматривала гаранта проведения дальнейших реформ, широких и разнообразных. Выбор вполне рациональный: зачем выступать против государя, который и так пообещал очень сильно изменить жизнь огромной империи?

В задаче достижения единства народа и государя был еще и внешнеполитический аспект, поскольку в то же самое время во Франции и пока еще раздробленных Германии и Италии шел интенсивный процесс образования национальных государств. Монархи искали поддержки своих подданных и все чаще привлекали национальную идею в качестве легитимизации своей власти. Это вело к усилению европейских монархий. В России после Крымской войны и столкновения с коалицией европейских держав это не могло не вызывать беспокойства. Если европейские державы усилятся, а в России сохранится разброд, то следующий раунд выяснения отношений может закончиться полным поражением.

Таким образом, Россия в царствование Александра II встала перед необходимостью формирования национальной идеологии. Это было нужно хотя бы для военных целей, поскольку в Крымскую войну привычная для России система рекрутских наборов, иногда, в пору войн, подкрепляемая народным ополчением, уже показала свою устарелость. Для перехода же к другой системе комплектования армии, например ко всеобщей воинском обязанности, требовалось это самое политическое единство народа, некая идея, объясняющая необходимость для каждого гражданина вставать на защиту своего Отечества.

Эти обстоятельства и заставили обратиться к развитию русского национализма, что в свою очередь влекло за собой внесение изменений в русский национальный нарратив.

Но в выборе средств русские архитекторы национализма в то время были существенно ограничены. Они, к примеру, не могли воспользоваться концепцией республики или конституционной монархии, провозглашающей полное равенство всех граждан перед Основным законом. Это предусматривало бы упразднение сословий, с их резкими правовыми различиями, а также упразднение чинов Табели о рангах. Но ни дворянство, только что лишенное своих помещичьих прав и привилегий, ни чиновничество, для которых система чинов была святыней, не были готовы и не поддерживали столь радикальные преобразования. По этим причинам республика и конституционная монархия отпадали. Требовалось найти другую основу для русского национализма, и этой основой стало славянство.

Славянство в наилучшей степени подходило к формирующейся идеологии русского национализма, поскольку оно имело ряд выгодных сторон. Во-первых, оно постулировало единство и равенство основной массы населения империи, обусловленное общим происхождением. Но при этом это единство и равенство было, образно говоря, наложено поверх самодержавия и сословной структуры общества, не противоречило им и не требовало упразднения этих социальных институтов. Во-вторых, славянство было тесно связано с православием, верой, обретенной ими в самом начале их истории, или по крайней мере вместе с началом истории Руси. Православие же было в свою очередь тесно связано с монархией, ибо князь Владимир крестил Русь и позже князья, цари и императоры выступали именно православными самодержцами, защитниками и поборниками веры. В-третьих, сочетание славянства и православия проводило четкую границу между Россией и Европой, определяло и обосновывало обособленность России, что для русского национализма было важнейшим фактором в оформлении русской нации. В-четвертых, славянство и православие были также связаны между собой через славянский язык, в данном случае русский, и при этом, в отличие от Европы, государственный, повседневный и церковный языки были очень близки. Славянский язык в России имел богатую литературу, в том числе такой важный столп национального нарратива, как летописи, пронизывающие русскую историю практически от начала и вплоть до сравнительно недавнего времени. В-пятых, Россия в то время была единственной славянской державой в мире, чья независимость не была обусловлена другими странами или монархиями. Это объективно выдвигало ее на особое место среди остальных славянских народов, либо своих государств не имевших, либо имевших слабую и урезанную автономию. В-шестых, мощь Российской империи и особое место среди славян определяли и внешнеполитические амбиции, и претензии на покровительство над другими славянскими народами, то есть место империи среди остальных мировых держав.

Иными словами, славянство формировало основные черты русской нации и давало ей целую политическую программу. Лучшего варианта для нарождающегося русского национализма нельзя было и представить.

Надо отметить, что история развития славянства как политической идеологии до сих пор весьма плохо и поверхностно исследована, даже несмотря на многочисленные работы на эту тему. Употребляемые термины, такие как «славянофильство», «панславизм», «неославизм», далеко не всегда точно обозначают течения, существовавшие в рамках русского национализма, и тем более перемены в этих идеях. Например, всех, кто выдвигал славянское происхождение русского народа на первое место, постулировал его родство с другими славянскими народами, так же как и заинтересованность русских в судьбе других славян, можно было назвать славянофилами. Хотя бы потому, что нельзя было выдвигать такие тезисы, имея ненависть к славянам. Но при этом всегда среди них существовало две партии: одна провозглашала равенство всех славян между собой в культурном и политическом отношениях, а другая настаивала на особой роли русских, на их ведущей и покровительствующей роли. Из этого следовали разные политические выводы. Причем грань между этими партиями была довольно зыбкой, одни и те же славянофилы могли дрейфовать от одной позиции к другой. Эти течения следует различать и называть по-разному.

Или вот еще, среди тех, кто предлагал политическое объединение славян, были сторонники как равноправной конфедерации или федерации, так и объединения вокруг России, вплоть до вхождения в ее состав. Столицу славянского супергосударства одни полагали устроить в Константинополе, а другие – в Москве или Петербурге. И тут тоже виден дрейф от позиции к позиции. Тот же Погодин сначала грезил о Константинополе, а потом стал выступать за политический центр всех славян в Москве.

Наконец, известным камнем преткновения был вопрос о вере. Хотя основная масса славян – православные, но поляки, чехи, словаки и хорваты – католики. Уже это вызывало разногласия: были те, кто ратовал за единение без различия веры, но были, и весьма многочисленные, сторонники единения славян только на основе православия. И это при том, что еще были славяне-протестанты (сорбы в Германии) и славяне-мусульмане (боснийские сербы).

Таким образом, вариантов сочетаний набирается довольно много, тогда как имеющейся терминологии явно недостаточно, чтобы всех их описать и разграничить. Классификация течений в рамках славянства – задача весьма интересная, но выходящая за рамки нашего исследования.

Для темы спора о варягах важно подчеркнуть, что основная борьба в славянстве, имевшая отношение к формированию русского национализма и, как следствие, русского национального нарратива, была между сторонниками свободной славянской федерации или конфедерации и теми, кто выступал за объединение под руководством Российской империи. Эти партии уже упоминались в предыдущих главах. Первая из них собирала тех, кто видел в славянском национально-освободительном движении средство для либерализации жизни в России и использовал эту тему для иносказательного выражения своих реформаторских взглядов в Николаевскую эпоху. Вторая собирала тех, кто видел в зарубежных славянах повод и предлог для расширения сферы влияния, а возможно также, и территории Российской империи. Выразители этого направления в славянстве всегда были сторонниками империи и имперского подхода. Поначалу разницу между ними было разглядеть весьма трудно, но в 1840-х годах началось размежевание, подталкиваемое явным нежеланием зарубежных славян становиться под русское предводительство. Следы этого размежевания видны уже в полемике М.П. Погодина и И.В. Киреевского в 1845 году на страницах журнала «Москвитянин», но раскол оформился после разгрома Кирилло-Мефодиевского общества и революции 1848 года в Европе, в которой зарубежные славяне в основном поддержали революционные силы.

Именно на основе взглядов сторонников объединения славян под руководством Российской империи стал в 1860-х годах формироваться русский национализм. Идейным вождем этого направления был Погодин. Это может показаться парадоксальным, что норманист Погодин, близко стоявший к злоумышляющим немецким духам бестелесным, принялся строить русский национализм, позже его концепцию скандинавского происхождения варягов перечеркнувший. Но этот парадокс только кажущийся.

Празднование Тысячелетия России –. новая версия нарратива

До этого русский национальный нарратив стоял на теории официальной народности: самодержавие, православие, народность. В нем главная роль отводилась монарху, который выступал и отцом для своих подданных, и защитником православия. Монархия была учреждена народом добровольно, путем призвания князей, как то и описано было в летописи.

Из рассмотрения дискуссий по поводу варягов в эту эпоху хорошо видно, что императора больше всего занимало доказательство достоверности летописного нарратива в целом и момента учреждения монархического правления в частности. Официальное толкование истории должно было быть точно таким, как в летописи. Если в летописи сказано, что призваны были скандинавы – значит, так тому и быть. Потому и Александр I, и Николай I отвергали любые попытки пересмотреть летописный нарратив как в пользу изменения точки зрения на происхождение князей, так и в пользу изменения даты призвания (случай с запретом исправления даты начала правления Рюрика в этом смысле очень показателен). Напротив, император и его сановники поддерживали всякого ученого, что отечественного, что иностранного, который бы настаивал на абсолютной достоверности летописи и спорил с разного рода скептиками.

Но теперь надо было привести народ к царю, для чего требовалось, во-первых, отыскать что-то общее, объединяющее в самом народе и, во-вторых, найти нечто общее между народом и царем. Для этого старая версия не подходила.

Погодин уже имел один элемент этой новой идеологической конструкции, который состоял в добровольности призвания князей. Этот тезис, красочно сформулированный еще Карамзиным, он в 1845 году довел до предела совершенства, развив его в концепцию «полюбовной сделки» между монархами и народом, причем существовавшую во все времена истории России. Погодин это особо подчеркивал: «Как на Западе все произошло от завоевания, так у нас происходит от призвания, беспрекословного занятия и полюбовной сделки»[453]. Правда, он не смог полностью устранить насильственного компонента утверждения княжеской власти, но считал, что при всей внешней близости в те времена завоевание и призвание все же различались между собой.

В новых условиях, когда объединение народа вокруг императора стало настоятельно необходимым, концепция Погодина о «полюбовной сделке» стала для Александра II очень актуальной, и он решил укрепить легитимность своего царствования своего рода обновлением этой самой сделки в форме торжественного празднования Тысячелетия России в сентябре 1862 года.

Судя по тому, что решение о проведении торжеств было принято в 1857 году, а конкурс на лучший проект памятника Тысячелетию России проводился еще в 1859 году, это грандиозное историко-политическое представление было задумано заранее как приложение к освобождению крестьян и как торжественное начало новой эпохи в истории Российской империи. В официальном освещении торжеств об этом говорилось прямо и недвусмысленно. Из брошюры «Беседа у памятника тысячелетия русской земли»: «19 февраля 1861 года последовало освобождение крестьян – вот подвиг, за который век будет молить Бога русская земля за Государя своего Александра II. Избавились мы от рабства татарам, отбились от иноземцев, теперь избавились и от домашнего рабства. Кончен расчет с прежним тысячелетием, в которое боролись мы за свободу свою с врагами внешними и внутренними. Добилась русская земля своей свободы и в новую жизнь вступает она с новым тысячелетием. Вперед же, братцы, в новую жизнь, на новые мирные гражданские подвиги!»[454]

Празднование было назначено в Великом Новгороде, названном колыбелью царства Всероссийского и весь его сценарий, составленный при личном участии императора, был выдержан в духе инсценировки летописного рассказа о призвании князей[455]. В церемонии празднования, в частности, было предусмотрено прибытие императора с семьей и свитой на пароходе по Волхову в Новгород, а потом также путешествие на катере по реке из Новгорода на Рюриково городище, где, по преданию, пребывал сам Рюрик. В конце обоих путешествий императора встречали толпы народа. Берег Волхова был на несколько верст вниз по Волхову запружен народом, который стремился увидеть прибытие парохода с императором и свитой с Сосновской пристани (ныне Волхов-мост). Незадолго до прибытия Александра II начался колокольный звон.

Однако при всем подчеркивании инсценировки призвания князей и единения императора с народом в праздновании были красноречивые детали, подчеркивающие новый поворот в национальном нарративе.

Во-первых, на празднике не было сделано никакого указания на то, что призванные князья были иноземцами, хотя на тот момент официального пересмотра положения о скандинавском их происхождении не произошло. Не было никаких средневековых дружин, ладей и тому подобного исторического антуража, император предпочел совершить плавание вверх по Волхову от станции железной дороги на пароходе.

Во-вторых, весь праздник буквально пронизывала православная обрядность: колокольный звон, молебны, крестные ходы, освящение памятника Тысячелетию России, специальные молитвы, составленные митрополитом Московским Филаретом по просьбе императора, несмотря на то что прекрасно было известно, что Рюрик был язычником и был призван править в языческую же страну.

В-третьих, в церемониале были сделаны очень интересные реверансы в сторону вечевых традиций Новгорода. Памятнику Тысячелетию России была придана форма, очень напоминающая вечевой колокол, во всяком случае, сразу же памятник уподоблялся именно ему. Он был установлен в Кремле на площади перед Софийским собором, где и собиралось в старину новгородское вече. Хотя в национальном нарративе, особенно в части, повествующей о призвании князей, никакой особой роли вечу не отводилось.

Это только часть довольно сложной и замысловатой смысловой композиции празднования и установки памятника Тысячелетию России, но в контексте темы спора о варягах наиболее важны именно эти нововведения. Это и был как раз второй компонент объединения народа и монарха, состоящий в том, что народ и царь – православные славяне и царь чтит исконные славянские обычаи веча. Этим устанавливалась общность между монархом и народом, что нельзя было сделать в рамках предшествующей версии призвания князей; все же скандинавское происхождение отдаляло их от народа.

Памятник «Тысячелетие России» в Великом Новгороде

Погодин еще до празднования попытался ввести еще один объединяющий момент, тесно связанный и со славянством, и с православием, – славянскую письменность, данную Кириллом и Мефодием. Весной 1862 года он напечатал послание «К славянам», в котором предложил отметить тысячелетие Кирилла и Мефодия, которые дали славянским народам азбуку, обеспечившую церковное и языковое единство славян. Его поддержал А.Ф. Гильфердинг, предложивший также возобновить почитание этих двух святых, которое после Петра I прекратилось. Погодин предлагал провести большой общеславянский праздник, пригласив на него представителей других славянских народов, но это поддержано не было, поскольку дата создания славянской азбуки в 862 году была выдвинута только как предположение. По этой причине Погодину мало что удалось добиться. Было только лишь одно достижение: по инициативе Московского славянского комитета 11 мая 1862 года в церкви Московского университета была совершена служба Кириллу и Мефодию по древнему канону[456]. Но заявка, выводящая русский нарратив за пределы собственно России, была сделана, и она нашла свое продолжение в Славянском съезде в 1867 году.

Таким образом, русский национальный нарратив в начале 1860-х годов был существенно исправлен и в него оказались внесены новые черты, которых раньше не было: стал резко подчеркиваться славянский характер народа, правящей династии, славянский характер народных обычаев и «полюбовной сделки» народа с царем. Это делалось из сугубо политических причин, под давлением необходимости сплочения народа вокруг императора и сглаживания острых противоречий, связанных с новым сословным статусом крестьян и новыми поземельными отношениями. Подчеркивание славянства происходило одновременно с натиском на либеральную профессуру и вообще на недовольных крестьянской реформой, ставило перед собой цель демонстрировать, что народ за императора и доволен своим новым положением.

Такой чисто политический по происхождению маневр создал в историографии принципиально новую ситуацию, поскольку из всего этого очень быстро воспоследовало, что нужно искать доказательства славянского происхождения варягов и призванных князей. Антинорманизм, несколько раз сильно битый Погодиным, на глазах возрождался и получал почву для своего существования. Вряд ли Погодин, создавший и обосновавший идеологическую концепцию единения народа и императора на основе «полюбовной сделки» и славянства, ожидал, что последуют нападки на скандинавское происхождение варягов, да еще так быстро. С такой попыткой, и к тому же очень серьезной, ему пришлось столкнуться еще до торжеств, поскольку в апреле 1862 года в «Записках Императорской академии наук» вышли первые «Отрывки из исследований о варяжском вопросе» С.А. Гедеонова.

Внезапный Гедеонов

Степан Александрович Гедеонов – фигура для антинорманизма знаковая, поскольку он стал первым, кому удалось не только возродить антинорманизм в качестве научной теории, но и создать ему такие основы, с которыми не смог спорить даже Погодин. Антинорманисты более поздних времен любили цитировать высказывание Погодина: «Должен сознаться, что норманская система, со времен Эверса, не имела такого сильного и опасного противника, как г. Гедеонов»[457].

Степан Иванович Гедеонов

Однако нельзя не обратить внимание на некоторые обстоятельства появления его труда в историографии. Во-первых, Гедеонов был высокопоставленным чиновником, имевшим с 1859 года чин действительного статского советника (4-й класс по Табели о рангах), а в последующем даже чин гофмейстера (3-й класс), что показывает, что Гедеонов входил в круги самой высшей знати Российской империи. Пожалуй, среди всех участников спора о варягах именно он занимал самое высокое общественное положение. Ни у Карамзина, ни у Погодина при всей их близости к императорскому двору таких чинов не было.

Потому Гедеонов занимает в ряду антинорманистов XIX века особое место. Его антинорманистские и выраженные славянофильские воззрения не были связаны с его политической деятельностью. Он никогда не был оппозиционером, обряжавшимся в славянскую тогу для выражения своих взглядов. Он начинал свою службу секретарем у министра народного просвещения и президента Императорской академии наук графа С.С. Уварова, который, в свою очередь, как мы видели выше, с подозрением относился к симпатии к славянам, усматривая в этом канал для распространения революционных веяний. Впоследствии Гедеонов много лет провел на службе за границей, в Италии. Хотя обычно говорится, что ему прискучила кабинетная работа и он выбрал более деятельную стезю, но можно предполагать, что он уже в то время был сторонником славянства и на этой почве у него произошла размолвка с Уваровым. Во всяком случае, в революционный 1848 год Гедеонов получил назначение помощника заведующего археологической комиссией Императорской академии художеств Г.П. Волконского (что было для него существенным понижением по службе) и отбыл в Рим.

Там ему удалось отличиться успешными покупками произведений искусств для императорского собрания. Значение его работы выросло, когда в 1852 году был открыт в специально построенном здании Большой Эрмитаж – первый в России публичный художественный музей, которому большое внимание уделял лично Николай I. Карьера Гедеонова пошла в гору, при новом императоре он получил чин действительного тайного советника и в 1861 году стал заведующим археологической комиссией в Риме, а также попечителем над пансионерами Императорской академии художеств.

Во-вторых, Гедеонов появился в историографии спора о варягах внезапно, с полностью готовым трудом, без каких-либо предварительных статей или публикаций (первая статья была подготовлена им еще в 1846 году, но до печати не дошла). Сам характер его труда, что видно с первого же взгляда, показывает весьма интенсивную многолетнюю работу с литературой и письменными источниками, поскольку он изучил и разобрал, без особого преувеличения, практически все изданные к тому времени работы по варяжскому вопросу. К тому же в предисловии к первому изданию Куник пишет, что Гедеонов занимался своим трудом около 15 лет[458]. То есть начало работы можно отнести к 1846–1847 годам, как раз к тому времени, когда в России происходил официальный отход от славянства, а в историографии укреплялся норманизм, главным образом трудами Погодина и Куника.

По всей видимости, для Гедеонова изучение литературы и составление своих возражений норманистам было сугубо личным делом и способом наполнения своего досуга. По структуре работы видно, что он изначально не хотел придавать своим изысканиям литературную форму, обращенную к публике, и его сочинение представляет собой, по сути дела, свод выписок из письменных источников и работ историков. К выпискам, сгруппированным по 23 сюжетам, Гедеонов давал свои комментарии, в которых формулировал собственную позицию, но при этом ни до первой публикации, ни в последующем свои выводы в сколько-нибудь сформулированной и систематизированной форме так и не представил. Да и сама работа осталась незавершенной, хотя издавалась в отрывках в «Записках Императорской академии наук», потом, в 1876 году, отдельной книгой, а затем при участии Куника готовилось полное издание всего сочинения Гедеонова, вместе с архивными материалами. Но оно до самой революции 1917 года завершено не было.

Подход у него был совершенно нехарактерный для историков, которые все же стараются придавать своим работам литературно завершенную форму, стремятся формулировать свои выводы, полученные в ходе исследования. Гедеонов же этого явно избегал. Думается, что он, делая эту работу главным образом для себя, выступал больше не как исследователь, а как коллекционер, собиравший все, что касалось варяжского вопроса, чтобы подкрепить свое представление о сугубо славянском происхождении Руси, князей и государства, всех общественных и политических порядков.

Такой характер работы Гедеонова позволяет сделать предположение, что издание ее оказалось событием во многом случайным и ситуативным, тесно связанным с обозначенными выше изменениями в русском национальном нарративе. Вдруг его многолетняя работа оказалась очень уместной в изменившихся условиях. Скорее всего, Гедеонов узнал о готовящихся переменах в русском национальном нарративе, о подчеркивании славянства в рамках празднования Тысячелетия России от окружения императора и упомянул, что он сам много лет интересовался темой происхождения руси, собирал аргументы и доказательства в пользу чисто славянского характера основания Русского государства. Причем судя по тому, что первая часть его работы был издана незадолго до празднования, в апреле 1862 года, Гедеонов обозначил свой интерес к теме, когда подготовка празднования вошла в заключительную фазу, осенью или зимой 1861 года. Если бы он проявил свой интерес раньше, а его работа была бы издана раньше, это привело бы к тому, что вторая дискуссия между Погодиным и Костомаровым просто не состоялась бы. После выхода в свет книги Гедеонова было уже очень трудно настаивать на скандинавском происхождении варягов, а уж тем более на их происхождении от жмуди. В общем, Гедеонову тут же было предложено издать его работу, но ввиду отсутствия у нее литературного оформления издать в трудах Императорской академии наук. Вероятнее всего, именно таким образом Гедеонов стал первым, кто закрепил поворот в русском национальном нарративе в научной историографии. Он оказался в нужном месте и в нужное время.

Методология Гедеонова

Анализ книги Гедеонова весьма труден. Он буквально заваливает читателя ворохом цитат, причем часто на латыни и греческом языке без перевода, и цитат нередко пространных, причем всего подряд – и письменных источников, и работ историков. Особенно много Гедеонов цитирует своих оппонентов. Его собственные суждения рассеяны в этом ворохе цитат, и не всегда просто их выделить и обобщить. Пожалуй, его работа самая трудная и тяжелая для анализа из всей литературы, написанной по поводу варягов, призвания князей и основания Руси.

Этим он ввел в историографию спора о варягах прием, столь любимый потом многими антинорманистами, особенно в ХХ веке, – громоздить гору из цитат и ссылок. Такой прием не только создает впечатление научной обоснованности, но и позволяет отвлекать внимание читателя от различных натяжек и манипуляций, ибо внимание рассеивается и трудно сосредоточиться на логике и выводах автора. В ворохе цитат удобнее всего замаскировать какое-нибудь необоснованное суждение. Потом, цитирование без учета общей логики и структуры рассматриваемой работы и без учета научного и политического контекста ее появления открывает самые широкие возможности для недобросовестной полемики. Можно ведь просто вырвать цитату из контекста и превратно ее истолковать, можно не упоминать неудобные и трудно опровержимые аргументы оппонента, не говоря уже об умышленном обрезании цитаты, кардинально меняющем ее смысл. Этот прием часто достигает успеха, поскольку редко какой читатель отважится проверить все без исключения цитаты и ссылки, приводимые в той или иной работе, и сличить их с оригиналами.

Пользовался ли сам Гедеонов подобными приемами в своей книге? Пользовался, и не раз. К примеру, в разделе «О норманнском начале в русской истории» он обращается к выводам Куника о переходе нескольких скандинавских слов в русский язык и пишет: «Г. Куник, допуская, что только немногие норманнские слова перешли в восточнославянский язык, считает эти слова тем более знаменательными, что они относятся к учреждениям и званиям, которые не могли существовать на Руси до основания государства; но какие это были учреждения и звания – оставлено в неизвестности, а из предполагаемых к объяснению слов указано только на два: верста, будто бы происходящее от шведского rast – покой, путевая мера; срвн. готское rasta – миля, германское rast – промежуток времени и пр., и луда, принадлежащее, по мнению Шегрена, к шведскому диалекту»[459]. Поскольку выше сочинение Куника, в котором он разбирал эти слова норманнского происхождения, уже рассматривалось, можно сказать, что Гедеонов изрядно исказил его позицию.

Рюрик, Синеус и Трувор. «История Государства Российского в изображениях державных его правителей с кратким пояснительным текстом». С рисунка П. Верещагина

Во-первых, в своем анализе немногочисленных скандинавских слов, в которые он включал, например, слово «князь», Куник ничего не говорил ни об учреждениях, ни о званиях; он подчеркивал только иностранное происхождение этих слов, и слова «князь», в частности, доказывая это лингвистическими аргументами[460]. Далее, на странице 129 он действительно пишет об этом, но дальше говорит: «Эти ошибочные предположения тают, как только возникает состояние неизвестности общей истории норманнов, особенно их внутренней политической жизни, знакомство с нею, состояние пренебрежения общей славянской историей, беспристрастное и острое сравнение же с германским и восточным»[461]. Иными словами, Куник вовсе не полагает, что норманны оказали большое влияние на славян, и вообще подчеркивает, что скандинавское влияние на финнов, эстов и славян прослеживается только в языке.

Во-вторых, упоминание луды и версты на указанных Гедеоновым страницах есть только в примечаниях, причем в отношении версты Куник указывает, что оно неизвестно в старопольском, старочешском и богемском языках, что не очень понятно, как это слово появилось в языке эстов, и предполагает, что это заимствование либо из русского, либо из германского языков. Гедеонов же вычитал из Куника только то, что ему удобно, и бросился опровергать неславянское происхождение слова «верста» упоминанием на доказанность присутствия этого слова во всех славянских наречиях, но без ссылок, а ссылки привел только на употребление в древнерусском языке.

В-третьих, Гедеонов обошел список слов Куника вниманием и предпочел оспорить список Круга, который, кстати, начинается с разобранного Куником слова «князь». Он сослался на сочинение Срезневского, доказывавшего славянское происхождение этих слов, но все же не утерпел и остановился на таких словах: боярин, броня, вервь, весь, вира, волхв, вено, гривна, грид, обел, скот, тиун, щеляг и стерляг, ябетник.

Особо надо сказать о щеляге. Гедеонов упомянул, что шеляг и стерляг – это германские слова, но считал, что они пришли из польского языка, который заимствовал их у немцев. Об аргументации Куника, который выводил прямое заимствование в русский язык из германских языков, Гедеонов не просто умолчал, а сослался только на замечание к изданию собственного труда, о том, что русское слово фонетически непроизводимо от польского szeląg, и добавил, что это мнение произвольное, сославшись на употребление этого слова в русских летописях[462]. В общем, из всего того, что написали норманисты, он выбирал только то, что легко опровергалось, либо же отвергал критическим ехидством или просто замалчивал.

Вот еще один пример. В разделе «О мнимо-норманнском происхождении Руси» Гедеонов упоминает две школы выведения слова: Шлецера и Тунманна от финского Ruotsi и Круга от греческого «русиос». И дальше пишет: «На первый взгляд случайное сходство между финским Ruotsi, шведским Рослагеном и славянским русь может соблазнить исследователя, уже предубежденного в пользу скандинавизма Нестеровых варягов-руси; но этой случайностью и ограничивается торжество тунманно-шлецеровской гипотезы; она не объяснит нам ни перенесения на славяно-шведскую державу финского имени шведов, ни неведения летописца о тождестве имен свеи и русь, ни почему славяне, понимающие шведов под именем руси, прозывающие самих себя этим именем, перестают называть шведов русью после призвания…»[463]

Дело в том, что, как было показано выше, Тунманн как раз объяснял перенесение финского имени тем, что славяне, оказавшись на севере, попали в окружение финских народов, прямого контакта со шведами не имели и потому заимствовали финское название. Он также объяснял отсутствие отождествления свеев и руси у Нестора тем, что последний создавал летопись через 250 лет после призвания, будучи в Киеве, и во времена активных русско-шведских связей. Летописец не знал о финском контексте наименования руси и потому его не опознал. Гедеонов ни слова об этих объяснениях не сказал, лишь твердил о неудовлетворительности этой гипотезы. Назвать такой подход добросовестным никак нельзя, это, по существу, фальсификация аргументов оппонентов.

Любопытно отметить, что сам Гедеонов в конце этого же раздела выдвинул интересную гипотезу о происхождении такого финского названия шведов. Во-первых, финское слово Ruotsi имеет значение: 1) хребет, 2) ребро и 3) ствол, и вполне допустимо, что так финны называли Швецию, изобиловавшую горами и утесами. Как шведы называли финнов Finnar – луговыми жителями, так и финны назвали шведов Rootsmees – жителями утесов. Во-вторых, шведские лопари сами себя именовали Ruothi, Ruotteladz, причем издревле. Скорее всего, это название восходит к тем временам, когда лопари жили в гористой Восточной Скандинавии. Потом они оттуда были вытеснены на север шведами, а имя в финском языке перешло на новых жителей утесов[464]. Таким образом, Гедеонов подтвердил древнее бытование этого слова в финских языках и даже показал, каким образом оно могло быть отнесено к шведам, сделав это лучше норманистов. Но при этом тут же объявил это «отголоском мнимо туземного названия шведов Родсами».

Чтобы сделать такой залихватский вывод, надо бы сначала доказать, что финское слово никаким образом не могло попасть в русский язык. Но Гедеонов этого не сделал. Более того, аргументацию Куника о том, что русь стоит в ряду финских этнонимов и в русском языке в точности соответствует своему финскому оригиналу, он предпочел совершенно не вспоминать и не цитировать, хотя, вне всякого сомнения, это место в работе Куника он читал. Видимо, не нашлось у него подходящих для опровержения аргументов.

Так что к изобильному цитированию Гедеонова нужно относиться более чем осторожно. Если даже первые, выборочные проверки цитирования и изложения взглядов оппонентов у него показывают столь вольное обращение с цитированными работами, то надо полагать, что подобных натяжек и передергиваний у него немало.

Гедеонов продолжал славные традиции Ломоносова вовсе не просто так, а для вполне определенной цели – доказательства исключительно славянского характера и самого племени русь, и Руси как государства. В предисловии к изданию книги в 1876 году, когда антинорманизм в русской историографии уже прочно укрепился, Гедеонов писал, что восточным славянам было присуще их собственное вековое устройство, которое призвание варягов нисколько не изменило: «С другой стороны, мы не видим никакой борьбы этих князей с прежними порядками; призвание – чисто династическое явление; история Олега, Игоря, Святослава – прямое (при некоторых внешних изменениях) продолжение древнейшей доваряжской истории Руси»[465]. В сущности, главный тезис Гедеонова сводится к тому, что призвание князей и учреждение государства было внутренним, чисто славянским делом, в котором западные славяне влияли на восточных. Он это подчеркивает в начале раздела «О норманнском начале в русской истории»: «…здесь я должен прежде всего утвердить отсутствие положительных следов норманнского влияния на Русь; а с другой стороны, указать на явное участие в развитии исторического русского быта иного, западнославянского начала»[466].

Для решения этой задачи Гедеонов выдвинул свой методологический принцип, который состоял в следующем. Во-первых, русская летопись не является ультимативным источником для изучения древней русской истории, о чем он говорит в предисловии к своей книге: «Дело в том, что об истории (имеется в виду древнейшей, доваряжской. – Авт.) до нас не дошло никаких письменных сведений; но отсюда еще не следует для нас обязанность ее обсуждать по ребячески-первоучным воззрениям летописца»[467]. Таким образом, свой подход к русской истории Гедеонов противопоставляет подходу норманистов, для которых русская летопись была основным, главным и наиболее достоверным источником. Правда, это утверждение не означало, что он считал летопись совершенно недостоверной, напротив, Гедеонов часто ее использует.

Во-вторых, все явления русской истории, общественного устройства, нравов, верований, быта Гедеонов постоянно сопоставляет с западнославянскими материалами. Это сравнение у него выступает главным аргументом в пользу древности, исконности и сугубо славянского характера Руси.

Вот эта мысль о славянском характере Руси у него главная. Пользуясь ею, можно легко ориентироваться во всем довольно сложном, запутанном и заваленном цитатами изложении Гедеонова. Например, когда он говорит о спорных словах, то в первую очередь приводит западнославянские аналогии. Вот, к слову, он указывает такое же чешское, польское, краинское слово, богемское название смердов-землевладельцев wiesnicy[468]. Но там, где славянских аналогий мало, например для слова «вира» (тут он ссылается на хорватское слово «вира» – вольная оценка, вольный переход, приведенное Срезневским), а есть следы заимствования из германских языков, в данном случае от wirgelt, то он предполагает заимствование через вендских славян, живших возле германцев, а уже от них, через чисто межславянские отношения, оно попало на Русь[469].

Гедеонов вообще довольно категорично заявил: «Ни законы исторических аналогий, ни положительное свидетельство наших летописей, ни, как увидим, самый ход и развитие начальной русской истории не допускают уединения словено-русских племен от общих органических условий славянской жизни»[470].

Этот методологический принцип не был открыт самим Гедеоновым. Весь характер его книги «Варяги и Русь» убеждает в том, что автор был очень хорошим собирателем и коллекционером, упорным и усидчивым, но ему с большим трудом давались обобщающие выводы и глубокое теоретическое осмысление ему явно было недоступно. Свой главный методологический принцип в практически готовом виде Гедеонов взял из статьи И.В. Киреевского «О древней русской истории (Письмо к М.П. Погодину)», опубликованной в журнале «Москвитянин» в марте 1845 года[471]. В ней Киреевский оспорил тезисы Погодина[472] о том, что история России имеет кардинальные различия с европейской историей (что означало также и отличия от истории европейских славян), и о том, что народ принял призванных князей и введенные ими новые порядки спокойно и безропотно. Второй тезис Киреевский отверг изящно: «Это был бы народ, лишенный всякой духовной силы, всякого человеческого достоинства, отверженный Богом; из его среды не могло бы выйти ничего великого»[473]. И добавил: если бы народ был настолько покорным, как его изображает Погодин, то вся последующая история Руси и России должна быть признана выдумкой.

