Владимир Гурвич

ЗАМОК

1

Дорога шла немного в гору, первым на небольшое возвышение поднялся Каманин. Он остановился и стал ждать, когда с ним поравняется его спутница. Она остановилась рядом, было заметно, что женщина немного тяжело дышит.

— Феликс Александрович, я уже вас просила не идти так быстро, — проговорила Мария.

— Мы же договорились, что будешь называть меня Феликсом. А еще лучше Феликсушкой или как-нибудь по-другому, как придумаешь сама. Лучше посмотри вот туда, не правда ли замечательное зрелище.

Мария посмотрела в указанном направлении. Впереди в метрах пятьсот возвышался самый настоящий замок. Он отнюдь не поражал своими размерами, зато его пропорции и контуры действительно напоминали небольшую средневековую укрепленную крепость.

— Взгляни, как тут красиво, — продолжил Каманин, — я поступил абсолютно правильно, что приобрел этот замок. А внутри тебе понравится еще больше.

— Ты прав, тут красиво, — согласилась Мария. — Только как-то немного непривычно. До сих пор я видела замки в кино и на фотографиях. Лучше скажи, как твое самочувствие?

Каманин быстро взглянул на нее и улыбнулся.

— Все последние дни я чувствую себя хорошо. И это не твоя заслуга, это идет из другого источника.

— Если так, то я рада. Как медик, я знаю, что если человек чувствует себя хорошо не благодаря усилиям медицины, а благодаря своему организму, то ничего и быть не может. Только боюсь, долго эта ситуация не продержится, тебя подпитывает сейчас эйфория, поток положительных эмоций. Но вот надолго ли хватит этой энергии.

— Я всегда питался от аккумулятора эйфории, хватило на семьдесят лет. Согласись, это немало. Может, хватит еще ненадолго. И пока она еще меня снабжает энергии, идем быстрее в замок. Скажи честно, когда-нибудь ты предполагала, что однажды станешь его владелицей.

Каманин рассмеялся и снова быстро зашагал по дороге. Мария последовала за ним.

2

Каманин и Мария сидели в каминном зале в креслах возле старинного камина. Правда, сам камин не горел, было тепло и без его огня. Мария внимательно наблюдала за своим пациентом, она видела, что он устал. Что, впрочем, не удивительно, сегодня был напряженный день. Еще утром они были в Москве, затем прилетели в Варшаву, а оттуда арендовав машину, отправились к замку. Мария вела автомобиль по навигатору. За километр до конечной цели путешествия Каманин попросил ее остановиться в небольшом поселке и оставшееся расстояние они прошли пешком. А по такой жаре — это занятие, которое отбирает много сил и никак не способствует хорошему состоянию. Она напрасно согласилась на эту пешую прогулку.

— Представляешь, Мария, этот вечер мы с тобой вдвоем проведем в замке. Останемся одни, в восемь часов вся обслуга покинет нас до утра, — произнес Каманин. — Как тебе такая перспектива? Сходим на озеро, мы там еще не были.

— Сходим, конечно, Феликс. Ты прав в том, что это необычное место. Но, как я успела заметить, комфорта тут явно не хватает, туалет и душ один на всех. А когда завтра соберется столько народа, это будет большим неудобством. Боюсь, эта твоя затея им не очень понравится.

— Ты как всегда права, наши гости будут шокированы. Но в жизни нет ничего полезней шоков и нет ничего вредней комфорта. В любом случае им придется смириться и потерпеть. Разве я не достоин некоторых жертв с их стороны?

— Возможно, и достоин. Проблема в том, будут ли они так думать? В этом я сильно сомневаюсь.

Каманин посмотрел на Марию и улыбнулся.

— Ты как всегда четко выявила проблему. Будет любопытно посмотреть на их реакцию. Надеюсь, никто по этой причине не вернется обратно.

— В этом я как раз не сомневаюсь. Но они будут раздражены. Стоять в очередь в туалет и душ — развлечение не для современных людей. Даже если это происходит в замке.

— Вот увидишь, все будут удивлены увиденным. Разве тебя замок не поразил?

Мария покачала головой.

— Ты периодически удивляешь меня своей наивностью. Кого и чем сегодня можно поразить, эти времена давно миновали. Даже Андрюша не сильно поразился всему увиденному. Он, кстати, тоже любит удобства.

— Кстати, когда он приедет?

— Как и все, завтра. — Мария невольно вздохнула. — Он беспокоит меня все сильней. За последний год он резко изменился, он больше не мальчик.

— Нельзя оставаться мальчиком всю жизнь. Хотя некоторым это удается.

— Мне кажется, это удалось тебе. Только он совсем на тебе не похож.

— Он же не мой сын.

— Странно, что ты не понял мою мысль, — удивилась Мария.

— Да, понял я. Просто пока не хочется быть серьезным. Я так рад, что с тобой это быть совсем не обязательно. Всю жизнь старался искать людей, с которыми не надо быть серьезным.

— И это говорит человек, которого во всем мире считают одним из самых серьезных философов в мире.

— А одно другому совсем не мешает, скорей даже помогает. Серьезные размышления наводят скука. А она один из самых ясных признаков неблагополучия, что ты забрел куда-то не туда. Все, что я написал серьезного, непременно умрет.

— Ну а другие философы, их же много. И все писали серьезно.

— А кто их читает, можешь мне сказать. Вот ты прочла хотя бы одну работу одного философа?

Мария отрицательно покачала головой.

— После знакомства с тобой я пыталась. Но дальше нескольких страниц не получалось. Становилось невообразимо скучно.

— В том-то все и дело, дорогая. Парадокс в том, что ни что так не нужны человечеству, как серьезные философские труды. И одновременно их никто не читает, и читать не будет.

— Тогда какой смысл писать такие труды?

— Если бы я знал. Я только знаю, что он есть. Понимаешь, если во Вселенной есть некая мысль, то она обязательно должна быть проявлена. В этом и заключается наша задача.

— Пожалуй, я даже не стану даже стараться это понять. Лучше измерю тебе давление. С этим как-то ясней.

— Давай чуть позже. Хочется хотя бы ненадолго позабыть о подобных вещах.

3

Они вышли из замка, и направились вдоль крепостной стены. Мария посматривала на Каманина, ее беспокоило то, что его лицо слегка покраснело. Она знала, что это признак того, что давление повышается. Как только они вернутся в номер, она тут же его измерит, решила Мария. С этим нельзя шутить, у него и без того оно скачет, словно резвый конь на ипподроме.

— Ты как себя чувствуешь? — поинтересовалась Мария.

Каманин не обратил внимания на ее вопрос, он стоял, задрав голову, и разглядывал высящуюся над ними башню с узкими готическими окнами.

— Представляешь, Маша, замок начали строить в двенадцатом веке. Какая же бездна времени с тех пор прошла, а он все стоит. И еще долго будет стоять.

— Строили прочно, — заметила она.

— Очень точное замечание, — хмыкнул Каманин. — Я бы сам до этой мысли ни за что не додумался. Спасибо тебе.

— Если надо, всегда обращайся, — постаралась она попасть в его тональность. Когда они только познакомились, ей это никак не удавалась, его постоянная ирония и насмешка приводили ее в замешательство, вызывали бесконечные приступы раздражения и недовольства собой. Она даже по этой причине решила отказаться работать у него. Так она ему и честно заявила: не могу больше следить за вашим здоровьем, у вас чрезвычайно язвительный ум. Меня это постоянно выводить из равновесия.

До сих пор она помнит его взгляд, в нем смешались презрение и сочувствие. Правда, чего было больше, не знает до сих пор. «Вы так легко сдаетесь? — спросил он. — Неужели вы настолько слабы, что вас может сбить с толку даже такая безобидная вещь, как ирония? Не понимаю, как при такой интеллектуальной слабости, вы можете работать врачом? Если хотите такой же и оставаться, то уходите. Если хотите подумать, могу дать время до завтрашнего утра — и ни минуты больше. Это и без того это очень щедро с моей стороны, вопрос-то совсем простой. Ваше решение?».

Она взяла время на размышление — и осталась. И решила, что попытается подстроиться под ментальность своего пациента. И, кажется, за прошедший с того момента год ей это в немалой степени удалось. И даже не только это, а многое из того, о чем она даже и помыслить не могла. И если бы ей тогда сказали, что жизнь ее совершит такой крутой поворот, ни за что бы не поверила.

— Маша, ты о чем задумалась? Надеюсь, о вечности, — услышала она голос Каманина. — Возле этих стен ни о чем другом думать невозможно. Разве не так?

Мария посмотрела на него, она узнала этот взгляд, он так смотрел на нее, когда ждал ответа на свой вопрос.

— Я не думала о вечности, Феликс, — честно призналась она.

— Почему-то я так и предполагал, — усмехнулся он. — Меньше всего люди думают о вечности. Потому и не понимают, насколько они вечны. У них даже нет такого ощущения. У тебя оно есть?

— Нет. Я же врач, а врачи постоянно имеют дело с тем состоянием жизни, которому угрожает смерть. Какая тут вечность.

— А ты посмотри на эту башню, которой лет восемьсот. И сразу начнешь думать о вечности.

— Смотрю и не начинаю.

— Знаешь, за что я тебя полюбил? За искренность. Ладно, к вечности мы еще вернемся. А сейчас пойдем к озеру.

4

Чтобы выйти к озеру, надо было пройти метров пятьсот к лестнице, либо спуститься по крутому, заросшему деревьями и кустарниками склону. Мария нисколько не сомневалась, что ее спутник выберет второй вариант. По этому пути явно никто давно не ходит, так как здесь не было протоптано даже едва заметной тропинки. Пришлось продираться сквозь заросли, которые больно царапали тело.

Мария была убеждена, что выбор этого пути был принципиально неверен, но она молчала и лишь внимательно следила за тем, как спускается Каманин. Она знала, что подобные нагрузки ему не пользу, но и бесконечно спорить по любому поводу, тоже ничего хорошего не несут. Остается уповать на то, что и на этот раз все обойдется.

Если не считать нескольких царапин, спуск завершился благополучно. Они вышли на песчаный пляж. Отсюда озеро казалось далеко не маленьким, его конец терялся где-то за излучиной. Берега густо поросли лесом, что придавало всему пейзажу первозданность.

— Ну как тебе тут? — спросил Каманин.

— Красота необыкновенная, — оценила Мария.

— Вот и я о том же. Сначала увидел фото и видео в Интернете, а затем, когда приехал сюда и все узрел собственными глазами, больше не сомневался, покупать замок или не покупать.

Мария вспомнила, какой ужас она пережила в течение нескольких дней, когда никому не сообщив, Феликс уехал сюда покупать замок. Вдобавок ко всему он забыл телефон дома, и она не могла никак узнать, где он, что с ним? Она тогда обзвонила больницы и морги, а когда он вернулся, была готова его убить. Но вместо этого радостно улыбнулась и обняла. Год общения с ним не прошел для нее даром.

— Согласись, я молодец, что купил этот замок, — сказал Каманин. — Жить надо в красивом месте, а иначе, зачем вообще жить. Особенно перед смертью, чтобы напоследок вдосталь насладиться земной красотой. Или ты так не считаешь? — искоса посмотрел он на нее.

— Красивые места не всегда делают нас счастливыми, — возразила Мария.

— Всегда, — уверенно произнес он. — Просто не все понимают, что они в этот момент счастливы. А вот мы, надеюсь, понимаем.

— Чтобы ответить на этот вопрос, надо знать, а что такое счастье? Разве не так?

Каманин засмеялся.

— Ты делаешь успехи, ты уже не торопишься дать ответ, а начинаешь идти вглубь. Только учти, всегда есть опасность там остаться навечно. Потеря способности быстро и беззаботно отвечать собеседнику может дорого стоить человеку. Он утратит умение к привычному общению. Ты понимаешь, о чем я?

— Понимаю, — заверила Мария.

— И что?

— Ничего.

— Замечательный ответ, — засмеялся Каманин. — Ты жила и не знала, что в тебе умирает глубокий мыслитель.

— Возможно, но меня это как-то не напрягало.

— Но теперь ты же знаешь. И по-прежнему не напрягает?

— Меня, Феликс, напрягает твое здоровье. Надо поскорей измерить давление. И если оно повышенное, принять таблетку. Остальное может подождать.

— Подожди, дай полюбоваться. Завтра будет не до того, начнется суета. Приедет столько невообразимо разных людей.

— А если они не поладят?

Каманин пожал плечами.

— А кто сказал, что они обязаны поладить. Люди вообще редко ладят друг с другом. К тому же все истинно стоящее рождается из столкновений. Я обязан им всем.

— И больным сердцем?

— Возможно. Но я был обречен на несогласие.

— Причем, со всеми.

— Со всеми, — кивнул Каманин головой. — А что было делать? У меня не было иного выхода. В жизни нет ничего противней конформизма. Я всегда это остро чувствовал.

— Даже если это разрушало твое здоровье?

— Я долго об этом не думал.

— А если бы думал?

— Хочется верить, что в этом случае ничего по большому счету не изменилось. Хотя как знать. Ладно, Машенька, пойдем мерить давление.

5

Вечер сначала возник над замком, ясное голубое небо стало темнеть, а затем мрак стал спускаться все ниже и ниже, пока полностью не замазал черной краской все окрестности. После ужина они прошли в каминный зал. По просьбе Каманина, обслуживающий персонал, прежде чем уйти разжег камин. И сейчас огонь полыхал в нем. От этого становилось жарко, и Мария отворила окна.

Каманин, прежде чем сесть в кресло, разлил вино по бокалам, и один подал Марии.

— Выпьем за первый наш день в замке, — провозгласил он тост. — Еще месяц назад ни я, ни ты и представить не могли, что окажемся здесь.

— Да, — улыбнулась Мария, — жизнь подчас преподносит просто невероятные сюрпризы. Даже становится странно.

— Что тебя так удивляет?

— До встречи с тобой у меня была самая обычная жизнь: институт, работа, замужество, рождение сына, развод. Абсолютно все, как у всех. И когда в больницу поступил очередной пациент, у меня совершенно ничего не екнуло. Я даже тебя особенно и не рассматривала, меня интересовало твое сердце, а не твое лицо. Столько я их перевидала, что даже особенно и не старалась запоминать. Не усматривала в этом никакого смысла. А с какого-то момента все стало стремительно меняться. Причем, я даже не успела заметить, когда это началось. Просто однажды поймала себя на мысли, что что-то стало как-то по-другому.

— Ну почему же, я прекрасно помню тот момент, когда все началось, — возразил Каманин, делая глоток из бокала. — С твоего ночного дежурства. Я неважно себя чувствовал, кололо сердце, поэтому не мог уснуть. Я вышел из палаты, сел на диван. Ты проходила мимо, спросила, почему я не сплю. Я ответил, что хочется с кем-то поболтать, чтобы отвлечься от боли. И попросил тебя уделить мне минут десять твоего драгоценного времени.

— В результате наш разговор растянулся на целую ночь. И все же ты не прав, я тогда еще не осознала, что моя жизнь скоро кардинально изменится. Под конец общения мною овладела какая-то эйфория, но я была уверенна, что она скоро пройдет.

— Не прошла?

— Пока нет, — засмеялась Мария. — Скорей перешла в иную стадию, стала постоянной потребностью. Но иногда я себя все же спрашиваю: за что это выпало именно мне? Я себя хорошо знаю, я самый заурядный человек. Таких миллионы. Даже скорей миллиарды.

— Зачем задавать себя такой вопрос: почему тебе? Мы слишком мало знаем, чтобы искать на него ответ. Возможно, это всего лишь генератор случайных чисел. Просто надо принять чей-то выбор, как свой. Я всегда так делаю и не жалею.

— Не требуй от меня так много мудрости. Ты мне как-то говорил: глупость в том, чтобы задавать вопросы, на которые невозможно ответить. Но раз вопрос задан, начинается автоматический его поиск. В итоге получаем неправильный ответ, который только вредит.

— Да, помнится, говорил. Хотя, возможно, я тут ошибался. Ответ все же надо искать в любом случае. Налить еще вина?

— Конечно. Такой замечательный вечер — и без вина.

Каманин встал, взял со стола бутылку и налил вина в бокал Марии. Затем снова сел в свое кресло.

— Раз ты считаешь, что на все вопросы надо искать ответы, тогда скажи, зачем ты затеял этот юбилей? — спросила Мария. — В прежние годы ты даже не отмечал свое день рождение.

Каманин допил свой бокал и снова наполнил его вином.

— Я всегда хотел в своей жизни понять и узнать как можно больше. Это относится не только к миру, но и к собственной жизни. Я дал жизнь детям, у меня было несколько жен.

— Такой бурная жизнь мало у кого была, — вставила с улыбкой Мария.

— Что есть, то есть. Поэтому сама видишь, что надо напоследок посмотреть, что все-таки получилось из всего того, что я навытворял. Можешь считать, что мной движет любопытство, а можешь, — муки совести.

— Так что же из двух?

— Скорей всего и то и другое. Никогда не хотел быть праведником, но это не означает, что мне все равно, как я повлиял на судьбы других людей. Особенно близких. Вот и решил разобраться. К тому же вряд ли я когда-нибудь еще раз всех соберу. Ты, как врач, знаешь это лучше других.

— Феликс, я тебе много раз говорила: если будешь беречь себя, соблюдать режим, слушать мои рекомендации, проживешь еще долго. Все зависит только от тебя.

— Но секс же мне не противопоказан?

— В разумных пределах даже полезен.

— Это самое главное. К тому же, как мужчина, я должен тебя удовлетворять.

— Ты удовлетворяешь. Но я все же хочу попросить тебя еще раз подумать: стоит ли тебе на мне официально жениться. Я и без того от тебя никуда не уйду. Честно говоря, мне даже не совсем понятно это твоя приверженность к официальному браку.

— Просто мне хочется поставить окончательную точку в наших отношениях. Когда брак официально не заключен, в нем сохраняется некая двусмысленность, недоговоренность. А это всегда чревато, когда никто до конца не уверен в своем статусе. И давай больше не обсуждать этот вопрос, мы оба приняли решение, остается его выполнить. Ты согласна?

— Согласна, Феликс.

— Вот и замечательно. А сейчас идем спать, такого тяжелого и сложного дня, как завтра, у меня давно не было.

6

Мария обычно уходила в сон очень глубоко, ее первый и пока единственный муж часто повторял, что когда она спит, можно смотреть телевизор на полной громкости, все равно она не проснется. И хотя тот брак давно распался, в этом плане у нее ничего не изменилось. Она быстро засыпала и практически никогда ночью не пробуждалась.

Мария проснулась, словно от сильного толчка. В первые секунды она даже не поняла, что с ней случилось. Ей понадобилось время, чтобы вернуться к реальности. Она скосила глаза в сторону Каманина, но его не было в постели. Не было его и комнате. Марией тут же завладела сильная тревога.

Мария поспешно накинула халат прямо на голое тело и вышла из спальни. В коридоре тоже никого не было. Она прислушалась к звукам, но вокруг царила сплошная тишина.

Мария стала спускаться по лестнице. Она не освещалась, а потому приходилось перемещаться в кромешной темноте. Она помнила, что ступени тут расположены под углом друг к другу, одно неверное движение и есть все шансы кубарем покатиться вниз. Это заставляло идти медленно и осторожно.

Лестница вела в каминный зал. Он был так же не освещен, а Мария не помнила, где находится выключатель. Огонь в камине погас, а потому почти ничего не было видно.

— Феликс! — на всякий случай крикнула она.

— Я тут, — услышала она ответ.

Ей сразу же стало легче.

— Ты где? — спросила она.

— Я у окна.

— Сейчас я подойду к тебе.

Мария пошла в ту сторону, откуда звучал голос Каманина. Она сделала с десяток шагов и попала в более светлую благодаря свету луны из окна полосу. Она даже разглядела его силуэт.

Поравнявшись с Каманиным, она тут же схватила его за руку и стала щупать пульс. Но он вырвал свое запястье.

— Не надо, со мною все в порядке, — сказал он.

— Почему тогда не спишь? Что ты тут делаешь?

— Стою и смотрю.

— На что?

— На мир. Вернее, на ту его часть, что открывается из этого окна.

Мария невольно вздохнула.

— Феликс, сейчас не время для таких ответов. Что все-таки с тобой случилось?

— Никак не могу уснуть. А вдруг я напрасно все это затеял, всем во вред.

— С чего вдруг такие мысли?

— Столько лет они жили без меня, а тут эта встреча. Я не уверен, что она не принесет им вреда.

— Но в чем может быть вред?

— Каждый из них живет в своем мире. А тебе же известно, что я всем навязываю свой мир. Не потому, что хочу, а потому что так само получается. И не у всех получается его выдержать. Знаешь, если было бы уже не поздно, я бы сейчас все отменил. Мне вдруг стало страшно.

Мария обняла Каманина и прижала к себе.

— Никогда не поверю, что тебе может быть страшно, — прошептала она ему в ухо.

— Мне не было страшно в двадцать лет, в тридцать, даже в шестьдесят. А вот в семьдесят страшно. Я всю жизнь был безрассуден, а сейчас надвигается ощущение бездны. И это не страх смерти, а совсем другое.

— Что же тогда, я не понимаю.

Каманин высвободился из ее объятий и снова стал смотреть в окно. Ни луны, ни звезд не было, а потому почти ничего нельзя было разглядеть.

— Бездна — это наше бессилие перед миром, не способность его понять, невозможность найти с ним неразрывную связь. Мы не знаем, к чему ведут все наши действия, даже слова. Мне не хочется нанести вред своим детям, но и остановиться я тоже не могу. Меня опять понесет неизвестно куда. А это опасно.

— Ну, Феликс, ты жил так всю жизнь. И ничего страшного не случилось. А если были ошибки, то у кого их не было.

Теперь вздохнул Каманин.

— В слове «ошибка» заключено оправдание. Это не правильно, наши ошибки возникают от нашего нежелания проникнуть в смысл явления. Говорим, что приходит в первую очередь в голову, совершаем поступки под влиянием примитивных эмоций. И считаем, что так и должно быть.

— Ну что поделать, Феликс, такие уж мы создания. Пойдем спать, завтра, вернее уже сегодня у тебя будет напряженный день. Нужно хорошо отдохнуть.

— Я не чувствую себя уставшим. А ты иди спать.

— Никуда я без тебя не пойду. Буду стоять тут с тобой хоть до утра, — решительно произнесла Мария.

— Ладно, пойдем спать. Я тебя знаю, в самом деле, будешь стоять тут со мной до утра. А потом целый день ходить не выспавшейся.

— Надо обязательно провести свет на лестнице, там очень легко сломать себе ногу, а то и шею.

Каманин посмотрел на Марию, контуры ее лица едва проступали сквозь тьму. Он нежно провел по ее щеке ладонью, но ничего не сказал.

7

Сразу после завтрака Каманин и Мария прошли через ворота замка и вышли на дорогу. Но она была пустынной. Каманин заметил, что обычно здесь проносится совсем мало машин. А сегодня, возможно, по случаю воскресенья их не было совсем.

Они прошли примерно полкилометра и остановились. Хотя было еще утро, но солнце с каждой минутой набирало силу и обещало жаркий день.

— Послушай, Феликс, тебе вредно находиться на солнцепеке, — сказала Мария. — Давай вернемся. Встретим их во дворе, когда они приедут. Это может случиться еще не скоро. Возможно, он застряли при выезде из Варшавы в пробке. Хочешь, я позвоню?

— Нет, — мгновенно и излишне резко ответил Каманин. — Не надо никому звонить. Пусть все идет так, как идет. Во всем нужен элемент неопределенности. Если они не приедут, значит, не приедут.

— Почему они не приедут? — удивилась Мария. — Все обещали приехать. Разве не так?

— Так, — подтвердил Каманин. — Но они могут передумать даже в последний момент.

— Все сразу? — недоверчиво покачала головой она.

— Достаточно одного, умеющего убеждать многих. Такой человек станет лидером и убедит остальных. На самом деле, это совсем не трудно.

— Но кто может быть среди них лидером?

— Сейчас это не важно, хотя у меня есть пара кандидатур.

— Ты сам не веришь в то, что говоришь. — Мария задрала голову вверх. Солнце уже высоко поднялось на небосклоне и поливало землю огненными струями. Она перевала взгляд на своего спутника и заметила влажные следы пота на его лбу. — Все, идем обратно, посидим в тени, — тоном, не предполагающим возражение, проговорила она.