Что же касается отличий истории русских от европейских славян, то Киреевский как раз и предложил дополнить сообщения русской летописи сравнением с историей западных славян. И он тут же нашел сходства между западными и восточными славянами: «Отсутствие личной земельной собственности, а принадлежность земли целой общине (деревне или городу) – которая распоряжается ею на мирской сходке – одно из коренных отличий всех славянских народов, совершенно несовместное с завоеванием; оно у нас не только не нарушалось от призвания варяжских князей, но, как известно, и до сих пор существует»[474]. Киреевский также упоминает, что у славян был родовой строй, верховный старейшина всех племен именовался князем, и приводит несколько примеров избрания великих князей другими славянскими народами, в частности избрание польским князем Семовита, а также чехами князем Само, как предположил Киреевский, иностранца, возможно, выходца из венетов или лютичей. Это избрание чешского Само для него очень напоминало призвание Рюрика[475].

В этой чисто полемической статье ученый, возможно даже неожиданно для себя, показал научный потенциал сравнительного славяноведения, то есть сравнения сведений по истории разных славянских народов, исходя из гипотезы, что все славянские народы, племена и роды были устроены примерно одинаково и имели схожие порядки. Это был большой прогресс. Древняя славянская история становилась как будто более понятной и логичной. По Киреевскому, славянские роды объединялись в племена, племена в союзы племен, власть определялась по старшинству, устанавливая место и достоинство каждого предводителя в этой иерархической системе политико-родовых отношений. Из союзов племен вырастали княжества, в которых власть переходила в руки рода, имевшего старшинство над всеми другими. Это, конечно, схема, но она позволяла разобраться в непростой древней славянской истории. И к тому же она согласовывалась с русской летописью, в которой описывалась история вот такого большого княжеского рода.

Скорее всего, статья Киреевского стала для Гедеонова отправной точкой для его многолетнего исследования. Хотя сам Киреевский это не формулировал в тексте, но из его логики прямо вытекало, что первые русские князья не могут быть никем, кроме славян же, поскольку они сохранили и укрепили привычные именно славянам родовые порядки. Гедеонов, видимо, загорелся это доказать более обширным трудом, чем журнальная статья. Возможно, что это стремление привело к его размолвке с Уваровым и к отбытию за границу.

Настойчивое сопоставление руси с западными славянами приоткрывает исследовательскую, а точнее, собирательскую кухню Гедеонова. Он изначально имел целью подтвердить исключительно славянское происхождение руси и собирал все, что этому служило. Длительные поиски дали весьма немало, Гедеонову действительно удалось показать, что русь, по крайней мере в таком виде, в каком она известна из русских летописей, этнографии и народных преданий, является славянской и имеет множество связей с западнославянскими народами. Этот момент составляет наиболее сильную доказательную базу его работы, и спорить с этим действительно трудно. Во всяком случае, для норманистов XIX века задача свалить Гедеонова оказалась непосильной. Им, даже Погодину, не удалось объяснить, каким образом государство, основанное скандинавами, оказалось настолько глубоко славянским по характеру и духу.

Парадоксальная неудача Гедеонова

Теперь немного об общей исторической концепции Гедеонова. Если выстроить его собственные тезисы в логическую последовательность (в книге они приведены в разных местах), то получится следующая картина.

Во-первых, славяне попали на территорию будущей Руси издревле, еще во время расселения славян с Дуная. Гедеонов пишет, что имя словене имеет племенное значение, оно крайне редко использовалось в собирательном смысле. Ссылаясь на исследование Павла Шафарика, он говорит, что новгородские словене со всеми остальными словенами и словенцами – родственники, и строит такую теорию происхождения славян: «Первородное славянское племя, говорящее первородным словенским (церковным) наречием, имеет в Европе только два центра: словенскую Русь и дунайских словен. Все прочие славянские племена выродки от словен»[476]. При переселении на Дунай словенское племя распадается на две части, одна из которых отказалась от словенского имени и языка и стала прародителем чехов, хорватов, сербов, ляхов и пр. Другая же часть составила два центра: ильменско-днепровские словене и дунайские словене.

Во-вторых, это переселение словен на Ильмень и Днепр состоялось задолго до призвания варягов: «В эпоху призвания, то есть около половины IX столетия, славянская раса уже с давних пор занимает назначенное ей историей пространство Европейского материка»[477].

В-третьих, поскольку призвали князей северные племена, ильменские словене, давно пришедшие и сами являющиеся самыми исконными славянами, то Гедеонов делает такой вывод: «Призвание варяжских князей исключительно славянский факт, но если этот факт в первый момент своего проявления принадлежит одному только новгородскому северу, то по основным своим побуждениям, по общности своего значения в русской истории они общее достояние всех словено-русских племен»[478]. Эту мысль Гедеонов подчеркивает еще и утверждением старшинства Рюрика: «Эти словами (летописными. – Авт.) утверждается мысль или, лучше сказать, положительный исторический факт, что во главе избирателей стояла одна, господствующая народность, та самая, у которой должен был поселиться призванный князь, у которой садится старший из трех избранных братьев – Рюрик. В этом старшинстве Рюрика и кроется основная мысль, историческое значение призвания. Словене-новгородцы старшее из славянских племен на севере; кривичи-полочане младшее; чудь, весь, меря, мурома – словенские данники»[479]. Здесь Гедеонов ссылается на статью Костомарова «Начало Руси», в которой он говорил о главенстве славян над финнами (но в более поздних работах эту мысль не развивал). И в этом случае из большой статьи, ставшей предметом публичной дискуссии, о которой Гедеонов, конечно, не мог не знать, он выбрал лишь то, что ему было нужно, буквально одно утверждение.

В-четвертых, Гедеонов подчеркивал, что княжеское достоинство у славян вытекало из их старшинства в родах и племенах: «Два основных факта проявляются во всех славянских историях; это, с одной стороны, особое преобладание родового и религиозного старшинства в отдельных племенах; с другой – утвержденное на понятиях о родовой собственности значение княжеского достоинства»[480]. И далее: «Каждый род в племени, каждое племя в земле составляют особый мир; старшинство в отношениях родов и племен получает значение благородства и власти, прямой источник раздоров, нередко взаимной ненависти племен»[481]. Гедеонов тут проводит большой экскурс в раннюю письменную историю славян, показывает, что у всех славянских народов история начинается с князей: хорватов, сербов, хорутан, ляхов. Он пишет, что германские хронисты отмечают князей у лютичей и ободритов уже в VIII веке[482].

По его мнению, это развитие княжеской власти у славянских народов является следствием владения родовым наследием под управлением старшего в роде или семье, бытовавшимся у всех славян, а у многих (Гедеонов приводит в пример черногорцев) и до момента написания книги, то есть до середины XIX века. «Все князья – члены одного рода; обладание землею составляет нераздельную родовую собственность; великий князь означает старшего в роде»[483].

Из летописи прекрасно известно, что потомки Рюрика составили большой княжеский род, в котором великокняжеский стол передавался не от отца к сыну, а к старшему в роде. Упорная борьба за старшинство в княжеском роде наполняет всю русскую историю вплоть до монгольского нашествия. Именно в этом аргументация Гедеонова была наиболее сильной, убедительной и для норманистов несокрушимой. Если допустить, что ильменские словене по каким-то причинам пригласили княжить именно скандинавов, то почему же, вопрошает Гедеонов, эти самые скандинавы ввели чисто славянскую систему власти?[484] Поскольку такого допустить нельзя, ибо родовое начало скандинавам было неизвестно, то нужно считать, что призванные князья были славянами.

Это был аргумент такой силы, что с ним ничего не смогли сделать все последующие норманисты, вплоть до нашего времени. Славянский характер Древней Руси, отраженный в летописи, по крайней мере с того момента, когда ее сведения становятся более или менее точными, настолько очевиден, что делает невозможным предположение о переселении на Русь сколько-нибудь значительного числа скандинавов.

В-пятых, откуда могли быть призваны князья? Гедеонов подчеркивает, что призвание не могло быть откуда угодно; ильменским словенам нужен был князь знатный, благородный и обладающий старшинством.

Арабские монеты указали ему на Южную Балтику, и он сделал предположение, что между южнобалтийским берегом и Русью явно была торговля, посредством которой арабские дирхемы попадали в эту область. Начало торговли Гедеонов датировал VIII веком[485]. Он явно опирался на самые ранние монеты арабской чеканки, действительно имевшие датировку конца VIII века. Эта датировка, конечно, была ошибочной, однако нужно указать, что метод датировки кладов арабских дирхемов по младшей монете была выработана спустя десятилетия после выхода в свет работ Гедеонова и после его смерти.

После этого историк приводит ряд выписок из европейских хроник, которые говорят о том, что ободритское племя вагиров, Аркона и Руя имели религиозное первенство и старшинство среди остальных языческих славянских племен. Гедеонов даже нашел у Гельмольда туманное указание, что вагирские князья будто бы владели какой-то отдаленной землей[486]. В современном переводе это место звучит так: «Говорят, в нем иногда бывали такие князья, которые простирали свое господство на [земли] бодричей, хижан и тех, которые живут еще дальше»[487]. Однако, изложение географии славянских земель в третьей главе первой книги Гельмольда вовсе не позволяет считать, что он имел в виду столь отдаленное место, как озеро Ильмень, ибо на восток дальше Одера он не заглядывал и не упоминал даже Вислу. Гедеонов и здесь прочитал в источнике то, что ему было нужно.

В общем, ученый полагает, что призванные на Русь князья были выходцами с балтийского Поморья и что летописные варяги были славянами – вендами, и даже считает, что уже в VIII веке на Ильмене была вендская колония[488]. Само имя Рериков – это не собственно племенное имя, а прозвище, данное ободритам[489]. Имя князя, стало быть, происходит от племенного прозвища. В этом месте книги Гедеонов поставил особо густой частокол из цитат и ссылок об этимологии самых разных славянских имен, производимых то от племенных названий, то от названий городов и рек. Но после этой демонстрации всей своей учености и начитанности вывод автора был на удивление слабым: «На Руси, с одной стороны, древнерусские княжеские имена: Святослав, Ярослав, Ярополк, Святополк, Всеволод и т. д.; с другой, перешедшие к нам от варягов: Рюрик, Олег, Ольга, Игорь. Эти последние имена были, вероятно, принадлежностью какой-нибудь особой отрасли одного из княжеских поморских родов, как имена Рогволда, Брячислава и Рогнеди в отрасли князей полоцких. У вендов они должны были исчезнуть с выселением в Русь того княжеского рода, которому они принадлежали»[490].

Гедеонов отчаянно старался найти хоть какие-то положительные доказательства западнославянского происхождения князей и даже название озера Ильмень сопоставил с названием реки Ильмена в земле вендов[491]. Однако, несмотря на все эти косвенные свидетельства, да и которых набиралось маловато, автор затруднился указать на место, откуда выехали на Русь призванные князья, не смог определить, кем они правили до этого. Не то венды, не то ободриты, не то кашубы. Где-то в Южной Прибалтике.

Патерик Киево-Печерский и Житийник

В этом состоит парадокс работы Гедеонова. Выдвинув и обосновав исключительно сильный и убедительный тезис, что Русь, ее устройство, система правления и права отличаются выраженными славянскими чертами, он, последовав дальше по своей логике, не смог свою конструкцию завершить.

Логика у него была твердая и прямая: новгородские словене – исконно славянское племя, издревле поселившееся в Приильменье, – решило от внутренних междоусобиц и борьбы нескольких княжеских родов за старшинство призвать себе великого князя. Призвать откуда-нибудь и кого-нибудь не годилось, ибо местные князья правителем не признают. Решили призвать не с юга, с Дуная, не из Чехии или Моравии, а с балтийского Поморья. Все признаки совпадают: в Арконе – крупнейший славянский языческий центр, настолько большой и почитаемый, что это отмечается в христианских хрониках; арабские монеты между Одером и Эльбой, указывающие на связь с Русью; следы западнославянского влияния в языке, законах и обычаях.

Но вот в этом месте логика Гедеонова дает сбой. Он такого княжеского рода в западнославянских землях, из которого мог бы выйти великий князь новгородским словенам, основатель большого и могущественного государства, не находит. Гедеонов проштудировал европейские хроники, но ничего подходящего не нашел. Этот род, по логике, должен быть столь велик и могуч, что он бы, несомненно, отразился у хронистов, описывавших славянские земли на удивление подробно. Более того, в середине IX века этот княжеский род должен был быть на пике могущества и власти.

Только история полабских славян этого ожидания не оправдывала. В 1871 году вышла работа адъюнкт-профессора Варшавского университета А.И. Павинского, в которой он на основании тех же самых европейских хроник описывал весьма неприглядную историю полабских славян. Они, во-первых, не составляли единого политического целого, племена объединялись в два крупных союза – Бодрицкий (в который входили, в частности, вагры) и Лютицкий (известный также под названием велетов, вендов, вильцев)[492]. Единого княжеского рода у них не было. Во-вторых, с конца VIII века бодричи выступали союзниками Франкской империи в войне с саксами, а после крещения саксов стали воевать на стороне франков против славян же – велетов. В 808 году датский король Гофрид провел удачную войну против бодричей, разрушил их торговый город на море Рарог, обложил данью и казнил князя Годолюба. Другой князь, Дражко, бежал, но через два года и его убили в Рароге[493]. В последующем бодричи вели войны с саксами, в ходе которых захватили большую область на левом берегу Эльбы между Гамбургом и Магдебургом, а в 880 году совместно с викингами напали на Саксонию и 2 ноября 880 года около Гамбурга разбили армию саксонского короля Людовика Младшего[494].

Самое главное, что в этой истории полабские славяне, в отличие от многих других славянских народов, так и не выдвинули княжеского рода и не создали собственного объединенного княжества, остались на стадии союза племен и в последующем, не в последнюю очередь в силу межплеменной вражды, были постепенно разбиты и покорены немцами. У полабских славян не было единого княжества и в то время, когда князь Олег заключал свой договор с Византией. Отсюда следовало, что выведение знатного и обладающего старшинством (Гедеонов особо подчеркивал, что славяне старшинство уважали) княжеского рода на Руси из западных славян невозможно. Скорее уж Русь могла дать князя полабским славянам.

Но и других вариантов у Гедеонова тоже не было. Поэтому он оказался вынужден, ограничившись приведением некоторых косвенных доводов, остановиться на туманных предположениях о выходе князя откуда-то из Южной Прибалтики. Вся его конструкция осталась без завершения, без последнего, замкового камня. Значение этой парадоксальной неудачи Гедеонова во всем споре о варягах было очень велико. Если бы ему удалось тогда указать если не на конкретного князя, то по крайней мере на княжеский род определенного славянского племени в Южной Прибалтике, откуда вышли призванные князья, и он сумел бы к этому привести надежные, прямые доводы, то дискуссия о варягах на этом и закончилась бы.

В общей истории спора о варягах книгу Гедеонова можно считать разделительным рубежом сразу в двух смыслах. Во-первых, именно с нее антинорманизм стал научной теорией с собственным методологическим подходом к русской истории. То, что в антинорманизме всегда хватало произвольных выводов, натяжек и откровенных манипуляций, тем не менее не отменяет того, что объяснение древней русской истории путем сравнения с историей и общественным устройством у западнославянских народов, упомянутых в письменных источниках несравненно лучше, есть этот самый методологический прием. Гедеонов же показал его силу и эффективность.

Во-вторых, в столкновении норманизма и антинорманизма сложилась патовая ситуация, когда ни одна из этих концепций не могла утвердить свое господство чисто научными способами. Норманисты не могли доказать факт большого и определяющего влияния скандинавов на Русь и тем самым опровергнуть доводы Гедеонова о славянском характере Древней Руси. Но и антинорманисты, начиная с Гедеонова, не могли свою конструкцию завершить, поскольку не в силах были отвергнуть летописное свидетельство о призвании князей из-за моря, а там, куда вела логика из теории, подходящих для призвания субъектов: лиц, родов или хотя бы племен – определенно не находилось.

Казалось бы, что тут такого? Ну и предположили бы, что призвали какого-то племенного князька или просто удачливого пирата со славянского балтийского берега, да хоть из того же города Рерика. Но этот вариант не подходил, поскольку он сокрушал всю выстроенную Гедеоновым логику об исконном происхождении новгородских словен, об идентичности общественных порядков на Руси и у западных славян, в частности, почитания родового старшинства и о старшинстве новгородских словен среди прочих русских племен. Тут надо помнить, что в этой концепции явно учитывались и политические моменты: основание Русского государства, выросшего в могучую империю, нельзя было приписывать слабому и захудалому роду или племени.

Предположение о призвании княжить никому не известного лица, или, по крайней мере, признанным старшинством не обладавшего, подрывало всю антинорманистскую теорию Гедеонова под корень. Тогда норманисты могли бы ему задать ехидный вопрос: что же это ильменские словене, столь ценившие свои традиции, именно в этом моменте от них отступились? И ответить было бы нечего. Так что неудача в определении места происхождения призванных князей стала для антинорманизма судьбоносной.

Публикация работы Гедеонова стала вехой в историографии спора о варягах вот еще с какой стороны. Именно с этого момента возникла терминология, обозначающая разные лагери: норманизм и антинорманизм. Противники скандинавского происхождения варягов давно стремились дать своим оппонентам какое-то название, например, Венелин называл их «скандинавоманами». Но этот определение не прижилось. Термины «норманизм» и «антинорманизм» ввел Куник (хотя стоит отметить, что слово «норманист» появилось несколько раньше – его использовал Костомаров в диспуте с Погодиным), употребивший их в предисловии к первой публикации работы Гедеонова в 1862 году: «К тому же вопрос очень сложен и притом никто из норманистов не произвел полной системы, в которой были бы разобраны все свидетельства в пользу и против норманизма одинаково основательно, подробно и беспристрастно. Антинорманисты в свою очередь до сих пор чуть ли не все без исключения слишком легко принимались за дело»[495].

Именно с этого времени они стали употребляться регулярно и со временем достаточно часто, пока не превратились в общепризнанные наименования двух противоборствующих в историографии лагерей.

Невосприимчивость к критике

Гедеонов ввел в широкое употребление еще один прием ведения полемики, который позднее очень любили использовать антинорманисты, правда, справедливости ради отметим, что не все. Прием этот состоял в глухоте к возражениям и доводам оппонентов. Столкнувшись с тем, что их тезисы оспариваются, многие антинорманисты просто механически повторяли в новых работах то, что утверждали в предыдущих, не обращая никакого внимания на критику. Это было новшеством для антинорманистского лагеря. До Гедеонова, как мы видели уже в предыдущих главах, видные антинорманисты, потерпев неудачу в спорах, либо соглашались с рядом тезисов своих оппонентов, как сделал, к примеру, Ломоносов, либо же замолкали, признавая таким образом силу критики, как сделали Каченовский и Костомаров.

Гедеонов же не только не слышал конструктивную критику целого ряда своих тезисов, но и обходил молчанием те моменты в ней, в которых он уличался в недобросовестном подходе. Это весьма интересный момент, объяснить который нельзя, если полагать спор о варягах только и исключительно научным. Но момент этот прекрасно объясняется, если принять во внимание политические обстоятельства историографического спора.

Первое, что бросается в глаза, – это то, что критика Погодина, некогда сокрушавшего целые школы, оказалась почему-то не столь острой. Хотя в построениях Гедеонова хватало уязвимых мест, критики не обошли вниманием недобросовестное цитирование и замалчивание веских аргументов оппонентов. В принципе, Погодин, обладавший сильным полемическим даром, мог бы Гедеонова полностью разбить и ниспровергнуть, только этого не сделал. Тон его замечаний на систему Гедеонова оказался очень снисходительным, чего раньше за ним не замечалось.

Причина этого странного явления состоит в том, что Гедеонов имел большой чин и по своему социальному положению резко превосходил своих главных критиков. Погодин, за всю свою долгую биографию классных чинов не наживший, конечно, этого не учитывать не мог. Сын крепостного крестьянина, Погодин был низкого происхождения по сравнению с Гедеоновым. Пока дискуссия шла с равными по положению оппонентами – представителями университетской профессуры, Погодин критиковал их безжалостно, свергая и разрушая их построения. Вступление в спор высокопоставленного сановника сильно притупило остроту его критики.

В своем довольно объемном сочинении Погодин делает много реверансов в адрес Гедеонова, даже там, где ему явно хотелось припечатать своего оппонента критикой: «Приятно следить за его экскурсиями, подмечать его уклонения, ловить с поличным, припирать к стене; приятно даже уступать ему, потому что он действительно ослабляет силу некоторых наших доказательств, исправляет несколько данных, указывает пропуски, представляет дельные замечания и дополнения»[496].

Куник также не имел классных чинов, а кроме того, был иностранцем и по социальному положению сравниться с Гедеоновым также не мог. Более того, за услуги, оказанные при публикации своей работы в «Записках Императорской академии наук, Гедеонов облагодетельствовал Куника, взяв его в Эрмитаж, где тот был его помощником и старшим хранителем. Выступать с критикой своего прямого начальника Кунику также было не с руки.

Потому Куник, хотя и имевший разрешение от Гедеонова кое в чем с ним не согласиться, все же не стал пускаться в фундаментальную критику и в своих замечаниях провозгласил отступление от некоторых своих тезисов. Во-первых, это был тезис о связи шведской области Рослаген с русской историей (правда, Куник сослался на то, что не придерживался этой точки зрения с 1846 года)[497]. Во-вторых, он отвергал, что неточно перевел на немецкий язык отрывок летописи, в котором говорилось о дате начала Руси (тоже со ссылкой на свою работу 1849 года)[498]. Только вот от тезиса, что никакой «черноморской Руси» не было, Куник отступать не стал, но свое возражение сформулировал настолько осторожно, насколько вообще смог: и предмет он не исследовал вполне, и источников целиком в распоряжении не имел[499].

По существу, критические замечания Погодина и Куника не были и не стали для Гедеонова собственно научной критикой. Они были настолько слабыми, что он их практически не заметил, и эти замечания побудили его лишь к тому, чтобы при издании книги 1876 года исключить из нее места с опровержениями тех тезисов, от которых его оппоненты уже отказались.

О том, насколько сильно Гедеонова защищал от критики его высокий сан, говорит тот факт, что Погодин его поймал на недобросовестном цитировании своего сочинения. Гедеонов писал: «Сначала Погодин просто предполагал существование в IX веке шведского племени россов, будто бы давших свое название Рослагену; но вследствие замечаний о Рослагене и о Rodhsin (гребцах) барона Розенкампфа принял, что нарицательное Rodhsin перешло со временем в собственное или племенное (Исслед. II, 154)»[500]. Погодин на это пишет: «Нет, нет и нет! Я не утверждал ничего положительно, решительно, а говорил лишь в высшей степени условно и, излагая разные мнения о Рослагене, Рюсаланде, Росенгау, Рустрингии, указывал на вероятность каждого из них…»[501]

Гедеонов ссылался вот на какое место у Погодина: «Отвечаю Розенкампфу: верю вам, что Рослаген первоначально имел нарицательное значение, стан гребцов, но это нарицательное имя могло сделаться впоследствии собственным, как то бывало часто везде. Копенгаген – значит купеческая гавань, но при имени Копенгагена никто уже теперь не соединяет этого понятия»[502]. Только из этого места никак нельзя вывести, что Погодин переносил название Рослагена на какое-либо племя. Из сравнения с Копенгагеном можно сделать вывод, что нарицательные имена становились названиями местностей, поселков, портов, а не племен. И более того, после рассмотрения разных мнений Погодин указал специально: «Заключаю: кто были именно варяго-русь и где они жили – не решено до сих пор с достоверностью и едва ли когда-нибудь будет решено за недостатком сведений»[503]. Эту же цитату Погодин привел в качестве подкрепления своего возражения Гедеонову.

Казалось бы, Гедеонов должен был признать, что погорячился и приписал Погодину то, что тот не утверждал. Однако же в издании его книги 1876 года мы находим тот же самый отрывок без каких-либо изменений[504]. Таким образом, Гедеонов просто это возражение проигнорировал. Его общественное положение позволяло так поступать. Гедеонов точно так же остался глух ко всем остальным возражениям Погодина, которых он высказал довольно много.

Второе, что также нужно принимать во внимание, состоит в том, что уже в момент первой публикации работы Гедеонова в русском национальном нарративе сильно сместились акценты, он принимал выраженно националистический характер. Российской империи придавался славянский облик. Теперь утверждать и настаивать на том, что варяги в целом и призванные князья в частности были скандинавами, становилось подрывом русского национального нарратива.

Проведенная в начале 1860-х годов трансформация национального нарратива привела к приспособлению исторической науки, по крайней мере той ее части, которая нарратив обслуживала и обосновывала, к новым требованиям. Это первым делом выразилось в том, что целый ряд аргументов и положений, выработанных целым поколением историков, главным образом немцев, теперь стал отвергаться с характерным и хорошо знакомым по историографии высокомерием, явно имеющим политическое происхождение. Если интересы государства требуют, то надо изменить взгляды на историю. Новая версия насаждалась упорно и решительно. Если некоторые научные аргументы в эту версию не укладываются, то тем хуже для них.

Доказательство славянства Руси и славянства варягов, с одной стороны, вызвали определенный регресс в русской исторической науки, что будет показано на примере объяснения названий Днепровских порогов у Д.И. Иловайского, отвергшего толкования названий, выработанные Лербергом и Погодиным, но предложившего вариант, существенно уступавший в убедительности и обоснованности.

С другой стороны, новая версия нарратива поставила перед историками новые задачи и заставила, к примеру, кардинально изменить отношение к русской летописи. Для антинорманистов вообще всегда было характерно недоверие к летописным сведениям, определенно рисовавшим варягов именно скандинавами. Этот момент был настолько неудобен, что появилось даже обвинение Нестора в норманистских пристрастиях, в построении «системы», якобы искажавшей историческую реальность. Поскольку отвергнуть летопись полностью историки также не решились, то возникла идея вычленения из нее древнейших сводов, позже развитая А.А. Шахматовым. В сущности, мысль была довольно проста. Пусть Нестор или Сильвестр (в историографии высказывались разные точки зрения по поводу авторства Повести временных лет) были систематизаторами и протащили в летопись сказание о призвании скандинавских варягов в силу современной им политической обстановки и связей русских князей с норвежскими правителями, но ведь они же пользовались какими-то более древними документами, сводами или даже целой первоначальной летописью, которая была гораздо ближе к событиям основания Руси и, конечно, должна была содержать правильную, неискаженную историю, в которой скандинавов быть совершенно не должно.

В этом бурном творчестве критерием истинности был, конечно, национальный нарратив и выдающимся свершением признавалось только то, что ему соответствовало. Оппонентов можно было замалчивать, искажать их взгляды, а то и громить чисто политическими обвинениями. Национальные интересы, отражавшиеся в нарративе, были важнее всего. Русская историческая наука, формируя обоснование новой версии нарратива, сделала существенный шаг назад от научного подхода.

Глава тринадцатая. Отрицание призвания варягов

В конце 1860-х годов русский национализм в России быстро укреплялся и набирал силу. Посеянные празднованием Тысячелетия России семена дали пышные всходы. Общественное мировоззрение империи менялось буквально на глазах и очень радикально, так, что от прежних представлений, на которых базировался русский нарратив еще за 15–20 лет до этого, практически ничего не осталось. Российская империя стала воспринимать себя славянско-православной.

В наиболее яркой форме это проявилось в 1867 году во время Славянского съезда, прошедшего с большой помпой, с многочисленными торжественными встречами и собраниями, с личным участием Александра II. Непосредственным поводом для целой череды торжеств стала Всероссийская этнографическая выставка, организованная Обществом любителей естествознания. На ней главное место занимали славянские народы, причем не только жившие в Российской империи, особенно русские, но и зарубежные славяне. Остальные народы получили на этой выставке явно подчиненное и второстепенное место[505]. Для осмотра экспозиций были приглашены многочисленные гости из числа зарубежных славян, и вот их торжественный приезд и путешествие от границ России до Петербурга и Москвы, сопровождавшиеся многочисленными и многолюдными торжествами, получил название Славянского съезда.

Большую роль в идейном оформлении этого съезда сыграл Погодин, использовавший в качестве основы свою идею, высказанную еще в 1862 году, о том, что русские, равно как и все славяне, должны начинать свою историю не с образования государств, а с деятельности Кирилла и Мефодия, открывшего славянам христианство на их родном языке, в чем Погодин видел резкое превосходство славян над католиками. Отвергнутая перед празднованием Тысячелетия России идея теперь получила торжественный прием. Во время пребывания делегации в Петербурге в Исаакиевском соборе состоялось торжественное богослужение в честь Кирилла и Мефодия. После приема делегации императором в Царском Селе она двинулась в Москву под сенью хоругви с изображением двух великих славянских просветителей. Хоругвь эта занимала центральное место во всех торжествах и воспринималась как знамя славянского единства.

В Петербурге, в день торжественного обеда в Дворянском собрании, хоругвь также стояла на центральном месте, а по бокам от нее были установлены щиты с важными датами русской и славянской истории. Все торжество было буквально пропитано идеей «естественного славянского братства», по выражению митрополита Филарета. В 1862 году он осторожно отнесся к идее почитания Кирилла и Мефодия, а теперь, пять лет спустя, отбросил былую осторожность и приветствовал историческую славянскую сходку.

Хотя Ольга Майорова в своей обстоятельной статье подчеркивает антитезу Славянского съезда с празднованием Тысячелетия России, тем не менее определенное противоречие содержания двух грандиозных праздников вряд ли можно рассматривать в качестве какой-то антиправительственной манифестации. На отсутствие такого контекста указывает хотя бы тот факт, что в торжествах приняли активное участие и сам император, назвавший на приеме членов делегации славянскими братьями, и другие представители императорского двора. На мой взгляд, это обстоятельство является выражением того, что за пять лет русский национализм в России проделал быструю и значительную эволюцию, коренным образом изменившую представление о начале русской истории и связавшую ее неразрывно со славянством. Новая версия русского нарратива на Славянском съезде предстала во всем своем блеске и практически завершенной форме.

Эта эволюция русского национализма состояла в углублении идеи, объединяющей все сословия в России: общее славянское происхождение как простого народа, так и знати, с императором во главе. Чешский депутат Ригер даже назвал русского императора благородным славянином. Александр II в многочисленных выступлениях делегатов съезда даже не именовался императорским титулом, его теперь воспринимали как лидера нации.

Какой именно нации? Весь дух торжества показывал, что нация эта была не сколько собственно русской, сколько славянской, в которой русские играли главенствующую и покровительствующую роль, но и другие славянские народы входили в нее составными частями. Россия призывалась в качестве освободителя всех славян на свете, а Москва становилась центром всего славянского мира.

В новом нарративе снова ярко заиграли антиевропейские ноты. Ф.В. Чижов в своем выступлении подчеркнул роль Москвы в войне 1812 года, возрождении народности и спасении от Европы[506]. Вот так: спасение от Европы! Противопоставление России Европе, как миру чуждому и враждебному, дошло до пределов своего развития.

Славянский съезд в 1867 году, закрепивший новую версию русского национального нарратива, имел, конечно, и внешнеполитическую подоплеку. Столь бурное развитие русского национализма, помимо внутренних задач объединения народа вокруг императора, объяснялось стремлением взять реванш за Крымскую войну, которую считали проигранной. В этом стремлении сплелось несколько факторов. Во-первых, желание вернуть исключительные права России по покровительству славян и христиан в Османской империи, особенно на Балканах. Во-вторых, желание вернуть Черноморский флот (от чего, в частности, зависела судьба русской тяжелой промышленности, которая стала развиваться в Донецком районе). В-третьих, желание обеспечить позиции против Европы, в которой в то время шел процесс создания крупных национальных государств: Германии, Франции и Италии.

В этих вопросах русский национализм тесно соединялся и со славянством, и с антиевропейскими идеями, которые именно в эту эпоху получили свое развитие и теоретическое оформление. В мире разворачивалась интенсивная борьба крупнейших колониальных империй за владения, и в этом Российская империя вовсе не хотела выступать в качестве слабого государства, которое может быть разрушено и поделено между европейскими метрополиями. Все лозунги славянского братства и противоположности России и Европы в конечном счете сводились именно к этой грандиозной и судьбоносной борьбе, определившей судьбы многих стран и народов. Новая версия русского нарратива стала одним из важнейших идеологических инструментов в этой борьбе.

Для спора о варягах эти политические обстоятельства имели определяющее значение. После манифестации славянства в 1867 году вопрос о варягах стал ребром – какое-либо участие, какое-либо влияние скандинавов на образование Руси должно было быть совершенно исключено. Создание Руси должно было предстать как сугубо славянское дело.

Именно в эту пору зародилось представление о том, что норманизм является вредной и подрывной теорией, отрицающей способность славян к созданию собственного государства. Действительно, если мы посмотрим на этот общеизвестный историографический тезис в контексте идей русского национализма, оформившихся в конце 1860-х годов, то становится совершенно очевидно, откуда взялся такой категорический тон. Если предположить, что Русь создали скандинавские варяги, учредили в ней все порядки и общественный строй, то тогда Россия своим историческим развитием обрекалась на следование в фарватере европейской политики, и отсюда вытекало, что она должна во всем слушать своих старших, европейских учителей, давших некогда ей князей. Россия должна тогда им подчиняться. Что было абсолютно неприемлемо.

Жало этого тезиса со временем сильно притупилось. Нам сейчас, привыкшим к миропорядку, установленному после Второй мировой войны, который постулирует уважение национального суверенитета, неизменность национальных границ и крайне неохотно идет на их изменение, во многом непонятно, что такой тезис означал в XIX веке. В то время европейские державы делили страны, не сумевшие оказать им сопротивление, на части, обращали в протектораты, эксплуатировали и грабили. И с Россией могли бы обойтись так же, если бы она не давала отпор европейским притязаниям. Именно в этом смысле норманизм стал восприниматься в качестве идеи, потенциально опасной для государства.

Иловайский и русский национальный нарратив

Пока Гедеонов праздновал свой триумф в историографии спора о варягах, на небосклоне русской историографии восходила новая звезда – Дмитрий Иванович Иловайский. Этому участнику спора о варягах нужно посвятить особое внимание, ибо, на мой взгляд, его роль в дальнейшем оформлении и самого спора в целом, и антинорманизма в частности совершенно исключительная.

Роль Иловайского была особенной со всех точек зрения. Он не открыл новых документов и не ввел в полемику новых научных аргументов. Происхождение его антинорманистских взглядов вполне очевидно, он их позаимствовал в основном в первых публикациях Гедеонова и к моменту выхода в свет его книги в 1876 году уже имел ясно и детально сформулированное видение варяжского вопроса. Гедеонов в этом смысле родил Иловайского.

Однако Иловайский выступил в споре о варягах систематизатором как позиции норманистов, так и позиции антинорманистов. Он не спорил с отдельными оппонентами, а спорил с норманизмом в целом, предварительно обобщив его положения и сформулировав их в качестве некоторого свода основных тезисов. Постаравшись опровергнуть норманистские тезисы, он на этом не остановился, а пошел намного дальше и обобщил также и позиции антинорманистов, сформулировав и для них детальный свод основных тезисов. Только этого было бы достаточно, чтобы считать Иловайского одним из главных участников спора о варягах.

Помимо чисто научно-полемической стороны дела у Иловайского была еще одна грань его участия в споре о варягах. Он стал первым, кто последовательно связывал варяжский вопрос с политикой. До него, конечно, как много раз было показано в предыдущих главах, дебаты были прямо или косвенно связаны с политикой и определялись развитием русского национального нарратива. Иловайский впервые сделал спор о варягах политическим инструментом, обозначив норманизм как враждебное русскому национальному самосознанию учение.

Обширное научное и педагогическое творчество Иловайского почти целиком было связано с русским национальным нарративом, и в его наследии почти нет работ исследовательского характера, за исключением, пожалуй, ранней работы об истории Рязанского княжества, которую он представил в 1858 году в ученый совет Московского университета через четыре года после его окончания. Эта работа получила признание при его жизни: она была защищена в качества магистерской диссертации и опубликована за счет университета, а также Иловайский за нее получил Малую Уваровскую премию Императорской академии наук.

В бурные 1860–1861 годы карьера Иловайского резко изменилась. В июле 1860 года его избрали адъюнктом по кафедре всеобщей истории Московского университета, и в январе 1861 года Иловайский прочитал вступительную лекцию. Но преподавать ему долго не пришлось. В мае 1861 года Министерство народного просвещения указало отправить его за границу для подготовки к докторской степени. Во время полугодовой поездки он познакомился с гимназическим обучением в Германии, Австро-Венгрии и Франции и, вернувшись, 10 марта 1862 года подал прошение об отставке. Больше Иловайский в университетах не преподавал, а сосредоточился на составлении гимназических учебников по истории.

В публикациях об Иловайском обычно подчеркивается, что учебники, выдержавшие в общей сложности 150 изданий, принесли ему огромный доход, в размере более 500 тысяч рублей, которые он вложил в недвижимость: особняк в Москве и две дачи оценивались в 100 тысяч рублей страховой стоимости, а также в акции железнодорожных компаний. Также он на собственные средства издавал газету «Кремль». Став состоятельным, Иловайский, по сути дела, порвал с академической средой, сделавшись общественно-политическим деятелем.

Впрочем, составление учебников любопытно не только высокими гонорарами Иловайского. Этот интересный факт, что Иловайский писал учебники по истории для гимназий, по которым учились в течение более полувека, вплоть до 1917 года, показывает его важную роль в формировании и укреплении русского национального нарратива. Его карьера на этом поприще началась как раз в то время, когда этот самый национальный нарратив претерпел резкое изменение в националистическую сторону.

Учебник истории для общеобразовательных учреждений – важнейшее средство насаждения национального нарратива в обществе. В нем излагается нормативное для этой нации представление об истории, которое должен усвоить всякий образованный человек. Если газета, по мнению Бенедикта Андерсона и других исследователей национализма, считается важным средством сплочения нации, то значение учебника истории в этом смысле еще более важное и определяющее. Иловайского, в 1862 году еще молодого историка без особых научных и академических заслуг, бесспорно, выбрали и рекомендовали для выполнения этой важнейшей государственной миссии. Скорее всего, его порекомендовал Н.Г. Устрялов, высоко оценивший работу Иловайского по истории Рязанского княжества. С возложенной на него задачей автор справился, получив очень щедрое вознаграждение.

Без учета того фактора, что Иловайский занимался конструированием и насаждением национального нарратива, вряд ли возможно понять и его творчество в целом, и его позицию в споре о варягах в частности. На мой взгляд, нельзя без существенных оговорок говорить о личных политических и исторических взглядах Иловайского в его сочинениях. Он явно занимался не выражением своих взглядов, а взглядов национальных.

Суть истории, как утверждает этот взгляд, выраженный Иловайским, состоит в постепенном и долгом развитии государства как главной и единственной формы гражданственности, причем основную роль в развитии государств сыграла взаимная борьба племен и народов за землю, за существование и за господство. Иловайский подчеркивал длительное развитие государства, и это было одним из главных его аргументов в отрицании самого факта призвания князей: «Происхождение Русского государства свершилось не моментальным, скачкообразным образом, как повествует известная легенда о призвании князей из-за моря, а долгим и сложным процессом на общих исторических основаниях и законах»[507]. В России государство, и, как подчеркивал Иловайский, государство в форме самодержавной монархии, было сосредоточением народных сил в руках правительства в целях организации борьбы за существование с разного рода завоевателями, преимущественно азиатскими. Монархия получала общую поддержку со стороны всех социальных слоев населения.

В развитии русского национализма весьма трудно бывает отделить личные взгляды тех или иных идеологов от главной, результирующей линии. Работы Иловайского создают впечатление, что он ближе всех остальных авторов держался главной линии и это выразилось в своеобразной трактовке некоторых вопросов. Например, Иловайский определенно относил Россию к европейским странам и подчеркивал общность законов исторического развития Европы и России. Другие же идеологи, например М.П. Погодин или Н.Я. Данилевский, наоборот, всячески подчеркивали отличие России от Европы. Если судить по внешней политике России, то в царствование и Александра II, и Александра III, и Николая II, при всех симпатиях к славянству, коренного и решительного разрыва с Европой все же не произошло. Несмотря на собственные политические интересы Российской империи, все же связи с Европой были тесные и многогранные: династические, политические, экономические, общественные и научно-образовательные. Александр II вовсе не спешил ударяться в русский национализм в его радикальной славянской трактовке, не отращивать бороду и обряжаться в кафтан. Его наследники отрастили окладистые бороды и иногда, особенно Николай II, надевали кафтаны старорусского образца, но также не торопились совсем избавляться от европейских привычек и мундира. При всей опасности, исходившей от европейских держав, все же по меркам XIX века принадлежать к числу европейских монархий означало принадлежать к числу наиболее сильных и влиятельных государств мира, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Однако при этом Иловайский подчеркнул особость России, состоящую в православии, воспитанную длительным противостоянием врагам веры. По всей видимости, такая трактовка русского нарратива в наибольшей степени устраивала императора и его двор.

В общей конструкции русской истории Иловайский выступил последователем старых антинорманистов и выразил сформировавшуюся в то время идею начала Русского государства в славянской среде. Славян он считал исконными жителями Причерноморья, известными в античных источниках под именами скифов, сарматов, роксалан, откуда шли волны переселения на Дунай (эти переселенцы составили потом основу болгар и других балканских славян). Оставшиеся в Причерноморье славяне образовали мощный Азово-Черноморский союз племен, который и получил название руси у византийцев. Никаких скандинавов у начала Руси не стояло, и Иловайский даже отрицал славяно-балтийское происхождение князей и в этом не соглашался с Гедеоновым. Русь как государство создали славяне в Поднепровье, у которых к VI веку зародилась наследственная княжеская власть и постоянная дружина. В длительной борьбе за власть и господство они одержали победу и стали основателями Русского государства, существующего и поныне.

Иловайский почти всю свою жизнь вел полемику в защиту высказанных им идей по поводу русской истории и получил известность как въедливый и упорный полемист, не оставлявший без внимания ни одного выпада в свой адрес. Довольно быстро стиль его полемики утратил черты научности, он перешел к личным нападкам и навешиванию политических ярлыков. Необычайная резкость его полемического стиля, сохранявшаяся на протяжении десятилетий, наводит на мысль, что Иловайский боролся за нечто большее, чем за защиту собственных исторических взглядов. Если бы речь шла только о его личных представлениях, то в некоторых вопросах он мог бы и уступить, тем более что для своих работ он многое заимствовал у других историков. Тут явно ставки были выше, и Иловайский являлся защитником русского нарратива, составляемого по указаниям, происходящим из кругов высшей знати, возможно даже лично от императора, и сам он считал защиту нарратива задачей наивысшего приоритета, по сравнению с которой ни его личная репутация, ни дружба с историками ничего не значили. Как историк, Иловайский остался совершенно одинок, не имел учеников и не создал своей научной школы. По-другому трудно объяснить его необычайную упертость, проявившуюся и в том, что он не согласился ни с одним из высказанных ему возражений.

Несмотря на полный отрыв от академической среды, труды Иловайского имели огромное влияние на формирование представлений об истории в России. В его концепции без особого труда узнается советская официальная версия истории Руси. Хотя в советской историографии Иловайского называли консерватором и монархистом, тем не менее сходство таково, что становится очевидно: наиболее авторитетные советские ученые, формировавшие официально одобренные представления о русской истории, щедро черпали из его работ, не утруждая себя ссылками, в особенности то, что касалось антинорманизма.

Причины полемических наклонностей Иловайского

Иловайский, со своим острым, критическим и систематизаторским умом, а также глубокой вовлеченностью в конструирование русского национального нарратива, не мог не понимать, что призвание варяжских князей, неславянское происхождение которых не удавалось убедительно опровергнуть, является наиболее слабым звеном всего нарратива, трещиной в стволе могучего дуба государственной идеологии, из-за которой он может быть сломлен политическими бурями. В нарративе, в котором император всероссийский представал вождем русской нации, понимаемой в самом широком славянском смысле, не могло быть места для чужаков, приплывших из-за моря «володеть». Государство Российское должно быть могучим от самого момента своего рождения, а летопись говорила, что славяне и при Ильмене, и на Днепре до появления варягов были племенами слабыми, обложенными данью, неустроенными внутри, в общем, неспособными к созданию государства. Этот момент изначальной слабости славян в государственном строительстве не только порождал сильное противоречие со всеми остальными утверждениями русского нарратива о величии и могуществе России, но и также привязывал Россию к европейскому, по сути, источнику таковой. Кем бы ни считались варяги: скандинавами, или ободритами, или еще кем, выходило, что они принесли идею государственности с Запада. Если полагать, что некие славянские вожди все же создали государство на Руси, то пришлось бы допустить, что саму идею они у кого-то позаимствовали. Источник ее для того региона и того времени мог быть только один – Франкская империя. Это объективно лишало Россию возможности выдвигать претензии на особость и толкало страну к подчинению, политическому и культурному, европейским державам.

Западнославянский вариант для русского нарратива не годился не в меньшей степени, чем предположение, что идею государственности на Русь принесли какие-то шведские конунги. Российская империя в своем новом и славянском национальном нарративе могла обосновывать свои права на территории и влияние только указанием на собственный источник зарождения государственной власти.

Дмитрий Иванович Иловайский

Иловайский решил эту головоломку следующим образом: он совершенно отказался от признания летописного сообщения о призвании варягов и стал выводить возникновение Руси только из южного источника – Азово-Черноморской и Поднепровской Руси. Выбор именно такой позиции был продиктован вовсе не соображениями научного свойства. Иловайский, конечно, знал, что аргументы в пользу Азово-Черноморской Руси, выдвинутые Эверсом и Венелиным, очень слабы и малоубедительны. К чисто научной аргументации в пользу этой теории Иловайский ничего, в сущности, не добавил. Но почему же он стал придерживаться версии, уже разгромленной в дискуссии?

Ответ на этот вопрос содержится в первой части первого тома его «Истории России», вышедшей в «антинорманистский» 1876 год. В нем автор начинает русскую историю – с Константинополя. Первая глава его истории открывается живописанием великого, славного и блистательного Константинополя на берегах Босфорского пролива. И с русов, напавших на византийскую столицу в 860 году, описанных Фотием как войско многочисленное и очень сильное, почти взявшее уже стены Константинополя, но обращенное вспять Божьим чудом[508].

Такое начало фундаментального труда Иловайского, призванного стать краеугольным камнем русского национального нарратива, ясно показывает причины обращения к теории Азово-Черноморской Руси. Историк стремился исправить самое уязвимое место нарратива. Во-первых, положив в начало русской истории славное дело – нападение на столицу одного из крупнейших в то время государств в мире. Сам по себе осада Константинополя столь большим войском показывала, что уже в то время русы имели все навыки и таланты в государственной организации и в заграничных учителях не нуждались. Во-вторых, поставив летопись под сомнение, Иловайский стремился основать самую раннюю русскую историю на надежных источниках, и таковыми он считал византийские и арабские свидетельства. Ни он сам, ни другие историки не сомневались в достоверности этих сообщений. Эти два стремления были взаимно связаны, поскольку наиболее достоверные источники говорили о больших и славных делах русов, необычайной военной активности на Черном море, весьма активных связях с Византией и крупных походах на Каспийское море в 913 и 944 годах.

Наконец, в-третьих, все эти славные дела совершали, конечно же, только и исключительно славяне. Но поскольку о Киеве под 860 годом ничего не было известно, то Иловайский и стал утверждать существование некоей Азово-Черноморской Руси, ибо крупный военный поход могло организовать только большое и сильное государство, существовавшее у черноморских берегов. Аргументация Иловайского строилась, так сказать, ретроспективным образом: он отталкивался от Тмутараканского княжества XI века, а дальше опирался на арабские известия о походах русов и их владении Черным морем[509]. Он считал, что византийские источники под названием тавроскифов подразумевали тиверцев – известное из летописи славянское племя, да и вообще все народы, жившие между Дунаем и Доном в первой половине I тысячелетия нашей эры, Иловайский считал также славянскими, если не целиком, то по большей части. Также, в существовании Азово-Черноморской Руси его убеждало Болгарское царство, существовавшее с VII века.

От Азово-Черноморской Руси произошла потом Поднепровская Русь, первым известным правителем которой Иловайский считал Игоря[510]. От него произошла вся последующая Русь и далее – Россия.

Теория Азово-Черноморской Руси смотрится у Иловайского довольно странно, поскольку у нее отсутствуют явно выраженные истоки, а ее фактическое обоснование довольно слабое и рыхлое, основанное на толковании византийских и отчасти арабских письменных источников. Однако же ни Иловайский, ни его последователи вовсе не проявляли сомнений и осторожности в исторических построениях, базировавшихся на этой теории, считали Азово-Черноморскую Русь твердо доказанным историческим фактом и запальчиво спорили с оппонентами. Думается, что причиной их уверенности было то, что именно во второй половине XIX века прошло крупномасштабное крестьянское переселение на Дон и Кубань. Уже в середине XIX века население области Войска Донского составляло 793 тысячи человек, в 1882 году дошло до 1,5 млн человек, а в начале ХХ века превысило 2,5 млн человек[511]. Во второй половине XIX века в Донской области стала бурно развиваться промышленность и складываться крупный район добычи угля и производства чугуна и стали. Таким образом, приазовские районы России превратились в это время из довольно редко заселенной казаками степи в крупный аграрно-индустриальный район, который, в частности, производил много товарного хлеба, шедшего как во внутренние губернии России, так и на экспорт. Точка зрения Иловайского, таким образом, была предопределена современным ему состоянием, бурным экономическим развитием и перспективами этого региона и в определенном смысле представляла собой перенос современных ему реалий в прошлое. Если крестьяне заселяли и распахивали донецкие и приазовские степи сейчас, то они могли это делать и в отдаленные исторические эпохи. Скажем, М.К. Любавский прямо проводил параллели между историческим славянским расселением на Дону (главным образом в его верховьях) с современной ему крестьянской колонизацией Дона и даже подчеркивал с опорой на арабские источники, что в русской летописи масштаб славянской колонизации донских степей занижался[512].

С точки зрения нарратива такая версия русской истории была, конечно, лучше летописной. Она демонстрировала могущество славян уже при первых упоминаниях в наиболее надежных и достоверных исторических источниках, тем самым снимая все сомнения, связанные с внутренним неустройством и призванием князей. Более того, Иловайский писал в своей «Истории России», что славяне в целом имели все таланты к устройству государства, но не обладали по большей части основательностью и методичностью германских народов. Кроме только поднепровских славян, славного арийского племени, по Иловайскому, которое стояло по основательности и методичности на одном уровне с германцами и потому способное на создание мощного государства.

Ссылка историка на арийство славян не должна удивлять. В его время, поскольку Гитлер еще не родился, это была очень респектабельная научная теория. Работами ряда немецких лингвистов было доказано родство ряда европейских языков. В 1808 году Карл Вильгельм Фридрих фон Шлегель опубликовал исследование санскрита, обосновывающее родство этого древнего языка с германскими, славянскими, греческим языком. Работами Расмуса Раска (1818) и Августа Шлейхера (1861) было доказано родство, связи и общее развитие индоевропейских языков и выдвинута теория о существовании праиндоевропейского языка. Для Иловайского и его версии русского нарратива это было очень ценно, поскольку уводило происхождение славян в головокружительно глубокую древность. Обрисовалось могучее и разветвленное древо индоевропейских народов, создававших мощные и известные в истории государства, среди которых было место и для славян. Иловайский потому вполне мог утверждать, что славяне столь же древние и столь же знатные, как и все романские и германские народы, потому и причислял их к арийцам. Самое главное, славяне издревле занимали предназначенные им историей территории.

Казалось бы, проблема наиболее опасной трещины в русском нарративе была решена. Но перед Иловайским еще до того, как он написал и опубликовал свою «Историю России», встали три крупные проблемы, которым он и посвятил основное внимание в своих длинных дискуссиях.

Первая – что все-таки делать с летописными свидетельствами и легендой о призвании варяжских князей. Иловайский, судя по его многочисленным статьям и публикациям, решил делать так: достоверность сообщения о призвании князей отрицать, а с теми, кто не соглашался, спорить до тех пор, пока они не откажутся от своих взглядов, то есть просто взять настойчивостью. Норманизм для ученого был самым опасным противником, учитывая, что он все же основывался на русской летописи, имевшей огромное значение для русского нарратива, отрицать которую полностью Иловайский не решился.

Вторая проблема – теория Азово-Черноморской Руси была очень привлекательной и решала многие проблемы, но для нее было слишком мало доказательств, по большому счету ни одного положительного известия. Не было ничего известно ни о территории, ею занимаемой, ни о вождях ее, ни об устройстве внутреннем. В свете того что Причерноморье хорошо и детально описывалось в византийских и арабских источниках, это было серьезной проблемой.

Третья проблема – уже тогда было известно, что Болгарское царство было основано тюрками, перешедшими с Волги на Дунай, и болгарская ханская династия была тюркской, вплоть до Бориса I, принявшего христианство. Славяне входили в Болгарское царство как народ, покоренный и подчиненный. Тюрки были серьезными конкурентами в обладании Причерноморьем, и на их стороне были многочисленные свидетельства о хазарах, половцах, печенегах, живших как раз там, где Иловайский полагал Азово-Черноморскую Русь. Он решил категорически отрицать тюркское происхождение болгар и взялся настаивать со всей настойчивостью, что болгары были только и исключительно славяне. Ему надо было совершенно устранить тюрок с причерноморской исторической арены, поскольку с ними его версия русского нарратива лишалась оснований. Потому-то он спорил столь упорно и запальчиво.

Это момент, который самым наглядным образом показывает, как в нарратив проникает вымысел. Любой исторический нарратив должен обосновать древность, единство, суверенные права на территорию для той или иной нации. Он должен быть внутренне логичным, его тезисы не должны противоречить друг другу, и в итоге должна складываться захватывающая воображение картина, без чего нацию, как воображаемое сообщество, не создать. Внутренняя противоречивость опасна, поскольку порождает сомнения, которые в свою очередь подрывают воображательную силу нарратива. Сомнения типа «Кто мы, откуда и куда идем?» неизбежно ведут к разброду и шатаниям, приводящим к политическому угасанию нации.

Иловайский сконструировал удачную версию русского национального нарратива, прекрасно соответствующую всем произошедшим политическим изменениям в Российской империи, но при этом столкнулся с тем, что имеющийся исторический материал не позволяет эту версию убедительно обосновать. Письменные источники не желают ложиться в рамки выдвинутой версии нарратива, что совершенно неудивительно, поскольку они описывают совершенно иную реальность, к делу национального строительства отношения не имеющую. В этом случае на первый план выходит вымысел, нарративу соответствующий.

Вот Иловайский и взял у Эверса и Венелина Азово-Черноморскую Русь, ими выдуманную для отрыва начала Руси от скандинавов и для связи с рядом древних народов, известных из античных и византийских источников, потом придумал происхождение Поднепровской Руси от этой Азово-Черноморской, а после выбрал из наличного исторического материала те сведения, которые более или менее соответствовали этой схеме, а остальные стал отвергать, игнорировать и замалчивать.

Потом, по мере развития историографии русского нарратива и частого повторения выдуманных тезисов самыми авторитетными историками, формируется сложная амальгама из реальных исторических фактов и вымысла. Разобраться в ней непросто, а следы ее появления на свет теряются в библиотечной пыли и давних изданиях, которые для широкой публики недоступны. Эта амальгама из фактов и вымысла не только укрепляется повторением в публикациях, перекрестными ссылками, но и включением в образовательные курсы. Новое поколение, впитавшее эту версию истории из школьных учебников и университетских курсов, смотрит на нее через призму этой амальгамы, и им крайне непросто отвергнуть ее и выработать какой-то другой взгляд, не говоря уже о том, что это занятие подразумевает столкновение с авторитетными историками, целыми научными школами, опирающимися на политическую поддержку. Иловайский, хорошо знавший методику обучения истории и ее влияние на умы, явно рассчитывал на этот вариант. Однако в его время требовалось выдержать длинные и упорные споры с историками, которые учились другой версии русской истории, с призванными варяжскими князьями на почетном месте, и заставить их замолчать.

Иловайский против норманизма

Рассмотрим теперь, с чем Иловайский вышел против норманизма – своего главного оппонента в перестройке русского нарратива. Свои взгляды он изложил в ряде статей в «Русском вестнике», вышедших в 1871–1872 годах, то есть еще до появления первого тома «Истории России».

Иловайский изначально поставил перед собой цель, далеко выходящую за рамки чисто научной полемики. Ему требовалось не просто высказать возражения на тезисы норманизма, а совершенно его ниспровергнуть и лишить какого-либо научного авторитета. Потому он подошел к делу весьма и весьма основательно.

Первый же взгляд на его статьи в «Русском вестнике», в том же году вышедшие отдельным изданием, показывает, что Иловайский, в отличие от подавляющего большинства предшественников, спорил не с отдельными авторами, придерживавшимися норманистской точки зрения, а с норманизмом как учением, как системой. Он писал об этом прямо и недвусмысленно: «Мы относимся беспощадно к норманизму вообще, то есть к целой системе, которая не есть произведение одного лица, а создавалась в течение долгого времени и при участии многих деятелей»[513].

Это было большое новшество в историографии спора о варягах. До этого момента дискуссии шли в стиле известного поединка Пересвета с Челубеем, когда один историк вызывал другого, печатно или устно, грудь на грудь или щит на щит. Сами понятия «норманизм» и «антинорманизм», введенные Куником в регулярное употребление, больше имели собирательное значение как некая совокупность историков, державшихся схожей позиции. Иловайский же перешел от индивидуальных поединков к сражениям армиями. В рамках его представления, позже ставшего общепринятым, историки стояли плечом к плечу каждый в своем лагере, как солдаты в строю, и подчинялись единому замыслу, выраженному лозунгами типа «варяги – норманны» или «варяги – не норманны», подобно приказу командующего.

Иловайский в своей первой статье даже составил списки. В строю норманистов у него стояли Байер, Струбе, Миллер, Тунманн, Стриттер, Шлецер, Лерберг, Круг, Френ, Бутков, Погодин и Куник. В строю антинорманистов: Ломоносов, Татищев, Эверс, Нейман, Венелин, Каченовский, Морошкин, Савельев, Надеждин, Максимович[514].

Из этого следовало несколько немаловажных для историографии выводов. Во-первых, среди норманистов в списке Иловайского явно преобладали немцы, что давало возможность утверждать, будто норманизм – явление в русской истории иноземное, привнесенное злоумышлявшими немцами. Антинорманизм же рисовался чем-то чисто русским, национальным.

Во-вторых, такое построение историков в ряды преследовало не только и не сколько цели классификации, сколько стремилось показать, что у каждого лагеря был некий единый метатезис, выражавший единую волю, эти лагери сформировавшую. Основы норманизма в рамках такого представления заложил Байер, основы антинорманизма – Ломоносов. Все остальные историки лишь следовали этой воле родоначальников, развивая главный метатезис, добавляя к нему новые аргументы и новые доказательства. Историки обоих лагерей этим самым лишались своей собственной воли и своих мотивов к занятиям этим спорным вопросом.

Этим Иловайский сформировал основы крайне упрощенного представления о развитии спора о варягах, которое потом стало доминировать в работах советских историографов. Строй, выведенный Иловайским для каждого лагеря, нивелировал и причины обращения историков к варяжской теме, и методологические особенности работы каждого историка. Иловайского не интересовало, почему и как историки обращались к варяжской теме. Все это было им заменено на чисто политическое стремление каждого лагеря. Норманисты якобы стремились умалить историческое значение Руси и подорвать национальную гордость и патриотизм русских: «Мы объявили ей (норманской теории) войну тем решительнее, что, по нашему убеждению, она до сих пор продолжает причинять вред науке русской истории, а следовательно, и нашему самопознанию»[515]. Антинорманисты, соответственно, против этого восставали из чисто политических причин: «Уже одно то обстоятельство, что в нашей среде никогда не прекращались сомнения в истине скандинавской теории и возражения против нее, указывает на ее недостаточную убедительность, на присутствие в ней натяжек и противоречий, на ее искусственное построение»[516].

В-третьих, Иловайский обозначал норманизм как политически враждебное учение и в этом также был первым в историографии спора о варягах, кто выдвигал такое утверждение не в порядке полемического запала, а систематически, в качестве краеугольного камня своего представления о развитии всей длинной дискуссии. Этот тезис работал на его полемику с норманизмом и его сокрушение, только Иловайский явно считал, что все противоречия и натяжки, настоящие или мнимые, у норманистов являются умышленными и направленными на утверждение в русском нарративе политически вредного представления о господстве скандинавов в древней русской истории. Столь резкое изменение взгляда на развитие спора о варягах вообще-то граничило с фальсификацией историографии.

Конечно, нельзя считать, что Иловайский был незнаком с историографией и не понимал всех этих обстоятельств, все же он был весьма дотошным в изучении источников и литературы. Однако вполне очевидно, что на такое радикальное упрощение концепции развития спора о варягах он пошел сознательно, ради подкрепления своей версии русского национального нарратива, и, надо полагать, во многом в дидактических целях. Ему надо было объяснить появление норманизма в русской исторической науки, причем сделать это в рамках русского нарратива, наиболее просто, ясно и доходчиво. Вот он и представил борьбу норманизма и антинорманизма как борьбу русских патриотов против умышленных немецких искажений.

Но все же одних политических обвинений было, пожалуй, маловато для того, чтобы свалить норманизм. С чисто научной точки зрения Иловайский был, пожалуй, первым во всей историографии, кто сформулировал основные аргументы в пользу норманизма. По Иловайскому, норманизм состоял в следующих тезисах:

1. Известие русской летописи (то есть вышеприведенное место) – призвание.

2. Путь «из варяг в греки», описанный в той же летописи, и связанные с ним имена Днепровских порогов, приведенные Константином Багрянородным.

3. Имена князей и дружины, в особенности по договорам Олега и Игоря.

4. Известия византийских писателей о варягах и руси.

5. Финское название шведов руотсы и название шведской Упландии Рослагеном.

6. Известие Бертинских летописей о трех русских послах и известие Лиутпранда о русах-норманнах.

7. Известия арабских писателей.

8. Скандинавские саги.

9. Позднейшие связи русских князей со скандинавами[517].

Формулирование тезисов норманизма им было сделано для большего удобства возражений и для пущей наглядности его опровержения.

Главным тезисом норманизма Иловайский считал летописное сообщение о призвании варягов. Действительно, все сторонники скандинавского происхождения варягов и призванных князей ссылались именно на летопись и прилагали все усилия к тому, чтобы доказать ее достоверность вместе, конечно, с достоверностью и этого события.

Бертинские анналы

Иловайский же считал призвание легендой и возражал следующим образом.

Во-первых, быстрое превращение Руси в большое и могучее государство убеждало его в том, что русь не была отдельной дружиной или родом, а большим и могучим народом: «Нет, это был целый, сильный народ, отличавшийся предприимчивым, суровым и властолюбивым характером»[518]. Он особо подчеркивал, что внезапное появление в истории больших и сильных народов невозможно, ибо противоречит всем известным как по русской, так и по европейской истории историческим закономерностям. Во-вторых, Иловайский считал невозможным переселение из Скандинавии на Русь какого-либо большого народа, поскольку Швеция была в то время мало населена, а в Дании, в то время могущественной и воинственной, основные устремления были направлены на запад – в Англию, и державу франков, и даже в Средиземноморье. Положительных свидетельств того, что датчан интересовали походы на восток, не находилось. В-третьих, Иловайский полагал, что сама по себе легенда о призвании князей родилась поздно и была вставлена в летопись в конце XII века и, кроме летописи, это больше ни в каком источнике не отражено: «Во-первых, как мы уже указывали в первой статье, ни один из других литературных памятников, несомненно принадлежащих эпохе дотатарской, не упоминает о призвании варягов и не знает норманна Рюрика как родоначальника русских князей»[519]. Польские хронисты, Длугош и Стрыйковский, использовавшие в том числе и русские летописи, также ничего не пишут о пришествии скандинавов и считают русь народом туземным с незапамятных времен. В-четвертых, призвание братьев на княжение есть ходячий сюжет и аналогичное сказание есть, к примеру, у литовцев. У Палемона было три внука: Боркус, Кунош и Спера, каждый из которых построил свой замок, но потом Боркус и Спера умерли, и власть над всей землей перешла к Куношу[520]. Потому, считал Иловайский, это есть или народная легенда, или же литературный рассказ, взятый летописцем из каких-то письменных источников.

Далее, по поводу названий Днепровских порогов, Иловайский довольно категорично отрицал саму возможность выведения их из германских языков: «Если бы мы имели другие несомненные доказательства тому, что Русь пришла из Скандинавии, тогда только можно было бы в русских названиях у Константина Багрянородного искать скандинавских звуков»[521]. Однако скандинавы появились в Византии только в X веке, а в сагах говорится о посещении Киева только во времена Владимира и нет никаких сведений о том, что они когда-либо плавали через пороги. Даже если бы они и были, то вряд ли стали бы переводить названия порогов, поскольку, по мнению Иловайского, географические названия не переводятся, а перенимаются. По этой причине ученый считал названия порогов разными вариантами славянских названий, данных ими в незапамятные времена.

Иловайский также считал, что Константин Багрянородный просто ошибся, отделив русь от славян, а также названия порогов надо или составить в общий список, поскольку порогов на Днепре не семь, а тринадцать, или же считать, что пороги имели по два названия.

Он объяснял названия так:

1) Будило – общее славяно-русское (Ессупи – может быть, Будило?),

2) Гуландри – общее славяно-русское,

3) Островун – славянское, Струвун – русское,

4) Вулнипраг – славянское, Вулборз – русское (Улворси – первоначально Вулнибор или Вулниборс),

5) Вручий – славянское, Варуфорос – русское (Варовой порог),

6) Неясыть – славянское, Айфар – русское.

7) Напрези – славянское, Леанти – русское, Иловайский оставил без объяснения[522].

Конечно, понятно с точки зрения теории Азово-Черноморской Руси, почему Иловайский настаивал только на славянском происхождении названий порогов. Если существовал такой большой, могучий и мореходный народ, то, конечно, он и дал названия порогам. Но все же, если сравнить толкования Иловайского с толкованиями Лерберга и Погодина, то надо признать, что его версия была шагом назад, поскольку он объяснял не все названия, а два из них возводил к другим языкам: Варуфорос – к венгерскому, а Айфар – к литовскому названию морской птицы.

В отношении остальных тезисов норманизма Иловайский утверждал, что пришествие руси из Скандинавии, равно как и походы скандинавов по Восточной Европе, не отразилось ни в одном письменном источнике, тогда как Тмутараканская Русь хорошо известна и в конце Х века существует как особое княжество, следовательно, существовала и ранее. Наконец, у Азовского моря жили роксалане, или россалане, которых Иловайский считал предками руси.

Собственно, возражения Иловайского норманизму были весьма слабыми и тенденциозными, ощутимо уступая в убедительности тезисам оппонентов. Фактического материала у него было явно мало, чтобы свалить норманистов, да и к тому же убедительность его аргументов сильно зависела от признания его теории Азовско-Черноморской Руси. Очевидно, он понимал недостаточную силу своих возражений и потому призвал себе в союзники историческую логику и закономерности, составив наиболее обширный и систематизированный свод тезисов антинорманизма (тезисы приводятся в несколько сокращенном виде, не затрагивающем, впрочем, их смысла):

1. Невероятность призвания. История не представляет нам примеров, чтобы какой-либо народ (или союз народов) призывал для господства над собой другой народ и добровольно подчинялся чужому игу.

2. Если можно найти некоторую аналогию для басни об иноземном происхождении Руси, то аналогию только легендарную или литературную, так как история всех народов начинается мифами. Производить своих князей от знатных иноземных выходцев было в обычае и древних, и Средних веков. В Средние века, кроме того, в особенности был распространен обычай выводить народы из далекого мифического Севера.