Каманин бросил на Марию взгляд и решил не спорить.

— Хорошо, давай постоим тут несколько минут и вернемся, — предложил он компромиссный вариант. Каманин посмотрел вдаль, но никакого движущего по дороге транспорта не было ни видно, ни слышно.

Странно, что он так сильно волнуется, подумала Мария. Пожалуй, таким она видит его впервые. До сих пор она была уверенна, что дети, бывшие жены мало занимают места в его мыслях и чувствах. Но, кажется, она ошибалась, просто он умеет скрывать то, чего не желает показывать другим. Включая ее. Она поймала себя на том, что ей немного обидно, он мог бы быть и откровенней с ней. А он все равно держит ее на некоторой дистанции. И она не знает, как ее преодолеть. Да и можно ли это сделать вообще?

Да, разумеется, она ясно дает себе отчет в том, что таких людей на земле единицы. Но много ли это меняет в их отношениях? Она же готова признать факт его неординарности, более того, этим гордиться. Но при этом надо ли так ему закрываться, надевать на свою душу железный панцирь? Ей ли не знать, насколько она уязвима.

— Как полагаешь, как все пройдет? — вдруг ворвался в ее мысли вопрос Каманина.

— Все будет замечательно, вот увидишь.

— Все замечательно точно не будет, — усмехнулся он. — У каждого ко мне из тех, кто приедет сегодня, накопилась целая гора претензий. Кстати, обоснованных. Даже у твоего Андрея.

— У него-то какие к тебе могут быть претензии? — удивилась Мария.

— Я ему мало даю денег.

— Ты вообще не должен их ему давать, это моя обязанность.

— Это ты так думаешь, но не он. Не присваивай никогда свои мысли другому человеку. То, что Андрей твой сын, ровным счетом не имеет никого значения. Как только ты его родила, он сразу же стал чужим для тебя человеком. Даже нет, когда он еще пребывал в твоем чреве, уже был таковым.

— Ты любишь говорить страшные вещи, Феликс.

— Говорить страшные вещи я как раз не люблю. Просто мне дано понимание, насколько в нашем мире все страшно устроено. И когда мы вдруг становимся жертвой этого мироустройства, нас это сильно удивляет. А удивляться следует скорей доброте, а не жестокости. Пойдем, Машенька, назад. — Каманин посмотрел на часы. — Пора бы им уже приехать.

8

Небольшой автобус мчался по шоссе. Впереди, рядом с водителем, развалясь, насколько позволяло кресло, сидел Антон Каманин. Хотя вовсю работал кондиционер, с его лба все равно стекал липкий пот. И мужчина, пыхтя, то и дело смахивал обильную влагу платком.

— Антон, мы сильно опаздываем, может быть, попросить водителя ехать скорей, — произнесла Анастасия Владимировна.

— Ничего страшного, мама, — отозвался Антон. — Даже если приедем на часок позже, ничего не случится. Пусть он нас всех подождет, ему это даже полезно.

— И в чем тут польза? — спросил Ростислав. — Самая плохая привычка — опаздывать. Поверь мне, Антон, как бизнесмену, я знаю, что говорю. У нас, если человек часто не приходит на встречу вовремя, то может утратить репутацию надежного партнера.

Антон не без усилий развернул назад свое грузное тело и посмотрел на Ростислава.

— С какой стати, Ростислав Феликсович, вы говорите мне «ты»? — спросил он.

— А надо говорить «вы»? Если память мне не изменяет, мы все же родные братья.

— Не родные, а сводные. Да и в последний раз мы встречались, наверное, лет десять назад. Так что ни о каких близких отношениях речи идти не может. А я к тому же очень не люблю панибратства.

— Как пожелаете, Антон Феликсович, — пожал плечами Ростислав. — Хотя нам всем выкать просто смешно.

— Не спорьте, мальчики, — проговорила Анастасия Владимировна, не без некоторой тревоги переводя взгляд с одного спорщика на другого. — Антон, прошу тебя, будь снисходительней.

— Мама, я снисходителен, иначе я бы не сидел сейчас в этом автобусе. Поверь, у меня на данный момент много более важных дел.

— Ах, да, вы же большой государственный деятель, — засмеялся Ростислав. — И как я мог об этом запамятовать. Спасибо, что напомнили, Антон Феликсович.

— Да, я занимаюсь государственными делами. И не вижу в этом ничего постыдного. Кто-то же ими должен заниматься. А вы, Ростислав Феликсович, насколько мне известно, не являетесь сторонником нашей партии.

— Оказывается, кое-что вам про меня известно. Это приятно, что тобой интересуется столь важная персона. Не поверите, но это возвышает меня в собственных глазах.

В автобусе на несколько мгновений воцарилась тишина, если не считать шума мотора. Все почувствовали, что назревает серьёзный конфликт.

— Послушайте, господа, давай отложим важные разговоры до другого случая, — проговорила Эмма Витольдовна. — Мы все здесь собрались совсем для других целей. Я предлагаю прямо сейчас наложить мораторий на выяснения отношений между нами. Поверьте, это никому не принесет пользы. А настроение себе сильно подпортим. Я знаю, о чем говорю, у каждого из нас немало накопилось обид и на Феликса и друг на друга. Если мы станем придерживаться этого правила, то поступим мудро. Да и Феликс одобрит этот наш поступок.

— Я с вами согласна, Эмма Витольдовна, это действительно правильно, — сказала Анастасия Владимировна. — Какой смысл после стольких лет вспоминать старые обиды.

— Ты так считаешь, мама, — недовольно произнес Антон. — Хорошо, я согласен, если другие тоже согласны. Только пусть выскажутся все члены клана Каманина.

— Я — за, — произнесла Майя. — Не знаю, как у других, у меня ни к кому претензий нет. И вообще, это глупо ссориться, впервые мы все собрались вместе. В каком-то смысле мы все же одна семья.

— А вы что скажите, Николай Феликсович? — спросил Антон.

— Я поддерживаю сестру, — отозвался Николай. Всю дорогу он смотрел в окно, и после того, как произнес эту фразу, снова занялся тем же.

— Хотя официально я не принадлежу к клану Каманиных, но я присоединяюсь к общему соглашению, — произнесла с едва заметным литовским акцентом Мазуревичуте. — Я всегда на стороне разумных действий. Жаль, что это бывает не слишком часто.

— Я тоже согласен, — произнес Ростислав, бросая насмешливый взгляд на Антона.

— Думаю, ни Андрея, ни вас Иван Михайлович об этом спрашивать нет смысла, — проговорил Антон.

Услышав свое имя, Андрей резко повернулся, посмотрел на Антона, но ничего не сказал, только пожал плечами.

— Да, уж, Антон Феликсович, к клану Каманиных по формальным признаком я точно не принадлежу, — подтвердил Нежельский. — Хотя, например, с Антоном мы знакомы всю жизнь.

— Jesteśmy prawie na miejscu, panowie — громко сообщил водитель автобуса.

Все мгновенно замолчали и стали смотреть в окно. Ворота были отворены, автобус въехал в них и остановился возле входа в замок.

9

Первым из автобуса вылез Антон. Правда, для его грузного тела это оказалось не самой легкой задачей. Ему пришлось изрядно попотеть, пока он спрыгнул на землю.

— Мама, выходи! — крикнул он.

В проеме двери показалась Анастасия Владимировна, Антон взял ее за локоть и помог сойти на землю. Вслед за ней вышли и все остальные пассажиры. И пока они это делали, водитель из прицепа доставал чемоданы прибывших. Выполнив свою миссию, он поспешно сел за руль.

— Do widzenia. Z powodzeniem spędzić tu czas, — пожелал он, после чего автобус сразу сорвался с места. Через минуту его уже не было на территории замка.

— Почему нас никто не встречает? — недовольно протянул Антон. — Это черт знает что!

— Успокойся, сейчас Феликс нас встретит, — произнесла Анастасия Владимировна, но при этом с беспокойством взглянула на замок.

— А вдруг мы приехали не туда, — продолжил выражать недовольство Антон. — В этой чертовой стране полно разных замков. Шофер мог перепутать.

— Тогда хорошо проведем время здесь, — весело проговорил Ростислав. — Посмотрите вокруг, Антон Феликсович, какая тут красотища.

— Красотище у меня на даче сколько угодно, а сюда я приехал не за этим, — раздраженно буркнул Антон.

— Ехал за одним, а приехал за другим, так бывает, — иронично улыбнулся Ростислав.

— Может быть, у вас и бывает, а у меня нет. Я не могу позволить себе такую роскошь.

— Да, не спорьте же вы, — вмешалась Эмма Витольдовна. — Возможно, Феликс нас ждал, да заснул. Кто нам мешает самим пройти в замок. Там его и найдем.

— Хорошая идея, мама, — одобрил Ростислав. — Я иду в замок. Кто за мной?

— Мы не можем в него заходить, это чужая собственность, — возразил Антон.

— Это замок нашего общего отца, — не согласился Ростислав.

— Это ничего не меняет. Замок чужое имущество. Это будет нарушение закона. Если бы вы, Ростислав Феликсович, зашли бы без приглашения в мой дом, я бы счел это вторжением на мою территорию. Хотя вы и являетесь моим сводным братом.

— Неужели позвали бы полицию? — поинтересовалась Майя.

— И секунды бы не сомневался, — решительно произнес Антон.

Майя изумленно посмотрела на него.

— И если бы я зашла, тоже вызвали бы полицию? Я ведь ваша сводная сестра.

— Вызвал.

— Вы и фрукт! А вот я не стала бы никого звать, пригласила бы в дом, напоила чаем.

— Это ваше дело, — пожал плечами Антон. — Среди людей, с которыми я общаюсь, не принято приходить без приглашения. И я полностью солидарен с этим правилом.

— Можете оставаться тут, а мы с Майей пойдем в замок, — улыбнулся Майе Ростислав. — Предлагаю всем остальным последовать нашему примеру. Надеюсь, отец полицию вызывать не станет. Идем.

Ростислав и Майя, катя за собой чемоданы, направились к входу в замок. Вслед за ними потянулись и остальные. Несколько секунд Антон молча наблюдал за этим шествием родственников, потом посмотрел на Анастасию Владимировну, которая нерешительно смотрела на сына.

— Пойдем, — кивнул он ей.

Анастасия Владимировна в ответ радостно кивнула головой.

10

Они оказались в довольно просторной комнате с большим красивым камином. По-прежнему к ним никто не выходил. Возникало ощущение, что в замке никого нет, разумеется, не считая их самих.

— И здесь никого нет! — громко констатировал Антон. При этом его голос отразился от стен и унесся куда-то ввысь. — Это просто не лезет ни в какие ворота. Типичное поведение этого человека, он всегда жил так, словно вокруг него больше нет никого.

Дверь отворилась, в зал вошел Каманин, за ним следовала Мария. Едва войдя в помещение, она тут же остановилась у стены.

— Это твое частное мнение, Антон, — произнес Каманин. — Боюсь, у нас разные представления о том, что означает замечать вокруг себя других людей. Но об этом мы поговорим позже. А сейчас здравствуйте, извините, что немного задержался. Мне мой врач делал важную процедуру, — повернулся он к Марии. Вслед за ним все дружно посмотрели на женщину. — Я вижу, что моя небольшая задержка рассердила, по крайней мере, некоторых из вас. Я прав, Антон?

— Да, — подтвердил Антон. — Я не привык, когда на встречу со мной опаздывают.

— Разумеется, ты же большой человек. — Каманин подошел к Анастасии Владимировне. — Здравствуй, Настя, даже не представляешь, как рад тебя видеть.

— Я тоже рада нашей встрече, — зардевшись, ответила женщина.

Каманин покачал головой.

— Как же мы с тобой постарели. Сколько же лет не встречались?

— Последний раз это было тридцать лет назад, я попросила тебя приехать. Мы обсуждали вопрос, в какой вуз поступать Антону?

— Я помню. Мы так и не пришли к единому мнению, и Антон поступил в тот вуз, какой выбрал сам. Мне тогда понравилось это решение. Возможно, Антон, оно было лучшим за всю твою жизнь.

— Спасибо, папа, это едва ли не первая похвала в мой адрес. Что же касается решений, то насколько они правильны, говорит их результат. Я на него не жалуюсь.

— Да, ты сделал большую карьеру. Только я не согласен, что карьера определяет, правильны ли были решения? Но сейчас оставим эту тему. — Каманин подошел к Эмме Витольдовне. — Эммочка, очень рад, что ты все же приехала. Я сильно сомневался, что тебя отпустит к прежнему мужу твой нынешний муж.

— Я свободный человек, Феликс, и еду туда, куда хочу и кому хочу, — ответила Эмма Витольдовна.

— В таком случае я рад за тебя. Давай поцелуемся? — с улыбкой предложил Каманин.

— С удовольствием. Но только не так страстно, как раньше, если ты не против.

— Совсем не против. Хотя немного жаль, выглядишь ты замечательно!

Они поцеловались.

— Иди к нам, Ростислав, — позвал Каманин.

Подошел Ростислав.

— Здравствуй, папа!

— Мужчины пожали друг другу руки.

— А где жена и дочурки? — поинтересовался Каманин.

— Ты разве еще не знаешь? Хотя мы целый год не контактировали. Я развелся, и Ирина не захотела приезжать. И дочерей не пустила.

— Жаль, что не приехала, такую красавицу, как она, редко увидишь.

— Мне не очень жаль, я уже насмотрелся, — засмеялся Ростислав.

Каманин внимательно посмотрел на сына.

— Нам надо о многом поговорить, — произнес он.

— Обязательно поговорим, папа. Тем более мы давно этого не делали. Так что поднакопилось много разных тем.

Каманин довольно засмеялся.

— Майя, иди ко мне, — попросил он дочь.

Девушка подошла к отцу. Он поцеловал ее в лоб.

— Как ты? — спросил он.

— Все нормально, — ответила Майя. — Я уже привыкла, что мамы больше нет. Спасибо тебе, папа.

— За что? — удивился Каманин.

— За то, что помогал мне весь этот год. Без твоей помощи мне было бы трудно.

— Ты же моя дочь, как я мог не помочь. Ты не должна меня за это благодарить. Это я тебе благодарен, что ты приняла мою помощь. Мы все это еще обсудим.

— Непременно, папа.

Николай стоял на некотором отдалении от всех, в своем монашеском одеянии он выглядел здесь очень странно. Каманин подошел к нему, несколько секунд молча созерцал сына.

— Это что, Николай? — спросил он.

— О чем ты, папа?

— О твоем одеянии. Ты стал монахом?

— Пока только послушником. Но собираюсь стать монахом.

— Из-за смерти твоей матери?

— Нет, папа. Были другие причины?

— Ладно, если ты не против поговорим о них позже?

— Хорошо, поговорим.

Каманин отошел от Николая и направился к Нежельскому.

— Спасибо, Ваня, что почтил своим посещением мой юбилей.

— О чем ты говоришь, Феликс. Как я мог не приехать.

— Очень даже мог, Ванечка. Взял бы и не приехал.

— Мы же всю жизнь, можно сказать, провели вместе, с первого курса университета. И мы же не враги…

Каманин как-то странно взглянул на Нежельского.

— Думаешь, друзья?

— Я очень на это надеюсь, Феликс.

— Я, в общем — тоже. Ладно, потом продолжим нашу беседу.

Каманин подошел к Мазуревичуте.

— Здравствуй, Рута. Рад тебя здесь видеть.

— Честно говоря, я не думала приезжать. Но в последний момент что-то изменилось, захотелось вдруг тебя повидать. Хотя зачем и не знаю.

— Старые чувства до конца не проходят, — улыбнулся Каманин.

— Возможно, ты прав, — согласилась литовка.

— Ты стала важной персоной.

— Всего лишь рядовым членом нашего сейма, — возразила Мазуревичуте. — В мире так много разных депутатов, что не думаю, что могу сильно гордиться своим статусом.

— Все зависит от того, для чего употребляешь свой статус.

— Ты как всегда прав, но пока удалось сделать совсем немного. Особенно из того, что мы когда-то с тобой обсуждали.

— Неужели это твоя программа? — удивился Каманин.

— Не совсем, но до определенной степени.

— Рута, ты меня заинтриговала.

— Рада, если это удалось сделать, — улыбнулась она. — Раньше интриговал меня ты.

— Все меняется, — вздохнул Каманин. Он дотронулся до ее плеча. — Мы обязательно побеседуем.

Каманин подошел к Андрею.

— Здравствуй, Андрюша, — поздоровался он. — Прошу тебя, помоги сегодня маме, у нее крайне много будет дел.

— Хорошо, дядя Феликс, — без большой радости ответил молодой человек.

Каманин повернулся к стоящему рядом Лагунову.

— А вас единственного из тех, кто здесь находятся, я не знаю, — сообщил Каманин.

— Феликс, это же журналист. Ты дал согласие на интервью, — напомнила Мария.

— В самом деле, что-то такое было, — наморщил лоб Каманин и вопрошающе посмотрел на Лагунову.

— Феликс Александрович, поспешно проговорил Лагунов. — Я вам крайне признателен, что вы согласились на интервью. Меня зовут Сергей Станиславович, я главный редактор журнала «Необычайность».

— Как вы сказали называется ваш журнал, Сергей Станиславович?

— «Необычайность». Название непривычное и не благозвучное. Но нас это не смущает, оно отражает суть нашего издания.

— Вам видней. Раз обещал, значит, дам интервью.

— Спасибо! Мы уже анонсировали интервью с вами. И читатели ждут с большим нетерпением.

— Кто бы мог подумать, — пробормотал Каманин. Он решительно занял место в центре зала. — Я хочу вам представить моего лечащего врача Марию Анатольевну Евтухову. Она не только мой врач, но и близкий друг. Марию, встань рядом со мной.

Мария не очень уверенно покинула свое место у стены и встала рядом с Каманиным.

— Мария сейчас проводит каждого в свою комнату. Увы, на всех их не хватило, поэтому придется некоторым пожить вместе. Но вы же все связаны друг с другом родственными узами, поэтому это обстоятельство не должно вызывать у вас недовольство. Наоборот, это его следует воспринимать как возможность ближе познакомиться друг с другом. Маша, прошу тебя, приступай к своим обязанностям.

11

Взгляды всех присутствующих словно по команде скрестились на Марии. Она невольно почувствовало волнение, но тут же постаралась взять себя в руки. То ли еще будет в ближайшие дни, с этими людьми ей будут трудно, особенно после того, как они узнают… Она не стала додумать свою мысль, на это уже просто не оставалось времени.

— Я вас попрошу набраться немного терпения, так как мне одной придется вас разводить по комнатам. Прошу Анастасию Владимировну следовать за мной.

Мария и Анастасия Владимировна вышли из каминного зала.

— Мы с Феликсом Александровичем решили разместить вас на первом этаже, — пояснила Мария. — Здесь крутые лестницы, по ним нелегко подниматься.

— Это весьма предусмотрительно с вашей стороны, — одобрила Анастасия Владимировна. — Это так Феликс решил или вы ему предложили?

Мария невольно посмотрела на нее. Время весьма напряженно поработало над первой женой Каманина, она выглядела настоящей старухой: лицо пожухло, как старая трава, было покрыто сетью морщин и канавками складок. Мария хорошо помнила их свадебную фотографию; она тогда была поражена красотой молодой девушки. Но у идущей рядом с ней женщины не осталось ничего общего с той прекрасной особой. Марии невольно стало грустно, она подумала о том, что и ее когда-нибудь ждет та же участь.

Мария отворила дверь и впустила в комнату Анастасию Владимировну. Та с удивлением оглядела тесное, почти без мебели, если не считать кровать и тумбочку, помещение.

— Здесь я буду жить? — с удивлением спросила Анастасия Владимировна.

— Я понимаю, что тут тесно, но в замке почти все комнаты такого размера, — пояснила Мария. — Потерпите всего несколько дней.

— Но тут даже нет никаких удобств?

— Они в другом конце коридора, там есть ванная и туалетная комнаты.

Анастасия Владимировна задумчиво села на кровать.

— Когда мы с Феликсом поженились, то наше первое пристанище было не намного больше этого, — поделилась она воспоминанием. Но это нисколько не помешало нам быть очень счастливыми. — Она вдруг внимательно взглянула на Марию. — Феликс сказал, что вы его личный врач.

— Это так, — подтвердила Мария.

— Он серьезно болен? Пожалуйста, скажите, мне надо знать.

— У него больное сердце. Требуется постоянно отслеживать его состояние. Это гарантия того, что ничего непредвиденного не случится.

— Но выглядит он очень хорошо, я бы даже сказала, что молодо. Даже не ожидала.

— К сожалению, это не спасает его от болезни.

— Мария, скажите, а вы только его врач? — Анастасия Владимировна пристально посмотрела на Марию.

Мария поймала себя на том, что не знает, как ей следует отвечать на этот вопрос.

— Извините, мне надо идти, селить следующего гостя. Надеюсь, через час накроют обед. — Мария поспешно вышла из номера. И как она должна отвечать на такой вопрос? А есть большая вероятность того, что его будут задавать и другие. Нелегкое ей испытание предстоит. Какой все же сегодня трудный день.

Комната для второй жены Каманина располагалась напротив комнаты, в которой поселилась его первая супруга. Когда Эмма Витольдовна вошла и оглядела свой номер, то расхохоталась. Она смеялась несколько минут.

— Вот не думала, что когда-нибудь буду жить в таком номере, — произнесла она, закончив смеяться. — После моих просторов да в такую тесноту. Это даже интересно.

Мария с некоторым удивлением наблюдала за ней, она знала, что вторая жена Каманина сейчас замужем за очень богатым бизнесменом и живет в огромном собственном доме. И по логике вещей именно она в первую очередь должна быть недовольной таким размещением. А ее это обстоятельство веселит.

— Я рада, что вы спокойно отнеслись к нашим условиям размещения, — сказала Мария.

— Из жизни с Феликсом я вынесла убеждение, что не стоит придавать слишком большое значение внешним условиям. А вам он еще такое убеждение не внушил?

— Это едва ли не первое, что я поняла от общения с ним.

— Скажите, вы ведь не только его личный врач? — спросила Эмма Витольдовна. — Хотя можете не отвечать, без ответа понятно. Могу я вас попросить кое о чем?

— Разумеется, Эмма Витольдовна.

— Если что с ним случится, сразу же сообщите мне.

— Вы врач?

— Нет, но я интересуюсь параллельной медициной. Иногда она помогает.

— Хорошо, — не совсем уверенно пообещала Мария. Эта просьба ей не понравилась. — Я пойду.

— Конечно. Мы обязательно еще поговорим.

Мария кивнула головой и вышла.

Майя первой поднялась по крутой лестнице на второй этаж, подошла к окну и замерла. Мария встала за ее спиной.

— Как тут красиво! — воскликнула девушка. — Давно не видела ничего похожего. Папа молодец, что купил тут замок. Если его привести в порядок, краше этого места не будет на всей земле.

— Так уж и на всей земле, — не сдержала улыбку Мария. Ей нравилась восторженность девушки.

— Уверяю вас! Я немало, где побывала, это одно из самых красивых мест, их которых я видела.

— Возможно, вы правы. Пойдемте, я покажу вашу комнату.

— Извините, что задержала вас. Но не могла пройти мимо такого вида.

Как и остальные комнаты, эта тоже была совсем небольшой, но Майя спокойно села на кровать, пробуя ее на мягкость.

— Хорошая кровать, люблю спать на мягком, — улыбнулась Майя. — Спасибо вам.

— За что? — удивилась Мария.

— За то, что позвали меня в такое прекрасное место, что поселили в комнате с такой отличной кроватью. Знаете, Мария, мне ужасно хочется поговорить с папой. В одной статье о нем я прочла, что он сейчас самый умный человек на земле. Вы с ним общаетесь, как вы думаете, это действительно так?

Мария на секунду задумалась.

— Мне трудно судить о том, является ли он самым умным на земле. Боюсь, мои умственные способности не позволяют сделать такой вывод. Но то, что я даже близко в своей жизни не встречала человека с равным его интеллектом, в этом лично у меня нет сомнений. Мне надо идти, Майя Феликсовна.

— Пожалуйста, зовите меня просто Майей.

— Хорошо.

Мария вернулась в каминный зал, Каманина там не было. Скорей всего он вернулся в их комнату, предположила она. К ней устремился Антон.

— Мне долго тут еще находиться. Я устал с дороги, хочу принять ванну.

Мария смерила взглядом мужчину, его глаза просто излучали требование заняться его особой немедленно.

— Извините, Антон Феликсович, но сначала мы расселим женщин. Надеюсь, вы против такого порядка не возражаете. Госпожа Мазуревичуте, пойдемте со мной, я покажу вашу комнату.

Они поднялись на второй этаж. Мазуревичуте тоже подошла к окну, из которого совсем недавно любовалась пейзажем Майя.

— Этот вид мне напоминает Литву, у нас тоже есть такие пейзажи. Мое детство прошло рядом с похожим замком. Он тоже стоял на берегу озера. Вам не кажется странным такое совпадение?

— Даже не знаю, что вам сказать, — ответила Мария. — Мир переполнен совпадениями. Так что я бы на вашем месте не особенно удивлялась.

Мазуревичуте с улыбкой посмотрела на Марию.

— Этой мудростью вы набрались у Феликса Александровича или она принадлежит вам?

— Затрудняюсь сказать, Рута Юргисовна, эта мысль вдруг пришла в голову. А откуда она пришла ко мне, даже не знаю.

Мазуревичуте кивнула головой.

— Не люблю, когда меня называют Рутой Юргисовной, у нас в Литве это не принято. Зовите меня либо по имени, либо по фамилии, если вы не против.

— Я не против.

— Значит, договорились. Так, где мой номер?

Войдя в номер, Мазуревичуте хмыкнула.

— Узнаю Феликса, он всегда преподнесет сюрприз, — произнесла она. Мазуревичуте раскинула руки, они едва не касались двух противоположных стен. — Вам не кажется, что мне тут будет немного тесно? — насмешливо поинтересовалась она.

— Это всего на несколько дней. Основное время можно проводить в каминном зале или на озере. Мне кажется, там гораздо интересней, — ответила Мария.

— Вы убедили меня остаться в этой коморке.

— Если вас это утешит, то все находятся в примерно равных условиях.

— Не думаю, что меня это сильно утешит. Я никогда не была поклонницей уравниловки. Она мне всегда казалось отвратительной. Придумайте для утешения другой аргумент.

— Боюсь, что не получится, — вздохнула Мария. — Даже общение с Феликсом Александровичем не всегда этому помогает. Вы располагайтесь, а я пойду.

Мария подошла к Нежельскому. Тот все то время, что Мария расселяло других, ходил по каминному залу и изучал роспись и барельефы на его стенах.

— Иван Михайлович, подошла ваша очередь, — сказала Мария.

— Очень хорошо, как раз самое время немного передохнуть. — Он взял чемодан и покатил его за собой.

Они поднялись на второй этаж, Мария заметила, что этот подъем дался Нежельскому нелегко, он дышал тяжелее, чем обычно. Она подумала, что следовало бы найти ему пристанище на первом этаже. С их стороны это ошибка.

— Хотите, я вам помогу, — предложила она, берясь за ручку чемодана.

— Спасибо, но я справлюсь сам. — Он вдруг о чем-то задумался. — Во всем замке я самый старый. Даже старше Феликса. Семьдесят мне исполнилось еще в прошлом году. Странно, что я старше его ровно на год, мое день рождение всего на три дня раньше, чем у него.

— Что же тут странного, самая обычная ситуация, — возразила Мария.

— Вы не понимаете, Мария, это символ.

— Символ чего?

— Тесного переплетения наших с ним судеб. Так оно и вышло. Ни с одним человеком я не был так близок. Ни с женой, ни с сыном, ни с дочерью. А уж про внуков и не говорю.

— Вы так говорите, словно недовольны этим.

Нежельский взглянул на Марию.

— Это не так. Знакомство с Феликсом я считаю самым главным событием своей жизни. Но это не означает, что оно принесло мне счастье или удачу. Тут совсем другое.

Марии захотелось спросить об этом другом, но в этот момент они подошли к номеру. Она отворила дверь, Нежельский вошел, огляделся, но никак не выразил своего отношения к увиденному.

Он сел на кровать.

— Могу я вам задать пару вопросов, Мария? — спросил он.

— Да, конечно, — немного удивилась она этой просьбе.

— Как вы думаете, как пройдет это мероприятие?

Вопрос удивил ее больше, чем сама просьба его задать.

— У вас есть какие-то опасения?

— Есть, — кивнул он головой. — Феликс же никогда не отмечал свои день рождения. Он говорил, что не видит смысла праздновать то, что он стал на год старше. А тут такой юбилей!

— Наверное, ему захотелось подвести некоторые итоги. Как-то он мне сказал, что большинство людей уходят в мир иной, даже не сделав слабую попытку осмыслить собственную жизнь. А у него она была бурной.

— Не то слово. Я всю жизнь прожил с одной женщиной, ни разу ей не изменял. А он постоянно метался от одной к другой. Вам не боязно от того, что и вы можете повторить их судьбы.

— Феликс приучил меня не бояться судьбы, а стараться благословлять любые ее повороты.

— Этот его подход мне известен. Вот только никогда ему в этом я не доверял.

— А я верю! — почти с вызовом произнесла Мария. Ей вдруг разонравился их разговор. Он имел какую-то непонятную и не приятную подоплеку. — Извините, мне надо возвращаться к гостям.

Мария снова оказалась в каминном зале. Она понимала, что сейчас ее ожидает самая трудная задача — расселить двух сыновей Феликса — Антона и Ростислава. Вчера они довольно много говорили на эту тему с Каманиным, даже слегка повздорили, она возражала против его намерения. Но он, как обычно, в их дебатах настоял на своем.

Антон и Ростислав расположились неподалеку друг от друга, но с таким видом, словно не были друг с другом незнакомы. Так сидят пассажиры на вокзале. Антон развалился на стуле и, кажется, даже дремал, а Ростислав что-то смотрел в планшете. Общее между ними состояло в том, что когда она вошла, ни тот, ни другой не обратили на нее внимания.

— Антон Феликсович и Ростислав Феликсович, я прошу вас пройти со мной, — попросила она.

Теперь оба мужчины одновременно посмотрели на нее.

— Мы идем вместе? — спросил Антон.

— Да, — кивнула Мария головой.

Антон, выражая свое недовольство, скривил лицо. Ростислав же выключил планшет, взял чемодан и покатил его к выходу из зала.

Мария подвела мужчин к номеру, отворила дверь и первой переступила порог. За ней вошел Ростислав, следом Антон. Тот с изумлением стал рассматривать комнату.

— Тут две кровати, — констатировал он. — Мы что будем жить вместе?

— Извините, но так получилось, в замке не хватает свободных комнат. Не можем же мы поселить с кем-то журналиста. А вы все-таки братья?

Братья тут же обменялись друг с другом не самыми братскими взглядами.

— Это не повод, чтобы нам жить вместе, — сказал Антон. — Да и какие мы братья, за всю жизнь это наша третья встреча.

— Четвертая, — уточнил Ростислав.

— Какая разница, да хоть пятая. Что это меняет? Я не собираюсь жить вместе с ним. Предоставьте мне другой номер.

— Другого нет, все заняты, — сказала Мария.

— Я хочу немедленно видеть отца! — решительно проговорил Антон.

— Феликс Александрович отдыхает. Он выйдет только к обеду. Очень сожалею, Антон Феликсович, вам придется жить либо здесь, либо…

— Да кто вы, в конце концов, такая, чтобы ставить мне ультиматум! — взорвался Антон. — Это замок моего отца, следовательно, я наследник этой недвижимости.

— Я такой же наследник, как и вы, Антон Феликсович, как и все другие его дети, — насмешливо произнес Ростислав. — Если нет возможности расселиться по-другому, я согласен жить вдвоем.

— Это ваше дело, а я не согласен, — произнес Антон. — Катя за собой чемодан, он вышел из номера.

И что теперь делать, тоскливо подумала Мария. Ведь с самого начала было ясно, что этим все и кончится.

Внезапно в проеме двери возникла тучная фигура Антона.

— Вы уверяете, что жить больше негде? — спросил он.

— Нет, — ответила Мария.

— Черт с вами, поживу тут. Но если узнаю, что это ваша инициатива, берегитесь, я это так не оставлю. Вы меня понимаете?

— Очень даже хорошо понимаю, Антон Феликсович. Удачного вам и Ростиславу Феликсовичу отдыха. — Мария поспешно скорей даже не вышла, а выскочила в коридор.

И пока она шла обратно в каминный зал, то думала о том, что же заставило старшего сына Каманина изменить свое решение. Здесь кроется некая загадка.

— Николай Феликсович, пойдемте со мной. Я покажу ваше пристанище, — произнесла она, подойдя к Николаю. Тот сидел на стуле и читал Евангелие.

Николай вздрогнул, посмотрел на женщину и ничего не сказал. Зато сказал сидящий рядом Лагунов.

— А до меня, когда очередь дойдет? Уже битый час тут сижу, — недовольно произнес он.

Мария повернулась в сторону журналиста.

— Подождите еще немного, Сергей Станиславович, уже совсем скоро. Вы следующий на очереди. — Николай Феликсович, прошу пойти за мной.

Пока они дошли до номера, Николай не произнес ни слова. Он был так погружен в свои мысли, что Мария не была уверенна, что он сознает, что сейчас происходит.

Мария отворила дверь номера и пропустила Николая.

— Здесь вам предстоит жить, — сообщила она.

Николай едва заметно кивнул головой, что свидетельствовало о том, что он все же сознает происходящее.

— Не стану больше вам докучать, я пойду, — сказала Мария, закрывая за собой дверь.

Она в очередной раз вернулась в каминный зал.

— Вот и дошла до вас очередь, — сообщила она Лагунову.

— Наконец-то, — обрадовался журналист. — Так скучно было ждать.

— Ждать всегда скучно, — произнесла Мария.

— Не скажите, если знаешь, что тебя ждет что-то интересное или приятное, то ждать совсем не скучно, — не согласился Лагунов.

— Вам видней. — Мария вдруг обнаружила, что журналист рассматривает ее откровенным мужским взглядом, его глаза постоянно ползают по ее груди. Мария прекрасно знала, что эта часть ее тело всегда привлекало внимание мужчин. И до сих пор это обстоятельство не только не смущало, а скорей доставляло удовольствие. Но сейчас она почувствовала, что ей неприятно такое внимание, хотя причину этого понять не могла.

— Конечно, мне видней, — охотно согласился Лагунов, по-прежнему не спуская с нее разгоревшихся глаз.

У Марии вдруг возникло ощущение, что он готов наброситься на ней прямо здесь. А вдруг, в самом деле, начнет приставать, да еще на глазах Андрея.

— Пойдемте со мной, — поспешно произнесла она.

Пока они шли, Лагунов не умолкал ни на секунду.

— А вы давно живете с Феликсом Александровичем? Странно, что я ничего не слышал о вас.

— А почему это вы находите странным?

— Я детально изучал его биографию. Хоть что-то есть про всех, а вот про вас — ничего.

— Подождите, еще будет, — пошутила Мария и тут же об этом пожалела.

— Да, это крайне любопытно. А в каком аспекте, можно узнать. Феликс Александрович представил вас как своего личного врача. Но мне кажется, вы не только врач.

— Если кажется, полезно перекреститься, — посоветовала Мария.

— Не думаю, что это как-то поможет. Лучше давайте с вами побеседуем в самом ближайшем будущем.

— И о чем же?

— Ну, темы для беседы с красивой женщиной всегда можно найти.

— Вы считаете, меня красивой.

— Более чем. Хотя я бы сказал, что вам подходит больше слово привлекательная, чем красивая.

— В любом случае, спасибо.

— А как на счет беседы?

— Поживем, увидим. Ничего не обещаю, но и ничего не отвергаю.

Лагунов вдруг остановился и перегородил ей дорогу.

— А вы пообещайте, — сверкнул он глазами, взгляд которых снова устремился на ее грудь.

— Вам не кажется, что вы ведете себя не очень корректно, — сказала она.

— Я журналист, а журналистам это позволено. Иначе как добывать информацию.

— Только так? Других способов нет?

— Есть, но такой тоже используется.

— Если вы и дальше будете продолжать вести себя в такой же стилистике, никакой беседы у нас уж точно не получится.

Лагунов освободил ей дорогу.

— Значит, все же можно надеяться.

— Надеяться можно на все, что угодно. Или вы этого не знаете?

— Знаю. Вы не пожалеете, это будет очень интересная беседа, — многозначительно произнес Лагунов.

Мария решила, что нет смысла продолжать этот сомнительный разговор. Тем более они подошли к номеру. Она отворила дверь.

— Вот ваша комната, — сообщила она.

Лагунов вошел в нее.

— Не Хилтон, — оценил он. — В прошлом месяце я жил как раз в Хилтоне. Номер был раз в десять больше.

— Сочувствую, но вы сами попросили встретиться с Феликсом Александровичем. А он не является владельцем гостиницы сети Хилтона. Придется довольствоваться тем, что есть.

— А у вас развита логика, — оценил журналист.

— Спасибо за высокую оценку моих скромных способностей. Приятного вам времяпрепровождения в замке.

Мария вдруг почувствовала сильную усталость. Едва войдя в каминный зал, она тут же села на стул. К ней подошел сын.

— Спасибо, Андрюша, что терпеливо ждал, — поблагодарила она.

— А что еще оставалось? — отозвался сын. — Не понимаю только, зачем ты меня сюда позвала?

Мария поймала себя на том, что не знает, как внятно объяснить это сыну.

— Тебе полезно познакомиться с этими людьми.

— И в чем польза, мама? Ты оторвала меня от важных дел в Москве.

— Знаю, твои дела, часами сидеть с дружками в клубе. А тут хотя бы немного пообщаешься с Феликсом Александровичем. Тебе это будет полезно.

— Интересно, в чем?

— Он может тебя многому научить.

— Интересно, чему? Я хочу научиться хорошо играть в покер. Я знаю людей, которые сшибают на этом большие бабки. Он может меня этому обучить?

— Боюсь, что нет. Тебя только такая учеба интересует?

— Если знания не приносят бабки, зачем они? Разве не так?

— Не совсем так. Знания нужны не только для этого.

— Для чего же еще?

Мария вздохнула. Такой разговор с сыном был у них далеко не первым. И она всякий раз терялась, сталкиваясь с его прямыми вопросами.

— Пойдем, я тебе отведу в твою комнату, — сказала она.

Комната была совсем крошечной, в ней едва умещались кровать и тумбочка.

— Я здесь должен жить? — посмотрел на мать Андрей.

— Понимаю, здесь тесно, но другого помещения просто нет. Потерпи чуть-чуть. Если кто-то уедет, я тебя переселю, — пообещала Мария.

Андрей с демонстративным неудовольствием уселся на кровать. Мария примостилась рядом с ним.

— Ну, пожалуйста, очень прошу тебя, веди себя хорошо. Не нарушай общий праздник.

— Как-то не заметил, что тут собрались для праздника, — сказал Андрей. — У всех такие лица, словно они приехали на похороны.

Мария вздохнула, она понимала, что сын в чем-то прав, праздником пока тут не пахнет. И запахнет ли? В этом она сильно сомневалась.

— В любом случае, надо вести себя достойно. Пойду, проведаю Феликса Александровича. — Мария поцеловала сына и вышла.

12

Мария полагала, что Каманин отдыхает, расположился в кресле, как он любит, или лежит в кровати, но он сидел за столом, а его пальцы стремительно летали по клавиатуре компьютера. Он был так поглощен работой, что когда она вошла, не обратил на это внимания и продолжал печатать. Такое случалось далеко не первый раз, поэтому она спокойно села на стул и стала ждать, когда он завершит свое занятие.

Это случилось минут через двадцать, Каманин перестал печатать, откинулся на спинку кресла и повернул голову в сторону Марии.

— Что ты печатал? — поинтересовалась она.

— Я начал новую книгу?

— Новую книгу? — удивилась Мария.

— Да, — кивнул он головой.

— Но ты мне не говорил, что собираешься писать новую книгу.

— Я и не собирался. Я лежал на кровати, даже точно не помню, о чем думал. И вдруг мысли сам и потекли в определенном направлении. И я понял, что у меня возникла идея нового труда. И вот я уже написал первые десять страниц.

— О чем же новая книга, Феликс?

Каманин задумчиво взглянул на нее.

— Как тебе объяснить? Я думаю на эту тему уже давно, но все как-то разрозненные мысли не складывались в единую концепцию. А сейчас неожиданно сложились. Речь идет о судьбе человека в эпоху ускоренного развития искусственного интеллекта. — Он вдруг резко встал и прошелся по комнате. — Боюсь, что он похоронит homo sapiens, он деградирует до такого уровня, что, если и выживет, то вернется к своим истокам, то есть, к первобытному состоянию. Кончено, не в прямом смысле, но по уровню развития.

— Но это же ужасно!

Каманин пожал плечами.

— Кто знает, что ужасно, а что не ужасно. И вообще, что такое ужасное? Ростислав владелец крупной компьютерной компании, нужно будет обсудить эту тему с ним. Кстати, как он воспринял, что будет жить с Антоном.

Мария вздохнула.

— Боюсь, что твоим сыновьям будет очень трудно ужиться друг с другом. Я их видела всего полчаса, но мне кажется, что они очень разные. Хотя они братья, но между ними нет ничего общего.

— Ты права, общего мало. Но тем интересней. Пусть попробуют найти общий язык. Мне неприятен их разлад.

— А если он лишь усилится?

Каманин отрицательно покачал головой.

— Не думаю, усиливаться некуда. В худшем случае все останется так, как есть. Не перебьют же они друг друга.

— А если, Феликс, перебьют?

Каманин с некоторой тревогой посмотрел на Марию.

— Возможно, я не совсем верно оценил ситуацию, — согласился он. — Но теперь уже ее не изменишь. А как другие восприняли условия проживания?

— На удивление спокойно. Даже с некоторым юморком. Больше всех мне понравилась, как это сделала Рута.

— Знаешь, я у меня все же были хорошие жены и возлюбленные, — улыбнулся Каманин. — Они умели смотреть широко на жизнь, не сводить ее исключительно к бытовым удобствам. У меня была пара таких женщин, но я их быстро бросал.

— Ты бросал и других.

— Да, — согласился Каманин, — такова моя натура. А против нее я никогда не шел. Но тебя точно не брошу.

— Да уж куда бросать-то, — засмеялась Мария, — кто будет каждый день по несколько раз мерить тебе давление.

— Поверь мне, эта совсем не та причина, почему я проживу с тобой до самого конца своей жизни.

— Разве? Есть и другая? — сделала вид, что удивлена Мария.

— Разумеется. Ты прекрасна в сексе.

Они засмеялись.

— Тебе следует немного отдохнуть, скоро обед. Неизвестно, как он пройдет. Прошу, не волнуйся. А сейчас буду мерить тебе давление.

13

Антон и Ростислав сидели напротив друг друга на своих кроватях. Каждый занимался своим делом, Ростислав через телефон что-то искал в Интернете, Антон же мрачно смотрел на своего соседа по номеру. Так продолжалась уже минут пятнадцать.

— И как мы будем тут жить? — вдруг спросил Антон.

Ростислав поднял голову от телефона.

— Что вы имеете в виду, уважаемый Антон Феликсович? — едва заметно усмехнулся он.

— Как что? Этот номер, эта теснотища. Впрочем, будь это президентский люкс, ничего бы не изменило.

— Ничего бы не изменило, — согласился Ростислав с братом. — Только не вижу проблем ни в этой комнате, ни в люксе.

— А вот я вижу!

— Это твое дело. У каждого есть по койке, чего еще надо. Мне лично этого вполне достаточно. Ты мне не мешаешь.

— Мы, кажется, не переходили на ты.

— Да брось, братья всегда так обращаются друг к другу. Будь проще и к тебе потянутся люди. Знаешь, этот совет в детстве дал мне отец. Я его запомнил на всю жизнь и всегда старался ему следовать.

— И как?

— Очень помогает. Так что и тебе советую. Потом мне еще спасибо скажешь.

— Ну, уж этого никогда не дождешься.

— Да я особенно и не жду, — пожал плечами Ростислав. — Чего я не понимаю, чего ты так кипятишься? Ничего плохого лично я тебе не сделал. Если тебе не нравится, что отец бросил твою мать и ушел к моей, так и с ней он поступил точно так же. Следовательно, мы квиты.

— Ты, в самом деле, думаешь, что дело в этом?

— А в чем еще, проясни, братец?

Антон некоторое время напряженно молчал, Ростислав же снова вернулся в Интернет.

— Мне известно о тебе гораздо больше, чем ты думаешь, — вдруг произнес Антон.

— Да? — вновь оторвался от телефона Ростислав. — И что же?

— Ты очень негативно настроен к сегодняшней власти. Ты финансируешь оппозицию.

— И в чем проблема? Я имею на это полное право. Конституция мне это позволяет.

— Право? Конституция? Я едва не слетел со своей должности, когда стало известно, что ты мой родной брат.

— Сводный, — уточнил Ростислав.

— Там не вдавались в такие нюансы, они были уверенны, что мы родные братья. Тем более и фамилия общая. Меня заподозрили, что и я поступаю так же, как ты. Мне с большим трудом удалось убедить, что я в этом деле ничего общего с тобой не имею. И вообще, мы не общаемся.

— Могу лишь тебе посочувствовать, но не помочь. Я собираюсь и дальше продолжить свою деятельность. И даже ее усилить. Нынешний режим кроме отвращения не вызывает у меня других светлых чувств. Так что поищи еще аргументы, чтобы отмазаться перед своим начальством от родства со мной. Боюсь, в скором времени они тебе понадобятся.

Антон в ярости вскочил в места и навис всей своей большой массой над худощавым Ростиславом.

— Ты идиот, ты не понимаешь, кому бросаешь вызов, — прорычал Антон.

— Может, и идиот, — согласился Ростислав. — А что от идиота можно требовать. И тебе лучше остыть, я, между прочим, на досуге занимаюсь боевыми искусствами. Могу в случае чего и продемонстрировать.

Антон всем своим грузным телом плюхнулся на свою кровать.

— Мы не сможем ужиться вместе в этом номере, — пробормотал он.

— Надо попробовать. Если получится, мы всю жизнь будем этим гордиться. Подумай об этом. У тебя в жизни будет хотя бы одно хорошее деяние. — Ростислав встал. Пойду-ка я пройдусь, к обеду надо нагулять зверский аппетит. Это у тебя, судя по комплекции, он всегда в норме.

Не дожидаясь ответа, Ростислав вышел из номера.

14

Ростислав вышел с территории замка и направился в сторону озера. Он думал о том, что юбилей родителя пришелся очень кстати, появилась легальная возможность выбраться из Москвы, от всех этих докучливых дел и немного отдохнуть и от бизнеса, и от личных проблем. В ближайшее время ему нужно принять несколько важных решений, а потому требуется обстановка, где бы он мог их обдумать. А здесь все располагает к этому: старинный замок, стоящий на берегу живописного озера, что еще нужно для того, чтобы немного расслабиться, перевести мозги в другой режим работы. Тем более его всегда тянуло в дикую природу; ему казалось, что так проявляется в нем древний атавизм. Правда, нельзя сказать, что это место уж слишком дикое, но оно вполне годится для временного перемещения в другое измерение. Правда, если этому не помешают дорогие родственники. Уж больно плодовитый у него отец, имел большое число жен и возлюбленных, наделал немало детей, включая и его. Ростислава. Впрочем, он за это к нему претензий не имеет, жизнь прекрасная штука, в ней столько много всего замечательного, что он вполне может простить ему все его прегрешения за этот бесценный дар.

Впереди себя Ростислав заметил женский силуэт. Он прибавил шаг и узнал свою мать. После того, как она вышла замуж во второй раз, они виделись не часто, он даже имел весьма слабое представление о ее сегодняшней жизни. Она предпочитала ему об этом много не рассказывать.

Мама! — окликнул Ростислав.

Эмма Витольдовна остановилась и обернулась к сыну. Он поравнялся с ней.

— Я думал, ты отдыхаешь, — сказал он.

— Именно это я и делаю, Ростик, — назвала она его полузабытым детским именем. — Отдыхать — не значит лежать или читать дурацкий роман. Мне больше нравится быть на пленере.

— Ах, да, ты же теперь художница, — улыбнулся Ростислав. — Еще не выставляешься?