3. Русь была не дружина только или незначительное племя, которое могло бы незаметно для истории в полном своем составе переселиться из Скандинавии в Россию. Это был многочисленный и сильный народ…

4. Существование в Восточной Европе многих рек с названием Рось и в особенности такое же название Волги в древние времена…

5. Географическое распространение имени Русь к концу IX века от Ильменя до Нижней Волги делает совершенно невероятным его появление в Восточной Европе только во второй половине этого века…

6. Сарматский народ Роксалане, или Росс-алане, издавна жили между Азовским морем и Днепром. Известия о нем у греческих и латинских писателей начиная со II века до Р.Х. продолжаются до VI века по Р.Х. включительно. А в IX веке на тех же местах снова появляется в византийских известиях народ Рос, или Рось, то есть является под своим односложным именем (Росс-алане есть такое же сложное и более книжное, чем народное имя, как тавроскифы, англосаксы и т. п.).

7. Название Пруссия есть то же, что Руссия, или собственно Порусье. Оно возникло, однако, независимо от нашей Руси, ибо пруссы в течение всех Средних веков не были даже соседями наших русов. …Однако существование Пруссии ниспровергает всякую попытку выводить русь из Скандинавии; иначе пруссов надобно выводить оттуда же.

8. Совершенное отсутствие названия Русь между скандинавскими народами…

9. Давнее существование Руси Угорской, или Закарпатской, которая не находилась в политическом единении с нашею Русью, а также закрепление этого имени за Русью Галицкой, или Червонною, которая сравнительно недолгое время принадлежала русским князьям…

10. Тяготение нашей первоначальной истории и самого имени Руси к югу, а не к северу. Русью называли себя преимущественно обитатели Приднепровья, а новгородцы именовали себя славянами. Русским называлось Черное море, а Варяжским – Балтийское, что прямо указывает на совершенно различное географическое положение варягов и руссов…

11. Наши древнейшие документальные источники, договоры с греками, не делают ни малейшего намека, из которого можно было бы заподозрить иноземное происхождение Руси; хотя первый договор (Олегов) относится к лицу, которое, со смыслу летописной легенды, прямо пришло из-за моря…

12. Торговый характер Руси и ее торговые сношения с Византией и Хазарией, имевшие, по несомненным свидетельствам, постоянный и договорами определенный характер уже во второй половине IX века, были бы непонятны, если бы Русь была народом не туземным, а пришедшим в той же второй половине IX века. Притом норманны в том веке совсем и не были известны в Европе как торговый народ.

13. Поклонение русов славянским божествам, засвидетельствованное договорами с Византией…

14. Существование у них славянской письменности, доказанное славянским переводом тех же договоров.

15. Отсутствие пришлой скандинавской стихии в русском языке; а также отсутствие всякой борьбы между русскою и славянскою народностью прежде их предполагаемого слияния. Если бы русы были скандинавским народом, то они не могли бы так быстро превратиться в славян.

16. Совершенное отсутствие известий о призвании князей или о пришествии из Скандинавии русских князей.

17. Византийцы нигде не смешивают русь с варягами…

18. Исландские саги, которым было бы естественнее всего говорить о необыкновенном счастье норманнов в Восточной Европе, ничего не знают ни о норманнском племени русов, ни о Рюрике, ни о плавании норманнов по Днепру….

19. С отсутствием исторических свидетельств об этом плавании согласуется и физическая невозможность норманнских походов по греческому водному пути прежде политического объединения Южной и Северной Руси. Русские имена Днепровских порогов, дошедшие до нас в искаженном виде, могут быть объясняемы из языка славяно-русского с большей вероятностью, чем из языков скандинавских.

20. Латино-немецкие и латино-польские летописцы Средних веков также ничего не знают о норманнском народе русов, а трактуют их как туземцев Восточной Европы….

21. Арабские свидетельства по большей часть несогласимы с теорией норманнской Руси, и, наоборот, они становятся совершенно понятны, как скоро русь признается народом туземным. Русь и славяне у них являются почти нераздельно…

22. Появление во второй половине Х века Руси Тмутараканской необъяснимо без существования исконных русских поселений на берегах Азовского моря…

23. Ни одно произведение русской словесности дотатарской эпохи, кроме летописи, не знает ни варяга Рюрика, ни вообще призвания варяго-русов.

24. Временной промежуток около 250 лет (даже по расчету норманистов) между призванием варягов и составлением нашей начальной летописи сам по себе делает предание недостоверным…

25. Сопоставление северного сказания о трех братьях Рюрике, Синеусе и Труворе с южным сказанием о трех братьях Кие, Щеке и Хориве, а также с литовским о Палемоне и его трех внуках и с другими подобными сказаниями не оставляет сомнений, что мы имеем дело с легендой.

26. Утрата древнейшей редакции Повести временных лет вообще неисправная передача летописного текста списателями и продолжателями, разногласие дошедших до нас летописных сводов и сборников относительно варяго-русов и легенды об Оскольде и Дире, а также разнообразные толкования имени Русь убеждают нас, что в первоначальном своем виде легенда о призвании князей не смешивала русь с варягами и не причисляла к варягам Оскольда и Дира.

27. Польские историки (особенно Длугош и Стрыйковский), имевшие под руками русские летописи, также не смешивают русь с варягами; они изображают ее народом туземным и старобытным, а Оскольда и Дира потомками Кия…

28. Совершенное отсутствие указаний на отечество призванных варягов в большинстве сводов и указание некоторых на прусскую землю и род Августа также подтверждает, что первоначально легенда имела в виду выставить происхождение своих князей от знаменитого иноземного рода – общая черта в подобных легендах и других народов.

29. Невероятное накопление весьма крупных событий и завоеваний в период, который летопись полагает между 859 и 912 годами, указывает на то, что ее начальная хронология составлена искусственно и произвольно…

30. Были действительно обстоятельства, которые могли повлиять на образование и распространение новгородской легенды о призвании варяжских князей:

а) присутствие в Новгороде наемной варяжской дружины, которой начало, судя по летописи, можно возводить ко времени Олега;

b) призвание варягов в Новгород Владимиром Святым и Ярославом Первым, завоевание с их помощью киевского стола, следовавшие затем родственные и дружеские связи с норманнами;

c) деятельные торговые связи Новгорода с балтийским Поморьем;

d) обычай призывать князей, развившийся в Новгороде с XI века, а в XII веке этот обычай отчасти разделяет и Киев;

е) упадок и унижение Киева со второй половины XII века;

f) окончательное разъединение Руси запутало источники, тогда и самую русь стали смешивать с варягами[523].

Как видим, систематическое мышление Иловайского позволило ему нащупать совершенно иной способ оппонирования норманизму, чем просто выдвижение против него различных возражений. Он отрицал норманизм именно как учение, отрицал его в целом, опираясь главным образом на византийскую письменную традицию.

Если обобщить тридцать тезисов Иловайского, то суть их сводится к следующим утверждениям. Во-первых, призвание, пришествие, путешествия или походы скандинавов в Восточной Европе и на Руси во время образования Руси не известны ни в каких других источниках, кроме русской летописи. Во-вторых, призвание – это явная легенда, противоречащая историческим закономерностям и имевшая позднее происхождение, когда связи Руси со Скандинавией, особенно в Новгороде, действительно имели место. В-третьих, летопись составлена много позже описываемых событий, дошла до нас в неисправном виде и рассказ о начале Руси носит все признаки недостоверности. В-четвертых, все иностранные письменные источники, которые в недостоверности не подозревались, говорят о славянском характере Руси и туземном происхождении народа.

После Гедеонова, доказавшего славянский характер устройства и общественных порядков Руси, Иловайский стал вторым наиболее влиятельным антинорманистом, выдвинувшим очень сильную концепцию, детально проработанную, внутренне логичную и непротиворечивую. Она оказалась ладно скроенной и крепко пошитой так, что даже явно неудачные объяснения автором названий Днепровских порогов не могли ее ни поколебать, ни даже существенно ослабить. Не говоря уже о том, что она практически идеально соответствовала укрепившейся версии русского национального нарратива.

Влияние учения Иловайского оказалось очень сильным и легко прослеживается на протяжении десятилетий, в том числе и в советский период. С этой точки зрения Иловайский является крупнейшим теоретиком антинорманизма во всей историографии, создателем антинорманизма как законченного и проработанного учения. Его значение для историографии спора о варягах гораздо больше, чем Ломоносова или Гедеонова.

Спор Погодина и Иловайского

Перестройка национального нарратива – процесс сложный и болезненный, поскольку он сокрушает одних историков и возносит к славе и огромным тиражам других. Подобное сокрушение славы пришлось пережить в конце жизни Погодину. С тех пор как славянство заняло главное место в русском нарративе, он стал терять свое положение главного оппонента и ниспровергателя разного рода «исторических ересей». Его критика, ранее сокрушавшая целые школы, вроде школы скептиков Каченовского, теперь не работала. Он выступил против Иловайского, но не смог его побороть.

В его сборнике «Борьба не на живот, а на смерть с новыми историческими ересями» были собраны его статьи, направленные в основном против Костомарова и Иловайского. Из них для историографии спора о варягах, конечно, наиболее интересны статьи против Иловайского, в которых он пытается отстоять свою точку зрения, да, в общем, и норманизм в целом как учение.

Погодин, конечно, заметил тезисы Иловайского и попытался им возразить примерно в том же стиле, в каком он составил свой ответ Костомарову после публичного диспута, – в виде кратких замечаний. Он так и написал в начале статьи, что повторять все аргументы норманизма было бы равносильно тому, чтобы снова начинать докучную сказку, много раз им повторенную за пятьдесят лет споров. Итак, возражения Погодина состояли в следующем:

1. Скандинавы в VIII–XI веках господствовали на морях, омывающих берега Европы, переплыли Атлантику и создали колонии в Исландии и Гренландии и даже достигли Северной Америки. С точки зрения этого факта совершенно невероятно допустить, как хочет Иловайский, что скандинавы оставили в покое наиболее близкие к ним земли – устья Вислы, Немана, Западной Двины и Невы. «С чем это сообразно? Да они с этих мест и начать должны были свои нашествия»[524].

2. Нашествие скандинавов в эти восточные от них земли вполне могло не отразиться в других источниках, поскольку вообще источников об этом периоде мало и такое крупное событие, как водворение Роллона в Нормандии известно только по одной саге. Даже о Швеции в исландских сагах сказано скупо по причине редких сношений.

3. Неизвестность Рюрика и других скандинавских князей на Руси в византийских источниках также объясняется тем, что византийские авторы хорошо знали только южных славян[525]. Да и вообще, что требовать с византийцев известий о Рюрике, если они не знали даже о Ростиславе Владимировиче, ходившем на Корсунь в 1066 году?

4. Иловайский утверждал, что никакой народ не может так быстро усилиться, чтобы устраивать большие походы и нападать на Константинополь, и потому русы, конечно, были туземцами на Руси. Погодин отвечает ему, что скандинавы нападали весьма немногочисленными отрядами, да и на Руси пребывали более двухсот лет. Но вот что сомнительно, по мнению Погодина, чтобы тихое и мирное племя полян вдруг переродилось и бросилось в войну со всеми своими соседями[526].

5. Хотя Иловайский пытается объяснять названия Днепровских порогов из славянского языка, получается у него нелепость, поскольку из его усилий следует вывод о существовании двух славянских языков, весьма сильно различающихся между собой. Это противоречит сообщению Константина Багрянородного, что славянский и русский – не один и тот же язык. К тому же столь разные слова, например, как Варуфорос и Вульнипраг, с одинаковым значением не могут принадлежать к одному языку[527].

6. Рюрик привлекал мало внимания летописца, поскольку тот писал историю Киева и род князей отсчитывал от Олега, впервые севшего на киевский стол.

7. Известие о том, что русские послы в Константинополе клялись славянскими Перуном и Велесом, а не скандинавскими Одином и Тором, известно из болгарского перевода греческого оригинала договоров, а от средневековых болгарских книжников нельзя требовать точности в мифологии. К тому же, если уж атрибуты языческого Волоса были перенесены на христианского святого Власия, то Один вполне мог соответствовать Перуну[528].

Волнигский порог на Днепре

8. По поводу названия Русь Погодин приводит сообщение Лиутпранда, который писал, что греки так называют их по цвету волос, и тем самым передает или мнение греков, или свою догадку на сей счет. Из этого никак нельзя вывести, что русы не имели такого названия изначально и что они переняли его от греков[529].

9. Иловайский категорически отрицал саму возможность призвания иностранных правителей, а Погодин приводит сразу несколько примеров: призвание в Британию воевод Генгиста и Горзы, призвание в Руан Роллона, герулы призвали себе царя из Скандинавии[530].

10. На мнение Иловайского, что легенда о призвании варягов выдумана, и, скорее всего, в Новгороде, Погодин приводит немаловажный факт, что известие это содержится в более древней киевской летописи, включенной в состав новгородской летописи. Вопреки мнению Иловайского, утверждавшего, что своды, повествующие о начале Руси, принадлежат новгородско-суздальскому летописанию, все они, отмечает Погодин, являются киевскими сводами или списками с них. Да и само сообщение настолько кратко, что лишено вообще всякого вымысла и представляет собой констатацию исторического факта[531].

11. На утверждение Иловайского, что новгородцы не называли себя русью, Погодин приводит несколько летописных сообщений о том, что Новгород считался русским городом, и о его старшинстве в княжении. Олег и все его потомки называли себя русью в явном стремлении отделить себя от туземцев[532].

12. Погодин также повторяет свои аргументы в пользу достоверности русской летописи, указывая, что основные события засвидетельствованы также иностранными источниками, а кроме того, все списки летописей сходны в содержании и поздние списки содержат в себе мало вставок. Так что русская летопись составлена в начале XII века[533].

13. Погодин приводит также аргумент, взятый у Куника: славянские племена именуются во множественном числе, а неславянские – собирательными именами женского рода, например чудь, ливь, корсь, а также и русь, что и доказывает чужеродность этого названия для славян[534]. Среди известного списка славянских народов, приведенного в летописи, охватывавшего всю Восточную Европу, также нет упоминания руси как славянского племени. Отождествление Иловайского полян с русью противоречит летописи, не дающей для этого никаких оснований и помещавшей русь среди германских народов[535]. Погодин считает совершенно невозможным прилагать имя руси ко всем восточным славянам, к славянам южнорусским, к полянам, а также отдельно к дружине.

14. В византийских источниках нет никаких сведений об Азово-Черноморской Руси, хотя если бы она существовала, то византийцы ее никак не могли обойти вниманием.

Погодин делает вывод: «Заключаем: ни одно из мнений о происхождении Руси не противоречило в такой степени всем летописям, русским и иностранным, ни одно не заключало в себе столько догадок и предположений, ни на чем не основанных, ни одно не подвергалось такому бесконечному ряду возражений, как мнение г. Иловайского…»[536] В завершение своего разбора Погодин привел свою схему событий самой ранней истории Руси, в которой показал, что русь была скандинавским племенем, которое пришло и утвердило свою власть.

Порог Ненасытец

Иловайский в своей статье «Еще о норманизме», вышедшей в «Русском вестнике» в ноябре – декабре 1872 года, все возражения Погодина отверг. Тогда Погодин снова засел за ответ и предложил Иловайскому написать свой краткий очерк: «Сообщите же нам ваш взгляд, дайте нам на двух-трех страничках картину, очерк древней истории»[537]. И пообещал отступиться от норманизма, если этот очерк Иловайского не будет противоречить источникам, требованиям критики и здравому смыслу и будет объяснять события лучше норманской версии. Однако, как Погодин увидел из статьи своего оппонента в «Русском архиве» в № 3 за 1873 год, Иловайский от этого уклонился. Вскоре появилась новая статья Погодина, в которой он делает ранее обещанный построчный разбор статьи Иловайского «Еще о норманизме».

Помимо всего прочего, в ней Погодин приводит отрывок из хроники Иоанна Диакона, о котором он узнал от Куника еще перед диспутом с Костомаровым, но тогда эту находку не использовал. В этой хронике говорится о поездке лангобардского короля Людовика (Погодин добавил, что он правил с 855 по 873 год) с супругой в монастырь Святого Михаила в Брундуле. Это событие попало в хроники благодаря тому, что тогда был крещен сын короля. Сразу после этого хронист пишет: «В то же время норманнские народы дерзнули приступить к Константинополю с тремястами шестьюдесятью кораблями»[538]. Норманны не смогли взять город, но пограбили предместья и ушли с большой добычей. Судя по тому что хронист после этого набега норманнов пишет, что Людовик получил известие о смерти короля Карла, правившего в Провансе, эти события случились около 863 года.

Погодин торжествовал: «Наиважнейшее, наидрагоценнейшее известие, выше известия Бертинских летописей, выше Лиутпранда и Дитмара!»[539] Речь в этой хронике идет о том самом нападении на Константинополь, с которого начинает историю русская летопись, и хроника называет нападавших не славянами, а норманнами – Normannorum gentes. Собственно, на этом и конец: теория Иловайского о туземном происхождении руси была бита первоисточником.

И что же произошло? Ничего. Эта большая статья Погодина никакого влияния на взгляды Иловайского не оказала, поскольку именно в это время он составлял первый том своей «Истории России», в которой нет ни малейших признаков отступления от его первоначальных идей, изложенных в статьях. Собственно, судя по всему, на этой статье Погодина дискуссия и закончилась, спорщики разошлись в стороны, ни в чем друг друга не убедив.

Этот момент самым наглядным образом показывает, что дискуссия между Погодиным и Иловайским не была собственно научным диспутом. Погодин, безусловно, считал спор научным и приводил научные аргументы. А вот Иловайский со своей стороны научного диспута не вел и уклонился как от выдвижения собственных научных аргументов, так и от признания правоты Погодина. Если бы позиция Иловайского по поводу древней русской истории была научной, то после такого сокрушительного удара он бы замолчал и отказался от своей теории, как отказались и другие оппоненты Погодина, испытавшие на себе силу и остроту его критики. Но Иловайский создавал национальный нарратив, имевший политическое происхождение, и потому аргументы и возражения Погодина просто проигнорировал.

Погодина, думается, такой исход сильно обескуражил. Но и ничего поделать со сложившимся положением он не смог. Коль скоро славянство заняло главное место в русском нарративе и это обосновывалось политической целесообразностью, необходимостью консолидации народа вокруг императора, то и признавать скандинавское происхождение руси разработчики не собирались, невзирая ни на какие научные аргументы. В нарративе главная цель – сплочение нации, и это есть критерий истины.

Глава четырнадцатая. Как устранялись оппоненты

Аргументы именитого оппонента можно было не слушать, игнорировать и замалчивать, но так проблемы, связанные с научными доказательствами славянской версии русского нарратива, не разрешались. Последнее крупное полемическое выступление Погодина все так же угрожало зданию русского нарратива, поскольку его доводы о скандинавском происхождении Руси убедительно оспорить не получалось. Раз так, то в любой момент следовало ожидать повторной атаки на выстроенную уже, более или менее стройную версию нарратива, в которой скандинавы отсутствовали.

Самое печальное для антинорманистов состояло в том, что наличный корпус письменных источников: летописи, европейские хроники и арабские сочинения – были уже хорошо известны, исследованы и истолкованы самыми разнообразными способами и на этом фундаменте уже нельзя было построить доказательство исконного славянства руси так, чтобы доказательства эти устояли перед напором критики. То есть чисто научными методами спор выиграть было нельзя. Но и оставлять все как есть тоже было плохим решением, ибо на кону стояли интересы Российской империи.

Оставался только один способ притупить остроту критики норманистов, метод сугубо ненаучный, но вполне допустимый для защиты русского нарратива. Требовалось объявить их злоумышленниками, покушавшимися на святое – государство Российское, и тем самым аннулировать их аргументацию. Для этого в свою очередь требовалось представить все предшествующие споры в виде борьбы правильного, патриотического мнения, провозглашавшего исконность руси, с мнением неправильным, немецким, эту исконность, самобытность и способность к сотворению государства отрицавшим. Историография спора сама превращалась в аргумент в споре.

Это крайне интересный и немаловажный момент. До Иловайского и наступления антинорманистов в целом историографией дискуссии спорщики интересовались мало и не делали попыток сотворить что-то вроде истории спора. Участники спора о варягах, чьи мнения приводились по разным поводам, делились на тех, чьи взгляды были надежными и устояли перед критикой (так, авторитет Шлецера признавался и сторонниками, и противниками скандинавского происхождения варяжских князей), и на тех, чьи утверждения критикой побивались. Когда нарратив ценил достоверность доказательств, относящихся главным образом к правящей династии и ее происхождению, то и в споре особо выделялись историки, выдвигавшие твердые и обоснованные выводы. Тут никакой истории спора и не нужно было. Но потом история эта появилась, и она сформировала наши представления по поводу того, кто из спорщиков был прав, а кто нет. Именно из этих историографических по форме, но полемических по содержанию работ черпали последующие исследователи сведения о ходе спора вместе с оценками, которые расставлялись сообразно требованиям русского нарратива. Без учета этого обстоятельства, что сама по себе историография спора о варягах стала участником самого спора, к тому же с весьма пристрастным подходом, вообще невозможно разобраться в его подоплеке.

К середине 1870-х годов, когда этот инструмент защиты нарратива пошел в ход, к этому сложились все предпосылки. Во-первых, завершилось формирование антинорманизма как учения, как теории, которую можно было бы противопоставить норманизму. Раньше этого сделать было нельзя, поскольку научный уровень работ антинорманистов даже на первый взгляд существенно уступал работам норманистов. С общей доказательностью положений было худо. Но книга Гедеонова все изменила, и силу ее убедительности признал даже такой сильный оппонент, как Погодин. С того момента опорным столпом антинорманизма стал гедеоновский тезис: «Русь – государство славянское по характеру и происхождению».

Во-вторых, сложилась сама терминология «норманизм – антинорманизм», которая укрепилась в обиходе и которая позволяла легко делить историков по признаку принадлежности к тому или иному лагерю. Причем по сугубо формальному признаку. Если историк в какой-то своей работе утверждал, что варяги – скандинавы, что призвали именно скандинавов «прийти и володеть» и что происхождение самого имени Русь скандинавское, то такой историк однозначно относился к лагерю норманизма, невзирая ни на какие особенности и нюансы его исторических взглядов. Если же историк утверждал, что варяги – славяне, что Русь была создана туземным племенем в результате своего длительного развития, то такой историк вставал в строй антинорманизма.

Само по себе отождествление летописных варягов со скандинавами или со славянами в качестве определяющего признака стало отходить на второй план. Далеко не все антинорманисты занимали крайнюю позицию и категорически отрицали какое-либо присутствие скандинавов на Руси. Напротив, очень многие, в том числе и Иловайский, вполне себе признавали факт присутствия скандинавов, например в качестве наемников при дворе русских князей, и русско-скандинавских связей, которые нельзя было отрицать. Граница между лагерями в этом случае становилась слишком размытой. Потому на первое место вышел характер русской государственности и кем именно государство это было основано, кто дал ему устройство и направление исторического развития. Вот здесь никакого смешения быть не могло. Если историк утверждал, что государство основали скандинавы, то он – норманист. Если же историк держался мнения, что государство было создано славянами, то он – антинорманист. Для русского нарратива это был очень чувствительный момент, и потому он с этого времени стал занимать главенствующее место среди остальных отличительных признаков.

В-третьих, Иловайский уже сделал первый шаг к радикальному пересмотру историографии спора о варягах и сформировал представление о норманизме как о цельном учении, которое развивалось в течение десятилетий многими учеными и в одном, заранее заданном направлении. Причем направление это было злоумышленным и нацеленным на отрицание исторической самобытности Руси и населявших ее славян. Однако у Иловайского это была краткая схема, которой явно недоставало живости и убедительности.

Полемический молоток Забелина

Первым автором, кто придал историографической схеме Иловайского живости, стал Иван Егорович Забелин, историк и археолог. О нем вполне можно сказать, что он проложил себе дорогу своими талантами. Выходец из низов, он по бедности сумел окончить только Преображенское училище в Москве и в 1837 году поступил на службу Оружейную палату канцелярским служителем второго разряда, что давало ему право на получение чина коллежского регистратора через два года службы. Забелин начал с самой низшей должности переписчика. Однако за несколько месяцев до смерти, в 1908 году, он был пожалован в чин действительного тайного советника (чин 2-го класса по Табели о рангах), что давало ему не только потомственное дворянство, но и вводило в круг наиболее знатных и высокопоставленных чиновников, в круг высшей знати Российской империи.

В 1859–1876 годах Забелин работал в Императорской археологической комиссии и занимался раскопками курганов на Тамани, в Крыму и в Екатеринославской губернии. Уже это было большим научным достижением, однако ключом к его карьере стала история русской культуры, в первую очередь повседневная жизнь царского двора. За два тома о домашнем быте русских царей и цариц Забелин удостоился степени доктора русской истории без защиты диссертации, а за исследование «История русской жизни с древнейших времен» в двух частях был избран председателем Московского общества истории и древностей, а затем товарищем председателя Императорского Российского исторического музея имени императора Александра II (ныне Государственный исторический музей).

Забелин принадлежит к числу историков, которые всю жизнь занимались сугубо научными делами, проводили время в архивах и писали исторические исследования, но при этом получали необычайно высокие чины. Из биографии того же Забелина не очень ясно, за что он был пожалован чином действительного тайного советника. В Российской империи чины просто так не раздавались, и каждое такое производство, проводимое по довольно строгим правилам, подразумевало службу, выполнение определенных служебных обязанностей. В отношении военных или государственных чиновников особых вопросов нет. Но за что произвели в столь высокий чин историка? Чем он таким оказался столь полезен государству?

Думается, что столь высокий чин для человека незнатного происхождения, высокое общественное положение и место в научных кругах Забелин получил за доказательства самобытности русской культуры, как высших кругов, так и простого народа, что, конечно, идеально соответствовало славянской версии русского нарратива, ставшей господствующей в конце XIX – начале ХХ века. Он поработал много и усердно, создал монументальный труд, значение которого не утрачено и поныне, вот его заслуги и были отмечены императором. Судя по тому что это было не единственное такое производство в высокий чин, высоким чином и общественным положением обладал еще, к примеру, А.А. Шахматов, подобное внимание к историкам говорит о том, что работы по укреплению и развитию славянской версии русского нарратива поддерживались двором и лично императором.

Вот как раз в его книге «История русской жизни с древнейших времен», посвященной доказательству древности и самобытности русской культуры и народного быта, весьма значительное место посвящено историографии спора о варягах, преподнесенной Забелиным в духе непримиримого противостояния норманизма и антинорманизма. Автор, безусловно, взял основу у Иловайского, но его тезисы существенно развил и дополнил многими деталями, цитатами и ссылками.

Книга вышла в 1876 году, прозванном немного позднее «антинорманистским» годом, когда почти одновременно вышли три крупные работы Забелина, Иловайского и Гедеонова. Этот год удостоился особого внимания как время торжества антинорманизма, после которого началась долгая эпоха его почти безраздельного господства в русской историографии, растянувшаяся на десятилетия, почти на сто лет, вплоть до того момента, когда Л.С. Клейн и его ученики впервые гласно оспорили антинорманистские установки.

Политическая подоплека у «антинорманистского» года, конечно же, была. Это было время, когда «восточный вопрос» снова стал будоражить русское общество, когда на Балканах снова начались восстания славян против турецкого владычества, а Россия готовилась вернуть утраченные в Крымской войне позиции на Балканах и Черном море. Общественный интерес к славянским делам создал особо благоприятную атмосферу для публикации трудов, в которых самым настоятельным образом подчеркивалось славянство русского народа (и вместе с тем Российской империи). Однако в этом случае политический момент повлиял больше на книгоиздателей, следовавших за спросом, чем на историков. Потому, на мой взгляд, политическая подоплека «антинорманистского года» была второстепенной. Главным же в нем было то, что в этот год разом выразилось все то, что антинорманизм вырабатывал за предшествовавшие полтора десятилетия с того момента, когда в русском нарративе произошел резкий поворот к славянству. Теоретические взгляды были в основном разработаны Гедеоновым и Иловайским, и оставалось их только донести до читающей и образованной публики.

Иван Егорович Забелин

Среди того, что вбрасывалось и буквально вбивалось в умы общественности была и созданная антинорманизмом историография спора о варягах. Итак, писал Забелин, мнения историков по поводу происхождения руси распадаются на два лагеря. Первый утверждает, что русь пришла от норманнов, а второй лагерь высказывает мнение, что русь – это славянское, туземное племя[540]. Почему этот вопрос так важен? Забелин отвечает так: «Но дело вот в чем: мифическая русь представляется первоначальным организатором нашей жизни, представляется именно в смысле этого организаторства племенем господствующим, которое дало первое движение нашей истории, первое устройство будущему государству, и, словом сказать, вдохнуло в нас дух исторического развития. Кого призвали для установления в земле порядка, тот, конечно, и должен был устроить этот порядок. Поэтому и самый вопрос о происхождении руси очень справедливо поставляется на высоту вопроса «об основной, начальной организации Русского государства»[541].

Славянская версия русского нарратива повысила ставки и поставила вопрос уже не о происхождении самого Рюрика или его дружины, а о происхождении племени, основавшем государство. Если норманисты, в общем, вслед за летописью и европейскими хрониками полагали, что варяги были сравнительно немногочисленной скандинавской дружиной во главе с князем, которые взяли власть над славянским племенем, их призвавшим, обложили его данью, в чем и выразилось их государственное творчество, то антинорманисты считали, что государство может быть основано только каким-то племенем и весь вопрос состоит в том, что это было за племя. Если посмотреть на взгляды антинорманистов, начиная с Ломоносова, то они всегда тяготели именно к такой постановке вопроса и всегда говорили о племенах в целом. Для них история возникновения государства – это история племени, дошедшего в своем историческом развитии до княжеского устройства. Гедеонов дал этой позиции наиболее сильные и веские аргументы, показав, что славянские государства возникали и развивались именно на основе племен и их особенных племенных обычаев.

В рамках такого представления Забелин представлял норманизм как отрицание способности русского славянского племени на создание государства. По его мнению, норманизм, начиная с Байера и Миллера, представлял собой учение, которое считало славян пустым местом, которым только пришествие скандинавов, или шире – германцев (Забелин неоднократно подчеркивал, что основатели норманизма Байер, Миллер и Шлецер – немцы, писавшие, исходя из своего национального предубеждения в большой исторической роли германских народов), дало им историческое существование. Для этого норманистам надо было отрицать какую-либо историческую роль славян: «Напротив того, каждый читатель легко заметит, что учение о скандинавстве руси все держится только на отрицании и руководится одним отрицанием»[542].

Забелин писал, что Шлецер, во-первых, отрицал какое-либо значение для русской истории античных источников, поскольку не хотел признавать, что славяне появились раньше V века нашей эры. Сам Забелин очень широко использовал античных авторов для доказательства древности и исконности руси и начинал русскую историю прямо с Геродотовой Скифии, в чем пошел намного дальше Ломоносова. Во-вторых, Шлецер отрицал древность русского племени и самого имени Русь, что вытекало из его немецкого национального неприятия древности славян вообще. В-третьих, Шлецер отрицал принадлежность к варягам балтийских славян, а также торговую, мореплавательную и воинственную предприимчивость у славянства. В-четвертых, он отрицал все простые и естественные качества древнейшей русской народной жизни, вытекавшие из природных и географических условий страны[543]. Вот так Забелин представил исторические взгляды Шлецера на образование Руси.

Историк, по мнению Забелина, был не единственным отрицателем из числа норманистов. Байер отрицал какую-либо роль балтийских славян, причем сделал это умышленно, поскольку не мог не знать европейских хроник, в которых эти самые балтийские славяне живописались как многочисленный, могучий и воинственный народ. Забелин же считал, что русское племя, как и само имя, вышло с острова Рюген, или Рог по-славянски, отчего и произошли все варианты типа: Руция, Русция, Руссия[544]. Он не сомневался, что варяги – это балтийские славяне, конкретно рюгенские.

Миллер отрицал роксалан как предков русов и потому пытался доказать, что варяги – это скандинавы, то есть шведы[545]. Это утверждение, что Миллер якобы доказывал именно шведское происхождение варягов, Забелин взял из опубликованного репорта Ломоносова, который был подробно разобран выше. Забелин охотно использовал аргументы Ломоносова в силу того, что сам был сторонником именно балтийского происхождения славянских варягов.

Ломоносов, Венелин, Гедеонов с этим отрицанием боролись всеми силами, доказывая древность и самобытность русского племени. Забелин не отрицает, что и ими руководили национальные чувства, но старается показать их позицию как более научную и более обоснованную, чем позицию немецких ученых. Хотя, в общем, в подобном подходе речь идет о столкновении двух национальных предубеждённостей, изначально весьма далеких от науки.

Таким образом, спор о варягах в изложении Забелина представал в виде настойчивых и небезуспешных попыток немецких ученых утвердить свои национальные предрассудки об исторической роли германских народов в русской истории и в борьбе русских ученых против этого. Все обращения Забелина к перипетиям спора служат доказательству именно этого тезиса.

Безусловно, это было уже масштабной фальсификацией историографии спора о варягах, и не только по части причин, но и по части самой позиции представителей лагеря норманистов. Забелин, к примеру, совершенно отбросил стремление самих немцев, в частности Миллера и Шлецера, к тому, чтобы открыть европейскому образованному миру богатую русскую историю, к тому, чтобы детально и критически исследовать богатые русские письменные памятники, в первую очередь летопись. То, что Шлецер с большим уважением относился к летописи, Забелин совершенно не удостоил никакого внимания по очевидной причине: сказав об этом, было бы очень затруднительно обвинять Шлецера в том, что он отрицал самобытность славян.

Нельзя сказать, что Забелин не знал об этих обстоятельствах. Об этом Шлецер написал и в своем «Несторе», и в вышедших в 1874 году на русском языке воспоминаниях. Только вот Забелина это все не интересовало, поскольку цель этой его фальсификации историографии спора о варягах состояла в том, чтобы смести аргументы норманистов с доски. Читателю его книги должно быть понятно: какой смысл вчитываться в работы норманистов, если они покушались на святое – на историческое существование славян, на их способности к созданию государства и на их самобытность? Если они утверждали, будто бы племя норманнов покорило сильное, воинственное, предприимчивое и так далее славянское племя и создало для него государство, что выглядело чистым абсурдом, то почему их аргументы должны считаться научными, обоснованными и вескими? Работ норманистов читать не нужно, русскому и так должно быть все ясно и понятно, кто прав, а кто нет.

Наконец, объяснение в духе национализма, почему немцы выдвигали именно такую позицию, ставило всех сомневающихся в предложенной трактовке и русской истории, и происхождения руси, и в историографии спора о варягах в сложное положение. Получается, что даже самое незначительное несогласие с антинорманистской трактовкой либо же самое незначительное согласие с трактовкой норманистской разворачивало их против интересов целой русской нации, обращало их в выродков, людей неполноценных, забывших и отринувших свою нацию с ее огромным и могучим государством.

То, что Иловайский только набросал в виде краткой и сухой схемы, Забелин превратил в полноценный молоток для побивания оппонентов в дискуссиях. Если первый сформулировал тезис о существовании враждебного норманистского учения, то второй развил этот тезис в целое учение, что норманизм имел целью стереть славян из истории с обращением их в пустое место для исторического творчества германских народов. Разве Забелин за создание столь мощного и универсального полемического молотка, защищающего национальный нарратив, не был достоин чина действительного тайного советника?

Славная победа над немецкими злоумышленниками

Труды Забелина на ниве сочинительства соответствующей русскому нарративу историографии спора о варягах вскоре продолжил Михаил Осипович Коялович, выпустивший в 1884 году книгу «История русского самосознания по историческим памятникам и научным сочинениям».

Как представитель духовенства и преподаватель Санкт-Петербургской духовной академии, Коялович своего собственного вклада в спор о варягах не внес и, судя по его сочинениям, этой темой практически не интересовался, поскольку сфера его работ лежала в области истории Западной России. Его обращение к историографии русской истории было вызвано тем, что Коялович был убежденным славянофилом, защитником кирилло-мефодиевских идей (то есть языкового и культурного единства славян). Его интересовал только аспект укрепления русского национального самосознания путем построения правильной с точки зрения русского нарратива историографии.

Михаил Осипович Коялович

В этом он очень преуспел и составил, пожалуй, один из фундаментальных трудов по русской историографии. Его книга несколько раз переиздавалась до революции, а потом несколько раз уже в наши дни, но, кроме того, влияние Кояловича без труда заметно во всех историографических обзорах, сделанных советскими историками. Они далеко не всегда прямо на него ссылались, но сильное сходство самого подхода к изображению развития русской историографии вполне очевидно. Более того, труд Кояловича оказал и на меня определенное влияние, став одним из побудительных мотивов для изучения историографии спора о варягах. Из него были почерпнуты некоторые методологические подходы, вроде внимания к личности тех или иных участников спора, определения ключевых участников и стадиальности самого спора о варягах. Конечно, я не соглашаюсь со многими его выводами, что нимало не мешает мне признавать его влияние на мою работу.

Коялович создал свой труд на основе сугубо практических соображений, на основе лекций по истории русской литературы, которые он читал в Санкт-Петербургской духовной академии. В силу своих политических идей он относился к русской литературе не просто как к собранию сочинений, а как к отражению русского самосознания[546]. Этим своим убеждением он более чем на сто лет предвосхитил европейские теории образования наций и формирования национального нарратива, положенные в основу моего исследования. Правда, это гениальное озарение Коялович не преобразовал в теорию, и вообще трудно понять, каким образом он пришел к такому выводу. Во всяком случае, этот момент в своей книге он подробно не рассматривает и представляет свою мысль в уже готовом виде, без обоснований. Скорее всего, он пришел к ней примерно таким путем: формирование большого и многочисленного народа, который в конце XIX века превысил по численности 100 млн человек, народа даровитого, исторически живучего и создавшего одно из самых больших и могущественных государств в мире, должно было сопровождаться также развитием народного, или национального в более современных терминах, самосознания. В процессе создания столь мощного государства, народ определенно должен был представлять себя единым, могучим и способным на такие свершения. Следы формирования этого самосознания должны были сохраниться в литературе, и рассмотрением ее истории можно выделить основные вехи этого процесса.

Коялович подчеркивает, что идеи государственного и племенного единства Руси были уже в летописях, причем в самых ранних списках, так что история русского самосознания имеет почтенный возраст и восходит к самой ранней эпохе.

Основные компоненты своей версии историографии спора о варягах, которая составила важную часть его исследования (также он обращается и к другим темам, поднимаемым в русской историографии), он заимствовал у Иловайского и Забелина, но придал им своеобразную трактовку.

Во-первых, само по себе появление ученых-немцев Коялович связал с преобразованиями Петра, его разрывом с русскими традициями. Он высказал мысль, что до того, как была учреждена Академия наук и в нее приглашены немецкие ученые, Петр пытался обновить русское летописание, но потерпел в этом неудачу[547]. С этой мыслью я вполне согласен.

Во-вторых, Коялович подметил, что в XVIII веке существовало два направления в русской историографии: старое – восходящее к летописям и к «Синопсису», и новое – европейское, учрежденное немецкими учеными[548]. И с этой мыслью я также согласен.

Однако Коялович совсем не объясняет, почему это Петр в конце концов сделал ставку на немцев, тогда как, на мой взгляд, это было связано со стремлением царя сделать версию русской истории, приемлемую для образованной Европы.

В своей классификации историков Коялович следует подходу Забелина и делит их на немцев-норманистов и русских-антинорманистов. Национальная линия у него выражена сильнее, так что он, касаясь тех историков, которые выступали убежденными сторонниками норманизма, как, например, Погодин, говорит, что они постепенно преодолевали немецкий подход. Вот и Погодин, шедший в своем норманизме дальше немцев, тем не менее вырвался на простор сильного русского чувства к своей родине[549]. Коялович всех русских историков-норманистов извиняет и даже находит у них что-то хорошее и полезное для русской истории.

Последующее влияние Кояловича на русскую историграфию, и особенно историографию спора о варягах, как раз и выразилось в двух новшествах. Во-первых, что русская историография – это история русского самосознания и само отношение к истории формирует и определяет национальное самосознание. Во-вторых, что русские историки одержали славную победу над иноземным и вредным влиянием в сфере русского самосознания. Стоит еще отметить литературный талант Кояловича, который изобразил эту в общем тенденциозную и фальсификаторскую версию русской историографии весьма живо и доходчиво. Для читателя, не знающего спора о варягах во всех его деталях, это изложение выглядело убедительно.

Схватка на международном уровне

Как раз в это время датский лингвист Вильгельм Людвиг Петер Томсен выступил со своей работой, посвященной варяжскому вопросу. Она известна в русском переводе как «Начало Русского государства» и впервые появилась в 1877 году на английском языке[550]. В 1879 году вышел немецкий перевод[551], а в 1891 году был издан и русский перевод, который делался с немецкого издания[552].

Эта небольшая по объему книга получила широкую известность главным образом потому, что в ней были в систематическом виде собраны все основные аргументы в пользу скандинавского происхождения варягов и их ведущей роли в основании Русского государства, какие только имелись на 1870-е годы. Ее краткость и обзорность была связана с тем, что это была запись курса лекций, который Томсен читал в Оксфордском университете в мае 1876 года.

Автор, конечно, выступает как норманист, причем не особенно этого скрывая. Например, он отказывает большинству антинорманистов в научном подходе: «Изо всей массы сочинений этого рода лишь ничтожная доля имеет научную ценность. Я называю здесь лишь одного писателя из лагеря антинорманистов, сочинение которого, по крайней мере, производит впечатление серьезной обдуманности и больших познаний, – С. Гедеонова. Громадное же большинство сочинений других антинорманистов не может даже иметь притязаний на признание их научными: истинно научный метод то и дело уступает место самым шатким и произвольным фантазиям, внушенным, очевидно, более не рассуждающим национальным фанатизмом, чем серьезным стремлением найти истину»[553]. Или вот еще одно, очень категоричное высказывание: «Умозаключения антинорманистов внушены таким легкомысленным скептицизмом, при котором все на свете с помощью ненаучных умствований может быть объявлено сомнительным»[554]. Да и в других местах Томсен совершенно определенно указывает, что его цель доказать, что русь – это скандинавы.

В советской историографии автор подавался не только как норманист, но и чуть ли не как лидер норманизма в Европе, а его книга даже иногда называлась «библией норманизма». Можно подумать, что кроме варяжского вопроса Томсен больше ничем не занимался. Между тем это далеко не так. Он вообще больше всего известен не этим, а совершенно другим и очень важным научным достижением – расшифровкой орхоно-енисейских рунических надписей.

Открыл это письмо шведский офицер Филипп Йоханн Табберт (Страленберг), попавший в русский плен в 1709 году во время Полтавской битвы. Он совершил поездку в Сибирь, а по возвращении в Швецию в 1722 году написал обширную книгу, в которой и описал странные надписи на камнях, которые стояли в степи по берегам Енисея. Его книга привлекла большое внимание, однако надписи долго оставались нерасшифрованными. В 1889 году Финское археологическое общество издало атлас этих надписей и разослало его лингвистам в надежде, что те смогут прочитать их. В том же году Николай Ядринцев во время поездки по Монголии открыл обширную Орхонскую надпись.

Томсен же стал тем ученым, который сумел подобрать ключ к пониманию неизвестной письменности. Изучив опубликованные надписи, он пришел к выводу, что это буквенный алфавит, состоящий из 38 основных букв. 25 ноября 1893 года он прочитал первое слово – Тенгри (Бог). Он не был тюркологом и обратился к орхоно-енисейским рунам, очевидно, потому, что в то время они считались письменными памятниками финно-угорских народов, а также потому, что система письма была очень похожа на скандинавские руны. И то и другое входило в сферу его научных интересов. Однако, к своей немалой чести, оказавшись перед научной задачей, которая требовала от него выхода далеко за пределы своей специальности, он сумел ее блестяще разрешить.

Конечно, эти открытия были сделаны после того, как Томсен написал свою книгу о начале Русского государства. Но расшифровкой орхоно-енисейского письма он подтвердил свое право на резкие оценки антинорманистов, высказанные им в более ранней работе.

Вероятнее всего, его интерес к варягам и этой спорной теме был связан с лингвистическими вопросами, в первую очередь с названиями Днепровских порогов. В толковании их названий Томсен сделал важный шаг вперед. Сравнение его видения с подходами Лерберга можно представить в виде следующей сопоставительной таблицы:

* Томсен В. Начало Русского государства // Из истории русской культуры. Том. II, книга 1. Киевская и Московская Русь. М.: Языки славянской культуры, 2002. С. 176–182.

Отличия видны сразу же. Во-первых, Томсен более строг в своих толкованиях и использует древние формы слов, наиболее близкие к той эпохе, когда Днепровским порогам дали названия. Во-вторых, он дает совершенно другие толкования для названий порогов Леанти и Струкун, которые более точны и в большей степени соответствуют характерным признакам каждого из этих порогов. Анализ названий Днепровских порогов занимает в его работе, пожалуй, самое видное место и по объему, и по тщательности историографического обзора, и по детальности выдвигаемой аргументации. Это и показывает, что эта лингвистическая проблема интересовала Томсена больше всего.

Вильгельм Людвиг Петер Томсен

Впрочем, и другие аспекты поднятой темы он разобрал весьма хорошо. Он доказывает, что под именем «русь» в Х веке в письменных источниках понимались только скандинавы и никто более, приводя два наиболее веских аргумента. Во-первых, фразу из сочинения Лиутпранда, который дважды был послом в Византии, сначала от короля Беренгара II, а потом от императора Оттона I. Кроме того, послом от итальянского короля Гуго был его отчим, заставший поход князя Игоря 941 года. Фраза эта гласит: «На севере живет народ, который греки по причине его наружности зовут Русью, мы же по положению его родины Норманнами. Царем этого народа был Ингер, который пришел к Константинополю более чем с тысячью кораблей»[555]. Во-вторых, арабский автор Ахмед аль-Якуби ал-Катиб, писавший после 890 года, сообщил, что в 844 году: «Язычники, называемые Русью, напали на Севилью, разграбили, опустошили, сожгли ее и избили ее жителей». Томсен указывает, что из других источников известно о нападении скандинавов в 844 году на Севилью, из чего вполне вытекает, что арабский автор под русью понимал именно скандинавов; правда, отмечает, что это свидетельство нельзя использовать в качестве положительного, но оно выражает по крайней мере впечатление арабских источников[556]. Во всяком случае, именно на примере Севильи нельзя считать, что под русью мог подразумеваться какой-то другой народ, кроме скандинавов, хотя бы потому, что славяне так далеко на запад по морю не плавали, а вот скандинавские викинги добирались до этих мест, и неоднократно.

Анализ названий Днепровских порогов также занял положенное место в системе аргументации Томсена: «Итак, мы видим, что так называемые русские имена порогов суть в действительности древненорманнские или древнешведские и представляют собой, без сомнения, один из сильнейших доводов в пользу скандинавского происхождения Руси. Сами приверженцы различных теорий антинорманизма едва ли имели мужество оспаривать это доказательство: они или оставляли эти имена без внимания, или довольствовались шаткими намеками и несвязными утверждениями самого ненаучного характера»[557].

Следующий шаг – около 90 имен, упомянутых в летописи в текстах договоров с русскими князьями и по другим случаям, которые более или менее скандинавского характера. Томсен подчеркивает, что в договоре 911 года нет ни одного славянского имени, а в договоре 944 года – только три: Святослав, Владислав и Преслава, причем один из них будущий князь, а другие два тоже, видимо, относятся к знати. Впрочем, он не ограничился ссылками на общеизвестные факты, а привел сопоставление имен из летописи с именами, известными из рунических надписей в Швеции. Даже более того, Томсен выделил из этого списка имен те, которые наиболее характерны именно для Швеции и там были наиболее употребительны. Внутри этой группы выделилась подгруппа имен, которая в наибольшей степени была распространена в строго определенной части Швеции, вокруг озера Меларен, – Упланде и Остергётланде: Karni, Signiutr, Slodi, Stжdingr, Farulfr и Sveinaldr. Вывод Томсена таков: «В силу всего вышеизложенного мы, конечно, имеем право утверждать, что русские имена, встречаемые нами в течение первого века русской истории, не только, за весьма немногими исключениями, выказывают чисто скандинавское происхождение, но что они сверх того решительно указывают на Швецию, и в особенности на области Упланд, Зёдерманланд и Остергётланд как на первоначальную родину так называемого русского племени»[558].

Нужно подчеркнуть, что Томсен крушил антинорманизм, выбирая исключительно сильные аргументы. В числе главных – аутентичные источники: сочинения Лиутпранда, Константина Багрянородного, русская летопись и тексты рунических надписей. В их древности и достоверности никто не сомневался, в том числе и самые завзятые антинорманисты. Но из них в сочетании прямо и непосредственно вытекает, что русь – это скандинавы, причем конкретно шведские.

Древнетюркский памятник рунического письма

Разумеется, лекции Томсена и книга на их основе имели политическую подоплеку. На это их автор даже довольно прозрачно намекает: «Таким образом, антинорманизм успел сделаться чуть ли догматом веры у известной части русских патриотов и проник даже в некоторые учебники русской истории как неоспоримая истина»[559]. Под учебником русской истории, вероятнее всего, следует понимать учебник, написанный Д.И. Иловайским. И вообще, работа Томсена – это главным образом ответ на творчество Иловайского. Его работы с изложением наиболее систематизированной теории антинорманизма и учебник, а также и лекции Томсена в Оксфордском университете составлялись и публиковались в канун Русско-турецкой войны 1877–1878 годов, когда Россия при поддержке Пруссии возвращала себе утерянные во время Крымской войны позиции на Черном море (в марте 1871 года был отменен запрет России иметь флот на Черном море) и на Балканах. Лекции свои Томсен читал вскоре после начала апрельского восстания в Болгарии, которое породило в России бурный подъем патриотизма, поддержку борьбы славянских народов на Балканах против Османской империи, вместе с требованиями войны с Турцией, поскольку Россия должна была защитить балканских славян от притеснений. В Великобритании же болгарское восстание вызвало острые дебаты и нападки на проводившее протурецкую политику правительство премьер-министра Бенджамина Дизраэли, который летом 1876 года вел упорные споры в палате общин, защищая политику в «восточном вопросе», в чем успеха не добился.

Как видим, в столь резко обострившейся политической обстановке того времени в ход пошли не только политические споры по текущему моменту, но и исторические аргументы. Антинорманизм в России, переживавший в 1876 году свой триумф, подводил историческую базу под тесные связи с древнейших времен русских со славянскими балканскими народами, из чего вытекало право Российской империи непосредственно вооруженной рукой вмешаться в их судьбу. Этот момент был наиболее ярко выражен Иловайским, и это был первый тезис антинорманизма, имевший политическую окраску. Второй политический тезис антинорманизма этого периода состоял в том, что Россия, вышедшая из исконно славянской Руси, всегда развивалась самобытно, без какого-либо существенного влияния со стороны Западной Европы, а потому и теперь, и впредь должна поступать так же и, в частности, отринуть все и всякие ограничения, наложенные по итогам Крымской войны.

Томсен же, выступивший с позиций норманизма, выдвигал нечто прямо противоположное. Хотя в его работе на политические обстоятельства есть лишь намеки, но из нее вытекали следующие политические тезисы. Во-первых, претензии антинорманизма беспочвенны, потому что они выраженно ненаучные. Во-вторых, русь – это скандинавы, основавшие Русь как государство, что надежно доказывается первоисточниками, ни о какой исконной самобытности речи быть не может, и у Европы есть приоритет в историческом развитии перед Россией, в силу чего Российская империя должна следовать тому, что ей предпишут европейские державы. Так что не думаю, что Томсена пригласили читать столь интересные лекции к Оксфорд совершенно случайно и именно в момент быстрого обострения политической ситуации. Он должен был подкрепить историческим и лингвистическим материалом определенные политические идеи.

Впрочем, у Томсена были и свои причины выступить в такой роли. Иловайский, а потом и другие антинорманисты, в частности Забелин и Коялович, фактически бросили кругу ученых, которые занимались вопросом происхождения руси и придерживались норманистской позиции, обвинение в ненаучности и даже злонамеренности. Томсена, видимо, это задело, и он решил сделать ответный удар по российским антинорманистам, чтобы научно сокрушить их позицию.

Чем же это все кончилось? В сущности, ничем, как и в случае спора Погодина с Иловайским. Книга Томсена была в России тогда, по существу, проигнорирована. Политическая ситуация была разрешена силовыми методами и в целом в пользу России. Лишь в начале 1890-х годов, то есть спустя более чем десяти лет, когда страсти несколько улеглись, был сделан и опубликован русский перевод его книги. К самому Томсену в России особых претензий не было; за дешифровку орхоно-енисейских надписей в 1894 году он был избран иностранным член-корреспондентом Академии наук.

Томсен стал своего рода переломным рубежом в споре о варягах. До него дискуссия велась только в России и даже работы, опубликованные по-немецки, выходили в России и предназначались для российского читателя. После него и во многом под его влиянием дискуссия перешла на международный уровень. В ней стали участвовать ученые из европейских стран, в первую очередь скандинавских, в которых осознали, что история скандинавов на Руси – это также часть их истории, которую нужно исследовать. По этой причине все достижения антинорманистов, в особенности Забелина, который изобрел универсальный полемический молоток, в сущности своей, достигли только части целей. Норманизм был вытеснен далеко на периферию, дискуссии и обсуждение его прекратилось только в России. За рубежом же никаких подобных преград тому не было. Да, норманизм в России был подавлен, но он только спрятался, как торфяной пожар, готовый снова вспыхнуть в подходящих условиях, в том числе и под влиянием зарубежных работ. Собственно, что впоследствии и произошло.

Глава пятнадцатая. Неудавшееся изгнание скандинавов из летописи

Полемический молоток Забелина был и в самом деле хорош, впоследствии он часто использовался, но все же он не решал всех проблем антинорманизма по части аргументации оппонентов. Норманистов можно было объявить или злоумышляющими немцами, если позволяла национальность оппонента, либо же выродками и отступниками от русской нации, только у норманизма оставался еще один, очень сильный аргумент – сам Нестор был норманистом. Он написал, к вящему неудовольствию антинорманистов, что славяне призвали варягов, от варягов и прозвались русью, и расположил место жительства варягов на Балтике, среди германских и скандинавских народов, не дав ни малейшего намека на то, что варяги были или могли быть балтийскими славянами.

Какие бы доводы ни высказывались, какие бы построения ни возводились, тем не менее против первоисточника не попрешь. Научная аргументация в пользу славянской версии русского национального нарратива имела уязвимое и открытое для критики место. Антинорманистский лагерь всегда тяготел если не к отрицанию летописи целиком, то по крайней мере к сильному умалению ее ценности и достоверности. Хотя Забелин выставил Погодина в своей историографии спора о варягах только систематизатором высказанных до него взглядов[560], чем попытался умалить его авторитет, тем не менее именно Погодин своим блестящим разгромом Каченовского сильно повлиял на всех своих оппонентов. После доказательства реальности древней русской истории без какого-либо использования летописи антинорманисты уже больше не рисковали отрицать летопись целиком и полностью, а ограничивались сомнениями в достоверности ее сведений.

В развитии антинорманизма оставался последний, завершающий этап, на котором требовалось разорвать эту летописную связь между русью и варягами, определенно скандинавского происхождения. Оставить ее было неприемлемо для племенного подхода к образованию Русского государства, столь характерного для славянской версии русского национального нарратива. Задача была сложная и противоречивая, поскольку, во-первых, нельзя было отрицать достоверности летописи как по причинам чисто научного свойства, так и по той причине, что летопись все равно оставалась фундаментом русского национального нарратива; во-вторых, нужно было исключить из числа летописных фактов призвание варягов-руси, не подрывая доверия к летописи в целом. Эта сложная задача была решена весьма изобретательным и тонким образом.

Из летописи

Бестужев-Рюмин поверг Шлецера

В 1870-х годах началась долгая и довольно интересная разработка вопроса о происхождении, внутреннем составе и характере русских летописей. В отличие от подхода Шлецера, русские историки стали воспринимать ее как сборник различных по происхождению материалов, местных и иностранных. Этот взгляд был сформирован еще П.М. Строевым, который видел в летописях случайное соединение разнохарактерных материалов, оказавшихся в момент составления под рукой у составителя летописи. Этот взгляд продержался довольно долго и даже дал кое-какие плоды вроде выяснения роли греческих первоисточников и болгарских рукописей, содержавших переведенные на славянский язык греческие материалы. Однако далеко не все исследователи соглашались с такой позицией. Во-первых, потому, что списков летописей было много, их на конец XIX века было известно более 200. Во-вторых, при всем своем разнообразии и различном происхождении все они имели много общего и в основе своей были единообразными. Если бы точка зрения Строева и его последователей была верной, то каждый список летописи радикально отличался бы других списков и это не заметить было бы совершенно невозможно. Многочисленные и дословные совпадения между разными списками указывали на то, что поздние летописцы почти всегда использовали более ранние списки в качестве основы, дополняя их и добавляя к ним сведения о событиях, произошедших после окончания предшествующей летописи. Раз так, то можно было думать, что существовал некий древнейший вариант летописи, который стал основой для всех последующих.

Впервые мысль о том, что существовали более древние летописи, чем известные, высказал К.Н. Бестужев-Рюмин в своей диссертации «О составе русских летописей до конца XIV века», выпущенной в 1868 году[561], показавший в своем текстологическом анализе, что Повесть временных лет была составлена в XII веке и она уже была обобщением более древних сводов, в свою очередь составленных из еще более древних записей, списков и редакций. В этом смысле Повесть временных лет представляет собой компиляцию трудов целого ряда авторов и ее можно считать архивом погибших и не дошедших до нас сочинений, которые при должном усердии можно до известной степени восстановить.

Один из наиболее очевидных признаков того, что русская летопись составлялась из разных источников, заключался в том, что ее название «Се повести времянных лет (черноризца Федосьева монастыря Печерского), откуду есть пошла Руская земля, кто в Киеве нача первее княжити и откуду Руская земля стала есть» не слишком соответствует содержанию этой самой повести. Бестужев-Рюмин даже выражается более категорично: нет, не соответствует, поскольку повесть больше всего занимается князем Владимиром[562]. С.М. Соловьев выдвинул предположение, что заглавие относится только к одной части летописи – о пришествии князей и утверждении их, которая первоначально была одним сплошным рассказом, без разбивки на даты. Н.И. Костомаров также считал, что заглавие относится к предисловию летописи, но Бестужев-Рюмин больше склоняется к точке зрения Соловьева по той причине, что перенос заглавия из источника в свод – не редкость, и приводит несколько примеров[563].

Константин Николаевич Бестужев-Рюмин

Дальнейший способ выявления источников свода состоял в том, чтобы сличить сохранившиеся отдельные источники и те места в летописи, в которых составитель их использовал. По выявленным признакам заимствования можно выделить и те места, которые происходили из источников, до нас в отдельности не дошедших. Бестужев-Рюмин подчеркивает: «При всем своем искусстве, однако, составитель «Повести», к счастью для нас, сохранил следы своих источников; из того, как мало изменил он в источниках, до нас дошедших в отдельности, можно заключить и к тем, которых бывшая отдельность угадывается по некоторым признакам»[564].

Далее, заметив, что в Ипатьевском списке есть ряд редких свидетельств, которых нет в Лаврентьевском списке и которые относятся к XI веку, и что они, скорее всего, отсутствовали в первоначальном своде, Бестужев-Рюмин делает предположение в форме вопроса: был ли еще один свод, предшествующий начальному? Но он придерживался такой точки зрения: «Отвечать утвердительно на этот вопрос нельзя; но едва ли можно вполне добросовестно отвечать и отрицательно»[565]. На это указывали несообразности в датах, путаница в относительной хронологии повествования в некоторых рассказах, что могло быть результатом заимствования исходных сведений из разных источников. Бестужев-Рюмин на этом остановился, оставив вопрос о существовании еще одного, более древнего свода открытым.

В сущности, уже у него, то есть более чем за 20 лет до работ А.А. Шахматова, есть почти вся методика изучения русских летописей и разложения их на составные части, с выделением редакций, времени и некоторых обстоятельств их составления и даже иногда определения авторов тех или иных вариантов. Вне всякого сомнения, Шахматов пользовался методикой Бестужева-Рюмина, который, однако, не стал первооткрывателем древнейших летописных сводов, некогда вошедших в состав Повести временных лет. Причина этого довольно проста и очевидна: Бестужев-Рюмин все свои выводы сделал в форме предположений, не доказанных и не превращенных в факты, а, скорее, проиллюстрированных отдельными примерами. Отчасти это произошло потому, что фундаментальное обоснование предложенных им гипотез требовало очень тщательного и очень трудоемкого исследования летописей во всех их списках, сличения их между собой и выявления тех нестыковок и противоречий, на основании которых можно было судить об использованных летописцем источников. Однако Бестужев-Рюмин не обладал к этому тягой и довольно скоро перешел от изучения внутренней структуры летописей к источниковедению вообще, в чем добился немалых успехов и стал фактически основателем источниковедения в России. Кроме этого, он уделял большое внимание историографии, а также составлению собственного курса истории России. Его научные интересы вели его в сторону от столь тщательного и детального исследования летописей, которое требовалось в этом вопросе.

Иван Васильевич Киреевский

Но все же, что стоит подчеркнуть, труд Бестужева-Рюмина стал в известной степени переломным и очень важным для всей последующей истории спора о варягах. Во-первых, Бестужев-Рюмин завершил длительный период накопления наблюдений и догадок и впервые в законченном виде сформулировал гипотезу, что русская летопись есть свод разных источников. Во-вторых, он тем самым опроверг Шлецера, который считал, что был лишь один текст, единый, цельный и каноничный, принадлежащий перу Нестора и его нужно очистить от поздних искажений переписчиков. Этот подход больше русскими и советскими исследователями летописей не использовался. В-третьих, он ввел и первоначально обосновал гипотезу, что точка зрения летописца и/или заказчиков летописи имела значение, что в летописи отразилась политическая борьба того времени и, самое главное, что в летописи не все сообщения могут быть правдивыми. Таким образом, открылась принципиальная возможность отвергнуть некоторые из летописных сообщений и вывести их из числа бесспорных фактов.

За что Шахматов получил ордена

Достижения ряда исследователей, в особенности Бестужева-Рюмина, сыграли потом большую роль в изучении истории русского летописания, связанного с Алексеем Александровичем Шахматовым. Его работы составили целую эпоху в русской историографии, и даже теперь, когда некоторые из его выводов подвергаются сомнению, никакое исследование русских летописей не обходится без учета его точки зрения. Шахматов еще при жизни снискал большую славу и занял высокое общественное положение. Достаточно сказать, что он стал кавалером ордена Святого Станислава 3-й степени, ордена Святого Станислава 2-й степени, ордена Святого Станислава 1-й степени, ордена Святого Владимира 3-й степени, медали в память царствования императора Александра III для ношения на ленте ордена Святого Александра Невского. В 1901 году Шахматов получил чин действительного статского советника (чин 4-го класса по Табели о рангах), то есть вошел в число высшего чиновничества, и с 1906 года был членом Государственного совета от академической курии, поскольку был ординарным академиком с 1899 года. Очень высокое общественное положение для человека, всю жизнь занимавшегося научной деятельностью, главным образом в сфере русской и славянской филологии. Его общественное возвышение лишь отчасти можно объяснить знатным происхождением (отец Шахматова был сенатором); причиной его были и научные заслуги.

Награждения и пожалования Шахматова определенно связаны с тем, что его работы имели большое политическое значение, и в центре этих работ стояла русская летопись, на которой базировался весь русский национальный нарратив. Шахматов получил такие результаты, которые его очень ощутимо укрепляли. Все свои государственные награды и пожалования он получил между 1893 и 1906 годами, и можно посмотреть, какие именно работы он опубликовал в это время. Как мы можем видеть, период общественного признания и награждения Шахматова начался в 1893 году, то есть наиболее вероятно, что его основанием стал труд о Несторовой летописи, появившийся в 1890 году.

В нем Шахматов отделяет летопись Нестора от Повести временных лет (ПВЛ) и выдвигает тезис, что Несторова летопись ей предшествовала и даже имела собственную литературную историю. Здесь и далее, рассматривая работы Шахматова по истории летописания, мы не станем излагать всех его рассуждений и заключений, во-первых, потому, что это побочная тема для нашего исследования, и, во-вторых, потому, что с ними лучше ознакомиться в оригинальных публикациях. Обратим внимание на выводы. Итак, в своем «Исследовании о Несторовой летописи» Шахматов пришел к выводу, что Несторова летопись вошла не только в состав ПВЛ, но и в состав Печерской летописи XII века, в которой сохранилась лучше[566], из чего было ясно, что она представляет собой литературную реальность, раз отразилась сразу в двух последующих сводах. Этот вывод был очень важен, поскольку удревнил русское летописание по крайней мере до рубежа XI–XII веков, приблизил летописание к событиям основания Руси, чем добавил летописным сведениям убедительности и достоверности.

В 1897 году Шахматов публикует целый ряд работ, в которых доказывает еще несколько важных тезисов по истории русского летописания.

Во-первых, ПВЛ сама имеет по меньшей мере две редакции. К примеру, в Софийском временнике XIII века, который стал основой для Никоновской летописи XVI века, отразились Начальный свод, Суздальская летопись в Суздальском своде XIII века и попавшая в Суздальский свод некая южнорусская летопись, в начале которой была особая редакция ПВЛ, которую он назвал второй редакцией[567].

Во-вторых, ПВЛ предшествовал Начальный свод, еще более ранний, чем ПВЛ, который Шахматов называл «ядром нашего дальнейшего летописания»[568]. Он в наибольшей степени сохранился в древнейшей части Новгородской I летописи, в части с 854 по 1074 год. По мнению Шахматова, начало этой летописи каким-то образом пропало, и его попытались восстановить, не имея под рукой текста ПВЛ, а используя какую-то другой, близкий к ПВЛ, но существенно отличный от него текст.

В-третьих, после тщательного анализа новгородских летописей и их истории, которую Шахматову удалось восстановить весьма детально, он уже подробно говорит о содержании Начального свода и его резких отличиях от ПВЛ. В нем история первых князей изображается в некоторых существенных деталях совершенно иначе. Шахматов приводит следующие примеры, подчеркивая отличия:

1. Аскольд и Дир стали князьями в Киеве еще до призвания Рюрика, а нападение на Константинополь состоялось еще до их появления, и по Начальному своду два князя не были предводителями руси в этом нападении[569].

2. После Рюрика княжит Игорь, а Олег при нем состоит воеводой (в Начальном своде в рассказах о Игоре и Олеге везде употребляется множественное число, которое в ПВЛ встречается только один раз[570]).

3. Олег возложил на греков дань, которую дают русским князьям.

4. Олег после похода отбыл в Новгород и оттуда в Ладогу, где умер и был похоронен.

5. Свенельд воюет с древлянами и уличами, и Игорь уступает ему дань с этих народов, что вызывает негодование у дружины Игоря[571].

Шахматов подчеркивает, что у составителя Начального свода были собственные греческие источники и собственная хронология, отличавшаяся от хронологии ПВЛ. К тому же автор более раннего свода был далеко не аккуратен в хронологии и часто помещал несколько событий под один год, и на основании анализа этого Шахматов пришел к выводу, что наиболее ранний сводчик работал с текстом, не имевшим хронологической разбивки, в который он пытался внести даты. Например, уступка дани Свенельду в Начальном своде указана дважды под 6430 и 6453 годами, и Шахматов считал, что это совершенно искусственное разделение. Отличие Начального свода от ПВЛ выражалось также и в том, что составитель ПВЛ вставил тексты договоров 907, 912, 945 и 971 годов, причем с грубой разбивкой фразы предшествующего текста[572].

Также Шахматов, анализируя Архангелогородский летописец, содержавший в себе списки ранних летописей, считает, что в нем использовалась еще одна редакция Начального свода, предшествовавшая той редакции, которая легла в основу ПВЛ. Он делает такое предположение на основании мелких особенностей текста, отсутствующих в других списках[573].