— Выставляюсь. В одном закрытом клубе не так давно состоялась моя персональная выставка.

— Ее организовал твой муж?

— Ну не ты же. Кстати, несколько картин купили, правда, не самых лучших. У людей совсем атрофировался вкус. Здесь прекрасные виды, я собираюсь их написать. Надеюсь, завтра начну. А ты не рисуешь? В детстве ты ходил в художественную школу, твой учитель говорил мне, что у тебя большие способности.

— Они, как и многие другие, оказались нереализованными.

— Я знаю по мужу, бизнес отнимает все время и все силы. Ужасное занятие. Мне жаль, что ты погряз в нем.

— Мне нравится, мама, этим заниматься, просто периодически хочется отдохнуть.

Эмма Витольдовна посмотрела на сына.

— Давай спустимся к озеру, полагаю, там можно где-нибудь посидеть.

Они спустились на песчаный пляж. День был безветренный и гладь озера, словно огромное зеркало, отражало обступающий его лес.

— Как тут красиво! — воскликнула Эмма Витольдовна. — Удивительно, у меня польские корни, я объехала полмира, но в Польше впервые. И если бы не твой отец, возможно, так бы здесь и не побывала.

— Жизнь полна парадоксов, мама. Мы можем присесть вот на том поваленном дереве, — показал Ростислав на толстый ствол.

Они сели.

— Сразу хочу тебя предупредить, мама, не спрашивай у меня про Ирину и дочерей. Я пока не готов говорить на эту тему.

— Как скажешь, хотя спросить очень хочется. Я давно не видела внучек.

— У них все нормально. Обещаю, ты их увидишь, но не знаю, когда. Я хочу тебя спросить кое о чем? — Голос Ростислава прозвучал неожиданно не очень уверенно.

Эмма Витольдовна удивленно взглянула на сына.

— Спрашивай, не стесняйся. Тем более, ты никогда не был стеснительным.

— Однажды, это было уже довольно давно, ты призналась, что увлеклась астрологией.

— Было такое дело.

— Это увлечение прошло?

Эмма Витольдовна посмотрела на сына изучающим взглядом.

— Нет, Ростик, не только не прошло, наряду с живописью это стало моим основным занятием. Я много училась, кончила специальную школу. Можно сказать, что я дипломированный астролог.

— А что есть и такие?

— Представь, себе есть. И их не так уж и мало.

— Я ничего не знал, что ты училась в школе.

— Не знал, потому что я об этом не распространялась. Я долго искала свое призвание и нашла его в астрологии. Ты не представляешь, насколько это увлекательно.

— Не представляю, — подтвердил Ростислав.

— Но откуда я тебя возник такой неожиданный интерес к моим занятиям астрологией?

— Однажды я подумал… — Он замолчал.

— А не попытаться ли мне понять, что меня ждет с помощью астрологии, — закончила за сына Эмма Витольдовна.

— Что-то вроде этого. Меня беспокоит судьба моей компании.

— А твоя личная судьба?

— И она тоже. Но больше компании.

Эмма Витольдовна о чем-то задумалась. Ростислав смотрел на мать, ожидая продолжения этой темы, но она молчала.

— Я что-то сказал не то? — спросил Ростислав.

Эмма Витольдовна словно бы очнулась и стала смотреть по сторонам.

— Давай продолжим эту тему позже, все не так просто, как ты думаешь, — произнесла она. — Я, пожалуй, пойду к себе. Уже хочется есть, а про обед что-то ничего не слышно. Не знаешь, когда он будет?

— Нет, мама. Но уверен, что он будет. Мой опыт говорит, что он бывает всегда.

— А ты посиди еще здесь, полюбуйся пейзажем.

Эмма Витольдовна встала и стала подниматься к замку. Ростислав проводил мать удивленным взглядом, он не понимал, что с ней произошло, почему она так стремительно ушла.

15

После ухода Ростислава из номера, Антон некоторое время молча сидел на кровати. Он даже прилег, но почти сразу же поднялся, подошел к окну и стал смотреть на гладь озера. Ему никак не удавалось унять в себе раздражение, оно буравило его изнутри, заставляло то и дело менять диспозицию. У него даже пропало чувство голода, которое он уже давно испытывал. А он до безумия любил поесть; когда добирался до стола, то никак не мог насытиться, несмотря на то, что его живот становился все обширней, а вес давно перевалил за отметку в один центнер. А ведь когда-то он был стройным парнем, активно занимался спортом. Но по мере того, как возрастало его политическое значение, а с ним и доходы, он все больше стал предаваться греху чревоугодия. И с какого-то момента окончательно перестал себя сдерживать, превратив еду в настоящий культ, в главное удовольствие всей жизни.

Окончательно осознав, что пока он находится в этом узком пенале, где едва помещаются его телеса, он не успокоится, Антон вышел из номера. Он спустился вниз, вошел в каминный зал. Сейчас тут не было никого. Стал рассматривать живопись на стене и барельефы, но быстро понял, что ему это совершенно не интересно. Надо посмотреть, как устроилась мать, решил Антон.

Он постучал, услышав разрешение войти, отворил дверь. Анастасия Владимировна с каким-то отрешенным видом сидела на кровати. Рядом лежал чемодан, она явно еще его не только не разбирала, но даже не открывала.

Он сел рядом с ней.

— Да, поселил родитель нас в этих коморках, — произнес он.

Анастасия Владимировна повернула в его сторону голову, ион заметил, что у нее красные глаза. Она явно недавно плакала.

— Мама, что случилось? Почему ты плакала? Он тебя не обидел?

Анастасия Владимировна отрицательно покачала головой.

— Никто меня не обижал. Просто взгрустнулось. Сразу навалилось много воспоминаний.

— Я тебя предупреждал: не надо сюда приезжать. Зачем бередить старые раны. Что было, то давно прошло, быльем поросло. А теперь будешь без конца вспоминать обо всем. Зачем тебе это надо? Или тебе нравится сидеть за одним столом с этой Эммой Витольдовной, которая увела у тебя мужа?

— Ты знаешь, что не нравится. Но что делать? Ты же приехал.

— Я был вынужден приехать, у меня к нему есть поручение.

Анастасия Владимировна удивленно взглянула на сына.

— Ты мне ни о каком поручении не говорил.

— Это государственные дела, тебе они не интересны.

— Мне все интересно, что касается твоего отца и тебя, — возразила Анастасия Владимировна.

— Сначала я поговорю с ним, потом может быть, сообщу, о чем идет речь тебе.

— Я не знаю, о каком поручении идет речь, но тебе отца будет трудно уговорить.

— Почему так думаешь? — недовольно покосился Антон на мать.

— Потому что знаю его, я все же прожила с ним более десяти лет. Ты и не представляешь, какие это были интенсивные годы. Ничего даже близко у меня потом не было.

— Тебе следовало выйти снова замуж, тогда ты бы не предавалась так сильно воспоминаниям о вашей совместной жизни.

— Наверное, ты прав, но я так и не смогла. Хотя как минимум две возможности у меня были. Но что-то останавливало меня в последний момент.

— Не что-то, а кто-то, — уточнил Антон.

— Ты прав. — Анастасия Владимировна о чем-то задумалась. — Антон, прошу, не ссорься с Ростиславом. Это бессмысленно. Тем более вы братья.

— Ну, какие мы с ним браться, чисто номинально. К тому же он сын Эммы.

— Эмма — это одно, а ее сын другое. Он-то ни в чем не виноват, когда она отбила у меня мужа, его еще не было даже в проекте. А ты видел Николая, он стал монахом.

— Насколько мне известно, пока только послушником.

— Удивительно, до чего же у Феликса все разные дети.

— Еще бы, матери же тоже разные. Наш папа любит разбрасывать свое семя по Вселенной, — насмешливо произнес Антон.

— Такой уж он человек. Прошу тебя, не конфликтуй с ним. У него слабое здоровье.

— Купить этот нелепый замок здоровья ему хватило. Ты можешь сказать, зачем он это сделал?

— У него всегда были странные идеи, — задумчиво произнесла Анастасия Владимировна. — Когда мы жили вместе, он очень хотел приобрести остров, пусть даже самый крошечный из всех.

— Остров? — удивился Антон. — Зачем он ему понадобился?

— Он говорил, что только на острове можно достичь подлинной уединенности. Все остальные способы — профанация.

— Что-то я не заметил в нем тягу к уединенности. Достаточно вспомнить, сколько у него было жен. И не только жен…

— Это другое, — покачала головой Анастасия Владимировна. — Ты его никогда не понимал. Да и где понять, если он ушел от нас, когда тебе было чуть больше десяти лет. В нем чересчур много парадоксов.

— То, что ты называешь парадоксами, на самом деле это необузданность и своеволие, — раздраженно возразил матери Антон.

— Ты не прав. Хотя необузданности и своеволия в нем тоже хватает.

Антон вдруг почувствовал, что разговор с матерью вернул ему аппетит. Его сейчас если что-то и интересует, так это вопрос, на какой час в этом чертовом замке запланирован обед.

Анастасия Владимировна посмотрела на сына и поняла, что у него проснулся его необузданный аппетит. Как его усмирить, она не знала, а потому смирилась, что Антон все толстеет и толстеет. И предела этому не видно.

— Я в дорогу взяла бутерброды, но все не съела. Ты не хочешь? — спросила она.

— У тебя есть бутерброды, — обрадовался Антон. — Ты еще спрашиваешь. Конечно, хочу.

— Сейчас достану из чемодана, — сказала Анастасия Владимировна.

Она расстегнула чемодан, покопалась в нем, достала полиэтиленовый пакет, извлекала из него сверток и подала сыну.

— Закуси немного, — сказала Анастасия Владимировна.

Антон развернул пакет, в нем было два бутерброда, один с сыром, другой с колбасой. Он стал жадно есть. Анастасия Владимировна не спускала с него взгляда. Первые минуты он даже не замечал его, затем поднял голову и встретился с матерью й глазами. В них было такое отчаяние, что его рука с едой замерла возле рта.

— Мама, что с тобой? — с тревогой спросил он. — Ты хорошо себя чувствуешь?

Анастасия Владимировна вздрогнула.

— Это ужасно, — едва слышно проговорила она, — но когда я ее снова увидела, то мною овладела прежняя ненависть к ней.

— О ком ты?

— Об Эмме. Если бы ты мог себе представить, как сильно я ее тогда ненавидела. Я всерьез думала, как ее убить.

— Ты говоришь о том периоде, когда отец ушел от тебя к ней? — догадался Антон.

Анастасия Владимировна кивнула головой.

— Я не предполагала, что эти чувства во мне не умерли, а только затаились на время. И вот снова выползли.

Антон несколько секунд раздумывал.

— Может, тебе лучше всего уехать. Прямо сейчас, ни с кем не прощаясь. А отцу и остальным скажу, что ты почувствовала себя неважно и решила вернуться домой.

— Я не могу, Антоша. Я так долго ждала этой встречи. А ты предлагаешь уехать.

— Но что же делать? — Антон снова откусил от бутерброда.

— Если бы я знала, — вздохнула Анастасия Владимировна. — Я боюсь с ней встречаться. А если я не сдержусь. Мне очень хочется ударить по ее размалеванному лицу. Она тогда очень сильно красилась. И с тех пор нисколько не изменилась. Видел ее косметику?

— Видел.

— Ведь это же, правда, отвратительно?

Антону так не показалось, никакой симпатии к сопернице матери он не испытывал, но на его взгляд выглядела она вполне прилично. И косметикой пользоваться умела.

— Да, это некрасиво, — подыграл он матери.

— Ты это понимаешь. Как он этого не видит?

— У него теперь другая женщина.

— Ты о ком?

— О докторше.

— Ты полагаешь, она не только его доктор? — ошеломленно произнесла Анастасия Владимировна. Явно эта мысль ее еще не посещала.

Антон пожалел, что затронул эту тему. Теперь мать возненавидит и эту Марию.

— Возможно, я ошибаюсь, — осторожно произнес он.

— Нет, я думаю, ты прав. Мне тоже так показалось.

Антон видел, как эта мысль все сильней завладевает матерью.

— Ну, какое это имеет сейчас значение.

Анастасия Владимировна рассеяно взглянула на сына. Антон понял, что на какое-то время он потерял для нее интерес, который целиком переместился на другую персону. Он встал и вышел из комнаты. Ему показалось, что мать этого даже не заметила.

16

Лагунов уже долго бродил по замку. Хотя он побывал в немалом количестве стран, но в таком месте ему довелось быть впервые. Он заглядывал во все двери, даже в служебные комнаты. И вскоре уже неплохо ориентировался в этих старинных лабиринтах. Он уже сделал несколько десятков фотографий. Материал, который он напишет, окажется богато иллюстрирован, читателям будет интересно посмотреть, в каких необычных интерьерах обитает этот необычный человек.

Теперь он, Лагунов, даже почти смирился с тем, что оказался тут вместо Мальдив, куда он собирался отправиться в отпуск, который должен был как раз начаться сегодня. В конце концов, он до них все равно доберется, только позже, после того, как напишет эту чертову статью.

Вообще-то, он не собирался ее писать, он до недавнего времени даже плохо представлял, кто такой этот Каманин. Разумеется, он слышал, что существует такой человек, но его идеями, тем, чем он занимается, абсолютно не интересовался. Журнал, который он возглавляет, пишет о бизнесе и бизнесменах, иногда о тех, кто крутится вокруг них. А тут какой-то философ. Да кому они нужны в наше время, эпоха Древней Греции, где подобные экземпляры были в большом почете, давно миновала. Сейчас же до них, до их размышлений никому нет дела. Времена, слава богу, изменились и теперь в почете совсем другие люди и помыслы.

Но произошло неожиданное. Хозяин журнала обычно не вмешивался в редакционную политику, и когда он пригласил Лагунова к себе, тот даже слегка удивился, так как это случалось редко. Они поговорили на разные темы, но он чувствовал, что его ожидает что-то еще. За годы, что он контактировал с этим человеком, выработалась способность ощущать его и на подсознательном уровне.

Когда Лагунову показалось, что их беседа подходит к концу, владелец журнала совершенно неожиданно заговорил о Каманине. Лагунову понадобилось некоторое время, чтобы понять, о ком идет речь. А когда понял, то безмерно удивился.

Еще больше удивился, когда владелец журнала предложил ему написать большой материал об этом человеке, приуроченный к его юбилею. Лагунов попытался отнекиваться, но владелец журнала твердо заявил, что он так решил. И вопрос лишь в том, кто возьмется за эту тему. Он бы предпочел, чтобы этим автором стал бы сам главный редактор.

Лагунов понял, что выбора ему не оставляют. И вместо моря, пальм и женщин ему придется отправиться к какому-то полусумасшедшему старцу. Когда же он в последующие дни стал знакомиться с трудами, идеями, высказываниями Каманина, то окончательно понял, что эта поездка почти равносильна посещению психической больницы. Была последняя надежда, что этот сумасшедший сам категорически откажется от встречи с ним. Но на запрос о ней пришел положительный ответ от Каманина. Пришлось, проклиная всех и все, укладывать в чемодан вещи и ехать в этот задрипанный замок.

И вот он здесь, бродит по его коридорам и помещениям и не знает, чем себя занять.

Лагуновым вдруг овладела такая же тоска, которая посетила его, когда он узнал о предстоящей поездке сюда. Когда состоится беседа с Каманиным, неизвестно. Но судя по всему, далеко не сразу. А что он будет делать все это время. На Мальдивы он должен был лететь с Зоей, его новой любовницей, которой обзавелся всего каких-то пару месяцев назад. А потому она еще не успела ему надоесть. Да и вряд ли это случится в ближайшее время. Такой страстной и одновременно умелой женщины у него давно не было. Это настоящая находка, подлинный подарок судьбы. И он целых две недели мог бы безраздельно пользовался им.

При воспоминании о Зое им вдруг овладело такое сильное желание, что он был сейчас готов броситься на любую женщину. В воображении возникли такие яркие картины того, как они перед отъездом занимались любовью, что у него возникла мысль: а не бросить ли все к черту и помчаться в Москву. Зоя была так огорчена, что их поездка на острова откладывается, что даже не пришла его провожать. Не исключено, что когда он вернется домой, место рядом с ней будет занято. Она не любит, когда ей в чем-то отказывают.

Несколько минут Лагунов боролся с искушением немедленно уехать отсюда, но все же его преодолел. Если он так поступит, то владельцу журнала это сильно не понравится. И тогда его судьба окажется на волоске; тот вполне может его и уволить. А где он найдет другое место такого уровня и с такой зарплатой. Даже в огромной Москве их не так-то много. Нет, уж лучше потерпеть и остаться.

Но, впрочем, а почему он здесь должен жить анахоретом, разве в замке нет женщин? Есть и вполне симпатичные, по крайней мере, некоторые из них. Та же Мария, врач этого Каманина. Но он чувствует, что с ней скорей всего ничего не заладится. Вполне вероятно, что она не только врач хозяина замка, но выполняет при нем и некоторые другие обязанности.

Но, к счастью, на ней свет клином не сошелся. Та же Эмма Витольдовна, если он правильно запомни ее имя. Дама, конечно, в возрасте, зато как за собой следит! Достаточно одного на нее взгляда, чтобы понять, насколько прожжённая эта особа. Явно немало повидала на своем уже не маленьком веку. Опыт так и сочится из нее.

Еще одна кандидатка чуть помоложе, кажется, она литовка. Причем, очень симпатичная. У него еще не было представительниц этой нации. Так что есть все основания приударить за ней. Правда, по ее виду не совсем ясно, что она собой представляет, насколько опытна и страстна. Прибалты, говорят, этим не очень отличаются. Хотя каждый человек индивидуален.

Но, пожалуй, в первую очередь следует обратить внимание на Майю: он сразу же положил на нее глаз. Молода, вполне себе ничего, к тому же явно одинока. Чем не добыча для хищного волка? Лагунов довольно улыбнулся. С этой минуты перспективы пребывания в замке больше не казались его столь мрачными, он нашел занятие себе по душе. Теперь осталось, как говорят, начать и кончить. С его опытом и сноровкой, это не проблема.

17

Майя постучала в дверь брата, услышала разрешение войти и оказалась в его номере таком же тесном, как и ее. Николай сидел на кровати с Евангелием в руках. Его глаза не отрывались от книги, он едва посмотрел на сестру и снова уткнулся в текст.

Майя села рядом с ним. Только после этого Николай неохотно отложил книгу в сторону и вопрошающе взглянул на сестру.

— Коленька, объясни, что все это значит? Я ничего не понимаю. Это из-за смерти мамы? — задала Майя сразу череду вопросов.

— Нет, это не из-за смерти мамы, — ответил Николай. — Я послушник в монастыре, после того, как вернусь отсюда, приму постриг.

— Что с тобой случилось? Это же не могло просто так произойти.

— Мне бы не хотелось сейчас ничего объяснять, как-нибудь потом. Прими, как данность.

— Но я не могу вот так ничего не знать. После смерти нашей мамы ты самый близкий мне человек на земле.

— А отец?

— Ну, отец, — махнула она рукой. — Он небожитель, он от нас всегда был далеко. А мы с тобой все время были рядом. Разве не так?

— Так, — подтвердил Николай. — Но все изменилось.

— Ты меня бросаешь?

— В каком-то смысле, да. Я хочу теперь приблизиться совсем к другому.

— К Богу?

— К Богу, — подтвердил Николай. — Прости, но я не нашел другого выхода.

— О чем ты? Что с тобой произошло?

— Я понял, что я закоренелый грешник.

— Ты говоришь так, словно бы кого-то убил.

Николай несколько мгновений размышлял над ответом.

— Можно сказать и так. Впрочем, мы все убиваем других.

— И я?

— Все, — повторил Николай.

— Насколько я помню, я еще никого не убила, — не без обиды произнесла Майя.

— Мы просто этого не замечаем.

— Уж поверь мне, я бы заметила. Такое событие происходит все же не каждый день.

— «И что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь?».

— Это я знаю, я тоже читала Евангелие.

— Читать мало, надо проникнуться. Тогда на все смотришь по- иному.

— Вижу, ты проникнулся, — с горечью произнесла Майя.

— Если только самую малость. Чтобы проникнуться по-настоящему, я и приму постриг.

— А без этого никак?

— Никак.

— Коля, тебя словно подменили. От прежнего ничего не осталось.

— Именно этого и добиваюсь. Я хочу полностью расстаться с тем человеком, каким я был.

— Мама бы твое намерение не одобрила.

— Я знаю, но у меня отныне другой судья.

— Такое чувство, что ты все забыл.

— Я ничего не забыл, но от многого уже освободился. Пойми, пожалуйста, это, сестра.

— Боюсь, мне это не под силу.

Николай грустно вздохнул.

— Значит, будет так, как есть. Нам это не изменить. Пусть так все и останется навсегда.

Майя задумалась.

— Скажи, а когда примешь постриг, мы не сможем больше видеться?

— Да, это последняя наша встреча. Я решил целиком покинуть этот мир ради другого.

— А тебе не кажется это жестоким по отношению ко мне?

Николай долгим взглядом посмотрел на сестру, затем взял ее ладонь и слегка сжал.

— Да, это так, но это неизбежно. Ты быстро забудешь меня и будешь спокойно дальше жить, словно так было всегда.

— А ты?

— А я найду свой покой. Знаешь, нам не стоит часто видеться здесь и много общаться. Это затруднит разлуку. Лучше начать уже к ней привыкать.

— Ну, уж нет! — возмутилась Майя. — Если мне в дальнейшем и предстоит свыкнуться с мыслью, что я тебя больше не увижу, то сейчас я этого не хочу.

— Как пожелаешь. Я хотел облегчить тебе наше расставание. Мне тоже оно дается не просто. Я люблю тебя, мы были так дружны.

— Ты еще этого не забыл.

— Почему я должен это забыть. Но я выбрал другую жизнь. И в ней нет места для таких воспоминаний.

Майе стало грустно, она поняла, что исчерпала весь запас своих аргументов, и брат не изменит своего решения. Она могла бы попытаться найти еще доводы, если бы знала причину этой разительной перемены. Но Николай не желал о ней говорить.

Она встала.

— Можно я тебя поцелую?

— Поцелуй, — разрешил брат.

Майя прикоснулась губами к его щеке.

— Я пойду.

— Иди.

Она повернулась и не видела, что Николай перекрестил ее.

18

Нежельский вышел из замка и медленно пошел по дороге. Он смотрел по сторонам, вокруг не было ни строений, ни людей. Как удалось Феликсу в переселенной Европе найти столь уединенное место? мысленно удивлялся он. Впрочем, в этом есть какая-то таинственная закономерность, Каманину часто удавалось сделать то, чего не получалось у других, в частности у него. Это всего его изумляло, но не только, он отдавал себе отчет, что порождало и более негативные чувства. Он знал, что обречен всю жизнь бороться с ними; когда это происходило успешно, а когда нет. И это сильно влияло на них отношения.

Нежельский точно знал, что Каманину его чувства хорошо известны, более того, он нередко обидно издевался над ними. Это приводило к ссорам, размолвкам, охлаждению, но затем какая-то неведомая сила снова толкала их друг к другу. Нежельский не сомневался, что ближе человека у него нет. И, кажется, нечто сходное испытывал и его вечный оппонент. Нежельский помнил, как однажды они несколько часов без перерыва проговорили об этих своих странных отношениях. С тех пор прошло двадцать лет, а он едва ил не дословно помнит тот разговор. Возможно, потому, что он стал одним из главных в его жизни.

Правда, вспоминать его он не слишком любил, слишком много горьких, но справедливых истин о себе тогда выслушал. Но не любить вспоминать, совсем не означает забыть, прозвучавшие тогда слова сильно перепахали его сознание. Нет, он не встал на позиции Каманина, но что-то кардинально поменялось в нем, он уже не мог с тем же пылом, уверенностью и апломбом защищать свои позиции. Он вечно проигрывал ему в спорах, хотя к некоторым из них готовился, как к защите диссертации или точнее, как к последней речи подсудимого, от которой может зависеть его срок. Но это мало ему помогало, железные аргументы, которые он так тщательно подготавливал, разбивались, как хрупкий хрусталь. И сейчас он опасался, что и в этот визит все повторится. И он уедет отсюда в очередной раз в растерянности и сомнениях, которые затем придется долго преодолевать.

Нежельский остановился, огляделся вокруг себя. Замка уже не было видно. Незаметно для себя он далеко удалился от него. Надо возвращаться, а то еще начнут его искать. Да и вообще, что ему делать в этом пустынном месте.

Он пошел назад и почти сразу же увидел, что ему на встречу идет Рута. Из всех жен и возлюбленных Каманина более всего он симпатизировал именно ей. И завидовал, что она досталась ему. Это было еще одним обстоятельством, которое накладывало отпечаток на их отношения.

— Решили прогуляться, Иван Михайлович? — остановилась Мазуревичуте при виде его.

— Да, вот, захотелось посмотреть, что вокруг, — объяснил он.

— Вокруг ничего, — засмеялась женщина. — И как Феликс отыскал такое место?

— Вы не поверите, но я подумал точно о том же.

— Совпадение мыслей, чтобы это значило? — поинтересовалась Рута.

Нежельский с удовольствием смотрел на нее. Ему всегда очень нравился ее легкий прибалтийский акцент. И не только. Когда Каманин познакомил его с ней, он почти сразу же влюбился в нее. И испытывал немалые муки, что она принадлежит другому. Он знал, что и Руте известно об его чувствах, хотя они ни разу не обсуждали тему. Но она была слишком проницательной, чтобы не догадаться о таких вещах. Интересно, помнит ли она обо всем этом? Прошло все же немало времени.

— Пойдемте обратно, — предложила Мазуревичуте.

— Пойдемте, — согласился Нежельский. Ему было приятно пройтись с ней рядом. Почти, как тогда.

Было жарко, и они шли медленно.

— Знаете, Рута, я не предполагал вас тут встретить, — сказал Нежельский.

— Я и сама удивлена приглашением, — проговорила Мазуревичуте. — Здесь собрались жены, дети Феликса, а я не отношусь ни к тем, ни к другим. По сути дела я была его любовницей, к тому же не долго, всего полгода. У него потом таких было еще с пяток. Но их почему-то тут нет. Не понимаю, за что мне выпала такая честь?

— Он вас очень любил.

— Но и других он любил не меньше, — возразила Мазуревичуте.

— Не думаю, — не согласился Нежельский. — Значительная часть вашего романа прошла перед моими глазами.

Рута бросила на мужчину быстрый взгляд и снова стала смотреть на дорогу. Нежельский догадался, что она вспомнила об его тогдашних чувствах к ней. Ему стало неловко. Надо увести разговор в другую плоскость.

— Я слышал, вы стали депутатом сейма?

— Стала, — грустно подтвердила она.

— Как-то вы это сказали безрадостно.

— Когда-то Феликс мне говорил, что глупость, мерзость, подлость и двуличность человеческой личности границ не знает. И чем выше забирается человек по социальной лестнице, тем сильней проступают в нем эти черты. И я сейчас воочию вижу подтверждение его слов. И нередко ощущаю растерянность от непонимания, что делать в том или ином случае. Я часто перечитываю его трактат «Свобода за человек, человек против свободы», но все равно ничего не могу изменить. Меня охватывает отчаяние и пессимизм, начинаешь соглашаться с его выводом, что все безнадежно. Вот я и думаю, стоит ли в таком случае сохранять статус депутата. Однажды он мне сказал, что наша жизнь на девяносто процентов состоит из тоски ожидания. И самое страшное, что может с нами случиться, — это целиком в нее погрузиться. Меня все сильней преследует ощущение, что именно это и происходит со мной. Но ждать-то нечего, я это понимаю все ясней. Теперь вы знаете, дорогой Иван Михайлович, что меня мучит.

— Такие чувства начинают мучить многих, кто общался с Феликсом. Это плата за близость к нему.

— Вас тоже посещают такие переживания?

— Будто вы этого не знаете, Рута.

— Знаю, — подтвердила Мазуревичуте. — Я хочу вам задать вопрос. — Она замолчала и посмотрела на своего собеседника.

— Вас что-то смущает? — спросил Нежельский.

— Возможно, это делать не следует.

— Помните, как любит говорить Феликс: если это делать не следует, это надо обязательно сделать.

— Помню, — сказала Мазуревичуте. — Я хочу спросить вас, Иван Михайлович: почему вы здесь оказались? Мне казалось, что вы не захотите сюда приехать.

— Почему у вас возникло такое предположение, Рута?

— Я помню ваши с ним разговоры, Феликс постоянно хотел, чтобы я на них присутствовала. Вы все время проигрывали споры с ним. И сильно переживали эти проигрыши. Я даже полагала, что все эти годы вы с ним не встречались?

— В чем-то вы правы, последние лет пять мы, в самом деле, мало виделись. Он стал еще нетерпимей, еще жестче, он совсем меня перестал жалеть. Мог обозвать самыми обидными словами.

— Тогда почему вы здесь?

Несколько минут Нежельский шагал молча.

— Я приехал, чтобы дать ему последний и решительный бой, чтобы окончательно подвести итоги наших отношений. Учитывая наш возраст, нельзя исключить, что другой возможности сделать это нам судьба не предоставит. И мне кажется, что Феликс желает того же. Я прочел этого в его взгляде.

— Я слышала, что у него не очень хорошо со здоровьем.

— Это так. Тем более это сделать необходимо.

— А если вдруг…

Они, не сговариваясь, остановились и посмотрели друг на друга.

— Я понимаю, о чем вы, — произнес Нежельский. — Но разве истина не стоит таких жертв. Какой смысл в жизни, если она не наполнена его поиском. Это не мои слова.

— Я знаю, это он так говорил. Но, Иван Михайлович, он тогда был значительно моложе, у него было отменное здоровье. Подумайте, стоит ли поиск истины подобных жертв. В конце концов, она может и подождать. Ее ищут не первое тысячелетие, поищут и еще некоторое время. Да и истина ли вами движет?

— Что же тогда? — нахмурился Нежельский.

— Я думаю, что месть, желание взять реванш за прошлые поражения. Разве не так?

— Вы всегда были очень умны и проницательны, Рута, — после короткой паузы произнес Нежельский. — Да, мною движут и такие мотивы. Я ничего не могу поделать с собой, сколько бы я их не гнал, они не уходят. Но это не повод, чтобы прекращать наш вечный спор. Я не могу уйти из жизни, не закончив его.

— Иван Михайлович, разве вы не понимаете, что его нельзя закончить, как нельзя выпить океан даже при самой сильной жажды. Я хочу вас попросить: уезжайте. Прямо сегодня, прямо сейчас, как мы придем в замок. Так будет спокойней и вам и ему.

— И вам тоже, Рута.

— И мне тоже. Я вас призываю к этому во имя того, что вы когда-то чувствовали ко мне.

Впервые она затронула эту запретную тему, и Нежельский был застигнут врасплох. Он поймал себя на том, что не знает, как ему реагировать на этот призыв.

— Рута, это запрещенный прием, — пробормотал он.

— Возможно, — согласилась она. — Но есть ситуации, когда все средства хороши. Ничего другого в моем арсенале нет.

— Я должен подумать. Я не готов вам дать прямо сейчас ответ.

— Подумайте, Иван Михайлович. А вот и замок.

Они подошли к воротам.

— Пойду в свое номер, — сказала Мазуревичуте. — Скоро должен быть обед, надо хорошо выглядеть.

Она махнула Нежельскому рукой и, не дожидаясь его, направилась к входу в замок.

19

Столовая представляла собой совсем маленькое помещение, поэтому все сидели очень тесно, руки и колени то и дело натыкались на руки и колени соседа. Две польские официантки проявляли чудеса ловкости, чтобы в таких условиях обслуживать обедающих. Девушки ежесекундно рисковали что-нибудь уронить на них, и присутствующие с опаской поглядывали на эквилибристику обслуживающего персонала.

Особенно тяжело приходилось Антону, его обширное тело едва умещалось на выделенном ему за столом участке, он с трудом доносил еду до рта, для этого ему приходилось проделывать сложные движения руками. От охватившего его напряжения на лбу выступил пот, но он даже не мог смахнуть капли платком, так как его достать был не в состоянии. Положение, в котором он оказался, бесило его, он испытывал сильный аппетит, а по-настоящему удовлетворить его не мог, хотя еды было достаточно.

Рядом с ним сидела Анастасия Владимировна, она с сочувствием смотрела на сына, но ничем помочь ему не могла. Разве только вытереть его лицо, что она и сделала с помощью салфетки. Анастасия Владимировна прекрасно знала взрывной характер Антона и боялась, что он может не сдержаться и что-нибудь выкинуть.

Каманин расположился во главе стола, по правую руку от него сидела Мария. Она внимательно наблюдала за тем, как проходит обед. Это была первая совместная трапеза, и она опасалась, что не все останутся ею довольны. Надо бы найти для нее другое помещение, в этом чересчур тесно, мысленно отметила она. Почему бы в следующий раз не накрыть обед на террасе, при такой хорошей погоде это должно всем понравиться.

Каманин не без труда отодвинул стул и поднялся со своего места. Все тут же повернули голову в его сторону.

— Дорогие мои, жены, сыновья и дочери, а так же любовница и старый преданный друг, — произнес он. — Я всем вам очень признателен за то, что вы, отложив все дела, приехали ко мне. Честно говоря, не ожидал, что вас так будет много. С каждым у меня не простые отношения, но вы все дороги мне. Я знаю, мои слова вызовут у многих из здесь сидящих недоверие, но я вас всех люблю. Вы все неразрывная часть моей жизни, каждый оставил в ней свой незабываемый и неповторимый след. Без вас она была бы просто незаполненной, как не исписанный до конца дневник.

Я скажу сейчас то, что для вас станет неожиданным; каждый из вас для меня учитель. Допускаю, даже уверен в этом, вы себя так не воспринимаете, но это и не надо. Само ваше существование на земле — уже настоящий урок. Надо только уметь учиться и тогда все становится обогащением. Признаюсь, что я не сразу это понял; чтобы постигнуть эту истину, как оказалось, следует преодолеть большой путь. Я понял это только под самый его конец. Но это не столь важно, когда нас постигает озарение, ведь до всего следует дозреть. Я дозрел поздно и честно в этом признаюсь. И вам советую сделать то же самое, вы даже не представляете, как это поможет каждому из вас. Не буду утомлять вас длинными речами, тем более нам еще о многом предстоит поговорить. А сейчас я попрошу наших прелестных польских официанток налить всем вина и выпить за то, что мы тут собрались практически в полном составе. Это случилось впервые, не знаю, как вы, а я безмерно этому рад. Прошу вас, девушки, налейте всем вина.

Официантки протиснулись к столу и стали наливать вино в стоящие перед каждым бокалом. Антон неловко подал свой девушке, при этом толкнув ее в локоть. И вино вместо сосуда полилось на рубашку и брюки мужчины.

Охваченный яростью Антон громко нецензурно выругался, оттолкнул официантку от себя, от чего она отлетела к стене и сильно ударилась затылком о стену. Антон же круша все вокруг себя, вылез из-за стола и выбежал из столовой.

Все на мгновение застыли, но общее оцепенение было разорвано стонами пострадавшей официантки. Она держалась за голову и плакала то ли от боли, то ли от обиды, то ли одновременно от того и другого.

Сидящая неподалеку от девушки Мазуревичуте, не без труда вылезла из-за стола и подошла к пострадавшей.

— У нее на голове кровь! — объявила Мазуревичуте. — Надо срочно перевязать.

Эти слова заставили тут же вскочить Марию, она подошла к девушке и осмотрела рану. Ничего страшного она не увидела, просто была сорвана кожа.

— Я сейчас сходу в свой номер, у меня там есть бинт и йод, — сказала Мария. — А пока ее надо посадить на стул.

Мария подвела полячку к стулу Антона и посадила девушку на его место. А сама помчалась в номер.

Никто не знал, что делать. Продолжать есть было как-то неудобно, но все только начали это делать и никто еще не наелся. Все смотрели на Каманина, словно ожидая от него, что он подаст пример, как себя в этой ситуации вести. Но он сидел молча, не ел и ничего не говорил, а только смотрел перед собой.

В комнату вбежала Мария, она смазала йодом и перевязала голову девушки. Боль у нее уже прошла.

— Mogę znów pracować, — сказала она.

Хотя польского никто не знал, но все догадалась о смысле ее слов.

— Вам лучше пойти и прилечь, — возразила Мария. — Мало ли что. А я потом зайду и посмотрю, что с раной. А пока вас заменю.

Мария проводила девушку до выхода из столовой и повернулась к обедающим.

— Сейчас мы подадим всем горячее, — объявила Мария.

20

Анастасия Владимировна отыскала Антона в расположенном перед замком небольшом садике. Он сидел на скамейке и смотрел на журчащий перед ним фонтан. Она пристроилась рядом с сыном.

— Знаешь, чего мне больше всего сейчас хочется? — спросил Антон. — Уехать немедленно из этого вертепа.

— Так уезжай, может, это, в самом деле, будет лучше, — грустно протянула Анастасия Владимировна.

— Да, не могу, я тебе уже говорил. Пока не решу все дела, я привязан к этому замку железной цепью.

— Не понимаю, какие у тебя могут быть тут дела. Ну, да ладно. Ты же так и не поел. Я принесла тебе со стола котлеты. Будешь?

Анастасия Владимировна протянула Антону завернутые в салфетку две котлеты. Тот жадно схватил их и начал энергично жевать. Его челюсти активно двигались, словно мельничьи жернова, перемалывая на мелкие кусочки мясо.

Мать внимательно наблюдала за сыном. Он закончил есть и вопросительно посмотрел на нее: нет ли еще что-нибудь? Она отрицательно покачала головой. Антон в ответ сделал недовольное лицо.

— Антон, — сказала Анастасия Владимировна, — надо бы извиниться перед девушкой.

— Перед какой девушкой? — не понял Антон.

— Перед официанткой, ее зовут Агнеша.

— Откуда тебе это известно?

— Я прошла на кухню и спросила, как она себя чувствует?

— И как?

— Слава богу, все нормально. У нее всего лишь ссадина. Но извиниться перед ней надо, она ни в чем не виновата.

— А кто виноват?

— Сейчас это не важно, так сложились обстоятельства. В столовой очень тесно, ты совершил неловкое движение, и она пролила на тебя вино.

— В этой столовой невозможно было сидеть! — воскликнул Антон.

— Больше в ней обедов не будет, будем обедать на улице или на террасе. Но извиниться все равно надо.

— Да, не стану я извиняться. Какая-то полячка, официантка! — фыркнул Антон. — Представляешь, если бы я у себя дома стал просить прощения у прислуги. Да она бы мне на голову села. Мама, подумай об этом. Дай ей десять евро — и будем считать вопрос закрытым.

— Десять евро дать не помешает, но это не отменяет необходимость извиняться. Все ждут от тебя этого.

— Что значит, ждут? — изумился Антон.

— Всем неудобно перед ней, а ведь она будет нас обслуживать, пока мы отсюда не уедем.

— Тебя они послали?

— Никто меня не посылал, но я же вижу, что всем неудобно и что все тебя осуждают.

— И отец?

— Феликс уже извинился перед ней. Теперь твой черед.

— Вот что, мама, я тебе скажу: мне глубоко наплевать, что там думают остальные. Никаких извинений приносить не стану. И мне до чертиков надоела эта тема. Пойду лучше отдохну после обеда. — Антон резко встал и так же резко сел. — Совсем забыл, что тут и отдыхать негде. В моем номере как следует, не полежишь. Ну и свинью нам подложил папаша; если ему так приспичило нас всех собрать, можно же было снять нормальный особнячок. Хоть в Польше, хоть на Мадагаскаре. Так нет же, захотелось купить этот занюханный замок. Вот бы и жил в нем со своей Марией. Нас-то зачем сюда приглашать. Знаешь, какое у него главное занятие в жизни — выкобениваться. Всегда и везде, при любых обстоятельствах. И угораздило же тебя выйти за него замуж, да еще родить меня. Нельзя было это сделать от другого донора?

Антон встал и. не оглядываясь, быстрыми, но грузными шагами направился к входу в замок. Анастасия Владимировна смотрела вслед сыну. На ее глазах показались слезы.

21

Когда Мария вошла в номер, то сразу заметила, что Каманин расстроен. Он сидел у окна и смотрел на озеро. Брови напряженно сомкнулись друг с другом, от чего лицо приобрело напряженное выражение.

Она подошла к нему и мягко положила руку на плечо.

— Тебя что-то беспокоит, Феликс?

Он поднял голову и посмотрел на нее.

— Эта история с официанткой…

— Ее зовут Агнеша, — подсказала Мария.

— Эта история с Агнешой вывела меня из спокойного состояния.

— Ты мне говорил, что Антон очень несдержанный. Он был таким с детства?

— Так и есть, но эти качества в нем только прогрессируют. Чем выше он забирается наверх, тем заносчивей становится. Жалко Настю, она чересчур мягкий человек, она не может ничего с ним сделать. Хотя я уверен, что пытается. Она всегда чрезмерно чутко реагировала на все его эскапады и потакала капризам.

— Феликс, ты же понимаешь, его уже не переделать.

— Понимаю, вот только неожиданно для себя я почувствовал сильную вину. Я слишком мало с ним общался. Когда он был ребенком, он всегда хотел со мной беседовать. А мне было либо некогда, либо не интересно; что может сказать мне маленький мальчик. Это большая моя ошибка.

— Попробуй с ним поговорить сейчас.

Каманин кивнул головой.

— Я непременно это сделаю, даже несмотря на то, что мне заранее известен результат. Он уже в том состоянии, когда слова на него не действуют. Он отгородился от всего, что способно нарушить его представление о самом себе и о мире. С такими людьми бесполезно иметь дело, они уже полностью омертвели.

— Ты не преувеличиваешь?

— Грустно так думать о своем сыне, но всегда лучше говорить правду, чем приятную ложь. Ладно, пока хватит об этом. Скажи, чем заняты гости?

— Кто чем? Мне кажется, каждый пытается найти тут себе занятие.

— И кто что нашел?

— Я не за всеми наблюдала… — Мария замолчала.

— Пожалуйста, если начинай, то договаривай.

— Как скажешь. Журналист, его фамилия Лагунов…

Каманин пристально посмотрел на Марию.

— Он берет у кого-то интервью?

— Можно сказать и так.

— Скажи лучше, как на самом деле, Маша.

— У меня создалось впечатление, что он клеится к Мазуревичуте.

— К Руте? — встрепенулся Каманин.

Его волнение не укрылось от Марии.

— Да.

— Почему так решила?

— Я видела, как он смотрит на нее.

— И как?

— Как кот на сметану. Она, несмотря на возраст, очень привлекательна. К тому же выглядит гораздо моложе.

— Я тоже это заметил. — Их взгляды встретились. — Не хватало, чтобы ты еще ревновала к ней.

— Феликс, это от меня не зависит, — словно извиняясь, произнесла Мария. — Ревность, как и любовь, приходят к нам без спроса.

— Не зависит, — согласился Каманин. — Пойду, посмотрю, что происходит в мире. А ты пока тут отдохни. Ты натрудилась в столовой.

— Как скажешь, — согласилась Мария. — Хотя ты прав, я действительно устала.

Каманин встал, поцеловал Марию и вышел.

22

Пройдя через пустой каминный зал, Каманин вышел на террасу. Здесь находилось несколько столиков, однако занят был только один, за которым расположились Лагунов и Мазуревичуте. Перед ними стояла бутылка вина, они что-то весело обсуждали, потягивая его из бокалов. При виде Каманина они одновременно замолчали и посмотрела на него.

— Не помешаю? — спросил Каманин.

— Как ты можешь здесь кому-то помешать, ты же тут хозяин, — улыбнулась Мазуревичуте.

— Причем, тут это, Рута, — возразил Каманин. — Может, у вас интересная беседа, когда третий будет для нее только помехой.

— Пока наш разговор не достиг такой стадии, — засмеялась литовка. — Мы просто беседуем о жизни. Садись рядом с нами.

Каманин сел между Мазуревичуте и Лагуновым.

— Феликс Александрович, не желаете вина? — спросил журналист.

— Не откажусь.

Лагунов взял в руки бутылку и заметил, что вина в нем на донышке.

— Агнеша! — крикнул он. Появилась официантка, ее голова была перевязана. — Принеси нам еще вина, — попросил Лагунов.

Девушка бросила взгляд на журналиста и помчалась выполнять его заказ.

— Как она? — поинтересовался Каманин.

— Нормально, — отозвался Лагунов. — Бегает, как лань. Полагаю, уже забыла о том, что случилось за обедом.

— Почему вы так думаете?

— Официанты вынуждены терпеть обиды от клиентов. Иначе долго не поработаешь. Такая уж специфика этой профессии. Их часто обижают.

— Вы тоже этим грешите? — спросил Каманин.

— Если скажу, что случается, то сильно упаду в ваших глазах?

— С одной стороны — да, но с другой — даже подниметесь, ведь в этом случае вы скажите правду.

— Но какой все же итоговый результат: поднимусь или упаду?

— Честно скажу, не знаю. Такие вещи с ходу невозможно определять.

На террасу влетела Агнеша, неся на подносе бутылку. Она поставила ее на стол, ловко открыла ключом и разлила вино по бокалам.

— Podziękowanie, — поблагодарил Каманин.

Девушка улыбнулась ему, но посмотрела на Лагунова и вышла.

— Так о чем у вас шла речь, если это не секрет? — спросил Каманин.

— Сергей Станиславович меня уверял, что я, несмотря на свой почтенный возраст, хорошо выгляжу. И не должна убивать в себе женщину.

— Я согласен, ты хорошо выглядишь. Как тебе это удалось, Рута?

— Я старалась сохранять спокойствие, чтобы со мной не происходило. Помнишь, ты меня этому учил.

— Скорей всего я это сказал в каком-то конкретном случае, чтобы тебя успокоить. Но странно, что тебе это удалось. Кстати, я даже не знаю, как ты жила после того, как мы расстались?

— Ничего интересного. Почти сразу вышла замуж и почти сразу же развелась. Но в этот короткий промежуток успела зачать сына. Сейчас он заканчивает университет. Больше попыток создать семью не предпринимала.

— Почему, Рута?

— Поняла, это не мое. Выходить замуж стоит только по большой любви, а если ее нет, то быть независимой гораздо лучше. Я не боюсь остаться в старости одинокой, для этого я отложила приличную сумму. Она позволит мне приобрести место в доме престарелых или нанять сиделку. Я даже уже выбрала отличное заведение. Там комфортные условия и прекрасный персонал. Если ты платишь, они гарантируют хороший уход. Я расспрашивала обитателей, это действительно так, они все довольны.

Каманин удивленно посмотрел на нее.

— Раньше ты не была такой предусмотрительной. Скорей, наоборот, ты мне говорила, что не желаешь и минуты думать о будущем.

Мазуревичуте несколько секунд молчала, словно бы раздумывая, стоит ли отвечать. Затем посмотрела на Лагунова, который не сводил с нее глаз.

— Тогда я любила и ни о чем другом не хотела думать. Я была целиком поглощена настоящим — и ничего другого меня в тот момент не волновало. Но больше меня чувства такого накала не посещали, и я начала размышлять о своей жизни в настоящем и будущем. Когда сын подрос, я решила посвятить себя политике — смотреть на то, что творится в стране, было тошно. А чтобы ничего меня не отвлекало от новой деятельности, то решила обеспечить себя до конца жизни. У меня появилась возможность заняться бизнесом, за относительно короткий срок сумела заработать нужную мне сумму. И сразу же свернула все дела, выставила свою кандидатуру на выборах и победила. Видишь, Феликс, как я разумно выстроила свою жизнь. Скажи честно, ты от меня такого не ожидал?

— Честно, не ожидал, Рута, — подтвердил Каманин. — Я думал, у тебя все сложится иначе. Ты никогда не казалась мне такой рациональной.

— Я знаю, но я решила победить саму себя. И я рада, что мне это удалось. Иначе я бы растратила себя в бесплодных попытках обрести личное счастье. Что может быть глупее этого занятия.

— Неужели у вас совсем не сожаления, что вы его не нашли? — подал голос молчавший Лагунов.

— Возможно, и есть, но мало ли мы о чем сожалеем. Я избавилась от власти этого чувства над собой. Я видела многих женщин, да и мужчин, кому это не удалось сделать. Они представляли собой грустное зрелище.

— И вы чувствуете над ними преимущество? — спросил журналист.

— Я пытаюсь не испытывать чувство превосходство ни над кем. Как когда-то объяснил мне Феликс Александрович, оно создает ложные представления о себе и мире.