Все эти наблюдения и выводы Шахматова вели к тому, что у русского летописания были какие-то очень ранние источники, некие тексты или записки, которые составлены практически современниками первых русских князей или по крайней мере по живой памяти о них. Если уж Начальный свод был составлен около 1074 года (хотя Шахматов затруднялся с точной датой, тем не менее он указывал, что влияние его простирается только до этой даты), то предшествовавшие ему тексты должны были быть еще древнее, середины XI века, а может быть, даже и первой половины XI века. То есть выходило, что раннее летописание было практически современником образования Руси, из чего следовало, что оно весьма точно и достоверно отражало исторические события, поскольку эти реконструируемые Шахматовым летописи составлялись или очевидцами, или младшими современниками описываемых событий.

Алексей Александрович Шахматов

Немаловажными являлись и наблюдения Шахматова о том, что ранние летописи имели разные редакции. По крайней мере, по его мнению, Начальный свод имел две редакции, и две редакции имела Повесть временных лет. Такой вывод вел к заключению, что литературная деятельность на Руси была значительно большей, чем представлялось до этого. В принципе, к этому гипотетически можно было прийти и потому, что ПВЛ была истинно выдающимся историко-литературным произведением. Даже если не абсолютно все сведения в ней были бесспорно достоверны, тем не менее нельзя было отрицать огромного влияния составителя ПВЛ на все последующее летописание и всю древнерусскую литературу. Это был вполне сложившийся литературный памятник, подразумевавший, что у него были предшественники и определенное развитие литературного творчества от первых проб пера до такого выдающегося образца. Но значение Шахматова состояло в том, что он старался эту гипотезу доказать путем выделения более ранних сводов и предшествовавших им литературных памятников, а также их редакций.

В полной версии, со всеми предположениями (которые разделяют не все исследователи), в составе древнейших русских летописей могли быть:

Киевский свод 1039 года

Новгородский свод 1050 года

Киево-Печерский свод 1073 года

Новгородский свод 1070-х годов

Начальный свод 1095 года

ПВЛ, первая редакция в вариантах 1110 и 1116 годов

ПВЛ, вторая редакция 1118 года[574].

Как видим, у него получилась целая серия древних летописных памятников.

Шахматову далеко не все удалось, поскольку обнаружить или реконструировать самые первоначальные тексты, которые практически бесспорно должны были быть, у него не получилось. Сохранившийся в поздних летописных списках материал оказался недостаточным для решения этой задачи, и сам Шахматов понимал ограниченность применяемого им метода анализа, говоря о своих реконструкциях ранних сводов как о «научных фикциях». По сути дела, он обнаружил следы ранних летописей, а не сами эти летописи и дальше двинуться не смог.

Надо отметить, что шахматовская аргументация была фундаментальной и всеобъемлющей. С ней трудно было спорить, и на возражения решались немногие. По большому счету, уже в советское время, когда была сделана попытка пересмотреть его выводы, отвергнуть его методику и полученные выводы целиком не получилось. Основной вывод Шахматова, состоящий в том, что русское летописание не есть одна летопись, по-разному переписываемая и дополняемая, а ряд летописей, взаимно друг на друга влияющих, состоящих в связи друг с другом и в текстологическом «родстве», стал общепринятым и вошел в список наиболее значительных достижений русской исторической науки и источниковедения.

Как Шахматову это удалось? Думаю, что по той простой причине, что он подходил к летописи не как историк, а как филолог и лингвист. В отличие от историка, который читал летописи прежде всего для того, чтобы извлечь из них необходимые для анализа или построения изложения истории факты, Шахматов в первую очередь обращал внимание на слова, термины, стилистические обороты. Все его выводы построены на том, что он тонко ощущал стилистические различия летописных отрывков и вовлек в свой анализ огромный материал из более чем 200 летописных списков, содержание и особенности которых он постоянно держал в голове и использовал[575].

В любом случае выводы были чрезвычайно важны и состояли, в общем, в следующих тезисах. Во-первых, начало летописания было, хотя бы и гипотетически, сильно приближено к возникновению Руси. Во-вторых, самые первые тексты на Руси были написаны на славянском языке и славянской азбукой и не было обнаружено никаких признаков бытования на Руси текстов или документов на других языках, написанных другими системами письма. В-третьих, возникшая литературная деятельность оказалась весьма активной, раз быстро породила целую литературу, по крайней мере несколько вариантов летописей, что указывало на быстрое развитие грамотности и образованности, что в свою очередь указывало на высокий уровень развития Руси с самых ранних пор. Русь почти с первых же пор своего появления стала культурным государством, вставшим вровень с другими государствами с развитой письменной традицией.

Шахматов получил свои ордена и пожалования именно за этот вклад в русский национальный нарратив, сильно его укрепивший. Весьма веская причина, надо сказать.

Как Шахматов устранял скандинавов

Если бы Шахматов сделал только свой анализ русских летописей, то и в этом случае он определенно заслуживал высоких почестей и почетного места среди творцов русского национального нарратива. Он подвел под главный источник нарратива – русскую летопись – мощный научный базис и сделал его практически нерушимым. После его работ грешно даже сомневаться в том, что первые русские летописи действительно были написаны в XI–XII веках. Шахматов не только доказал литературную достоверность летописей, но и извлек из небытия имена авторов и многие важные обстоятельства составления летописных списков. Его анализ истории создания Новгородской летописи настолько детален и красочен, что у читателя создается полное впечатление присутствия. Встает облик Германа Вояты, который в церкви Святого Иакова на Добрыниной улице в Новгороде писал первый Новгородский свод. Встает перед глазами картина опустошительного пожара 1211 года, в котором сгорела первая часть летописи. Можно легко себе представить чувства священников, смотрящих на сильно обгоревшую книгу, с большим риском спасенную из огня (возможно, кто-то заплатил за это тяжелыми увечными ожогами или даже жизнью), и их решимость восстановить ее в былом великолепии. Пожалуй, мало кто из исследователей летописей, кроме Шахматова, так приблизился к непосредственной сопричастности к русской литературной традиции и летописанию. Это нельзя измерить золотом или орденами.

Однако, помимо всего этого, Шахматов внес серьезный вклад в спор о варягах, о котором нужно сказать особо. Он первым устранил варягов-скандинавов из летописи, посчитав отождествление варягов и руси позднейшей вставкой: «Правда, летописец отождествляет Русь и Варягов в этом своем сказании, но он делает это так неловко, что позволяет заподозрить в замечании о тождестве Варягов и Русь позднейшую вставку»[576].

Шахматов и тут пошел своей дорогой. Он, в отличие от большинства антинорманистов, не стал доказывать, что варяги могли быть или безусловно были какими-нибудь славянами. Как тонкий знаток летописи, он прекрасно знал, что летописец всегда и везде под варягами понимал скандинавов. Шахматов отверг имевшееся в летописи, конкретно в ПВЛ, отождествление варягов и руси. Логика его развивалась в следующих тезисах:

1. Сравнительное изучение списков летописей дает достаточные основания для реконструкции сказания о призвании варягов в том виде, в каком оно было в изначальном тексте ПВЛ. Однако ввиду явного противоречия между утверждением летописца, что Русь прозвалась от варягов, и утверждения, что новгородцы были прежде словенами, а теперь стали варяжского рода, Шахматов заключает, что сказание это в ПВЛ приведено не в своей первоначальной форме[577]. Неясная фраза, бывшая камнем преткновения для многих предшественников, требует толкования.

2. Второе противоречие космографического введения, в котором Русь одновременно названа среди западных германских народов, и указана среди народов, населяющих Россию, вместе с финнами. Поскольку совершенно очевидно, что в России жили и славяне в заметном числе, то Шахматов полагает, что в списке племен, живших на территории будущей России, термин «Русь» заменил термин «Словене», когда это место бралось из некоего первоисточника[578]. С этой логикой, пожалуй, не поспоришь, тем более что Шахматов приводит ряд других случаев, когда термин «Русь» используется в значении «Словене».

3. Есть несколько редких случаев, относящихся главным образом к Олегу, у которого «беша Варязи и Словене и прочи прозвашася Русью», когда русь противопоставляется словенам. И у Игоря тоже было сборное войско, в котором были и варяги, и русь, и поляне, и словене, и кривичи, и тиверцы; к тому же после призвания князей варяги больше никогда в летописи не именуются русью[579].

4. Таким образом, варяги – это варяги, русь – это русь, но летописец почему-то умышленно подчеркивает связь варягов с русью, принесение варягами имени Русь и помещает русь среди германских племен; отсюда Шахматов и делает вывод, что в первоначальном сказании говорилось только о варягах, а отождествление их с русью – поздняя вставка[580]. Эту мысль, как указывает Шахматов, высказал Иловайский, который всеми средствами старался оторвать Русь от скандинавов. Когда в 1888 году были изданы списки Новгородской I летописи, там действительно нашелся вариант сказания, в котором послы идут просто к варягам, три брата из которых берут свои роды и дружину (а не всю русь, как в ПВЛ) и идут княжить к призвавшим их племенам[581]. Шахматов считал этот вариант более древним, поскольку не был указан год призвания, а древнейший вариант летописи, согласно его изысканиям, не имел годовой разбивки.

Таким образом, Шахматов пришел к выводу, что в известной фразе, что «от варяг прозвашася Русь», была вставка: «И отъ техъ Варяг, находникъ техъ, прозвашася Русь, и отъ техъ словетъ Руская земля; и суть Новгородстии людие до днешняго дни отъ рода Варяжьска» (выделена часть, которую Шахматов считал вставкой). Действительно, если эти слова убрать, то смысл фразы кардинально меняется.

Далее, в своей работе Шахматов еще раз и более четко пересказывает свои выводы насчет выделения Начального Киевского свода, затем Древнейшего летописного свода без хронологической разбивки[582]. При этом он явно воспринимал Древнейший летописный свод не как гипотезу, а как литературную реальность, поскольку далее анализирует его содержание и выделяет в нем пласт сказаний, которые возникли на севере, в Новгороде. Шахматов делает вывод, что в Новгороде еще до 1043 года был составлен рассказ о древнейшей истории города, который затем вошел в состав Древнейшего свода, из него попал в Начальный Киевский свод, а затем в ПВЛ.

После изложения своей схемы развития летописания Шахматов делает попытку восстановить первоначальный вид сказания о призвании варягов. Это была непростая задача, поскольку Начальный свод он выделял лишь по тексту Комиссионного списка Новгородской I летописи, в котором тот сохранился с сильным влиянием более позднего времени: «Таким образом, текст сказания о призвании варягов по Комиссионному списку должен быть прежде всего освобожден от возможных на него наносов со стороны Новгородской 4-й летописи»[583]. Он считал, что таким образом восстановит то чтение, которое было в Новгородском своде 1421 года.

Вот именно этот вариант Шахматов считал древнейшим, правда, он вводит этот тезис в форме цепочки предположений: «Но эта версия была, по-видимому, тождественна с версией Начального Киевского свода; Начальный же Киевский свод, по всей видимости, довольно точно передал версию Древнейшего летописного свода, который в свою очередь отражал без изменений первоначальный вид сказания, то есть тот вид его, который вышел из-под пера новгородского книжника первой половины XI в.»[584]. Это очень важный момент во всей его попытке отвергнуть летописное сказание о призвании варягов. Мимо него очень легко проскочить, особенно если заранее склоняться к той или иной точке зрения. Между тем именно эта цепочка предположений Шахматова делает его заключения крайне слабыми и шаткими. Допустим, ему удалось верно и точно восстановить версию текста 1421 года, что само по себе серьезное достижение. Но эта версия связывается с древнейшим текстом тремя (!!) предположениями о тождественности текстов друг другу. Для пущей наглядности изобразим это графически:

Текст 1421 года = текст Начального Киевского свода = текст Древнейшего летописного свода = текст первоначального сказания.

И что можно сказать по этому поводу? Во-первых, какие доказательства тождественности четырех текстов между собой, прошедших три переделки? Столь серьезное заявление должно было быть обосновано более фундаментально. Во-вторых, столь длинная цепочка тождественности в определенной степени противоречит картине летописания, созданной самим Шахматовым, в которой редактирование и изменение текстов, исправления и дописки были самым обычным делом. Даже говоря о коротком отрывке, нельзя полностью исключать возможность правок и изменений. Тем более что Шахматов дальше анализирует историю появления в списке племен, призвавших варягов, чуди, из чего довольно очевидно, сколь много было исправлений и описок в этой короткой фразе. Впрочем, Шахматов не только не озаботился доказательством гипотезы о тождестве, но и дальше ее фактически отверг, заявив, что исходный текст сказания видоизменялся и редактировался либо составителем Начального свода, либо автором его протографа[585].

В конце концов Шахматов делает вывод насчет возможной исходной фразы: «И от техъ Варягъ находникъ техъ прозвашася Словене Варягы (или Варязи)» – и тут же уточняет: «Смысл восстановленной нами фразы тот, что попавшие под господство варяжских князей словене стали сами себя называть варягами, подобно тому как южные племена, утратив свои древние названия, прозвались, по указанию киевского летописца, русью; ср. в ПВЛ под 898 г.: «А Словеньскый языкъ и Рускый одно есть, отъ Варягъ бо прозвашася Русью, а первое беша Словене»[586]. И дальше он считает переименования… вставками киевского летописца: «Наконец, в-третьих, вставками, сделанными летописцем-киевлянином, правдоподобно признать те два места, где говорится о переименовании сначала словен в варягов, а потом варягов и словен в русь»[587]. Мол, это было естественно для киевлянина, который не мог в дружине отличить словен от варягов.

По большому счету, в этой работе Шахматова мы имеем дело с довольно ловкой мистификацией, замаскированной рассуждениями о взаимных отношениях различных списков и сводов, понимание которых требует определенных усилий. Но в сущности, Шахматов заявил вот что: восстановленный им из Комиссионного списка Новгородской I летописи вариант сказания о призвании варягов в чтении свода 1421 года – древнейший, восходящий к самому первому положенному на пергамент сказанию; а в нем были две вставки некоего раннего киевского сводчика, которые нужно исключить, и вот они-то как раз и связывали варягов с русью.

Другой антинорманист торжествовал бы, раз ему удалось порвать вековечную связь варягов с русью. Но судя по заключительным главам работы, Шахматов был вовсе не так уверен в своем выводе, чтобы торжествовать. Его завершающий вывод звучал на удивление слабо и половинчато: «Таким образом, вместо прежнего исходного начала для суждения о варяго-русах, вместо текста ПВЛ, мы имеем теперь перед собою: во-первых, новгородское сказание о призвании князей из варягов, не смешиваемых с русью, сказание, предполагающее, как мы видели, народное предание о приглашении в Новгород наемной варяжской дружины; во-вторых, работу киевского летописца, отождествившего варягов с русью; и за этой работой мы видим народное, киевское предание об иноземном, варяжском происхождении руси – предание, не дававшее притом никаких хронологических указаний на время появления руси в Южной России»[588].

Шахматов старался совершенно стереть связь между варягами и русью, только у него не получилось. Во-первых, потому, что он сам, очевидно, прекрасно понимал всю шаткость своих построений ввиду отсутствия надежных доказательств насчет характера сказания о варягах в древнейших летописях и вставок в него киевского летописца. Это можно было бы принять как некую гипотезу, но доказательная сила ее была весьма и весьма невысока. Между тем русский национальный нарратив требовал именно твердого утверждения, что варяги не имеют никакого отношения к исконной славянской руси. Во-вторых, даже объявив отождествление варягов и руси в тексте ПВЛ киевским народным преданием и вставкой киевского летописца, он столкнулся с неразрешимым противоречием, с вопросом, на который он не смог ответить. Почему киевский летописец (сам или под влиянием народной молвы) приписал исконно славянское, издревле существовавшее, дорогое сердцу любого русского человека имя «русь» иноземным пришельцам из Скандинавии? Даже если полагать, что все было так, как Шахматов написал, то этот вопрос – почему получилось именно так? – остается и ответа на него не предложено.

Стал ли Шахматов норманистом?

В советской историографии А.А. Шахматова часто именовали норманистом. Некоторый повод для этого был. В своих работах, в частности «Сказании о призвании варягов» и «Древнейших судьбах русского племени», он не только излагает весь классический набор аргументов норманистов, но и даже соглашается с ним. В последней работе он вообще дошел до утверждения, что скандинавы практически основали Русское государство.

Однако, на мой взгляд, считать его именно что убежденным норманистом вряд ли возможно. Общее впечатление от этих его работ таково, что Шахматов, в отличие от многих противников возведения руси к скандинавам, не мог оспорить аргументы оппонентов ввиду их убедительности. Он хорошо знал историографию спора о варягах, работы Вильгельма Томсена и Туре Арне, в которых выдвигались исторические, лингвистические и археологические доказательства присутствия скандинавов. Как квалифицированный лингвист, чьи достижения получили высокое признание, Шахматов прекрасно понимал, что русские названия Днепровских порогов скандинавские по своему происхождению; пытаться это опровергнуть означало бы для него поставить под сомнение свою лингвистическую квалификацию. Спорить же с довольно многочисленными находками скандинавских вещей, имеющих близкие аналогии с находками в Швеции, которых становилось все больше, также было для него бессмысленно. Потому Шахматов с этими аргументами, говорящими за пребывание, поселение и самое активное участие в местной жизни скандинавов, не спорил и соглашался с ними.

Однако это для него стало понятно позднее, уже после детального изучения летописей. Первоначальные же его взгляды, выраженные в работе «К вопросу об образовании русских наречий и русских народностей», опубликованной в 1899 году, взгляды Шахматова были сугубо антинорманистские. С этой позиции и опираясь на лингвистические материалы, он попытался реконструировать древнейшую историю русских народностей, даже не племен. Антинорманистские взгляды вели к попыткам разорвать отождествление варягов и руси.

Однако, как мы видели выше, Шахматову фактически не удалось полностью изгнать скандинавов из летописи и лишить их прав призванных для управления и устройства государства князей (роль наемников он и не думал оспаривать). Он подошел к задаче очень серьезно и работал над ней с поразительным трудолюбием и систематичностью, добыв множество ценных наблюдений и сделав немало ценных выводов. Однако, с другой стороны, ему удалось поставить это место в летописи под сомнение, и этот вывод, наряду с другими его крупными научными достижениями, вероятно, стал основанием для самых высоких наград, пожалований и введения его в состав Государственного совета.

Сам исследователь, как видно уже по завершению его анализа сказания о варягах, явно был недоволен своей гипотезой и, должно быть, хорошо ощущал ее шаткость. Шахматов во время работы над своей теорией древнейших летописных сводов, очевидно, познакомился с предшествующей литературой. Во всяком случае, уже в работе «Сказание о призвании варягов», вышедшей в 1904 году, он аргументы норманистов пересказывает довольно подробно и даже соглашается с ними. Они серьезно сбили с него антинорманистский пыл.

Но главным ударом для него был выход в 1914 году книги шведского археолога Туре Арне, который проанализировал многочисленные находки скандинавского типа на территории России и сделал из этого вывод, что скандинавы: а) активно участвовали в торговле с Востоком через Волгу и Двину; б) поселялись и подолгу жили на этой территории. Также богатство и выразительность скандинавских артефактов: оружия и украшений в богатых захоронениях, явная приуроченность находок арабских дирхемов к скандинавским поселениям, а также находки многочисленных и богатых кладов дирхемов в самой Скандинавии, на фоне бедности и маловыразительности славянских материалов того же времени, свидетельствовали о том, что скандинавы, вероятнее всего, занимали высокое социальное положение и даже имели власть над местными племенами.

Если с летописями можно было как-то спорить и изобретать сложные теории, чтобы объяснить неудобные места поздними вставками, которых будто бы не было в древнейших протографах, то вот с археологическими находками спорить было нельзя. Незадолго до своей смерти А.А. Шахматов написал и опубликовал свою работу «Древнейшие судьбы русского племени», вышедшую в Петрограде в 1919 году. В ней он полностью признал все тезисы Арне, фактически встал на сторону норманизма, хотя и попытался выработать некий компромиссный взгляд на вопрос, что кроме влияния скандинавов было еще собственное развитие славян.

Насколько можно судить, Шахматов так сильно изменил точку зрения на роль скандинавов во многом потому, что революция отменила сословия, чины и награды Российской империи, а также освободила его от сословных обязательств носителя высокого чина защищать интересы империи. Теперь же, в революционном Петрограде, он решается заявить о том, что его взгляды серьезно изменились.

Туре Арне

В небольшой по объему работе Шахматов сформулировал несколько общих принципов. Во-первых, славяне и до появления скандинавов имели свое историческое развитие, обусловленное главным образом ходом расселения восточнославянских племен по обширным территориям Восточной Европы, который, в свою очередь, определялся крупными историческими процессами в Европе и был связан с крупными государствами, в первую очередь Византией: «Можно думать, что все вообще расселение восточных славян и ляхов (последних в лице радимичей и вятичей) в пределах России пошло от того удара, который был нанесен с запада аварами, отступавшими перед войскам Карла Великого»[589]. Шахматов подчеркивает, что зарождение государственной жизни восточного славянства стоит в прямой зависимости от сокрушения аварской державы Карлом Великим[590].

Во-вторых, под влиянием Томсена и Арне он признает присутствие скандинавов, причем длительное: «Это, во-первых, скандинавские предметы, находимые при археологических раскопках в России; при известном обилии такое предметы служат доказательствами существования в России более или менее обширных скандинавских поселений»[591]. В обозначении областей России, в которых в древности были скандинавские поселения, он практически цитирует Арне.

К интересной особенности взглядов Шахматова можно отнести попытку различения разных групп скандинавов. Он выделяет по крайней мере две группы, известные из летописи: колбяги и варяги: «Различие между колбягами и варягами в том, что варяги – это пришельцы, родина которых Скандинавия, а колбяги – это скандинавы, поселившиеся в той или иной области современной России; возможно, различие их по происхождению: варяги были шведами, а колбяги могли быть датчанами (как думали некоторые исследователи)»[592]. На основе этого наблюдения Шахматов попытается построить свою теорию, объясняющую процесс формирования Руси.

В-третьих, Шахматов считает, что интерес скандинавов к Руси был преимущественно торговым и все их действия были так или иначе связаны с торговлей, в которой Русь выступала как самый короткий маршрут до рынков, где торговали арабские купцы. Многочисленные арабские монеты служат доказательством торговых связей через Волгу: «К первому древнейшему периоду относятся сношения скандинавов с юго-востоком через Волгу, а уже ко второму, позднейшему принадлежит путь на юг России через Днепр»[593]. Правда, при этом Шахматов полагал, что скандинавы пользовались путем через Двину, верховья которой сближаются с верховьями Волги и Днепра, и что этот путь мог быть открыт купцами из Булгара или Итиля, а скандинавы воспользовались уже налаженным торговым маршрутом. Почему он так считал, Шахматов не пояснил, тогда как Арне выделял четыре торговых маршрута – через Лугу, Сясь, Свирь и Двину[594]. Этот момент можно объяснить тем, что Шахматов пытался объяснить, каким именно образом скандинавы повернули на юг, на Днепр, но не находил подходящего, достаточно убедительного объяснения. Если скандинавы начали с таких северных рек, как Сясь и Свирь, то как они потом оказались на Днепре? Гипотеза о пути через Двину по крайней мере в теории снимала эти вопросы, поскольку с Двины действительно можно свернуть и в Волгу, и в Днепр.

Торговые интересы и доступ к рынкам вели скандинавов по рекам в те или иные области России, где они сталкивались с местными населением и либо завоевывали его, либо же вступали с ним во взаимовыгодные отношения, и в ходе этого возникло государство. Такая точка зрения, по крайней мере, находилась в согласии с уже известными фактами. Она же позволила Шахматову отвергнуть некоторые представления, которые он сам же считал малообоснованными, например попытку найти южное происхождение слова «русь». Он сослался на Томсена и добавил: «Ввиду этого считаю необходимым этимологию имени Руси искать в скандинавском языке, допуская, что в русский язык оно могло попасть через посредство финнов»[595].

В-четвертых, в завершение своей работы Шахматов выдвигает гипотезу следующего рода. Он разделяет два совершенно разнородных этапа создания государства скандинавами. Первым этапом, по его мнению, было основание на северо-западе Русского государства в первой половине IX века; основатели были скандинавы, но поселившиеся надолго и известные под именем колбягов. С ними Шахматов связывал посольство от русского кагана, упоминаемое в «Бертинских анналах».

Но еще был и второй этап, когда во второй половине IX века возникло второе, новое государство, образованное пришельцами, которых называли варягами: «Одно представляется несомненным: во второй половине IX века на место русского государства, основанного скандинавами на северо-западе России, возникает здесь, со средоточием в Новгороде, новое варяжское государство. В его создании приняли живое участие местные, туземные элементы, народ; в этом отличие нового государства от старого, основанного завоевателями, иноземными насильниками; в зависимости от этого стояло и различие как в строе, так и в размерах территории нового варяжского государства сравнительно со старым русским»[596].

Довольно любопытная гипотеза, которая, на мой взгляд, является попыткой объединения явно раннего и финского происхождения имени Русь с летописным указанием на то, что перед призванием князей были еще некие варяги, которым местные племена платили дань. Шахматов полагает, что предыдущие варяги как раз и были теми, кого звали Ruotsi, они жили и правили здесь довольно длительное время, что показывает археология. Он не считал, что эти скандинавы здесь просто жили и торговали: «Очевидно, в этих поселениях нельзя видеть простые фактории, торговые поселки скандинавов; это были административные центры, куда свозилась собираемая дань и награбленная добыча; господство приходивших из заморья варягов проводилось именно через подобные центры»[597]. Из этих умозаключений и вытекает гипотеза Шахматова, что некие скандинавы, бравшие дань и потом прогнанные, которых он отождествляет с колбягами, создали первое государство, известное как «русский каганат» и отправлявшее посольство в 839 году.

В борьбе Русского государства с варяжским победило варяжское, конунг Олег захватывает Киев и объединяет все земли. Это было связано, как замечает Шахматов ранее, с овладением торговыми путями: «С полной вероятностью можно утверждать, что днепровский путь «из варяг в греки» установился уже только в историческую эпоху в результате упорной борьбы и завоеваний. Эта борьба привела к созданию восточнославянского государства…»[598] И в дальнейшем, в силу быстрой ассимиляции русских и варяжских дружинников на славянском юге, возникло еще одно, уже третье по счету, государство чисто славянского характера. Вот как это Шахматов формулирует: «Это произошло частью под влиянием тех особенных условий, которые привели к объединению севера с югом в руках киевского русского кагана, унаследовавшегося таким образом территории двух каганатов: хазарского и севернорусского, частью же оттого, что в создании нового государства видное значение имела земля: победили киевского князя варяги, но сами они были наемниками славян, кривичей и других северных племен, отстаивавших свои земли от чужеземного порабощения. Существенное значение имеет при этом то обстоятельство, что как русские дружинники, так и сменявшие их варяжские выходцы быстро ассимилировались на далеком от Скандинавии юге в восточнославянской этнографической среде. Они становились славянами; это выдвигало державность славянского элемента в русском государстве и естественным образом ставило перед киевским князем задачу покорения всех восточнославянских племен»[599].

Эта обширная цитата интересна тем, что в ней хорошо видно, как Шахматов строит компромисс между признанием правоты норманизма и своими прежними взглядами, как и признанием Руси славянским по характеру государством.

Итак, как видим, даже приняв все аргументы норманистов, Шахматов так и не стал норманистом полностью, безусловно и безоговорочно. Напротив даже, он выработал один из первых, более или менее детально разработанных вариантов компромиссной теории. Основные ее положения можно сформулировать так:

Движение и расселение славян – их важнейший исторический вклад в образование Руси.

Скандинавы приходили, захватывали, колонизировали территорию, населенную славянами, главным образом ради дани и торговли, попутно создавая и утверждая государство.

Скандинавы вовлекали в государственное строительство славян, особенно на юге, за счет этого быстро ассимилировались в славянской среде.

Государство, созданное скандинавами, после их ассимиляции переходило в руки славян и служило уже собственно славянским интересам.

В подобной компромиссной теории есть что критиковать, и далеко не все ее пункты выглядят достаточно обоснованными, в особенности тезис о быстрой ассимиляции скандинавов. Однако же подобная теория позволяла, с одной стороны, признать все достижения и аргументы норманизма, а с другой – оставаться все же при национальной гордости за большое и славное государство, созданное славянами. Уступка в компромиссе была не слишком велика. Да, скандинавы оказались первыми, кто провозгласил себя князьями и учредил какие-то начатки государства, но потом-то вся остальное было свершено славянскими руками.

Шахматов скончался в августе 1920 года в возрасте 56 лет от перитонита. Возможно, если бы он пожил еще, то сумел бы развить эту свою компромиссную теорию, укрепить ее доказательной базой, особенно вытекающей из летописей. Но этого не случилось.

Сноски

1

Занд Ш. Кто и как изобрел еврейский народ. М.: Эксмо, 2010.

2

Занд Ш. Кто и как изобрел страну Израиля. М.: Эксмо, 2012.

3

Занд Ш. Как и почему я перестал быть евреем. М.: Эксмо, 2013.

4

Андерсон Б. Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распространении национализма. М.: Канон-Пресс; Кучково поле, 2001.

5

Геллнер Э.А. Нации и национализм. М., 1991.

6

Geary P.J. The Myth of Nations. The Medieval Origins of Europe. Princeton-Oxford, Princeton University Press, 2002.

7

Андерсон Б. Воображаемые сообщества… С. 30.

8

Ломоносов М.В. Древняя российская история. СПб., 1766. С. 8–9.

9

Андерсон Б. Воображаемые сообщества… С. 108.

10

Андерсон Б. Воображаемые сообщества… С. 48.

11

Послание Филофея, игумена Елизаровской пустыни, к Государю великому Василию Ивановичу всея Руси // БАН, собр. Ф. Плигина, № 57, 21.5.15, рук. XVII в. А. 121 об.

12

Андерсон Б. Воображаемые сообщества… С. 67.

13

Лингвистические исследования показали, что существовали многочисленные диалекты и говоры, имевшие между собой различия, которые не препятствовали пониманию.

14

Лихачев Д.С. Русские летописи и их культурно-историческое значение. М. –Л.: АН СССР, 1947. С. 375.

15

Лихачев Д.С. Русские летописи… С. 376.

16

Очерки истории исторической науки в СССР. Т. 1. М.: АН СССР, 1955. С. 94.

17

Цитируется по: Пештич С.Л. Русская историография XVIII века. Часть 1. Л.: ЛГУ, 1961. С. 39.

18

Лихачев Д.С. Русские летописи. С. 336.

19

Мачинский Д.А. Вновь открытие источники по истории Руси IX–XII вв. // Ладога. Первая столица Руси. 1250 лет непрерывной жизни. Седьмые чтения Анны Мачинской. Старая Ладога, 21–23 декабря 2002 г. Сборник статей. СПб.: Нестор-История; СПб. ИИ РАН, 2003. С. 157.

20

Лихачев Д.С. Русские летописи. С. 377.

21

Насонов А.Н. История русского летописания XI – начала XVIII века. Очерки и исследования. М.: Наука, 1969. С. 478.

22

Насонов А.Н. История русского летописания С. 490.

23

Пештич С.Л. Русская историография XVIII века. Часть 1. Л.: ЛГУ, 1961. С. 44.

24

Мирзоев В.Г. Историография Сибири (домарксистский период). М.: Мысль, 1970. С. 35.

25

Черепнин Л.В. Русская историография до XIX века. Курс лекций. М.: МГУ, 1957. С. 124.

26

Насонов А.Н. История русского летописания. С. 483–486.

27

Черепнин Л.В. Русская историография. С. 128–129.

28

Коялович М.О. История русского самосознания по историческим памятникам и научным сочинениям. Минск: Лучи Софии, 1997. С. 126–127.

29

Коялович М.О. История русского самосознания. С. 130; Черепнин Л.В. Русская историография… С. 132.

30

Черепнин Л.В. Русская историография. С. 131.

31

Шапиро А.А. Русская историография с древнейших времен до 1917 года. М.: Россия – Культура, 1993. С. 162.

32

Насонов А.Н. История русского летописания. С. 492.

33

Насонов А.Н. История русского летописания. С. 495.

34

Коялович М.О. История русского самосознания по историческим памятникам… С. 134.

35

Коялович М.О. История русского самосознания. С. 155.

36

Этот указ сыграл потом свою роль в перипетиях вокруг источников по русской истории во времена пребывания Августа Людвига Шлецера в России.

37

Лазарева А.В. Национальная мысль в Германии в эпоху Тридцатилетней войны. Автореф. … дис. канд. ист. н… М., 2008.

38

Переиздания: 1674, 1678, 1680, 1714, 1718, 1736, далее 18 переизданий в Академии наук, 1823, 1836, 1861 годы – Милюков П.Н. Очерки истории исторической науки. М.: Наука, 2002, с. 30; А.А. Формозов высказывает предположения об издании «Синопсиса» в 1670 и 1672 годах, а также указывает, что в 1690 году был сделан перевод на греческий, а в начале XVIII века был сделан перевод на латынь (Формозов А.А. Человек и наука. Из записок археолога. М.: Знак, 2005. С. 127).

39

Чистякова Е.В. «Синопсис» // Вопросы истории. 1974. № 1. С. 216–219; Маслов С.И. К истории изданий киевского «Синопсиса» // Сборник Отделения русского языка и словесности Российской академии наук. 1928. Т. CI. № 3. С. 341–348.

40

Взятие слова «происхождение» в кавычки означает донаучное представление о генезисе славян, изложенное в «Синопсисе».

41

«Позднейшая историография XVIII и XIX веков сильно от нее зависела, да и до сих пор зависит» (Пресняков А.Е. Лекции по русской истории. Т. 1. Киевская Русь. М.: Соцэкгиз, 1938. С. 2).

42

Формозов А.А. Человек и наука… С. 128.

43

Формозов А.А. Человек и наука… С. 133.

44

Милюков П.Н. Очерки истории исторической науки. М.: Наука, 2002. С. 30.

45

Пресняков А.Е. Лекции по русской истории. С. 2.

46

Формозов А.А. Человек и наука. С. 128.

47

«Тем же славы ради да и трудов воинских дал Александр Царю Славенскому привилеи или грамоту, на паргаменте златом написану, во пред Рождества Христова триста десятого лета» («Синопсис, или Краткое описание…». СПб., 1762. С. 3).

48

Милюков П.Н. Очерки истории. С. 33.

49

Милюков П.Н. Очерки истории. С. 30.

50

Синопсис. С. 2.

51

Синопсис. С. 10–11.

52

Синопсис… С. 3.

53

Синопсис… С. 8.

54

Милюков П.Н. Очерки истории… С. 36.

55

Белковец Л.П. Россия в немецкой исторической журналистике XVIII века. Г.Ф. Миллер и А.Ф. Бюшинг. Томск: Издательство Томского госуниверситета, 1988. С. 31.

56

Копелевич Ю.Х. Основание Петербургской академии наук. Л.: Наука, 1977. С. 71.

57

Winter E. Halle als Ausgangpunkte der deutsche Russlandkunde im 18. Jahrhundert. Berlin: Akademie-Verlag, 1953. S. 1.

58

Winter E. Halle als Ausgangpunkte der deutsche… S. 8, 32.

59

Копелевич Ю.Х. Основание Петербургской академии наук. Л.: Наука, 1977. С. 68.

60

Копелевич Ю.Х. Основание Петербургской академии наук. Л.: Наука, 1977. С. 52, 65, 73.

61

Копелевич Ю.Х. Основание Петербургской академии наук. Л.: Наука, 1977. С. 92.

62

Цит. по: Курмачева М.Д. Петербургская академия наук и М.В. Ломоносов. М.: Наука, 1975. С. 20.

63

Андерсон Б. Воображаемые сообщества… С. 84.

64

Андерсон Б. Воображаемые сообщества… С. 86.

65

Пекарский П.П. История Императорской академии наук в Петербурге. Т. 1. СПб., 1870. С. 309.

66

Лебедев В. Михаил Васильевич Ломоносов. Р.-н/Дону: Феникс, 1997. С. 55.

67

Миллер Г.Ф. Сочинения по истории России. Избранное. М.: Наука, 1996. С. 376.

68

Белковец Л.П. Россия в немецкой исторической журналистике XVIII века. Г.Ф. Миллер и А.Ф. Бюшинг. Томск: Изд-во Томского госуниверситета, 1988. С. 58.

69

Цит. по: Лебедев В. Михаил Васильевич Ломоносов. С. 56.

70

Пекарский П.П. История Императорской академии наук. С. 313.

71

Пекарский П.П. История Императорской академии наук. С. 317–318.

72

Nachricht von einem alten Maniskript der Rußischer Geschichte des Abres Theodofil von Kiow. – Sammlung Rußische Geschichte. Erstes Stück. St.Peterburg. 1732 и другие выпуски.

73

Миллер Г.Ф. Сочинения по истории России. С. 378.

74

Leben des Heil. Alexander Newskei, aus gedruckten Nachrichten zusammengetragen und mit zeugnьßen aus wärtigen Geschichtschreiben bestätiget – Sammlung Rußische Geschichte. Viertes Stück. St.Peterburg, 1734.

75

Ломоносов М.В. Полное собрание сочинений. Т. 6. Труды по русской истории, общественно-экономическим вопросам и географии 1747–1765 гг. М.-Л.: АН СССР, 1952. С. 341.

76

Ломоносов М.В. Полное собрание сочинений. С. 357.

77

Во время своей работы в Академии наук с 1725 по 1747 год Делиль внес огромный вклад в развитие астрономии и картографии в России, в частности разработал коническую картографическую проекцию.

78

Ломоносов М. Полное собрание сочинений. Т. 10. Служебные документы и письма 1734–1765 гг. М. –Л.: АН СССР, 1957. С. 174.

79

Ломоносов М. Полное собрание сочинений. Т. 10. Служебные документы и письма 1734–1765 гг. М. –Л.: АН СССР, 1957. С. 176.

80

Очевидно, это письмо Делиль написал по пути во Францию.

81

Ломоносов М. Полное собрание сочинений. Т. 10… С. 177.

82

Ломоносов М. Полное собрание сочинений. Т. 10… С. 179.

83

Ломоносов М. Полное собрание сочинений. Т. 10… С. 180.

84

Христиан Крузиус был историком и работал в Академии наук с 1740 по 1749 год.

85

Ломоносов М. Полное собрание сочинений. Т. 10. С. 180.

86

Ломоносов М. Полное собрание сочинений. Т. 10. С. 185–186.

87

Именин правящего монарха.

88

Западов А. М.В. Ломоносов и журналистика. М.: МГУ, 1961. С. 5.

89

Лебедев Е. Михаил Васильевич Ломоносов… С. 35.

90

Фомин В.В. Варяги и варяжская Русь. К итогам дискуссии по варяжскому вопросу. М.: Русская панорама, 2005. С. 88.

91

Ломоносов М.В. Полное собрание сочинений. Т. 6. С. 573.

92

Ломоносов М.В. Полное собрание сочинений. Т. 6. С. 573.

93

Текст записки в канцелярию Академии наук от 12 марта 1757 года: «Но как дело требует чтения весьма многих разных книг с выписками, то вельми одному мне сего исправить и к концу привести невозможно» (Ломоносов М.В. Полное собрание сочинений. Т. 6. С. 575).

94

Фомин В.В. Варяги и варяжская Русь… С. 90.

95

Очерки истории исторической науки в СССР / Под ред. М.Н. Тихомирова. Т. 1. М.: АН СССР, 1955. С. 195.

96

Фомин В.В. Варяги и варяжская Русь… С. 90.

97

Фомин В.В. Варяги и варяжская Русь. С. 89.

98

Татищев В.Н. История Российская. Т. 1. М. –Л.: АН СССР, 1962. С. 24, 35.

99

Цит. по: Шапиро А.Л. Русская историография с древнейших времен до 1917 года. М.: Россия – Культура, 1993. С. 177.

100

Пештич С.Л. Русская историография XVIII века. Ч. 1. Л.: ЛГУ, 1961. С. 169.

101

Пекарский П.П. История Императорской академии наук в Петербурге. Т. 1. СПб., 1870. С. 308–406.

102

Миллер Г.Ф. Сочинения по истории России. Избранное. М.: Наука, 1996. С. 375–426.

103

Белковец Л.П. Россия в немецкой исторической журналистике XVIII века. Г.Ф. Миллер и А.Ф. Бюшинг. Томск: Издательство Томского госуниверситета, 1988.

104

Карамзин Н.М. История государства Российского. Т. 1. С. 6.

105

Карамзин Н.М. История государства Российского. Примеч. ко 2-й главе. С. 208.

106

Карамзин пишет: «…вместе с Байером признав Варягов Скандинавами…» Однако изучение как диссертации Миллера, так и других его работ на ту же тему показывает, что историк не был так категоричен и указывал, что в составе варягов могли быть люди разного происхождения и общественного состояния.

107

Карамзин Н.М. История государства Российского. Т. 1. примеч. к 3-й главе. С. 217.

108

Соловьев С.М. Писатели русской истории // Сочинения. Кн. XVI. М., 1995.; Соловьев С.М. Г.Ф. Мюллер // Современник. 1854. № 10; Пекарский П.П. История Императорской академии наук…

109

Переиздание – Коялович М.О. История русского самосознания…

110

Оглоблин Н. К вопросу об историографе Г.Ф. Миллере // Библиограф. 1889. № 8–9. С. 166.

111

Милюков П.Н. Очерки истории. С. 87.

112

Тихомиров М.Н. Русская историография XVIII века // Вопросы истории. 1948. № 2.

113

Очерки истории исторической науки. С. 190.

114

Nachricht von einem alten Maniskript der Rußischer Geschichte des Abres Theodofil von Kiow // Sammlung Rußische Geschichte. Erstes Stück. St.Peterburg, 1732. S. 9.

115

Фомин В.В. Варяги и варяжская Русь… С. 95.

116

Nachricht von einem alten Maniskript… S. 21.

117

Родительный падеж латинского языка употребляется для несогласованного определения и косвенного дополнения. Также в родительный падеж часто ставят зависимые существительные и согласованные определения, в последнем случае прилагательное помещают после определяемого слова. – Козлова Г.Г. Самоучитель латинского языка. Учебник. М.: Наука-Флинта, 2003. С. 23.

118

Nachricht von einem alten Maniskript. S. 3.

119

Nachricht von einem alten Maniskript. S. 3.

120

Auszug Rußischer Geschichte des X. und XI. Jahrhunders. Aus des Snorronis Historie der Nordlichen Kцnige // Sammlung RuЯische Geschichte. Zweites Stück. Peterburg. 1733, S. 114.

121

Цит. по: Пекарский П.П. Дополнительные известия для биографии Ломоносова // Приложение к VIII т. записок Императорской академии наук № 7. СПб, 1865. С. 43.

122

Цит. по: Пекарский П.П. Дополнительные известия для биографии Ломоносова // Приложение к VIII т. записок Императорской академии наук № 7. СПб, 1865. С. 25.

123

«Г. президент приказал Миллеру четыре месяца тому назад приготовить речь для торжественного собрания, представив на его волю избрать какой угодно ему предмет» (Цит. по: Пекарский П.П. Дополнительные известия для биографии Ломоносова.// Приложение к VIII т. записок Императорской академии наук № 7. СПб, 1865, с. 46).

124

Цит. по: Пекарский П.П. Дополнительные известия. С. 48.

125

Цит. по: Пекарский П.П. Дополнительные известия. С. 49.

126

Примечание Пекарского: «В эту версию событий верил и сам Миллер» (Цит. по: Пекарский П.П. Дополнительные известия. С. 49)

127

Ломоносов М.В. Полное собрание сочинений. Т. 6. С. 547.

128

Ломоносов М.В. Полное собрание сочинений… Т. 6. С. 19.

129

Цит. по: Пекарский П.П. Дополнительные известия… С. 50.

130

Пештич С.Л. Русская историография XVIII века. Ч. 1. Л.: ЛГУ, 1961. С. 224. Удивительно, что в Летописи жизни и творчества Ломоносова это заседание и это выступление не упомянуты, несмотря на то что есть, например, многочисленные указания о наблюдении им «грозовых явлений».

131

Синопсис, или Краткое описание… СПб., 1762. С. 11.

132

Однако часть печатных экземпляров речи Миллера все же сохранилась, и один из них хранится в фондах Государственной публичной исторической библиотеки в Москве.

133

Летопись жизни и творчества М.В. Ломоносова… С. 149–158.

134

Ломоносов М.В. Полное собрание сочинений… Т. 6. С. 79.

135

Пекарский П.П. История Императорский академии наук. С. 364.

136

Пекарский П.П. История Императорский академии наук. С. 364–365.

137

Фомин В.В. Ломоносов. Гений русской истории. М.: Русская панорама, 2006.

138

Миллер Г.Ф. Происхождение народа и имени российского… СПб., 1749. С. 17.

139

Миллер Г.Ф. Происхождение народа и имени российского… СПб., 1749. С. 18.

140

Миллер Г.Ф. Происхождение народа и имени российского… СПб., 1749. С. 18.

141

Миллер Г.Ф. Происхождение народа и имени российского. СПб., 1749. С. 19.

142

Миллер Г.Ф. Происхождение народа и имени российского. СПб., 1749. С. 20.

143

Миллер Г.Ф. Происхождение народа и имени российского. СПб., 1749. С. 20.

144

Миллер Г.Ф. Происхождение народа и имени российского. СПб., 1749. С. 20.

145

Миллер Г.Ф. Происхождение народа и имени российского. СПб., 1749. С. 20.

146

Миллер Г.Ф. Происхождение народа и имени российского. СПб., 1749. С. 20.

147

Миллер Г.Ф. Происхождение народа и имени российского. СПб., 1749. С. 25.

148

Миллер Г.Ф. Происхождение народа и имени российского. СПб., 1749. С. 46.

149

Миллер Г.Ф. Происхождение народа и имени российского. СПб., 1749. С. 47.

150

Миллер Г.Ф. Происхождение народа и имени российского. СПб., 1749. С. 7.

151

Миллер Г.Ф. Происхождение народа и имени российского. СПб., 1749. С. 9.

152

Миллер Г.Ф. Происхождение народа и имени российского. СПб., 1749. С. 22.

153

Ломоносов М.В. Полное собрание сочинений. Т. 6. С. 21. Фраза о Кие в ответе Ломоносова также навеяна соответствующим местом из киевского «Синопсиса», в котором утверждалась, что Кий помогал гуннам добровольно.

154

Ломоносов М.В. Полное собрание сочинений. Т. 6. С. 30.

155

Ломоносов М.В. Полное собрание сочинений. Т. 6. С. 19.

156

Ломоносов М.В. Полное собрание сочинений. Т. 6. С. 41.

157

Ломоносов М.В. Полное собрание сочинений. Т. 6. С. 22.

158

Ломоносов М.В. Полное собрание сочинений. Т. 6. С. 26.

159

Ломоносов М.В. Полное собрание сочинений. Т. 6. С. 26. По всей видимости, мы имеем дело с неким прообразом теории возникновения обширного Древнерусского государства, выдвинутой Ломоносовым.

160

Ломоносов М.В. Древняя Российская история. СПб., 1766. С. 8–9.

161

Михайло Ломоносов. Жизнеописание. Избранные труды. Воспоминания современников. Суждения потомков. Стихи и проза о нем. М.: Современник, 1989. С. 12.

162

Общественная и частная жизнь Августа Людвига Шлецера, им самим описанная. Пребывание и служба в России от 1761 до 1765 года. Известия о тогдашней русской литературе. СПб., 1875. С. 200.

163

Общественная и частная жизнь Августа Людвига Шлецера, им самим описанная. Пребывание и служба в России от 1761 до 1765 года. Известия о тогдашней русской литературе. СПб., 1875. С. 200.

164

Мачинский Д.А. Вновь открытые источники по истории Руси IX–XII вв. // Ладога – первая столица Руси. 1250 лет непрерывной жизни. Седьмые чтения памяти Анны Мачинской. Старая Ладога, 21–23 декабря 2002 года. СПб.: Нестор-История, 2003.

165

Обе книги были переведены на русский в 1736–1737 гг., переводы в Академию наук пересылал В.Н. Татищев (Татищев В.Н. История Российская. Т. 1. М.-Л.: АН СССР, 1962. С. 19).

166

Ломоносов М.В. Полное собрание сочинений… Т. 6. С. 573.

167

Ломоносов М.В. Полное собрание сочинений… Т. 6. С. 573.

168

Ломоносов М.В. Полное собрание сочинений… Т. 6. С. 574.

169

Ломоносов М.В. Полное собрание сочинений… Т. 6. С. 575.

170

Ломоносов М.В. Полное собрание сочинений… Т. 6. С. 575.

171

Цит. по: Белковец Л.П. Россия в немецкой исторической публицистике XVIII века. Г.Ф. Миллер и А.Ф. Бюшинг. Томск: Издательство ТГУ, 1988. С. 65.

172

Пештич С.Л. Русская историография XVIII века. Ч. 1. Л.: Издательство ЛГУ, 1965. С. 179.

173

Gӧttingische Anzeigen von gelehrter Sachen. 1760, st. 108 (8 Sept.). S. 938. Кстати, это еще одно доказательство того, что Ломоносов не отличался достижениями в области работы с источниками.

174

Ломоносов М.В. Древняя российская история. М.: Алгоритм, 2011. С. 50.

175

Ломоносов М.В. Краткий Российский летописец. СПб., 1760. Предисловие.

176

Ломоносов М.В. Краткий Российский летописец. СПб., 1760. Предисловие.

177

Ломоносов М.В. Древняя российская история. С. 54.

178

Ломоносов М.В. Древняя российская история. С. 56–57.

179

De Erlesunda P. Historien und Berichte von dem Großfüstertum Muschkow. Leipzig, 1620. S. 1.

180

Шлецер А.Л. Нестор. Русские летописи на древлеславянском языке. Ч. 1. СПб., 1809. С. 285.

181

Allgemeine historische Bibliothek von Mitgliedern des Koniglichen Instituts der historischen Wissenschaften zu Gӧttingen. Halle, 1768. Bd. 5. S. 280–340.

182

Allgemeine historische… S. 281.

183

Щербатов М.М. История Российская от древнейших времен. Т. 1. От начала до кончины великого князя Ярослава Владимировича. СПб., 1770. С. 3.

184

Щербатов М.М. История Российская от древнейших времен. Т. 1… С. IV.

185

Щербатов М.М. История Российская от древнейших времен. Т. 1… С. IV. С. 105.

186

Щербатов М.М. История Российская от древнейших времен. Т. 1… С. IV. С. 186.

187

Щербатов М.М. История Российская от древнейших времен. Т. 1… С. IV. С. 187.

188

Щербатов М.М. История Российская от древнейших времен. Т. 1… С. IV. С. 191–192.

189

Щербатов М.М. История Российская от древнейших времен. Т. 1… С. IV. С. 186.

190

Общественная и частная жизнь Августа Людвига Шлецера. С. 46.

191

Общественная и частная жизнь Августа Людвига Шлецера. С. 104.

192

Общественная и частная жизнь Августа Людвига Шлецера. С. 31.

193

Общественная и частная жизнь Августа Людвига Шлецера. С. 50.

194

Цит. по: Коялович М.О. История русского самосознания по историческим памятникам и научным сочинениям. Минск: Лучи Софии, 1997. С. 152.

195

Общественная и частная жизнь Августа Людвига Шлецера. С. 201.

196

Русский перевод: Представление всеобщей истории, сочиненное Августом Людвигом Шлецером, профессором в Геттингене. СПб., 1809.

197

Общественная и частная жизнь Августа Людвига Шлецера. С. 153.

198

Общественная и частная жизнь Августа Людвига Шлецера. С. 154.

199

Шлецер А. Русская грамматика. I–II. СПб., 1904. С. V.

200

Алпатов М.А. Русская историческая мысль и Западная Европа (XVIII – первая половина XIX века). М.: Наука, 1985. С. 41.

201

Алпатов М.А. Русская историческая мысль и Западная Европа (XVIII – первая половина XIX века). М.: Наука, 1985. С. 41.

202

Шлецер А. Русская грамматика… С. 27.

203

Шлецер А. Русская грамматика. С. 35.

204

Шлецер А. Русская грамматика. С. 52–53.

205

Шлецер А. Русская грамматика. С. 54.

206

Цит. по: Общественная и частная жизнь Августа Людвига Шлецера… С. 198.

207

Цит. по: Черепнин Л.В. Отечественные историки XVIII–XIX веков. Сборник статей, выступлений, воспоминаний. М.: Наука, 1984. С. 46.

208

Цит. по: Общественная и частная жизнь Августа Людвига Шлецера. С. 214.

209

Три рассуждения о трех главнейших древностях российских. С. 202.

210

Три рассуждения о трех главнейших древностях российских. С. 222.

211

Лятошинский Н. Август Людвиг Шлецер и его историческая критика. Киев, 1884. С. 5.

212

Общественная и частная жизнь Августа Людвига Шлецера… С. 105.

213

Общественная и частная жизнь Августа Людвига Шлецера. С. 105.

214

Общественная и частная жизнь Августа Людвига Шлецера. С. 106.

215

Общественная и частная жизнь Августа Людвига Шлецера. С. 189.

216

Рукопись книги Татищева, как известно, осталась в библиотеке автора и сгорела во время пожара в имении.

217

Миллер Г.Ф. Сочинения по истории России. Избранное. М.: Наука, 1996. С. 401.

218

Цит. по: Алпатов М.А. Русская историческая мысль и Западная Европа (XVIII – первая половина XIX века). М.: Наука, 1985. С. 13.

219

Шлецер А.Л. Нестор. Русские летописи на древлеславянском языке. Ч. 1. СПб., 1809. С. I–VI.

220

Шлецер А.Л. Нестор. Русские летописи на древлеславянском языке. Ч. 1. СПб., 1809. С. X.

221

Шлецер А.Л. Нестор. Русские летописи на древлеславянском языке. Ч. 1. СПб., 1809. С. ХХ.

222

Шлецер А.Л. Нестор. С. 270.

223

Шлецер А.Л. Нестор. С. 276.

224

Шлецер А.Л. Нестор. С. 304.

225

Шлецер А.Л. Нестор. С. 305–306.

226

Шлецер А.Л. Нестор. С. 308.

227

Шлецер А.Л. Нестор. С. 313.

228

Шлецер А.Л. Нестор. С. 325.

229

Шлецер А.Л. Нестор. С. 335.

230

Шлецер А.Л. Нестор. С. 104.

231

Шлецер А.Л. Нестор. С. 344.

232

Шлецер А.Л. Нестор… С. 395.

233

Шлецер А.Л. Нестор… С. 410.

234

Шлецер А.Л. Нестор… С. 419.

235

Кудрявцев И.А. «Вестник Европы» М.Т. Каченовского об «Истории государства Российского» Н.М. Карамзина // Историография истории СССР. Труды Московского государственного историко-архивного института. Т. 22. М., 1965. С. 217.

236

Карамзин Н.М. Избранные сочинения в двух томах. Т. 1. М. –Л.: Художественная литература, 1964. С. 414–415.

237

Смирнов А.Ф. Как создавалась «История государства Российского» // Карамзин Н.М. История государства Российского. Кн. 1. М.: Олма-Пресс, 2002. С. 602.

238

Schlцzer A.L. Allgemeine nordische Geschichte aus den neuesten und besten nordischen Schriftstellern und nach eigenen Untersuchungen beschrieben, und als eine geographische und historische Einleitung zur richtigern Kenntniss aller skandinavischen, finnischen, slavischen, lettischen, und sibirischen Volker, besonders in alten und mittleren Zeiten. Halle, 1771.

239

Ewers J.F.G. Kritische Vorarbeiter zur Geschichte der Russen. Erstes und zweites Buch. Dorpat, 1814.

240

Даются по изданию 1-го тома 1818 года; в академическом издании 1989 года это примечания 105 и 106 (Карамзин Н.М. История государства Российского. Т. 1. М.: Наука, 1989. С. 213–214).

241

Карамзин Н.М. История государства Российского. Т. 1. СПб., 1818. Примечания, с. 56, № 101.

242

Карамзин Н.М. История государства Российского. Т. 1. СПб., 1818. С. 20.

243

Карамзин Н.М. История государства Российского. Примечания. С. 17, № 42.

244

Карамзин Н.М. История государства Российского. Примечания. С. 49, № 93.

245

Карамзин Н.М. История государства российского. Т. 1. С. 52.

246

Карамзин Н.М. История государства российского. Т. 1. С. 52–55.

247

Карамзин Н.М. История государства российского. Т. 1. С. 55.

248

По изданию 1818 года.

249

Карамзин Н.М. История государства российского. Т. 1. Примечания, с. 56, № 102.

250

Смирнов А.Ф. Как создавалась «История государства Российского». С. 617–618.

251

Русская старина. Т. XCVII. Вып. 1. СПб., 1899. С. 221–223.

252

Русская старина. Т. XCVII. Вып. 1. СПб., 1899. С. 229.

253

Русская старина. Т. XCVII. Вып. 1. СПб., 1899. С. 231.

254

Карамзин Н.М. История государства российского. С. 53, № 70.

255

Определенно Карамзин упоминает «Нестора» Шлецера в примечаниях 70, 83, 102 и 104 по изданию 1818 года.

256

В этом пассаже Карамзина можно видеть практически прямую отсылку к стремлениям Александра I в первые годы своего царствования к упорядочению законов.

257

Карамзин Н.М. История государства Российского. Т. 1. С. 130.

258

Карамзин Н.М. История государства Российского. С. 131.

259

Клейн Л.С. Спор о варягах. История противостояния и аргументы сторон. СПб.: Евразия, 2009. С. 25.

260

Ewers J.F.G. Kritische Vorarbeiter zur Geschichte der Russen. Erstes und zweites Buch. Dorpat, 1814; Эверс Г. Предварительные критические исследования для российской истории. Кн. 1–2. М., 1826.

261

Эверс Г. Предварительные критические исследования. С. 185.

262

Эверс Г. Предварительные критические исследования. С. 197.

263

Бутков П.Г. Оборона летописи русской, Несторовой, от навета скептиков. СПб., 1840. С. 84.

264

Эверс Г. Предварительные критические исследования. С. 277.

265

Древняя Русь в свете зарубежных источников: Хрестоматия. Т. III: Восточные источники. М.: Русский фонд содействия образованию и науке, 2009. С. 90.

266

Калинина Т.М. Сведения Ибн Хаукаля о походе Руси времен Святослава // Древнейшие государства на территории СССР. Материалы и исследования. 1975 г. М.: Наука, 1976. С. 96.

267

Творогов О.В. Сколько раз ходили на Константинополь Аскольд и Дир? // Славяноведение. 1992. № 2. С. 54–59; Клосс Б.М. Никоновский свод и русские летописи XVI–XVII вв. М.: Наука, 1980. С. 181–189.

268

Нечкина М. Густав Эверс // Русская историческая литература в классовом освещении. Сборник статей. Т. 1. М.: Издательство Коммунистической академии, 1927. С. 25.

269

Клейн Л.С. Поборник дохристианской «славянщизны» Зориан Ходаковский // Развитие личности. 2010. № 2. С. 126.

270

Клейн Л.С. Там же. С. 134.

271

Вестник Европы. 1819. № 20. С. 282.

272

Вестник Европы. 1819. № 20. С. 284.

273

Р. Обозрение критики Ходаковского на историю Российского государства, сочиненную Николаем Михайловичем Карамзиным. СПб., 1820. С. 108.

274

Клейн Л.С. Поборник дохристианской «славянщизны»… С. 134.

275

Зеленецкий К. Биография Михаила Трофимовича Каченовского. Одесса, 1844. С. 9.

276

Цит. по: Макарова Г.В. М.Т. Каченовский и становление славяноведения в России // Историографические исследования по славяноведению и балканистике. М.: Наука, 1984. С. 87.

277

Вестник Европы. 1809. № 3, 5, 6, 15.

278

Макарова Г.В. М.Т. Каченовский и становление славяноведения. С. 76.

279

Вестник Европы. 1827. № 14–16, 18, 20–24.

280

Каченовский М.Т. Два рассуждения о кожаных деньгах и о Русской Правде. М., 1849. С. 191.

281

Погодин М.П. О происхождении Руси. М., 1825.

282

Погодин М.П. Нестор. С. 8.

283

Погодин М.П. Нестор. С. 12.

284

Погодин М.П. Нестор. С. 13.

285

Krug Ph. Zur Münzkunde Russlands. St. Petersburg, 1805.

286

Krug Ph. Kritischer Versuch zur Aufklärung der byzantischen Chronologie, mit besonderer Rücksicht auf die frühere Geschichte Russlands. St.Petersburg, 1810.

287

Krug Ph. Forschungen in der дlteren Geschichte Russlands. Erster Theil. St.Petersburg, 1848, S. 131–132.

288

Krug Ph. Forschungen in der älteren Geschichte Russlands. S. 139.

289

Цыб С.В. Древнерусское времяисчисление в «Повести временных лет». Барнаул: Издательство Алтайского университета, 1995. С. 5.

290

Krug Ph. Forschungen in der älteren Geschichte Russlands. S. 139, 207.

291

Krug Ph. Forschungen in der älteren Geschichte Russlands. S. 769.

292

Krug Ph. Forschungen in der älteren Geschichte Russlands. S. 259, 263.

293

Krug Ph. Forschungen in der älteren Geschichte Russlands. S. 288.

294

Krug Ph. Forschungen in der älteren Geschichte Russlands. S. 304.

295

Лерберг А.Х. Исследования, служащие к объяснению древней русской истории. СПб., 1819. С. XVI.

296

Лерберг А.Х. Исследования, служащие к объяснению древней русской истории. СПб., 1819. С. 267.

297

Лерберг А.Х. Исследования, служащие к объяснению древней русской истории. СПб., 1819. с. 299–305.

298

Лерберг А.Х. Исследования, служащие к объяснению древней русской истории. СПб., 1819. с. 316.

299

Погодин М.П. Исследования, замечания и лекции о русской истории. Т. II. Происхождение варягов-руси. О славянах. М., 1846. С. 72.

300

Дорн Б. Академик Френ и его ученая деятельность // Ученые записки Императорской академии наук по первому и третьему отделениям. Т. III. СПб., 1855, с. 430.

301

Frähn C.M. Ibn-Foszlan's und anderer araber Berichte über die russen älterer Zeit. Text und Ьbersetzung mit kritisch-philologischen Anmerkungen. St. Petersburg, 1823, S. XXXVIII.

302

Дорн Б. Академик Френ и его ученая деятельность. С. 430.

303

Frähn C.M. Ibn-Foszlan’s und anderer araber Berichte. S. LXVI.

304

Frähn C.M. Ibn-Foszlan’s und anderer araber Berichte. S. 145.

305

Frähn C.M. Ibn-Foszlan’s und anderer araber Berichte. S. 154.

306

Frähn C.M. Ibn-Foszlan’s und anderer araber Berichte. S. 152.

307

Frähn C.M. Ibn-Foszlan’s und anderer araber Berichte. S. 162.

308

Frähn C.M. Ibn-Foszlan’s und anderer araber Berichte. S. 174.

309

Scholz B. Von der Chronistik zur modernen Geschichtswissenschaft. Die Warдgerfrage in der russischen, deutschen und schwedischen Historiographie. Wiesbaden: Harrasowitz Verlag, 2000. S. 51.

310

Голлманн Г.Ф. Рустрингия, первоначальное отечество первого российского великого князя Рюрика и братьев его. М., 1819. С. 34.

311

Голлманн Г.Ф. Рустрингия, первоначальное отечество первого российского великого князя Рюрика и братьев его. М., 1819. С. 31.

312

Объяснение некоторых мест в Несторовой летописи. СПб., 1827. С. 7.

313

Объяснение некоторых мест в Несторовой летописи. СПб., 1827. С. 4.

314

Объяснение некоторых мест в Несторовой летописи. СПб., 1827. С. 5.

315

Объяснение некоторых мест в Несторовой летописи. СПб., 1827. С. 11–14.

316

Kruse Fr. Anastasis der Warдger oder Probe und Ankündigung zweier Werke über die Geschichte der Alterthümer der Kaiserlich Rissischen Ostsee-Gouvernements Liv-, Esth– und Kurland. Reval, 1841. S. IX.

317

Kruse Fr. Anastasis der Warдger oder Probe und Ankündigung zweier Werke über die Geschichte der Alterthümer der Kaiserlich Rissischen Ostsee-Gouvernements Liv-, Esth– und Kurland. Reval, 1841. S. 21.

318

Kruse Fr. Anastasis der Warдger oder Probe und Ankündigung zweier Werke über die Geschichte der Alterthümer der Kaiserlich Rissischen Ostsee-Gouvernements Liv-, Esth– und Kurland. Reval, 1841. S. 97.

319

Крузе Ф. О происхождении Рюрика // ЖМНП. 1836. Ч. IX. С. 56.

320

Крузе Ф. О происхождении Рюрика // ЖМНП. 1836. Ч. IX. С. 67.

321

Крузе Ф. О происхождении Рюрика // ЖМНП. 1836. Ч. IX. С. 48.

322

Восточный вопрос во внешней политике России. Конец XVIII – начало XX в. М.: Наука, 1978. С. 70.

323

Виноградов В.Н. Восточный вопрос и Балканы. Размышления о современном этапе исследований // Новая и новейшая история. 1989. № 6. С. 67.

324

Виноградов В.Н. Восточный вопрос и Балканы. Размышления о современном этапе исследований // Новая и новейшая история. 1989. № 6. С. 70.

325

Янов А.Л. Русская идея. От Николая I до Путина. Книга первая (1825–1917). М.: Новый хронограф, 2015. С. 33.

326

Тесля А. «Славянский вопрос» в публицистике М.П. Погодина 1830–1850-х гг. // Социологическое обозрение. 2014. Т. 13. № 1. С. 119.

327

Никулина М.В. Путешествие Ю.И. Венелина в Болгарию и его место в начальной истории болгаристики в России // Ю.И. Венелин в болгарском возрождении. М.: Институт славяноведения РАН, 1998. С. 134.

328

Аржакова Л.М. «Польские» статьи М.П. Погодина 1830-х гг. // Славянский альманах. 2007. М.: Индрик, 2008. С. 73.

329

Аржакова Л.М. «Польские» статьи М.П. Погодина 1830-х гг. // Славянский альманах. 2007. М.: Индрик, 2008. С. 67.

330

Венелин Ю.И. Истоки Руси и славянства. М.: Институт русской цивилизации, 2011. С. 15.

331

Венелин Ю.И. Скандинавомания и ее поклонники, или Столетние изыскания о варягах. М., 1842. С. 60.

332

Венелин Ю.И. Скандинавомания и ее поклонники, или Столетние изыскания о варягах. М., 1842. С. 6.

333

Венелин Ю.И. Скандинавомания и ее поклонники, или Столетние изыскания о варягах. М., 1842. С. 8.

334

Венелин Ю.И. Истоки Руси и славянства. С. 540.

335

Венелин Ю. О нашествии завислянских славян на Русь до рюриковых времен. М., 1848. С. 32.

336

Венелин Ю.И. Скандинавомания и ее поклонники, или Столетние изыскания о варягах. М., 1842. С. 35.

337

Венелин Ю.И. Истоки Руси и славянства. С. 553.

338

Венелин Ю.И. Истоки Руси и славянства. С. 547.

339

Венелин Ю.И. Истоки Руси и славянства. С. 549.

340

Венелин Ю.И. Скандинавомания и ее поклонники, или Столетние изыскания о варягах. М., 1842. С. 71.

341

Венелин Ю.И. Скандинавомания и ее поклонники, или Столетние изыскания о варягах. М., 1842. С. 72.

342

Венелин Ю.И. Скандинавомания и ее поклонники, или Столетние изыскания о варягах. М., 1842. С. 108.

343

Венелин Ю.И. Скандинавомания и ее поклонники, или Столетние изыскания о варягах. М., 1842. С. 83.