— Ты хорошая ученица, Рута, — заметил Каманин.

— Я стараюсь.

— А почему мы не пьем? — вдруг спросил Лагунов.

— В самом деле, давай, Феликс, выпьем за встречу. А заодно и за знакомство с вами, молодой человек, — бросила Мазуревичуте взгляд на журналиста.

Они выпили.

— Феликс Александрович, — произнес Лагунов, — вы не забыли, что обещали дать мне большое интервью.

— У меня еще нет склероза, — усмехнулся Каманин.

— Тогда когда?

— А вы не спешите. Кажется, вас зовут Сергей Станиславович?

— Да.

— Оглядитесь, поживите с нами некоторое время. Гарантирую, будет интересно.

Лагунов недоверчиво посмотрел на Каманина.

— Я не спешу и готов ждать. Но, позвольте спросить, а что может быть тут интересного?

— Не знаю, — пожал плечами Каманин. — Чаще всего интересное возникает внезапно. Просто наблюдайте за происходящим и сами по возможности участвуете в событиях. Обычно, чем активней в них вовлечен человек, тем больше любопытного он наблюдает. Я всегда старался принять участие во всем, что меня окружает, даже если это напрямую и не касалось моей личности или моей работы.

— Я подтверждаю это, — вмешалась в разговор Мазуревичуте. — Когда мы жили вместе, я жутко боялась, что он вляпается в какую-нибудь авантюру. Я правильно употребила слово «вляпаться».

— Абсолютно правильно, — подтвердил Каманин. — У тебя хорошие способности к языкам.

— Да, как депутат страны члена Евросоюза мне приходится часто общаться с парламентариями из других государств. Чтобы было это делать комфортно, надо знать не меньше трех-четырех европейских языков.

— И вы знаете? — спросил Лагунов.

— Всего четыре языка. Можно было изучить еще парочку, но поленилась.

— Вы мне с каждой минутой нравитесь все больше, — сообщил журналист.

Каманин с любопытством взглянул на него.

— Я бы посоветовал вам быть осторожным, в эту женщину можно влюбиться до беспамятства.

— Как это случилось когда-то с вами? — поинтересовался Лагунов.

— Именно так.

— Почему же в таком случае вы столь быстро расстались?

— Откуда вы знаете, что мы расстались быстро?

— Я читал вашу биографию. Так сказано, что вместе вы прожили всего полгода.

— Зато каких! Подтверди, Рута.

— Это были лучшие полгода в моей жизни, — подтвердила литовка.

— Но почему расстались?

— А разве в моей биографии об этом не написано? — усмехнулся Каманин.

— Очень туманно. Я так и не понял.

Каманин и Рута взглянули друг на друга.

— Кто будет отвечать? — спросил Каманин Руту.

— Я бы с удовольствием послушала твою версию, — ответила она.

— А я — твою.

— Можно я включу диктофон? — попросил Лагунов.

— Позволим? — посмотрел Каманин на Мазуревичуте.

— Я стараюсь жить так, чтобы не бояться ничего скрывать.

— Прекрасный принцип, включайте, — разрешил Каманин.

23

Когда Каманин покинул номер, Мария не стала отдыхать, а через пару минут вышла вслед за ним. Ей не надо было далеко идти, так как Андрей расположился по соседству от их номера. Перед дверью, она замерла на несколько мгновений, раздумывая, стоит ли стучать к собственному сыну, затем забарабанила костяшками пальцев по косяку.

— Входите! — услышала она голос сына.

Мария вошла. Андрей лежал на кровати, в уши у него были вотканы наушники, на груди лежал телефон. Она знала, что слушанье музыки одно из любимых его занятий, в такой позе он способен пролежать полдня.

При виде матери Андрей не сделал ни одного движения, если не считать, что его зрачки ненадолго переместились в ее сторону. Она села на кровать.

— Андрюша, вынь, пожалуйста, наушники из ушей, — попросила Мария.

Андрей неохотно подчинился.

— Зачем ты приехал? Я же просила тебя, не приезжать, — сказала она.

— А что еще было делать? В Москве скучища.

— Не правда, ты в Москве совсем не скучал. Объясни, в чем дело? Только не виляй, говори честно, зачем приехал?

Андрей положил телефон на тумбочку и сел на кровати.

— А ты не догадываешься?

— Даже если и догадываюсь, хочу услышать честный ответ от тебя.

Андрей посмотрел на мать и откровенно усмехнулся.

— Я приехал за баблом.

— У тебя же было достаточно денег. Куда они делись?

— Потратил.

— Ну, знаешь… Я же тебя просила… Опять играл в карты.

Андрей красноречиво посмотрел на мать, но ничего не ответил.

— Ты знаешь, у меня денег нет, только на текущие расходы. А сам видишь, насколько они велики.

— А я их у тебя и не прошу. Почему бы ему не отвалить мне некую сумму.

— Как тебе не стыдно, он же перед отъездом дал тебе денег. А ведь ты ему совершенно чужой человек.

— Почему же чужой, вовсе нет.

— Это с какого же бока?

Андрей снова развалился на кровати.

— Но ты же ему не чужая.

— Я всего лишь его лечащий врач.

— Требуешь от меня говорить только правду, а сама обманываешь.

— В чем же мой обман?

— Думаешь, я не знаю про ваши матримониальные планы. Получается, что скоро я стану его пасынком, то есть родственником. Разве не так?

Мария молчала, слова сына застали ее врасплох. Она не предполагала, что ему известны такие детали.

— Даже если это и так, это ничего не меняет, Андрей.

— Нет, меняет, и очень много.

— Я не стану просить у него для тебя денег, — отказалась Мария. — Хочешь иметь деньги, найди способ их заработать.

— Вот я и нашел.

Мария знала эту черту сына, временами он становился очень циничным. И когда это случалось, она терялась, не представляла, как разговаривать с ним.

— На этот раз ты ошибся, — сказала она. — Я тебе советую уехать, лучше завтра утром. Деньги все равно не получишь.

Андрей молчал, он лежал какой-то отрешенный, ей даже показалось, что сын так глубоко ушел в себя, что забыл, что она находится в его номере.

— Я не могу уехать, мама, — вдруг произнес он, и его голос треснул.

— Почему? — Марии внезапно стало страшно.

— Ты желаешь знать?

— Ты говоришь такие вещи и при этом еще задаешь мне подобный вопрос.

— Хорошо, я отвечу. Я проиграл большую сумму, если я ее не верну, мне будет плохо.

Она почувствовала, что ей не хватает воздуха.

— Что означает: будет плохо?

— Все, что угодно. Меня могут избить, покалечить, а могут и убить. Это непредсказуемо.

— Какова же сумма?

— Двадцать тысяч долларов.

— Ты с ума сошел! Как ты мог проиграть столько денег?

— Мама, уверяю тебя, это не трудно. Теперь ты понимаешь…

— И как скоро нужны тебе эти деньги?

— Без них я не могу вернуться в Москву конечно, если в мои планы не входит быть покалеченным. Это в лучшем случае.

— Здесь ты в безопасности?

— Здесь, да, они не знают, где я. Что теперь скажешь?

Мария молчала, она не представляла, что сказать.

— Что ты молчишь, мама? — напомнил о себе сын.

— Молчу, потому что не представляю, что ответить. Ты очень сильно меня огорчил.

— Каждый думает только о себе, — усмехнулся Андрей.

— Возможно, в этом ты прав, — грустно согласилась Мария. — Но уж так мы устроены. Я что-то не заметила, чтобы ты думал обо мне или о ком-то другом. Я пойду.

— Не сказав мне ничего?

— Пока ничего.

Мария вышла из номера сына.

24

В замок въехал грузовик и остановился недалеко от входа. Из кабины вышел мужчина, несколько минут он удивленно разглядывал строение, явно не ожидая, что увидит нечто подобное. Но затем на его лице появилось недовольство тем, что никто не выходит его встречать.

— Сzy jest ktoś? — громко крикнул он.

Из замка выбежала Агнеша и подошла к водителю. Они заговорили по-польски. Затем официантка помчалась назад.

Она постучала в номер Каманина. Дверь ей открыла Мария. Агнеша стала объяснять по-польски, что приехала машина с грузом. Мария не сразу, но все же поняла, в чем дело.

— Феликс, если я правильно поняла, прибыла машина с пианино. Ты что-нибудь понимаешь?

— Совсем забыл, Маша, я же заказал инструмент. Пойдем скорей.

Они вышли из замка и подошли к грузовику. Шофер открыл кузов, в нем стоял новенький инструмент.

— А где же грузчики? — задумчиво произнес Каманин. — Неужели я забыл заказать грузчиков?

— Muszę wyjść. Rozładuj fortepian, — раздраженно произнес водитель.

— Кажется, он просит скорей выгрузить пианино.

— Я это понял, — буркнул Каманин. — Но мы с тобой явно не справимся.

— О себе забудь, я тебе не дам к нему даже прикоснуться. Пойду, позову всех мужчин в замке. Но шоферу придется подождать.

Судя по выражению лица, водитель уловил смысл происходящего и сделал безнадежный жест. Сел на расположенную неподалеку лавочку и закурил.

Мария вернулась в замок. Она легко уговорила мужчин помочь выгрузить пианино, кроме двоих. Антон лежал на кровати, его массивный живот свешивался с нее. Он спал, похрапывая. Мария после короткого колебания, затрясла его за плечо. Антон проснулся и с изумлением уставился на женщину.

— Почему вы вошли без приглашения в номер? — спросил он.

— Я постучала, никто не ответил. Тогда я толкнула дверь, она оказалась незапертой. Но все равно прошу прощения. Срочно нужна ваша помощь.

— В чем дело?

— Привезли пианино, его надо выгрузить из машины и занести в замок.

— Пианино? — изумился он. — Ничего не пойму, зачем тут пианино?

— Я так полагаю по своей наивности, чтобы играть, — ответила Мария. — Ваш отец заказал его. Прошу вас, пойдемте со мной, нужно помочь выгрузить инструмент, шофер хочет уехать как можно скорей.

— Я хочу спать, а не выгружать ваше пианино, — раздраженно проговорил Антон.

— Потом доспите. Это ненадолго. Все мужчины уже там, ждут только вас. Оно тяжелое.

— Да никуда я не пойду, что вы ко мне пристали! Я вам не грузчик!

Мария почувствовала, что вот-вот взорвется от ярости.

— Хорошо, оставайтесь тут, вместо вас пусть выгружает ваш отец со своим больным сердцем. Приятного отдыха!

Мария выскочила из номера, хлопнув дверью. Ну и сынок у Феликса, даже не понятно, как он мог родиться у такого человека. Она услышала грузные шаги за спиной, но не стала оборачиваться.

— Мария Анатольевна, подождите. — Антон, тяжело дыша, поравнялся с ней. — Куда идти?

— Машина стоит перед входом в замок, — проинформировала она.

Мария постучалась в номер Николая, услышала разрешение войти, отворила дверь. Николай сидел на кровати, его глаза были устремлены на небольшую книжицу, которую он держал в руке. Она присмотрелась, это был Евангелие. Любопытно, он еще что-нибудь читает, подумала она.

— Николая Феликсович, могу я обратиться к вам с просьбой? — Почему-то она вдруг почувствовала робость по отношению к этому человеку.

— Разумеется, Мария Анатольевна. Я вас слушаю.

— Только что в замок привезли пианино, оно сейчас в машине, надо его выгрузить, — сообщила она. Мария увидела, что эта новость не понравилась ему, губы Николая сжались, а глаза стали жесткими.

— Я не знал, что должны были доставить пианино, — сказал он.

— А это что-то бы изменило в ваших планах?

— Возможно, — едва слышно пробормотал он. — Это отец заказал?

— Да, — подтвердила Мария.

— Когда надо идти выгружать?

— Прямо сейчас.

Николай положил Евангелие на тумбочку и быстро встал.

— Я иду. Господи, помоги мне выдержать это испытание, — произнес он тихо, но отчетливо.

Мария хорошо разобрала его обращение к Богу. Может, не стоило идти к нему с этой просьбой, подумала она. Но что теперь говорить.

Выгрузка пианино прошла не без осложнений. Новоявленные грузчики едва не уронили его, когда спускали из кузова на землю. Руководить процессом стал Ростислав, и это спасло инструмент, в последний миг его все-таки удержали. А затем медленно покатили в замок. И едва фортепиано выволокли из машины, она тут же сорвалась с места и выехала из ворот.

— Отец, куда будем ставить пианино? — спросил Ростислав.

— В каминный зал, — ответил Каманин.

Мужчины вкатили пианино в каминный зал и поставили у свободной стены.

— Коля, опробуй звучание инструмента, — попросил Каманин. — Меня уверяли, что эта отличная марка, звучит великолепно. Садись, сыграй что-нибудь.

Николай покачал головой.

— Я не могу, — ответил он.

— Что значит, не можешь? Ты — музыкант, — возразил отец.

— Я не музыкант, я послушник.

— Так для чего же я заказал инструмент? Чтобы ты играл. Я хочу слышать живой звук. В нашем мире все меньше становится живого, естественного.

— Я не могу играть, — настаивал Николай.

— Получается, мы напрасно мучились с выгрузкой, — возмущенно произнес Антон. — Я чуть концы не отдал, а он играть не желает. Пусть немедленно садится и музицирует, черт возьми!

— Извините, я не могу. Я обет дал.

— Кому? — спросил Каманин.

Сын удивленно взглянул на отца.

— Богу.

— Ладно, оставим пока все как есть. Коля, я бы хотел с тобой поговорить. Ты не возражаешь.

— Нет.

— Тогда пройдем в библиотеку. А вы нас не ждите, возможно, нам предстоит долгое общение.

25

Библиотека располагалась по соседству с каминным залом. Она была небольшой, по периметру стен стояли застекленные полки с книгами, преимущественно на польском языке, оставшиеся от прежних владельцев замка.

Каманин занял место за старинным письменным столом.

— Садись напротив меня, — приказал он сыну.

Николай молча сел, при этом он смотрел не на отца, а куда-то в сторону. Каманин же рассматривал сына, из всех своих детей он ему всегда казался самым ясным и прозрачным, практически с полным отсутствием налета загадочности. У него очень рано проявились большие музыкальные способности, он с увлечением учился музыке, создал свой ансамбль, который имел немалый успех. Николай казался ему настолько прогнозируемым, что иногда Каманин даже чувствовал некоторое разочарование от такой прямолинейной линии его судьбы. И сейчас он с удивлением обнаружил, что именно Николай преподнес самый большой сюрприз. Ничего подобного он от него не ожидал, более того, такой поступок с его стороны представлялся ему совершенно невозможным. Получается, что он сильно заблуждался по поводу Николая.

Они молчали уже минут пять, Николай почти неподвижно сидел на стуле, не выражая никаких эмоций. Каманину казалось, что в такой позе он может пребывать и час и два. А ведь еще недавно из него так и била энергия, он все время куда-то мчался, постоянно чем-то занимался, что-то придумывал. А теперь перед ним совсем другой человек, абсолютно равнодушный к этому миру.

— Коля, объясни, что все-таки произошло? Почему ты одел эту униформу?

Николай впервые за все это время перевел взгляд на отца.

— Это не униформа, — возразил он.

— У тебя исчезло чувство юмора, раньше бы ты просто рассмеялся.

— Дело не в этом, я отношусь ко всему этому очень серьезно.

Каманин встал, вышел из-за стола и сел рядом с сыном.

— Коля, объясни, что с тобой произошло?

Николай снова взглянул на отца, в его взгляде было ясно различимо колебание.

— Пойми, я должен это знать, не смогу жить спокойно, не понимая, что происходит с тобой, — настаивал Каманин.

Николай наклонил голову.

— Хорошо, я расскажу. Только без подробностей.

— Ладно, давай без подробностей, — согласился Каманин.

— По моей вине погибла девушка.

Несколько секунд Каманин молчал.

— Объясни, что с ней случилось?

— Выбросилась в окно. Для меня это было всего лишь небольшим приключением, а она думала, что все всерьез. А когда я сказал, что не желаю продолжать отношения, она это сделала.

— Так не бывает.

— Не бывает, — кивнул головой Николай. — Я ей наговорил много всего, мне надо было, чтобы она от меня отстала. Вот я ее и не жалел. Она не выдержала и бросилась из окна.

— Когда это случилось?

— Семь месяцев назад.

— И я ничего не знал!

— Зачем?

— Я твой отец.

Николай пожал плечами.

— Это все касается только меня.

— Вряд ли бы Оксана согласилась с таким утверждением.

— Мамы нет, зачем об этом говорить.

— Но я-то еще есть! Мне кажется, между нами всегда царило доверие.

— Да. Но это касалось совсем других дел.

— Других дел нет. Дело всегда одно, просто оно распадается на части.

— Возможно, но меня сейчас подобные софизмы это не интересуют.

— Что же тебя интересует?

— На мне великий грех. Я должен его искупить.

Каманин встал, подошел к окну и стал смотреть на берег и на слегка колыхающуюся гладь озера.

— Как ты пришел к этой мысли? — спросил он, не оборачиваясь.

— Я не пришел, меня Бог привел.

— Пусть так. Как тебя привел Бог?

— Когда я узнал об ее самоубийстве, мне стало неприятно, но не более того. Я продолжал прежнюю жизнь. В тот день я даже не отменил репетицию. И постепенно стал забывать о случившимся. И тогда Бог решил мне напомнить о нем.

— Как же он напомнил?

— Это было на концерте, все происходило, как обычно. Мы играли, пели. Мне кажется, что в тот миг я вообще ни о чем не думал. И вдруг передо мной словно развезлось пространство, я вдруг увидел, как она лежит мертвая на асфальте, вокруг растеклась кровь из проломленной головы. Мне стало так невыносимо, что я прекратил играть и убежал за кулисы. В тот вечер больше я не мог выступать. Разразился огромный скандал, пришлось возвращать стоимость за билеты. Я заплатил почти все деньги, что у меня были.

— Больше ты не выступал?

— Я попробовал еще раз. Мне удалось довести до конца концерт, но это стоило мне огромных мучений. Я понял, что на этом моя артистическая жизнь закончилась. Я объявил об этом участникам нашего ансамбля, они чуть меня не убили. Но уже ничего не могло для меня изменить. Ты даже не представляешь, как у меня болела душа, это была постоянная мука. Я думал только об одном, о том, что с ней случилось и что виноват в этом только я.

— Что же произошло с тобой дальше?

— Я не мог продолжать жить, душевная мука меня не отпускала ни на минуту. Я стал искать выхода. Однажды я шел по улице, уже не помню, откуда и куда, проходил мимо какой-то церкви. Сам не знаю, почему я зашел в нее, ведь обычно я никогда в них не бывал. Там никого не было; так мне показалось в начале. Я не знал, что дальше делать, просто стоял и смотрел. Вдруг появился священник. Некоторое время он разглядывал меня, потом спросил: не желаю ли я исповедоваться. И я сказал, что да, желаю. Вернее, это не я сказал, а кто-то другой через мои уста.

— И он принял твою исповедь?

Николай кивнул головой.

— Да, я ему поведал все. Отец Илларион предложил мне прийти в следующий раз и поговорить. Мы общались почти месяц, и вскоре я почувствовал, как начинает спадать с меня эта тяжесть. Он открыл мне глаза на то, что все, что случилось со мной, не случайно, а с целью направить меня по совсем другому пути.

— Знакомые речи.

Николай посмотрел на отца.

— Возможно, в мире нет ничего абсолютного нового. Но так ли это важно, главное — это истинно или нет. Разве не ты однажды говорил, что стремление к новому это совсем не означает стремление к истинному?

— Запомнил. Ладно, продолжай.

— С твоего разрешения я не стану рассказывать во всех деталях, иначе мы проговорим до поздней ночи.

— Хорошо, говори самое главное.

— Беседы с отцом Илларионом помогли мне уяснить, что моя душа нуждается в иной жизни; все, что было раньше со мной, не сможет принести мне ничего, кроме страдания. И если я продолжу прежнее существование, то мучения снова ко мне вернутся.

— Это он тебе внушил? — спросил Каманин.

— Да. То есть, это были его мысли, которые с какого-то момента стали моими. Потому что я осознал, что именно так все и есть.

— Что же дальше?

— Я не сразу принял решение об уходе в монастырь, о постриге, поверь, это было сделать очень тяжело. Но мне сильно помог мой духовник.

— Отец Илларион?

— Да, — кивнул головой Николай.

— Это печально, Коля.

— Печально? — удивился Николай. — Но в чем?

— Печально, когда один человек так доверяется другому, что позволяет тому сильно влиять на себя. За редким исключением это всегда ошибка, он и не замечает, как перемещается на позицию другого. Каждый должен сам разобраться в себе и на этой основе принять решение.

— Но именно это я и сделал, отец. Отец Илларион лишь облегчил мне этот путь.

Каманин отрицательно покачал головой.

— Это неправильно, когда в другом человеке мы видим большее содержание, чем в самом себе. Даже если это так, его содержание тебе не должно стать указом, оно только для него. Но продолжай.

— Я почти уже завершил. Я поехал в монастырь, он на Волге, рядом нет больших городов, так что, как я и хотел, место уединенное. Теперь я послушник, мне осталось полгода до пострига. Вот и все, отец. Я долго думал — отправляться ли к тебе на день рождение? И решил поехать. Это последний мой выезд свет, всю остальную жизнь я проведу в скиту. Там очень суровый режим, никаких посещений, никаких отлучек. Я готов к такой жизни. Это наша последняя встреча.

Каманин смотрел на сына и уже не в первый раз думал о том, что все его дети разительно не похожи друг на друга. Как будто ему предложили некую модель человечества. Если Николай замурует до конца жизни себя в монастыре, это будет гигантская ошибка. Пройдет не так уж много времени — и он начнет глубоко сожалеть о своем выборе. Николай не сможет уничтожить свой талант музыканта, даже укрывшись от мира. Это сейчас под давлением обстоятельств, влияние этого Отца Иллариона его дар угнетен, задвинут куда-то на самый край сознания. Но как только нынешние муки ослабеют, станут уходить в прошлое, его большой дар вернется и потребует снова выпустить его на свободу. А ее-то как раз и не будет. И тогда у Николая начнется новый этап, только уже других страданий. Он не осознает, что подлинные его мучения начнутся именно тогда, и они могут оказаться даже еще сильней, чем те, что он переживает в связи с гибелью девушки. Во имя Оксаны он, его отец, должен спасти сына от этого рокового заблуждения, глубокого ошибочного поступка. Сейчас Николай будет сопротивляться, но придет минута, когда скажем ему спасибо.

Каманин снова сел рядом с сыном.

— Выслушай меня, сынок, постарайся, по крайней мере, с ходу не отвергать того, что я скажу. А еще будет лучше, если ты задумаешься над моими словами. Обещай, что, по крайней мере, ты их примешь во внимание, даже если многое мною сказанное тебе не понравится.

— Обещаю, отец.

— Спасибо. Из твоих слов я понял, что ты смотришь на Отца Иллариона, как на своего спасителя и благодетеля.

— Да.

— У меня иное о нем мнение. Если он по-настоящему заботился бы о тебе, он бы не стал уговаривать тебя отречься от мира, замуровать намертво в себе свои таланты. Наоборот, он бы сделал все от него зависящее, чтобы вернуть тебя в мир, заставить еще больше развить свое дарование. И тем самым принести пользу людям и таким образом искупить, насколько это вообще возможно, твой грех.

— Отец, он предлагает мне служение Богу, и я согласен с ним.

— Но почему он, а вслед за ним и ты считаешь, что монашество, затворничество — это служение Богу, а развитие данным тебе Богом таланта служением не является. Да, такой традиции много лет, но это вовсе не является аргументом в ее истинности. Ты считаешь, что на тебе большой грех. И я во многом с тобой тут солидарен. Но вот с чем решительно не согласен, так это со способом его искупить. Вот ты полагаешь, что высшее достижение человека превращение его в святого.

— А разве не так? — Николай не сводил глаз с отца.

— А ты не задумался, какую пользу принесли святые человечеству? Я специально изучал этот вопрос. И мой ответ — никакую. На самом деле святость — это в каком-то смысле освобождение от всего человеческого в человеке. Возможно, они с чем-то где-то там и сливаются, но и для Вселенной это не имеет ровным счетом никакого значения. По сути дела это бесполезные люди и для земной жизни и для жизни небесной. Вижу, ты удивлен моим выводом.

— Вряд ли я когда-нибудь приму его.

— А ты не спеши с ответом. То, что тебе кажется невероятным в данную минуту, через какое-то время может показаться истинным. Для меня самый ценный человек — это порядочный человек, живущий сознательной жизнью, на основе собственных представлений, принципов и моральных норм. Таких людей совсем немного и уж точно не больше, чем святых на земле. Но именно они приносят самую большую пользу, именно они озаряют жизнь божественным светом, а вовсе не святые, которые если и светят так только исключительно самим себе. И именно подобных личностей, как воздуха, не хватает человечеству. Если ты хочешь искупить свой грех, вот к чему надо стремиться. Не отсекать себя от мира, а приносить в него дар, которым ты владеешь, отставить в нем светлое начало, не пресмыкаться ни перед сильными, ни перед злом, ни перед тупой толпой. Уверяю, что это на много трудней, чем достигнуть святости. Святые отсекают у себя все лишние, отказываются от развития в себе божьих даров ради достижения личных целей. Они кажутся очень возвышенными, но это далеко не так. Если ты сумеешь принести в нашу ужасную, пошлую жизнь высшие начала, если сделаешь счастливой женщину, родишь и воспитаешь прекрасных детей, то сполна искупишь свой грех. Другого пути я не вижу. Знаешь, сынок, Бог расставил для нас много всяких ловушек. Одно из самых сильных как раз монашество. Людям кажется, что лучшего способа уйти от соблазна не существует. Но это очередной самообман, возможно, затворничество в монастыре и есть один их самых сильных соблазнов. Но он убивает в человеке творца, а лишь творец, а не оскопленный монах угоден Богу. Если веришь отцу Иллариону, то поступай, как он велит. Если веришь мне, то, по крайней мере, обдумай, что я сказал. А уже потом подчиняйся своему сердцу.

Какое-то время Николай оставался неподвижным. Он сидел на стуле, словно статуя, не совершая ни одного движения. Каманин тоже молчал и смотрел на сына.

— Обещаю, что так и поступлю, — вдруг произнес Николай бесстрастным тоном.

— Спасибо, сынок, значит, еще не все потеряно. Те, кто охвачены полностью религиозным психозом, трезво мыслить уже не способны. Я убеждался в этом неоднократно. Ты видел, что по моему заказу привезли пианино. Я очень надеялся, что ты будешь играть. Другой музыки я не предусмотрел. Буду признателен, если вечером ты помузицируешь.

Николай в упор посмотрел на отца, затем резко встал и вышел из библиотеки.

26

Каманин вышел из библиотеки и направился в свой номер. Разговор с сыном унес много сил, ему хотелось отдохнуть. Это желание вызывало грусть, раньше хватало их на все: и на работу, и на веселье, и на приключения. А теперь ему постоянно требуется передышка. А ведь еще год назад он чувствовал себя вполне хорошо, возраст не довлел над ним, как будто бы он застыл в какой-то точке и не двигался дальше. Каманин знал, что это не более чем иллюзия, но она грела душу, и он старался выжить из нее все возможные дивиденды. Но прошло немного времени — все переменилось, периодически у него возникает ощущение, что он стремительно катится под гору.

— Папа! — услышал он возглас.

Каманин повернулся и увидел, что к нему быстрым шагам направляется Майя. Он остановился.

— Папа, можно тебя буквально на минутку, — попросила дочь.

— Конечно, Майя. Только давай присядем. Пойдем на террасу.

Они вышли на террасу, здесь никого не было, все уже куда-то разошлись. Они сели в кресла.

— Папа, ты разговаривал с Колей? — спросила Майя, пристально смотря на отца.

— Разговаривал, — подтвердил он.

— Что он тебе сказал? Что с ним произошло?

Каманин несколько секунд раздумывал.

— Тебе стоит об этом спросить у него, — ответил он. — Я не могу быть передаточным звеном. Если он сочтет нужным, все тебе объяснит. Лучше поговорим о тебе. Ты недавно разошлась с мужем. Что случилось? Ты же его так любила?

— Ничего не случилось, папа. Мы вдруг в какой-то момент почувствовали, что нам друг с другом жутко скучно. Однажды мы решили об этом поговорить и пришли к выводу, что надо расходиться. Что и сделали. Вот и вся история. Как видишь, все ужасно банально.

— Что ж, в таком случае я рад. Скука — самая ужасная вещь, что может настигнуть человека. Это означает, что утрачены все связи с окружающим миром. И их следует восстанавливать в срочном порядке. Надеюсь, этим ты в настоящее время и занимаешься.

— Ты прав, именно нечто подобное со мной и произошло, — задумчиво произнесла Майя. — Вот только как-то утраченные связи не очень спешат восстанавливаться. Я уже несколько месяцев ничего не делаю, не хочется. Хотя есть заказы и даже интересные. Но не могу за них браться, руки опускаются. Папа, ты же все у нас знаешь, скажи, как выйти из этого положения?

Каманин грустно покачал головой.

— Удивительно, у твоей матери тоже были такие периоды отчуждения от мира. Я старался их как-то купировать, находить для нее новые занятия.

— Получалось?

— Почти нет, Оксана очень слабо реагировала на мои усилия. Пока это чувство само не проходило, мало что помогало.

— Но почему возникает скука? Мне с Михаилом поначалу было интересно. А потом, как отрезало.

— Если бы знать, можно только предположить.

— Так, предположи, папа. Ты же всю жизнь этим только и занимаешься.

— Скука появляется, когда ты что-то исчерпываешь, а привычка не компенсирует возникшую пустоту. Скорей всего это с тобой и случилось. Ты должна радоваться этому.

— Радоваться? Но чему? Тому, что вместо любви образовалась яма из скуки?

— Нет, тому, что не образовалась привычка. Привычка — это омертвение, ты могла в таком состоянии прожить многие годы, а то и всю жизнь. А ты успела вовремя выскочить из этой западни.

— Вот не думала в таком плане о том, что случилось.

— А ты подумай.

— Но все равно, как справиться со своим состоянием, не знаю. А оно гложет меня.

— Вот тут, пожалуй, не помогу. Оксане не смог помочь, тебе — тоже не смогу. Есть вещи, с которым приходится справляться самостоятельно. Так уж устроено.

— А я, признаться, надеялась на твою помощь, — грустно протянула дочь.

Каманин развел руками.

— Извини.

На террасу быстро вошла Мария.

— Вот вы где! — воскликнула она. — А я даже к озеру спускалась в поисках тебя. Тебе надо отдыхать.

— Ой, папа, я тебе помешала! — смутилась Майя. — Ты же шел отдыхать.

— Все нормально, я рад, что мы поговорили. Пойдем, Мария. Отдохнуть действительно не помешает.

27

Лагунов лежал на кровати и слушал запись на диктофоне. И думал о том, что может быть все же не зря он сюда приехал и напишет интересный материал. Эти люди какие-то ненормальные или точнее аномальные, их психологию не просто уяснить. Они живут, исходя из каких-то неясных принципов, по крайней мере, до сих пор его жизненный опыт однозначно свидетельствовал о том, что если они и существуют, то ими никто не пользуется. По большому счету кроме цинизма и прагматизма ничего другого он не встречал. Все хотят только одного — денег и удовольствий и ради них готовы на любые поступки. Никто не говорит, что ради этих целей надо грабить и убивать — это уже крайность, но все остальное вполне приемлемо. И уж точно никто не станет воевать за идеи, они давно у нормальных людей потеряли всякую ценность. Кроме всяческих неприятностей они ничего не приносят. А тут…

Мазуревичуте: «Ты помнишь, Феликс, как начинались наши расхождения. Мы были в Вильнюсе и смотрели на все эти события. И тебе они не очень нравились».

Каманин: «Мне они нравились, но я очень опасался их последствий, Рута».

Мазуревичуте. «Да, да, я прекрасно помню твою аргументацию, я потом много о ней думала. Ты говорил, что переход от тоталитаризма к демократии быстро невозможен, общество рухнет в новый тоталитаризм, хотя и другого замеса. Нужен промежуточный период, ты его тогда называл: тоталитарно-демократический».

Каманин: «А ты решительно со мной не соглашалась, считала, что переход от тоталитаризма к демократии должен произойти как можно быстрей, а желательно мгновенно. Утром тоталитаризм, а вечером уже демократия.

Мазуревичуте. «Феликс, ты утрируешь, я так не говорила, но ты прав, я считала и считаю до сих пор, что это надо делать очень быстро, пока не угас демократический порыв людей. А он гаснет очень быстро и легко. Ни в чем народ не разочаровывается так скоро, как в демократических переменах».

Каманин: «В этом-то все и дело, Рута. Нельзя сразу перескочить из одного состояния в другое, нужны этапы. Иначе вместо демократии получаем хаос и бардак, а из них прямая дорога к новой деспотии. Я убежден, что при таком сценарии риск скатиться в тоталитаризм меньше».

Лагунов: «Насколько я понимаю, в этот момент у вас был в разгаре роман. И при этом вы так сильно спорили?»

Мазуревичуте. «На самом деле, мы спорили гораздо сильней, чем вам кажется. Эти разговоры шли бесконечно, и днем и ночью. Тогда на карту было поставлено очень много. Мы оба это понимали, но смотрели на ситуацию по-разному».

Каманин: «Я тогда был очень взволнован, ни о чем другом думать не мог. И не хотел. Наши разногласия меня бесили, да и Руту — тоже. На самом деле, вопросов, что вызывали у нас споры, было гораздо больше. В тот момент мы осознали, что мировоззренческие расхождения у нас весьма серьезные».

Мазуревичуте: «Помнишь, как ты вспылил и убежал из квартиры. А я так обиделась, что не стали тебя искать. И на утро ты сел в поезд и уехал в Москву. С тех пор до сегодняшнего дня мы не виделись».

Лагунов: «И вы не переживали разлуку?»

Мазуревичуте. «Могу сказать только за себя — переживала. Места себе не находила. Но восстанавливать отношения не собиралась, я тогда не представляла, как можно ложиться в постель с человекам, с которым мы расходимся во взглядах. Для меня было крайне важно найти единомышленника, я других не рассматривала, какими бы привлекательными эти мужчины не являлись».

Каманин: «Как ни странно, в тот момент для меня это было тоже важно. Бывают моменты, когда личное уходит на второй план. Тогда был именно такой период. И я не жалею, я считаю, что мы поступили правильно.

Мазуревичуте. «Вы удивитесь, но я считаю точно так же. Тогда было такое время, когда компромиссы стоили слишком дорого. Но что об этом говорить, было и прошло. Прошлого не изменить».

Лагунов выключил диктофон, хотя записи оставалось еще на минут десять. Черт возьми, до чего же ему нравится эта литовка! Перед глазами тут же возник ее облик: стройная фигура, ухоженные волосы, строгое правильное лицо. Для своего возраста она выглядит идеально. Но даже не это главное, что-то в ней есть такое, что манит к себе, как магнит. У него было немало женщин, самых разных, но ни в одной не исходило такого мощного притяжения. Даже от самых молодых и красивых. А тут далеко не молодая и такое. Вот поди разберись.

Лагунову вдруг невероятно захотелось ее увидеть. Он вышел из номера, обошел весь замок, затем вокруг замка, спустился к озеру, но литовку так и не нашел. Оставался последний вариант — она в номере. Навестить ее в нем? Неудобно, но очень хочется.

Лагунов никогда стеснительностью и скованностью в отношении с женщинами не отличался, скорей наоборот, был наг и настойчив. И это приносило обильные плоды. Но сейчас чувствовал смущение. Ломиться в номер к малознакомой женщине, которая, возможно, отдыхает, не слишком ли большая наглость с его стороны? Но так хочется ее увидеть, поговорить с ней и возможно, кое что еще, если вдруг получится… Хотя он понимает, с этим торопиться явно не следует, она из тех, когда любой неверный шаг поставит крест на всех его намерениях. Если уж идти к ней, то надо постараться себе сдерживать. Хотя он мужчина привлекательный, некоторые даже считали его красивым, но это не тот аргумент в данном случае. Ладно, он постучится в ее номер, а там будет видно.

Но когда Лагунов подошел к двери номера Мазуревичуте, им вдруг овладел самый настоящий мандраж. Пожалуй, лет с восемнадцати, если не раньше, ничего подобного с ним не творилось. «Ну и влип ты, Серега», — мысленно сказал он самому себе.

Ему стоило усилий, чтобы поднять руку и постучаться. Он услышал ее голос с приглашением войти и отворил дверь.

Мазуревичуте с удивлением взглянула на него, она явно не ожидала визита журналиста. Женщина сидела на кровати и что-то смотрела в ноутбуке.

— Желаете еще что-то спросить, господин Лагунов? — поинтересовалась она.

— Да, то есть не совсем, — ответил он.

— Как вас прикажите понимать?

Лагунов решил, что чем ближе к правде он будет говорить, тем легче станет вести разговор.

— Мне захотелось с вами просто поговорить, — сказал он. — Если, конечно, я вам не мешаю.

— Я сейчас не занималась ничем серьезным. О чем же вы хотите говорить?

Лагунов продолжал стоять у двери, и от этого чувствовал себя еще неуютней. Мазуревичуте, кажется, поняла это.

— Садитесь на стул, — предложила она.

Лагунов поспешно сел.

— Извините, если вам мои вопросы покажутся излишне личными.

— Ничего страшного, я привыкла к самым разным вопросам. Иногда такое спрашивают… Так что можете не стесняться. Но всегда производит хорошее впечатление, когда тот, кто спрашивает, соблюдает такт, — улыбнулась Мазуревичуте.

— Я постараюсь, — пообещал Лагунов. — Вы, в самом деле, считаете, что политические разногласия стоят того, чтобы разорвать отношения с любимым человеком?

Мазуревичуте несколько мгновений, не отрывая глаз, смотрела на своего собеседника.

— Почему вас, Сергей Станиславович, заинтересовала именно эта тема?

— Могу вас попросить звать меня просто по имени.

— Почему бы и нет, давайте перейдем на имена. Так почему?

— Мне кажется это неразумно. Почему политика должна мешать любви.

— Знаете, я долго потом мучилась этим вопросом. И пришла к выводу, что мы были все же правы.

— Можете объяснить?

— Не знаю, смогу ли я, но попробую. Я думаю, что любовь всеобъемлющее чувство, оно не может быть выборочным. Либо ты целиком принимаешь человека, либо целиком отторгаешь. Я политик и постоянно ищу компромиссы. Но и тут все больше сомневаюсь в их полезности.

— Почему?

— Видите ли, Сергей, на первый взгляд, компромиссы помогают находить решения многих вопросов. Но во многих случаях это только иллюзия, в реальности эти вопросы либо не решаются совсем, либо не так, как того требуют обстоятельства. И через какое-то время мы с изумлением обнаруживаем, что проблема стала еще острей. Нам нужны не политики, которые умеют заключать компромиссные сделки, а политики, способные проводить бескомпромиссную политику. Только они и добиваются реального успеха. Возможно, вы удивитесь, но это правило действует и в любовных отношениях. Может быть, компромиссы и могут удержать двух человек вместе, но их чувства начинает разъедать коррозия. Когда я расставалась с Феликсом, я не могла, так как сейчас выразить эти мысли, но я их ощущала, можно сказать, кожей. Думаю, дальше объяснять нет смысла.

— У вас затем не возникало желания снова соединиться?

Логунову показалось, что его собеседница бросила на него насмешливый взгляд.

— Почему же, возникало и многократно. Иногда так сильно, что я была готова забыть обо всем, лишь бы Феликс был рядом. Честно говоря, я и сама точно не ведаю, какая сила меня тогда удержала от такого поступка. Но я его не совершила и радуюсь этому.

— И у вас в то время не было других мужчин?

— Не было, хотя очень хотелось. Но пока я мысленно принадлежала Феликсу, я не могла себя разменивать на легкие интрижки. Возможно, вы не поверите, но снова какая-то неведомая сила не позволяла мне так себя вести.

— А сейчас позволяет?

— Сейчас, — посмотрела Мазуревичуте долгим взглядом на журналиста, — позволяет. Я свободна, у меня ни перед кем нет обязательств. А почему вы задали мне такой вопрос?

«Надо действовать прямо сейчас, — промелькнула у Лагунова мысль. — Неизвестно, возникнет ли еще столь благоприятная ситуация».

Со стула он быстро пересел на кровать, рядом с женщиной. Ее глаза были совсем близки от него, но их выражение он понять не мог.

— Вы мне очень нравитесь, — пробормотал он и потянулся к ней губами.

Мазуревичуте быстро и ловко вскочила.

— Мы с вами так не договаривались, — сказала она. — Пересядьте на стул.

Лагунов пересел. Давно он не ощущал себя столь неловко. Мазуревичуте снова заняла место на кровати.

— Послушайте, я свободная женщина, но это не означает, что общедоступная, — не скрывая иронии, проговорила она. — У меня бывают любовники, но тогда, когда я чувствую, что хочу быть с ними. И я никогда не спешу с выбором. Возможно, вы тоже достойны этого высокого звания, но пока я вас знаю слишком мало. Так что либо терпите и демонстрируйте мне ваши достоинства, в первую очередь человеческие, а уж потом все остальные, либо забудьте про меня. Что вы выбираете?

— Первый вариант, — процедил Лагунов.

Мазуревичуте отрицательно покачала головой.

— Я бы вам посоветовала остановиться на втором, у меня нет уверенности, что вы преуспеете в первом. Зачем вам лишние трудности, расстройства. Хотите, я вам кое-что скажу?

— Хочу.

— Я из тех женщин, в которых мужчины влюбляются сильно и надолго. И если я не отвечаю взаимностью, им становится плохо. У меня есть несколько таких примеров. Подумайте, стоит ли вам их умножать?

Лагунов понял, что дальнейшее продолжение разговора становится бессмысленным. Все самое важное на данный момент они сказали друг другу.

— Я подумаю. Спасибо за интересный рассказ, — произнес Лагунов, вставая.

— В любом случае всегда к вашим услугам, — ответила Мазуревичуте, закрывая за ним дверь.

28

Они приехали в замок утром, сейчас приближался вечер, а Нежельский до сих пор не общался с Каманиным. Он ощущал себя неприкаянным, никто не обращал на него внимания, даже не пытался заговорить. После утренней беседы с Рутой, он не произнес больше ни одного слова. А ведь он надеялся на долгие беседы с Феликсом, ради них он бросил все свои дела в Москве и примчался в это польское захолустье.

Нежельский не понимал, почему юбилей Каманина надо было отмечать именно здесь. Насколько ему было известно, Феликса мало что связывало с этой страной. Ну, была у него одна из жен наполовину полькой. Но Эмма родилась и всю жизнь провела в России, по-польски не говорила, да и Польшей интересовалась не больше, чем Филиппинами. Ну, преподавал он не то год, не то два в Краковском университете, но кончилось это не слишком хорошо. И это замок, совершенно не понятно, зачем он его приобрел, потратил столько денег? Что он этим хотел сказать? Нежельский, как увидел это древний форпост, все пытался разгадать эту загадку. Ему ли не знать, как сильно Феликс любит символизм, но тут он, пожалуй, превзошел все, что до этого делал в этом направлении. Может, наступил тот возраст, когда человек начинает чудить. Если это случилось со Феликсом, то очень грустно, получается, что даже самый сильный человеческий интеллект не защищен от деградации. Возможно, он подвержен ей в первую очередь в силу того, что природа очень мстительна, она отыгрывается на тех, кому сама же больше и дает.

Нежельскому вспомнилось, как на эту тему они когда-то бурно спорили с Каманиным. Феликс отстаивал точку зрения, что тем больший дар, тем сильнее у него обратная сторона. По этой причине одаренные люди столь опасны, никогда не знаешь, что возьмет в них вверх: лицо или изнанка?

Нежельский вдруг поймал себя на том, что не помнит собственных возражений, помнит лишь то, что спорили они долго и ожесточенно. Впрочем, дело было не столько в самой теме дискуссии, а в характере их отношений. Как говорил тогда Феликс, они являлись метафизическими антагонистами. Нежельский долго не понимал, что же это реально означает, но и спрашивать не решался. Но однажды все же не выдержал и задал вопрос. Каманин раздумывал весьма напряженно. «Понимаешь, Иван, — наконец произнес он, — есть люди, которые вынуждены быть идеологическими противниками. И дело даже не в том, что они придерживаются противоположных воззрений, хотя это так. Дело в том, что они придерживаются противоположных воззрений в силу того, что обречены всегда отстаивать иные точки зрения. Это глубже, чем просто противоречия, сами их сущности находятся на разных берегах, они олицетворяют собой не сочетающие друг с другом ценности. И ничего изменить тут нельзя. Вот и мы с тобой именно такие антагонисты, а потому независимо от наших желаний обречены на вечные разногласия. Одно радует в этой ситуации, что это творческий симбиоз. По крайней мере, его следует таким сделать, в противном случае мы будем вынуждены вступить в смертельный, а главное бесплодный поединок».

Нежельский больше часа уже сидел на террасе, поглядывал на идеально ровную гладь озера и доканчивал бутылку сухого вина. Не то, что ему хотелось пить, но чем еще заняться он не знал. Внезапно появилась Мария и направилась к нему.

— Можно? — она спросила, останавливаясь рядом с ним.

— Разумеется, Мария Анатольевна. Буду счастлив, если вы скосите мое одиночество.

Мария села и посмотрела на бутылку. Нежельский перехватил ее взгляд.

— Это я от скуки, — пояснил он.

Мария кивнула головой.

— Меня послал к вам Феликс. Он извиняется, что так и не успел пообщаться с вами.

— С ним что-то не так?

— Немного подскочило давление. Сейчас он заснул, обычно в такой ситуации он спит не больше часа. Но перед тем, как уснуть, попросил спросить у вас, как вам тут нравится?

— Мне тут нравится. Только я не совсем понимаю, зачем Феликсу понадобился этот замок, да еще в чужой Польше. В России нет недостатка в красивых домах, расположенных в прекрасных местах.

— Я тоже долго не понимала этого.

— А теперь поняли?

— Возможно, — кивнула головой Мария. — Однажды он мне поведал свою теорию новых корней. Не припоминаете?

Нежельский напряг память.

— Увы, нет. Впрочем, у него на все есть своя теория. Всех не упомнишь.

— Это так, — согласилась она. — Феликс считает, что если человек слишком долго живет на одном месте, в одной стране его восприятие мире сильно искажается, становится узким, чрезмерно субъективным, он не в состояние верно судить о происходящем в мире. Поэтому периодически надо менять свое место жительство. И, насколько я понимаю, он решил это сделать под конец жизни.

Нежельский пристально посмотрел на свою собеседницу.

— У меня такое чувство, что вы не очень одобряете этот его поступок.

Мария слегка наклонила голову.

— Для его здоровья подобные перемещения не полезны. Ему лучше оставаться постоянно в одном климате, в одних условиях. Если организм не здоров, то любые перемены ему вредны.

— Неужели все так плохо, Мария Анатольевна?

Мария испустила глубокий вздох.

— Трудно сказать, Иван Михайлович. Все зависит от многих обстоятельств. Больной человек очень уязвим, в одних условиях при одной и той же болезни он может прожить много лет, а при других — все может произойти очень быстро. Я слежу за тем, чтобы осуществлялся первый вариант. Увы, я не всесильна. Боюсь, что идея с празднованием юбилея не самая лучшая. Я пыталась Феликса отговорить от нее, но не получилось. Вам ли не знать, каким он может быть упрямым.

— Это мне хорошо известно, — согласился Нежельский. — Честно говоря, я и не представлял, что все столь серьезно.

— Со смертью не шутят. Я как врач это знаю очень хорошо. Я много лет проработала в кардиологическом центре; сердце — это тот орган, который способен в одно мгновение перерезать в человеке нить жизни. Я это наблюдала десятки раз. И во многих случаях невозможно что-то сделать. Я бы вас попросила, Иван Михайлович, когда вы будете с ним разговаривать, помнить о том, что я вам только что сказала.

— Я непременно это учту.

— Спасибо. — Мария встала. — Пойду, посмотрю, не проснулся ли Феликс. Да и к вечернему приему пора готовиться.