344

Венелин Ю.И. Скандинавомания и ее поклонники, или Столетние изыскания о варягах. М., 1842. С. 82.

345

Венелин Ю.И. Скандинавомания и ее поклонники, или Столетние изыскания о варягах. М., 1842. С. 47.

346

Венелин Ю.И. Скандинавомания и ее поклонники, или Столетние изыскания о варягах. М., 1842. С. 52.

347

Венелин Ю. О нашествии завислянских славян. С. 26.

348

Венелин Ю.И. Скандинавомания и ее поклонники. С. 47.

349

Васильев А. О древнейшей истории северных славян до времен Рюрика и откуда пришел Рюрик и его варяги. СПб., 1858. С. II.

350

Луцевич Л.Ф. Первый Славянский конгресс в исповеди Бакунина // Российский гуманитарный журнал. 2013. Т. 2. № 4. С. 324.

351

Очевидно, одной из причин созданиям им тайного политического общества стало уничтожение его диссертации об истории униатства в 1843 году.

352

Манойленко А.С., Манойленко Ю.Е. Участники Кирилло-Мефодиевского общества в Петропавловской крепости (1847–1848) // История Петербурга. 2014. № 1. С. 18–22.

353

Цит. по: Досталь М.Ю. «Славянский вопрос» в мировоззрении графа С.С. Уварова // Славянская идея: история и современность. М.: Институт славяноведения РАН, 1998. С. 71.

354

Цит. по: Досталь М.Ю. «Славянский вопрос» в мировоззрении графа С.С. Уварова // Славянская идея: история и современность. М.: Институт славяноведения РАН, 1998. С. 74.

355

Луцевич Л.Ф. Первый Славянский конгресс в исповеди Бакунина… С. 324.

356

Янов А.Л. Русская идея. От Николая I до Путина… С. 42.

357

Погодин М.П. Исследования, замечания и лекции о русской истории. Т. II. Происхождение варягов-руси. О славянах. М., 1846. С. 178.

358

Погодин М.П. Исследования, замечания и лекции о русской истории. Т. II. Происхождение варягов-руси. О славянах. М., 1846. С. 2.

359

Бутков П.Г. Оборона летописи русской, Несторовой, от навета скептиков. СПб., 1840. С. II.

360

Kunik E. Die Berufung der schwedischen Rosen durch die Finnen und Slawen. Eine Vorarbeit zur Entstehungsgeschichte des russischen Staates. Erste Abteilung. St.-Petersburg, 1844. S. XV.

361

Kunik E. Die Berufung der schwedischen Rosen durch die Finnen und Slawen. Eine Vorarbeit zur Entstehungsgeschichte des russischen Staates. Erste Abteilung. St.-Petersburg, 1844. S. 4.

362

Kunik E. Die Berufung der schwedischen Rosen durch die Finnen und Slawen. Eine Vorarbeit zur Entstehungsgeschichte des russischen Staates. Erste Abteilung. St.-Petersburg, 1844. S. 6–9.

363

Kunik E. Die Berufung der schwedischen Rosen durch die Finnen und Slawen. Eine Vorarbeit zur Entstehungsgeschichte des russischen Staates. Erste Abteilung. St.-Petersburg, 1844. S. 13–14.

364

Kunik E. Die Berufung der schwedischen Rosen durch die Finnen und Slawen. Eine Vorarbeit zur Entstehungsgeschichte des russischen Staates. Erste Abteilung. St.-Petersburg, 1844. S. 46.

365

Погодин М.П. Исследования, замечания и лекции о русской истории. С. 32, 38.

366

Kunik E. Die Berufung der schwedischen Rosen durch die Finnen und Slawen. Eine Vorarbeit zur Entstehungsgeschichte des russischen Staates. Erste Abteilung. St.-Petersburg, 1844. S. 51.

367

Kunik E. Die Berufung der schwedischen Rosen durch die Finnen und Slawen. Eine Vorarbeit zur Entstehungsgeschichte des russischen Staates. Erste Abteilung. St.-Petersburg, 1844. S. 55.

368

Kunik E. Die Berufung der schwedischen Rosen durch die Finnen und Slawen. Eine Vorarbeit zur Entstehungsgeschichte des russischen Staates. Erste Abteilung. St.-Petersburg, 1844. S. 65.

369

Kunik E. Die Berufung der schwedischen Rosen durch die Finnen und Slawen. Eine Vorarbeit zur Entstehungsgeschichte des russischen Staates. Erste Abteilung. St.-Petersburg, 1844. S. 89, 165.Kunik E. Die Berufung der schwedischen Rosen durch die Finnen und Slawen. Eine Vorarbeit zur Entstehungsgeschichte des russischen Staates. Erste Abteilung. St.-Petersburg, 1844. S. 89, 165.

370

Тихсен в 1798 году опубликовал результаты первой попытки расшифровки клинописных надписей в Персеполе.

371

Савельев П. Мухаммеданская нумизматика в отношении к русской истории. СПб., 1847. С. XXXVII.

372

Савельев П. Мухаммеданская нумизматика в отношении к русской истории. СПб., 1847. С. 61.

373

Савельев П. Мухаммеданская нумизматика в отношении к русской истории. СПб., 1847. С. 57.

374

Stüwe F. Die Handelszьge der Araber unter den Abbassiden.

375

Stüwe F. Die Handelszüge der Araber unter den Abbassiden. S. 272.

376

Савельев П. Мухаммеданская нумизматика в отношении к русской истории. С. XXIV.

377

Савельев П. Мухаммеданская нумизматика в отношении к русской истории. С. XCVII.

378

Савельев П. Мухаммеданская нумизматика в отношении к русской истории. С. CLIII, CLVI.

379

Савельев П. Мухаммеданская нумизматика в отношении к русской истории. С. CLVIII.

380

Савельев П. Мухаммеданская нумизматика в отношении к русской истории. С. CXCIII.

381

Барриве Л. Общественное движение в царствование Александра Второго. М.: Издание Т-ва «Образование», 1911. С. 8.

382

Клейн Л.С. Спор о варягах… С. 26.

383

Дьяков В.А. Ученая дуэль М.П. Погодина с Н.И. Костомаровым (О публичном диспуте по норманскому вопросу 19 марта 1860 г.) // Историография и источниковедение стран Центральной и Юго-Восточной Европы. М.: Наука, 1986. С. 41.

384

Добролюбов Н.А. Полное собрание сочинений в шести томах. Т. 5. Критика и публицистика. Статьи 1860–1861 гг. М.: Художественнная литература, 1941. С. 360.

385

Погодин М.П. Исследования, замечания и лекции о русской истории… М., 1846.

386

Погодин М.П. Норманский период русской истории. М., 1859.

387

Добролюбов Н.А. Полное собрание сочинений. С. 361.

388

Добролюбов Н.А. Полное собрание сочинений. С. 361.

389

Добролюбов Н.А. Полное собрание сочинений. С. 363.

390

Левин Ш.М. Общественное движение в России в 60–70-е годы XIX века. М.: Соцэкгиз, 1958. С. 121.

391

Современник. Т. 79. 1860. № 1. С. 67.

392

Эймонтова Р.Г. Профессора старые и новые на рубеже 50–60-х годов XIX в. // Проблемы истории русского общественного движения и исторической науки. М: Наука, 1981. С. 130–133, 128.

393

Шаблиовский Е.С. Н.И. Костомаров в годы революционной ситуации (1859–1861 гг.). // Революционная ситуация в России в 1859–1861 гг. М.: Наука, 1970. С. 107.

394

Современник. Т. 81. 1860. № 5. С. 85–86.

395

Свисток. 1860. № 4. С. 5–6.

396

Свисток. 1860. № 4. С. 5.

397

Костомаров Н.И. Исторические монографии и исследования. Т. 1. СПб., 1863.

398

Костомаров Н.И. Исторические монографии и исследования. С. 24.

399

Костомаров Н.И. Исторические монографии и исследования. С. 27.

400

Костомаров Н.И. Исторические монографии и исследования. С. 41.

401

Костомаров Н.И. Исторические монографии и исследования. С. 56.

402

Костомаров Н.И. Начало Руси // Современник. Т. 79. 1860. № 1. С. 19.

403

Костомаров Н.И. Начало Руси // Современник. Т. 79. 1860. № 1. С. 20.

404

Костомаров Н.И. Начало Руси // Современник. Т. 79. 1860. № 1. С. 23.

405

Костомаров Н.И. Начало Руси // Современник. Т. 79. 1860. № 1. С. 25–26.

406

Костомаров Н.И. Там же. С. 7.

407

Костомаров Н.И. Там же. С. 8.

408

Костомаров Н.И. Начало Руси // Современник. Т. 79. 1860. № 1 С. 10.

409

Стрыйковский М. Хроника Польская, литовская, жмудская и всея Руси. Т. 1. Варшава, 1846.

410

Костомаров Н.И. Начало Руси. С. 17.

411

Костомаров Н.И. Начало Руси. С. 15.

412

Современник. Т. 80. 1860. № 4. С. 269–270.

413

Добролюбов Н.А. Полное собрание сочинений… Т. 5. С. 363.

414

Л.С. Клейн полагает, что тут Погодин, вероятно, имел в виду «Свисток» – приложение к журналу «Современник», который вел Добролюбов. Но это не предположение, а факт, поскольку Добролюбов написал в № 4 «Свистка» за 1860 год, что свист его не дает Погодину покоя.

415

Современник. Т. 80. 1860. № 4. С. 271.

416

Современник. Т. 80. 1860. № 4. С. 258.

417

Современник. Т. 80. 1860. № 4. С. 259–260.

418

Современник. Т. 80. 1860. № 4. С. 263.

419

Современник. Т. 80. 1860. № 4. С. 262.

420

Современник. Т. 80. 1860. № 4. С. 265.

421

Современник. Т. 80. 1860. № 4. С. 269.

422

Погодин М.П. О публичном диспуте в зале Санкт-Петербургского университета касательно происхождения Руси // Русская беседа. Кн. 19. 1860. № 1. С. 150.

423

Дьяков В.А. Ученая дуэль М.П. Погодина с Н.И. Костомаровым (О публичном диспуте по норманскому вопросу 19 марта 1860 г.) // Историография и источниковедение стран Центральной и Юго-Восточной Европы. М.: Наука, 1986. С. 42.

424

Дьяков В.А. Ученая дуэль М.П. Погодина с Н.И. Костомаровым (О публичном диспуте по норманскому вопросу 19 марта 1860 г.) // Историография и источниковедение стран Центральной и Юго-Восточной Европы. М.: Наука, 1986. С. 44.

425

Дьяков В.А. Ученая дуэль М.П. Погодина с Н.И. Костомаровым (О публичном диспуте по норманскому вопросу 19 марта 1860 г.) // Историография и источниковедение стран Центральной и Юго-Восточной Европы. М.: Наука, 1986. С. 152.

426

Погодин М. П. О публичном диспуте в зале Санкт-Петербургского университета касательно происхождения Руси. // Русская беседа. Кн. 19. 1860. № 1. С. 155.

427

Современник. Т. 81. 1860. № 5. С. 77.

428

Современник. Т. 81. 1860. № 5. С. 273.

429

Современник. Т. 81. 1860. № 5 С. 281.

430

Современник. Т. 81. 1860. № 5 С. 277.

431

Современник. Т. 81. 1860. № 5 С. 284.

432

Современник. Т. 81. 1860. № 5 С. 278.

433

Современник. Т. 81. 1860. № 5 С. 286.

434

Современник. Т. 81. 1860. № 5 С. 287.

435

Современник. Т. 81. 1860. № 5 С. 291.

436

Современник. Т. 81. 1860. № 5 С. 292.

437

Д.Л. Мордовцев близко знал Костомарова во время его ссылки в Саратове; он был его помощником в губернской канцелярии и входил в его кружок, а также хорошо знал Пыпина и Чернышевского.

438

Дьяков В.А. Ученая дуэль М.П. Погодина с Н.И. Костомаровым… С. 49.

439

Русская беседа. Кн. 19. 1860. № 1. С. 156.

440

Русская беседа. Кн. 19. 1860. № 1. С. 157.

441

Русская беседа. Кн. 19. 1860. № 1. С. 157.

442

Русская беседа. Кн. 19. 1860. № 1. С. 158.

443

Русская беседа. Кн. 19. 1860. № 1. С. 161.

444

Русская беседа. Кн. 19. 1860. № 1. С. 163.

445

Русская беседа. Кн. 19. 1860. № 1. С. 164.

446

Современник. Т. 81. 1860. № 5. С. 76.

447

Современник. Т. 81. 1860. № 5. С. 73.

448

Современник. Т. 81. 1860. № 5. С. 75.

449

Современник. Т. 81. 1860. № 5. С. 83.

450

Современник. Т. 81. 1860. № 5. С. 84.

451

Современник. Т. 81. 1860. № 5. С. 85.

452

Современник. Т. 81. 1860. № 5. С. 88.

453

Погодин М.П. Историко-критические отрывки. Т. 1. М., 1846. С. 62.

454

Цит. по: Майорова О. Бессмертный Рюрик. Празднования Тысячелетия России в 1862 году // Новое литературное обозрение. 2000. № 43. [Электронная публикация] http://magazines.russ.ru/nlo/2000/43/s6.html

455

Цит. по: Майорова О. Бессмертный Рюрик. Празднования Тысячелетия России в 1862 году // Новое литературное обозрение. 2000. № 43. [Электронная публикация] http://magazines.russ.ru/nlo/2000/43/s6.html

456

Цит. по: Майорова О. Бессмертный Рюрик. Празднования Тысячелетия России в 1862 году // Новое литературное обозрение. 2000. № 43. [Электронная публикация] http://magazines.russ.ru/nlo/2000/43/s6.html

457

Погодин М.П. Г. Гедеонов и его система происхождения варягов и Руси // Записки Императорской академии наук. Т. 6. Приложение № 2. СПб., 1864. С. 1.

458

Гедеонов С.А. Отрывки из исследований по варяжскому вопросу. С. V.

459

Гедеонов С.А. Варяги и Русь. С. 81.

460

Kunik E. Die Berufung der schwedischen Rosen durch die Finnen und Slawen. S. 13–14.

461

Kunik E. Die Berufung der schwedischen Rosen durch die Finnen und Slawen. S. 129–130.

462

Гедеонов С.А. Варяги и Русь. С. 79.

463

Гедеонов С.А. Варяги и Русь. С. 291.

464

Гедеонов С.А. Варяги и Русь. С. 299–300.

465

Гедеонов С.А. Варяги и Русь. С. 63.

466

Гедеонов С.А. Варяги и Русь. С. 67.

467

Гедеонов С.А. Варяги и Русь. С. 83.

468

Гедеонов С.А. Варяги и Русь. С. 74.

469

Гедеонов С.А. Варяги и Русь. М.: Русская панорама, 2005. С. 85.

470

Гедеонов С.А. Варяги и Русь. М.: Русская панорама, 2005. С. 137.

471

Киреевский И.В. О древней русской истории (Письмо к М.П. Погодину) // Москвитянин. 1845. № 3.

472

Погодин М.П. Параллель русской истории с историей западных европейских государств, относительно начала // Москвитянин. 1845. № 1. Ч. 1.

473

Киреевский И.В. О древней русской истории (Письмо к М.П. Погодину)… С. 14.

474

Киреевский И.В. О древней русской истории (Письмо к М.П. Погодину)… С. 18.

475

Киреевский И.В. О древней русской истории (Письмо к М.П. Погодину)… С. 23.

476

Гедеонов С.А. Варяги и Русь. С. 113.

477

Гедеонов С.А. Варяги и Русь. С. 103.

478

Гедеонов С.А. Варяги и Русь. С. 102.

479

Гедеонов С.А. Варяги и Русь. С. 101.

480

Гедеонов С.А. Варяги и Русь. С. 119.

481

Гедеонов С.А. Варяги и Русь. С. 119.

482

Гедеонов С.А. Варяги и Русь. С. 120–121.

483

Гедеонов С.А. Варяги и Русь. С. 122.

484

Гедеонов С.А. Варяги и Русь. С. 138.

485

Гедеонов С.А. Варяги и Русь. С. 141.

486

Гедеонов С.А. Варяги и Русь. С. 143.

487

Гельмольд. Славянская хроника. М.: Издательство АН СССР, 1963. С. 54.

488

Гельмольд. Славянская хроника. М.: Издательство АН СССР, 1963. С. 162–164.

489

Гельмольд. Славянская хроника. М.: Издательство АН СССР, 1963. С. 176.

490

Гельмольд. Славянская хроника. М.: Издательство АН СССР, 1963. С. 191.

491

Гельмольд. Славянская хроника. М.: Издательство АН СССР, 1963. С. 261.

492

Павинский А.И. Полабские славяне в борьбе с немцами VIII–XII века. Историческое исследование. М.: УРСС, 2011. С. 19–20.

493

Павинский А.И. Полабские славяне в борьбе с немцами VIII–XII века. Историческое исследование. М.: УРСС, 2011. С. 31–34.

494

Павинский А.И. Полабские славяне в борьбе с немцами VIII–XII века. Историческое исследование. М.: УРСС, 2011. С. 57–59.

495

Гедеонов С.А. Отрывки из исследований по варяжскому вопросу // Записки Императорской академии наук. Т. 1. Кн. 1. Приложение № 3. СПб., 1862. С. IV.

496

Погодин М.П. Г. Гедеонов и его система происхождения варягов и Руси // Записки Императорской академии наук. Т. 6. Приложение № 2. СПб., 1864. С. 1.

497

Гедеонов С.А. Отрывки из исследований по варяжскому вопросу. Замечания А. Куника // Записки Императорской академии наук. Т. 1. Кн. 1. Приложение № 3. СПб., 1862. С. 122.

498

Гедеонов С.А. Отрывки из исследований по варяжскому вопросу. Замечания А. Куника // Записки Императорской академии наук. Т. 1. Кн. 1. Приложение № 3. СПб., 1862. С. 123.

499

Гедеонов С.А. Отрывки из исследований по варяжскому вопросу. Замечания А. Куника // Записки Императорской академии наук. Т. 1. Кн. 1. Приложение № 3. СПб., 1862. С. 125–127.

500

Гедеонов С.А. Отрывки из исследований по варяжскому вопросу. Замечания А. Куника // Записки Императорской академии наук. Т. 1. Кн. 1. Приложение № 3. СПб., 1862. С. 4.

501

Погодин М.П. Г. Гедеонов и его система происхождения варягов и Руси // Записки Императорской академии наук. Т. 6. Приложение № 2. СПб., 1864. С. 7.

502

Погодин М.П. Г. Гедеонов и его система происхождения варягов и Руси // Записки Императорской академии наук. Т. 6. Приложение № 2. СПб., 1864. С. 154.

503

Погодин М.П. Исследования, замечания и лекции о русской истории. Т. II. Происхождение варягов-руси. О славянах. М., 1846. С. 166.

504

Гедеонов С.А. Варяги и Русь. Историческое исследование. СПб., 1876. С. 401.

505

Майорова О. Славянский съезд 1867 года: Метафорика торжества.

506

Майорова О. Славянский съезд 1867 года: Метафорика торжества.

507

Иловайский Д.И. Становление Руси: периоды киевский и владимирский. М., 1996. С. 11.

508

Иловайский Д. История России. Ч. 1. Киевский период. М., 1876. С. 16.

509

Иловайский Д.И. Разыскания о начале Руси. Вместо введения в русскую историю. М., 1882. С. 55–56.

510

Иловайский Д. История России. Ч. 1. С. 32.

511

Коломейцева М.А. Особенности складывания и динамика численности крестьянского населения на Дону во второй половине XIX – начале ХХ века // Грамота. № 5(67). Тамбов, 2016. С. 108–112.

512

Любавский М.К. Историческая география России в связи с колонизацией. М., 1909. С. 15–20.

513

Иловайский Д.И. О мнимом призвании варягов. Из исследований о начале Руси. М., 1871. С. 112.

514

Иловайский Д.И. О мнимом призвании варягов. Из исследований о начале Руси. М., 1871. С. 6.

515

Иловайский Д.И. О мнимом призвании варягов. Из исследований о начале Руси. М., 1871. С. 109.

516

Иловайский Д.И. О мнимом призвании варягов. Из исследований о начале Руси. М., 1871. С. 7.

517

Иловайский Д.И. О мнимом призвании варягов. Из исследований о начале Руси. М., 1871. С. 8.

518

Иловайский Д.И. О мнимом призвании варягов. Из исследований о начале Руси. М., 1871. С. 12.

519

Иловайский Д.И. О мнимом призвании варягов. Из исследований о начале Руси. М., 1871. С. 137.

520

Иловайский Д.И. О мнимом призвании варягов. Из исследований о начале Руси. М., 1871. С. 138.

521

Иловайский Д.И. О мнимом призвании варягов. Из исследований о начале Руси. М., 1871. С. 482.

522

Иловайский Д.И. О мнимом призвании варягов. Из исследований о начале Руси. М., 1871. С. 492.

523

Иловайский Д.И. О мнимом призвании варягов. Из исследований о начале Руси. М., 1871. С. 500–506.

524

Погодин М.П. Борьба не на живот, а на смерть с новыми историческими ересями. М., 1874. С. 274.

525

Погодин М.П. Борьба не на живот, а на смерть с новыми историческими ересями. М., 1874. С. 276.

526

Погодин М.П. Борьба не на живот, а на смерть с новыми историческими ересями. М., 1874. С. 277.

527

Погодин М.П. Борьба не на живот, а на смерть с новыми историческими ересями. М., 1874. С. 279.

528

Погодин М.П. Борьба не на живот, а на смерть с новыми историческими ересями. М., 1874. С. 280.

529

Погодин М.П. Борьба не на живот, а на смерть с новыми историческими ересями. М., 1874. С. 281.

530

Погодин М.П. Борьба не на живот, а на смерть с новыми историческими ересями. М., 1874. С. 281–282.

531

Погодин М.П. Борьба не на живот, а на смерть с новыми историческими ересями. М., 1874. С. 283.

532

Погодин М.П. Борьба не на живот, а на смерть с новыми историческими ересями. М., 1874. С. 285.

533

Погодин М.П. Борьба не на живот, а на смерть с новыми историческими ересями. М., 1874. С. 287.

534

Погодин М.П. Борьба не на живот, а на смерть с новыми историческими ересями. М., 1874. С. 290.

535

Погодин М.П. Борьба не на живот, а на смерть с новыми историческими ересями. М., 1874. С. 292.

536

Погодин М.П. Борьба не на живот, а на смерть с новыми историческими ересями. М., 1874. С. 297.

537

Погодин М.П. Борьба не на живот, а на смерть с новыми историческими ересями. М., 1874. С. 302.

538

Погодин М.П. Борьба не на живот, а на смерть с новыми историческими ересями. М., 1874. С. 380.

539

Погодин М.П. Борьба не на живот, а на смерть с новыми историческими ересями. М., 1874. С. 382.

540

Забелин И.А. История русской жизни с древнейших времен. Ч. I. М., 1876. С. 38.

541

Забелин И.А. История русской жизни с древнейших времен. Ч. I. М., 1876. С. 44.

542

Забелин И.А. История русской жизни с древнейших времен. Ч. I. М., 1876. С. 129.

543

Забелин И.А. История русской жизни с древнейших времен. Ч. I. М., 1876. С. 130.

544

Забелин И.А. История русской жизни с древнейших времен. Ч. I. М., 1876. С. 171.

545

Забелин И.А. История русской жизни с древнейших времен. Ч. I. М., 1876. С. 77.

546

Коялович М.О. История русского самосознания по историческим памятникам и научным сочинениям. СПб., 1989. С. 1.

547

Коялович М.О. История русского самосознания по историческим памятникам и научным сочинениям. СПб., 1989. С. 12.

548

Коялович М.О. История русского самосознания по историческим памятникам и научным сочинениям. СПб., 1989. С. 89.

549

Коялович М.О. История русского самосознания по историческим памятникам и научным сочинениям. СПб., 1989. С. 196.

550

Thomsen V. The relations between ancient Russia and Scandinavia, and the origin of the Russian state. Oxford-London, 1877.

551

Thomsen V. Der Ursprung des russischen Staates. Gotha, 1879.

552

Томсен В. Начало Русского государства. М., 1891.

553

Томсен В. Начало Русского государства // Из истории русской культуры. Том. II, книга 1. Киевская и Московская Русь. М.: Языки славянской культуры, 2002. С. 153.

554

Томсен В. Начало Русского государства // Из истории русской культуры. Том. II, книга 1. Киевская и Московская Русь. М.: Языки славянской культуры, 2002. С. 170.

555

Томсен В. Начало Русского государства // Из истории русской культуры. Том. II, книга 1. Киевская и Московская Русь. М.: Языки славянской культуры, 2002. С. 169.

556

Томсен В. Начало Русского государства // Из истории русской культуры. Том. II, книга 1. Киевская и Московская Русь. М.: Языки славянской культуры, 2002. С. 172.

557

Томсен В. Начало Русского государства // Из истории русской культуры. Том. II, книга 1. Киевская и Московская Русь. М.: Языки славянской культуры, 2002. С. 183.

558

Томсен В. Начало Русского государства // Из истории русской культуры. Том. II, книга 1. Киевская и Московская Русь. М.: Языки славянской культуры, 2002. С. 184–185.

559

Томсен В. Начало Русского государства // Из истории русской культуры. Том. II, книга 1. Киевская и Московская Русь. М.: Языки славянской культуры, 2002. С. 153.

560

Забелин И.А. История русской жизни с древнейших времен. С. 105.

561

Бестужев-Рюмин К.Н. О составе русских летописей до конца XIV века. СПб., 1868.

562

Бестужев-Рюмин К.Н. О составе русских летописей до конца XIV века. СПб., 1868. С. 18.

563

Бестужев-Рюмин К.Н. О составе русских летописей до конца XIV века. СПб., 1868. С. 19.

564

Бестужев-Рюмин К.Н. О составе русских летописей до конца XIV века. СПб., 1868. С. 22.

565

Бестужев-Рюмин К.Н. О составе русских летописей до конца XIV века. СПб., 1868. С. 30.

566

Шахматов А.А. История русского летописания. Т. 1. Повесть временных лет и древнейшие русские летописные своды. Кн. 2. Раннее русское летописание XI–XII вв. СПб.: Наука, 2003. С. 499.

567

Шахматов А.А. История русского летописания. Т. 1. Повесть временных лет и древнейшие русские летописные своды. Кн. 2. Раннее русское летописание XI–XII вв. СПб.: Наука, 2003. С. 135–136.

568

Шахматов А.А. История русского летописания. Т. 1. Повесть временных лет и древнейшие русские летописные своды. Кн. 2. Раннее русское летописание XI–XII вв. СПб.: Наука, 2003. С. 103.

569

Шахматов А.А. История русского летописания. Т. 1. Повесть временных лет и древнейшие русские летописные своды. Кн. 2. Раннее русское летописание XI–XII вв. СПб.: Наука, 2003. С. 58.

570

Шахматов А.А. История русского летописания. Т. 1. Повесть временных лет и древнейшие русские летописные своды. Кн. 2. Раннее русское летописание XI–XII вв. СПб.: Наука, 2003. С. 152.

571

Шахматов А.А. История русского летописания. Т. 1. Повесть временных лет и древнейшие русские летописные своды. Кн. 2. Раннее русское летописание XI–XII вв. СПб.: Наука, 2003. С. 59.

572

Шахматов А.А. История русского летописания. Т. 1. Повесть временных лет и древнейшие русские летописные своды. Кн. 2. Раннее русское летописание XI–XII вв. СПб.: Наука, 2003. С. 63.

573

Шахматов А.А. История русского летописания. Т. 1. Повесть временных лет и древнейшие русские летописные своды. Кн. 2. Раннее русское летописание XI–XII вв. СПб.: Наука, 2003. С. 69.

574

Лихачев Д.С. Шахматов как исследователь русского летописания // Шахматов А.А. 1864–1920. Сборник статей и материалов. Труды Комиссии по истории Академии наук СССР. Вып. 3. М. – Л.: АН СССР, 1947. С. 278, 288.

575

Приселков М. Русское летописание в трудах А.А. Шахматова // Известия отделения русского языка и словесности Российской академии наук. 1920 г. Т. XXV. Пг., 1922. С. 129.

576

Шахматов А.А. Сказание о призвании варягов. С. 2.

577

Шахматов А.А. Сказание о призвании варягов. С. 2–3.

578

Шахматов А.А. Сказание о призвании варягов. С. 3.

579

Шахматов А.А. Сказание о призвании варягов. С. 3.

580

Шахматов А.А. Сказание о призвании варягов. С. 4.

581

Шахматов А.А. Сказание о призвании варягов. С. 10.

582

Шахматов А.А. Сказание о призвании варягов. С. 26.

583

Шахматов А.А. Сказание о призвании варягов. С. 203.

584

Шахматов А.А. Сказание о призвании варягов. С. 203.

585

Шахматов А.А. Сказание о призвании варягов. С. 206.

586

Шахматов А.А. История русского летописания. Т. 1. Повесть временных лет и древнейшие русские летописные своды. Кн. 2. С. 205.

587

Шахматов А.А. История русского летописания. Т. 1. Повесть временных лет и древнейшие русские летописные своды. Кн. 2. С. 206.

588

Шахматов А.А. История русского летописания. Т. 1. Повесть временных лет и древнейшие русские летописные своды. Кн. 2. С. 230.

589

Шахматов А.А. Древнейшие судьбы русского племени. Пг., 1919. С. 25.

590

Шахматов А.А. Древнейшие судьбы русского племени. Пг., 1919. С. 27.

591

Шахматов А.А. Древнейшие судьбы русского племени. Пг., 1919. С. 44.

592

Шахматов А.А. Древнейшие судьбы русского племени. Пг., 1919. С. 49.

593

Шахматов А.А. Древнейшие судьбы русского племени. Пг., 1919. С. 45.

594

Arne T.J. La Suéde et l’Orient. études archéologiques sur les relations de la Suéde et de l’Orient pendant l’àge des vikings. Archives d’études orientales. Vol. 8. Upsal, 1914. Р. 16–17.

595

Arne T.J. La Suéde et l’Orient. études archéologiques sur les relations de la Suéde et de l’Orient pendant l’àge des vikings. Archives d’études orientales. Vol. 8. Upsal, 1914. Р. 52.

596

Arne T.J. La Suéde et l’Orient. études archéologiques sur les relations de la Suéde et de l’Orient pendant l’àge des vikings. Archives d’études orientales. Vol. 8. Upsal, 1914. С. 62.

597

Arne T.J. La Suéde et l’Orient. études archéologiques sur les relations de la Suéde et de l’Orient pendant l’àge des vikings. Archives d’études orientales. Vol. 8. Upsal, 1914. С. 54.

598

Arne T.J. La Suéde et l’Orient. études archéologiques sur les relations de la Suéde et de l’Orient pendant l’àge des vikings. Archives d’études orientales. Vol. 8. Upsal, 1914. С. 45.

599

Arne T.J. La Suéde et l’Orient. études archéologiques sur les relations de la Suéde et de l’Orient pendant l’àge des vikings. Archives d’études orientales. Vol. 8. Upsal, 1914. С. 62–63.

Content

Дмитрий Верхотуров
Три века спора о варягах. Летопись и варяги

Введение. Что такое спор о варягах?

Глава первая. Происхождение русского национального нарратива

Чем Россия отличалась от Европы?

Почему отрицалось влияние летописей. на исторический нарратив?

Летописание до Петра и при Петре

Киевский «Синопсис» – опора русского исторического нарратива в XVIII веке

Глава вторая. Императорская академия наук – кузница русской национальной идентичности

Петровский центр развития национальной идентичности

Политические страсти в Академии наук

Глава третья. Первый спор о варягах

В чем состояла ученость в русской истории. Михаила Ломоносова?

Миллер как первый исследователь русской летописи

Первый спор о варягах

Что Миллер утверждал?

Происхождение норманизма

Вызов Герхарда Фридриха Миллера. русскому историческому нарративу

Глава четвертая. Борьба за историю

Неудача Ломоносова

Конспиративный реванш за поражение в споре

Приключения Шлецера в России

Глава пятая. Варяги были норманны и именно шведские

Метод Шлецера: летопись как Библия

Система аргументации о том, что «русы были точно шведы»

Шлецер возвышает Нестора

Глава шестая. Норманист по монаршей воле

По указанию императора

Исследование ссылок

Глава седьмая. Политические причины интереса к варягам

Хазары Эверса

Отставной канцлер против отставного. французского шпиона

Осторожный реформатор Каченовский

Четырнадцать страниц опровержения. скептической школы

Глава восьмая. Немецкие духи бестелесные

Открытие, запрещённое Николаем I

Изыскания Днепровских порогов Лерберга

Очень дотошный арабист

Частные исследования

Глава девятая. Новая волна антинорманизма

Эпоха разведки славянских настроений

Венелин развивает Ломоносова

Глава десятая. Неславянские выводы

Разрыв со славянством

Филологические изыскания Куника

Монеты говорят о торговле

Глава одиннадцатая. Вторая дискуссия о варягах

Затея Добролюбова

Начало Руси, по Костомарову

Дуэль!

Как пострадал Костомаров

Глава двенадцатая. Новая версия русского нарратива

Нужда в русском национализме

Празднование Тысячелетия России –. новая версия нарратива

Внезапный Гедеонов

Методология Гедеонова

Парадоксальная неудача Гедеонова

Невосприимчивость к критике

Глава тринадцатая. Отрицание призвания варягов

Иловайский и русский национальный нарратив

Причины полемических наклонностей Иловайского

Иловайский против норманизма

Спор Погодина и Иловайского

Глава четырнадцатая. Как устранялись оппоненты

Полемический молоток Забелина

Славная победа над немецкими злоумышленниками

Схватка на международном уровне

Глава пятнадцатая. Неудавшееся изгнание скандинавов из летописи

Из летописи

Бестужев-Рюмин поверг Шлецера

За что Шахматов получил ордена

Как Шахматов устранял скандинавов

Стал ли Шахматов норманистом?

Сноски