Она направилась к выходу с террасы. Нежельский проводил ее взглядом. В его душе вдруг шевельнулась зависть к Каманину, ему снова выпал удачный лотерейный билет, он вновь нашел замечательную, можно сказать, уникальную женщину. Сколько у него их было таких. Он с ними легко расставался, но удивительно дело, взамен одной приходила другая, но по-своему тоже необычная. Как ему это удавалось, он, Нежельский никогда не понимает. И не понимает до сих пор.

29

Ростислав вошел в номер и замер у порога. На кровати покоилась туша Антона и издавала невероятно громкий храп. Он заполнял всю комнату целиком и через приоткрытое окно выкатывался наружу.

До Варшавы Ростислав мчался всю ночь на машине. И потому сумел вздремнуть поспать буквально пару часов под самое утро. И сейчас чувствовал, что если немного не поспит, то вскоре просто окажется недееспособным. Он знал за собой это качество; если не доберет сна, то в какой-то момент может просто выключиться.

С ним уже несколько раз случались подобные казусы, когда во время переговоров по причине недосыпа он вырубался. Конфуз был преогромный, однажды едва не сорвалась важная, на большую сумму сделка. Пришлось долго оправдываться перед партнерами. Он до сих пор не может забыть то чувство унижения, которое тогда испытал. И потому всегда старался высыпаться. С его образом жизни удавалось это не всегда, но сейчас ничего этому не мешало. Если не считать богатырского храпа братца.

Ростислав лег, закрыл глаза, стараясь абстрагироваться от посторонних звуков. Но храп стал еще громче, хотя казалось, что он и так звучит на самых высоких децибелах. Ростислав ощутил, как наполняется яростью, к нему даже пришла странная мысль, что Антон специально так храпит, чтобы вывести его из себя.

Ростислав посмотрел на Антона; сомнений в том, что он спит, не было никаких. Но от этого не становилось легче. При таком шумовом сопровождении заснуть нереально. Страшно подумать, а что будет ночью.

Ростислав затряс Антона за плечо, тот что-то недовольно проурчал и повернулся на бок. После чего сразу же выдал протяжный, похожий на раскаты грома, храп. Ростислав снова тронул его, на этот раз это подействовало, и Антон открыл глаза. Несколько мгновений он осоловело смотрел на брата.

— Ты чего? — все еще сонно протянул он.

— Ты храпишь, как паровоз, — ответил Ростислав. — В номере невозможно находиться, не говоря уже о том, чтобы отдыхать.

— И ты поэтому меня разбудил?

— А что мне еще оставалось делать?

Несколько мгновений Антон, не отрываясь, смотрел на Ростислава.

— Да я храплю, храпел и буду храпеть. И имею на это полное право. Я не просил нас селить вместе. А потому не советую в следующий раз будить меня, — угрожающе произнес Антон.

— Что же в таком случае будет?

— Для тебя ничего хорошего.

— Ты меня изобьешь, выбросишь из номера, сгноишь в тюрьме?

Антон хрипло рассмеялся.

— И не надейся. У меня для этого есть другие средства. Могу организовать проверку налоговых органов или твоим бизнесом заинтересуются правоохранительные органы. Поверь мне, дорогой братец, для меня такое устроить пару пустяков. Не ты первый, не ты последний. Технология отработана. Зато потом люди становятся очень покладистыми. Так что придется тебе потерпеть мой храп. В противном случае я тебе не завидую.

— Ах вот оно как! С такими, как ты, я много раз сталкивался. Но до сих пор, как видишь, я жив, здоров и моя компания успешно развивается.

— Все до поры до времени. Просто тобой еще по-настоящему не занимались. Но если это начну делать я, мало тебе не покажется. Хочешь, проведем эксперимент.

— Да я лучше лишусь своего бизнеса, но храпеть тебе под своим ухом не позволю. В таком случае оба не будем спать.

Они сидели напротив друг друга на своих кроватях и, словно два разъяренных быка, смотрели друг на друга. Ростислав невольно думал, что если сейчас между ними начнется драка, то у него шансов не так уж много. Он ловчее, гораздо натренированней, все же не напрасно регулярно посещает тренажерный зал и секцию по восточным единоборствам. Но одолеть эту огромную тушу даже при его навыках будет сложно. Как можно так отъестся, чтобы перестать быть похожим на человека. Он помнил Антона, каким тот был лет двадцать назад. Пусть он и тогда уже не был стройным парубком, но у него даже отдаленно не просматривалось этого гигантского брюха. Вполне нормальный, немного упитанный мужчина. Нет, в потасовку с ним лучше не вступать, себе дороже.

— Что ж, раз ты так говоришь, значит, будем бороться, — произнес Ростислав. — Только учти, у меня тоже есть кое-какие связи.

Антон громко расхохотался, при этом его массивное тело затряслось в такт смеху.

— Ты, кажется, так до конца не представляешь, кто я и какие у меня возможности. Если бы я захотел, то мог бы тебе сильно помочь, обеспечить государственными заказами. За несколько лет ты бы стал богаче вдвое, а то втрое. Но ты понимаешь, что делать этого я не стану ни при каких обстоятельствах. Даже не по причине, что не люблю тебя, я знаю, как страдала моя матушка, когда отец ушел к твоей матери. Она нагло отбила его у нее, вторглась в чужую семью и все в ней разрушила. В результате большую часть детства у меня не было родителя. И я ни тебе, ни ей этого никогда не прощу. И все эти годы я мог тебе отомстить, смешать с пылью и грязью, но не делал этого. И теперь думаю, что все же совершил ошибку, надо было это сделать. Так что не советую поступать так, чтобы я изменил свое мнение. А теперь хочу еще немного покемарить. И если снова стану храпеть, не взыщи. Лучше подумай о своем бизнесе.

Антон снова лег, демонстративно повернулся спиной к брату и уже буквально через минуту захрапел. Ростислав встал и быстро вышел их номера.

30

Ростислав отыскал мать на террасе. Она сидела у самого парапета, с этого места открывался изумительный вид на озеро. На столе стоял ноутбук, она что-то внимательно читала на мониторе.

Ростислав сел напротив нее. Эмма Витольдовна посмотрела на сына и улыбнулась.

— Здесь не очень хорошо работает Интернет, — поделилась она. — Приходится долго ждать, пока загрузится страница. Ты не можешь помочь ускорить дело?

— Скажи, мама, это правда, что не отец ушел к тебе, а ты его увела из семьи Антона? — спросил Ростислав.

Эмма Витольдовна откинулась на спинку плетеного кресла.

— Ты поговорил с Антоном? — спросила она. — Или на меня пожаловалась Анастасия?

— Это имеет какое-то значение?

— Нет, не имеет, — с легким вздохом сожаления признала Эмма Витольдовна.

— Я всегда был уверен, что это выбор отца, — сказал Ростислав.

— Так и есть.

— Но многое меняет в зависимости от твоего поведения. Разве не так, мама?

— Да, ты прав. Хочешь услышать правду? Я его увела из семьи. Наше сближение проходило по моей инициативе. Если бы не она, возможно, ничего бы не случилось. Ты доволен?

— Но почему ты это скрывала от меня, даже когда я вырос?

— Это не самая лучшая страница моей жизни. Я была молода и невероятно влюблена. И желала одного, чтобы Феликс принадлежал мне. А все остальное для меня было не важно. Возможно, меня оправдывает лишь то, что к тому моменту его любовь к жене стала остывать. И он легко откликнулся на мой призыв. Ну а дальше… — Эмма Витольдовна на несколько мгновений ушла в прошлое. — Думаю, вряд ли тебе надо знать все подробности, они касаются только меня и Феликса.

Несколько мгновений Ростислав переваривал полученную информацию.

— Выходит, претензии Антона к нашей семье обоснованы, — сделал он вывод.

Эмма Витольдовна оценивающе поглядела на сына.

— Всегда и все зависит от точки зрения, — сказала она.

— О чем ты, мама?

— Любовь — это жестокая видовая борьба, каждый в ней борется за себя. И с этим ничего не поделаешь. Я не искала абсолютно никаких выгод, я просто не могла иначе, чувства буквально переполняли меня. Когда я представляла, что он не ответит на них, мне не хотелось жить. Увести его — это было единственным способом моего спасения. Я думаю, что я и виновата перед ними и не виновата. Я знаю Анастасию, она бы на моем месте поступила точно так же. В тот момент победила я. Потом и мне пришлось уступить. Поверь, сынок, это было непросто. Так уж все в жизни происходит. В качестве оправдания могу сказать, что когда мы с Феликсом поняли, что хотим быть вместе, ни минуты ее не обманывали, известили тут же. Даже не представляю, что еще можно добавить к этой истории.

— Ты должна была мне все рассказать раньше, так было бы лучше.

— Не исключено. Но сначала мне было трудно это сделать, а потом все как-то ушло куда-то и вглубь, и вдаль. А вот сейчас, я вижу, снова все всплыло.

Ростислав встал, намереваясь уйти, затем снова сел.

— Дай мне ноутбук, посмотрю, что можно сделать.

Несколько минут он копался в компьютере. Затем пододвинул его к матери.

— Теперь он будет работать быстрей, хотя и не намного, — прокомментировал Ростислав. — Я вижу, ты продолжаешь увлекаться астрологией.

— Я не увлекаюсь астрологией, Ростик, я занимаюсь ее всерьез. Ты даже не представляешь, насколько это увлекательно и познавательно.

— Никогда всерьез не относился к ней.

— Напрасно. Эта самая серьезная наука из всех. Ты и не представляешь, в какие глубины она позволяет заглянуть. Только после того, как я по-настоящему занялась астрологией, мне заново открылся мир. Я узнала о нем очень много нового и неожиданного.

— И что же именно?

— Это очень долгий разговор. Скажу одно: я стала постигать связь вещей. Мне стало приоткрываться не только прошлое, но и настоящее и будущее, их тесная взаимозависимость. Я много раз это проверяла на практики, и очень часто астрологические прогнозы оказывались верными. Честно говоря, иногда даже страшно становится, не всегда хочется быть провидцем. Знать будущее — это тяжелая ноша.

— Никогда не задумывался об астрологии в таком ключе.

— Я понимаю, Ростик. Кстати, ты мне говорил, что у тебя в последнее время не очень хорошо идут дела в компании.

— Не то, что не хорошо, но вылезли некоторые проблемы.

— Я тут кое-что посмотрела по поводу твоих дел. Вот что я увидела: накануне произошло затмение, и Венера управительница второго дома, а она символизирует деньги, оказалась в критическом градусе и сделала квадрат к Урану.

Ростислав с иронией посмотрел на мать.

— И что это означает?

— Увы, ничего хорошего, убытки в бизнесе. И надолго.

Несколько мгновений Ростислав молчал.

— И что мне делать с этой информацией, мама?

— В первую очередь принять к сведению. А затем хорошенько подумать, какие обстоятельства способны привести к предсказанным последствиям. И прикинуть, как исправить ситуацию. Ты должен понимать, что прогноз не фатален, он лишь указывает на возможный вариант развития событий. И чем меньше ты будешь предпринимать, чтобы исправить ситуацию, тем с большей вероятностью он реализуется. Таков небесный закон. И пока больше я не могу тебе ничем помочь.

— Я учту твою информацию, мама. Пойду на озеро, искупаюсь, все равно в номере не уснуть.

Ростислав встал и направился к выходу с террасы.

31

Мария измерила Каманину давление и довольно улыбнулась.

— Давление в норме, — констатировала она. — Вот что значит отдохнуть, надышаться свежим воздухом. И таблетки не нужны. Природа — лучший лекарь. Только умоляю, не волнуйся. Это самое вредное для тебя.

— Легко сказать, — покачал головой Каманин. — Здесь завязывается такой клубок, что трудно сохранять спокойствие. Особенно, когда речь идет о собственных детях. Наверное, я был плохим отцом, мало уделял внимания своим чадам. Когда решаешь глобальные вопросы, невольно личные уходят на второй план. А правильно ли это?

— Феликс, у тебя хорошие дети, хотя и очень разные. Самое удивительное, что каждый из них чем-то похож на тебя, хотя всякий раз по-разному. Но я поймала себя на том, что беседую с ними, а слышу твой голос, твои интонации, твои мысли. Это трудно объяснить, но, поверь, что это так.

Несколько мгновений Каманин внимательно смотрел на Марию.

— Я верю. У тебя очень хорошо работает подсознание. А оно важней сознания, ведь это кладовая, из которой мы черпаем мысли, понятия и все остальное.

Мария улыбнулась.

— Ты всегда преувеличиваешь мои возможности. Вот Рута — это да, таких умных женщин я редко встречала. Не понимаю, почему вы расстались? Мне кажется, из всех женщин она лучше всех подходит тебе.

— Я тоже так думаю, — согласился Каманин, — но именно это нас и разлучило. Каждый считал себя не глупей другого. И когда у нас возникли серьезные разногласия, мы стали упорно отстаивать свои точки зрения. До сих пор размышляю, правильно ли тогда поступили?

— Вы не захотели искать компромиссов.

— Идти на компромисс — это терять свои позиции. В какой-то момент мы оба почувствовали, что это невозможно, что каждый утрачивает что-то такое, чем невозможно поскупиться. И оба решили, что расставание в этих условиях — это оптимальный вариант.

В дверь постучали. Затем она отворилась, и на пороге возник Андрей. Мария не без опасения посмотрела на сына. У нее даже появилось желание выпроводить его из номера. Она встала, чтобы осуществить это намерение, но ее остановил голос Каманина.

— Что ты хочешь, Андрей?

Мария знала, что Каманин не слишком жаловал ее сына, хотя внешне, щадя ее чувства, этого старался не проявлять. Наоборот, был всегда с ним любезен, никогда ей не говорил о нем ничего плохого. Но это не могло ее обмануть.

Андрей сел на стул и посмотрел на Каманина.

— Разве я не могу просто так зайти к матери, Феликс Александрович?

— Можешь, — согласился Каманин. — Только ты зашел сюда не просто так. Разве не так?

— Возможно, — уклончиво ответил юноша.

— Андрей, давай мы с тобой решим все вопросы потом, — вмешалась в разговор мужчин Мария.

— Зачем же откладывать, Маша, — возразил Каманин. — У Андрея есть к нам какое-то дело. Давай его выслушаем. Приступай. Если решил, никогда не откладывай и не передумывай, иначе будешь потом долго мучиться, что не сумел выполнить задуманное. Это я тебе говорю на основе своего опыта.

Андрей несколько мгновений размышлял над услышанном. Затем сделал жест, свидетельствующий о том, что он преодолел все сомнения.

— Мы ведь скоро будем с вами родственниками, Феликс Александрович.

Каманин с интересом посмотрел на молодого человека.

— Каким образом мы с тобой породнимся? — поинтересовался он.

— Ну как же, разве вы не собираетесь жениться на моей матери?

— Предположим, что из этого следует?

— Андрей, прекрати! — прикрикнула на сына Мария.

— Дай Андрею высказаться, — попросил Каманин. — Продолжай.

— Если мы с вами совсем скоро станем родственниками, то и отношения у нас должны быть как у родственников.

— Логично, Андрей, — согласился Каманин. — В чем они по твоему мнению должны выражаться?

По виду Андрею было заметно, что он колеблется высказать то главное, ради чего и затеял этот разговор.

— Да, говори уж если начал, — подбодрил его Каманин.

— Как сын вашей жены я имею право на определенный пансион, — произнес Андрей.

— Ты с ума сошел! — воскликнула Мария. — Какой еще пансион?

— Ежемесячный, — уточнил Андрей, упорно не смотря на мать.

— Понятно, — протянул Каманин. — Примерно это я и ожидал от тебя услышать. Деньги нужны всем.

— Ну, да, — согласился Андрей.

— Я тебе недавно выделил, как ты говоришь, пансион. Правда, не ежемесячный, а разовый. И где он?

— Я потратил, — неохотно признался Андрей.

— Это я понимаю, меня занимает немного другой вопрос: как ты его потратил?

— Феликс, давай прекратим этот разговор, — умоляюще посмотрела она не Каманина. — Ни о каких деньгах не может быть и речи. Я сама дам ему их.

— Ему этих денег мало, — заметил Каманин. — Я прав, Андрей?

Андрей кивнул головой. Было заметно, как сильно он напряжен.

— Я же тебя просила не заводить этот разговор, — упрекнула Мария сына. — Феликс, я тебя умоляю, только не волнуйся. Он не понимает, что делает.

— Он очень хорошо понимает, что делает, — не согласился Каманин. — Ведь так?

Андрей едва заметно кивнул головой.

— Ты прав, — продолжил Каманин, — мы действительно совсем скоро станем родственниками. Но ведь тебе уже двадцать лет. Как-то неудобно клянчить деньги в таком возрасте. Даже у мужа своей матери. В мире есть столько способов их заработать. Можно узнать, сколько их них ты перепробовал?

Но Андрей явно не спешил с ответом, он молча сидел на стуле и смотрел куда-то мимо Каманина и своей матери.

— Отвечай Феликсу Александровича, — потребовала Мария.

— Пока нисколько, — пробормотал Андрей.

— Плохо, — покачал головой Каманин. — Человек должен всегда рассчитывать только на себя. И лишь, в крайнем случае, на других. Когда я учился в университете, то два года подрабатывал официантом в забегаловке. Работа была тяжелая, зато помогала мне быть самостоятельным. И, как видишь, я не обломился, дожил до семидесяти лет. Что ты на это скажешь?

— Я как-то не думал об этом, — снова пробормотал Андрей.

— А ты подумай. У меня возникла идея, девушки польки не очень хорошо справляются со своими обязанностями, им не хватает рук. Не хочешь им помочь, а я тебе заплачу. Работа и тяжелая и не самая чистая, зато это будут честно заработанные деньги. Начинать надо прямо сейчас — помогать готовиться к вечернему приему.

— Это все, что вы можете мне предложить?

— В данный момент, все. А там, кто знает, может еще какая-нибудь работенка подвернется.

— Я подумаю, — хмуро произнес Андрей, вставая со стула. Он зло посмотрел на мать и вышел, резко хлопнув дверью.

— Твоя идея ему явно не понравилась, — расстроено произнесла Мария.

— Но это еще не причина ее отвергать. Я думаю, он согласится. Деньги перетянут. У них магические способности это делать.

Мария недоверчиво посмотрела на Каманина. Такой уверенности у нее не было.

32

После неудачи с Мазуревичуте, Лагунов снова почувствовал скуку. Он-то надеялся, что дамочка заведется, не упустит шанс на короткий, но бурный роман с молодым мужчиной. Тем более не замужем, ничего ее не удерживает, чтобы броситься с головой в бурный поток страстей. Так нет, стала кочевряжиться, выставлять какие-то причины. Что за люди тут собрались, всем хочется казаться очень важными, идейными, стремящиеся к чему-то высокому и великому. Видел он таких немало, это все внешняя оболочка. А если ее соскоблить, то все, как у всех. Если не хуже.

Вот только чем ему сейчас заняться, не в номере же часами сидеть. Под хоровод этих мыслей Лагунов вышел из замка и стал спускаться к озеру. Раз не получалось завязать с женщиной роман, значит, надо использовать по максимум другие имеющиеся тут возможности. Например, искупаться. Пляж хороший, песчаный, вода чистая, правда, еще не очень теплая, все же только июнь, так что нагреться не успела. Но ничего, он плавал и в более холодной.

На пляже Лагунов обнаружил лежащую на полотенце горку женской одежды. Он стал искать, кому она принадлежит. И вскоре обнаружил, что почти на другой стороне озера плывет женщина. Кто именно, разобрать он не мог. Возможно, она даже не из замка, место же открыто для всех. В любом случае, почему бы не посмотреть на эту пловчиху. А там уж как карта ляжет.

Вода, в самом деле, была прохладной, пришлось приложить усилия, чтобы преодолеть себя и окунуться в эту купель. Зато быстро стало теплей. Он поплыл в сторону незнакомой наяды.

Подплыв к ней, он узнал в пловчихе Майю. И подумал, что не напрасно предпринял этот заплыв в прохладной воде. Не получилось с литовкой, почему бы не испытать судьбы с дочерью Каманина.

— Привет! — крикнул он.

Майя обернулась, узнав его, помахала рукой.

— Вы далеко заплыли, не боитесь? — снова крикнул он.

— Не боюсь, я хорошо плаваю.

— Тогда поплыли к противоположному концу озера, — предложил Лагунов.

— Далековато, — оценила Майя.

— Вы же хорошо плаваете. Можем наперегонки.

— Поплыли!

Лагунов был уверен в победе, в школьные годы он ходил в секцию по плаванию и показывал неплохие результаты. Потом его закрутила веселая, разгульная жизнь, несовместимая с занятием спортом, и он оставил его. Но от той поры сохранилось умение быстро передвигаться по воде.

Однако Майя тоже плавала быстро, и заплыв получился напряженным. Лагунову пришлось затратить много сил, чтобы немного опередить свою соперницу. И когда он выбрался на сушу, то с трудом переводил дыхание. Майя тоже вышла из воды и легла рядом с ним.

— В таком заплыве я еще никогда не участвовала. Хотя среди своих знакомых числюсь лучшим пловцом. Точнее, пловчихой.

— Оказывается, у нас есть нечто общее, мы оба хорошо плаваем, — заметил Лагунов.

Майя немного приподнялась и посмотрела в лицо журналиста. При этом лифчик слегка приоткрыл ее спелую грудь. Лагунов ощутил, как по его телу прокатилась горячая струя. Он был готов прямо сейчас впиться в это аппетитное тело.

— Это не слишком много, — заметила Майя.

— Но с чего-то же надо начинать.

Его слова погрузили молодую женщину в некоторую задумчивость.

— Надо, — согласилась она. — Будем считать, что начали. А каково будет продолжение?

— Я думаю, оно станет приятным для нас обоих.

Лагунов в очередной раз поймал на себе ее взгляд, но что в нем таилось, разобрать не сумел. Он подумал, что у Майи то ли есть какая-то тайна, то ли что-то с ней не совсем так. По крайней мере, у него возникло такое подсознательное ощущение.

— Скажите, Сережа, я не совсем поняла, зачем вы сюда приехали? — спросила Майя.

— Вашему отцу семьдесят лет. Он известный в мире человек. Для нашего журнала я хочу взять у него интервью.

— А вы осилите?

— Осилю что? — не понял Лагунов.

— Интервью с отцом. Когда я говорю с ним, то испытываю напряжение. За его мыслью бывает сложно уследить.

— Вы меня считаете не слишком умным?

— Вовсе нет, я же вас не знаю. Зато знаю отца, хотя скорей всего недостаточно. В любом случае готовьтесь к тому, что это будет не просто.

— Справлюсь, — самоуверенно проговорил Лагунов. — За свою жизнь я брал интервью у многих известных людей.

— И кто эти люди?

— Звезды кино, театра, шоу-бизнеса, крупные бизнесмены и известные политики.

Майя покачала головой.

— Это совсем другое, мой отец ни в одну из ваших категорий не подходит. Это все люди обыкновенные.

— Что значит обыкновенные. — Лагунов вдруг почувствовал обиду за них, а заодно и за себя. — Они все широко известные, достигли много в своей профессии.

— Нисколько не сомневаюсь. Только к моему отцу все это нисколько не подходит. Сколько вам говорить одно и то же.

Теперь Лагунов почувствовал обиду уже на Майю. Слишком уж тут они все о себе высокого мнения.

Кажется, его собеседница уловила это состояние.

— Не обижайтесь, не вы первый, ни вы последний. Лучше пойдемте за нашими вещами.

Идти пришлось довольно далеко, они обогнули значительную часть озера. Лагунов то и дело поглядывал на свою спутницу, особенно его взгляд притягивала ее высокая грудь, которую не могла полностью поместиться в чашечки лифчика. По ее лицу он понимал, что она видит этот его повышенный интерес, но не замечал, чтобы это обстоятельство вызывало у нее какой-либо протест.

Они вернулись на пляж и, не сговариваясь, стали одеваться. Затем направились к замку. Почему-то их разговор погас, за время пути они едва обменялись несколькими словами. Они вошли в каминный зал. В нем никого не было.

— Спасибо, что проводили, — поблагодарила Майя.

— А как могло быть иначе, — произнес Лагунов.

Майя внимательно посмотрела на журналиста.

— Я заметила, что я вам понравилась. И вы не прочь со мной переспать. Я согласна. Так что действуйте, карт-бланш вам дан.

Майя слегка махнула рукой и направилась к выходу из зала, оставив ошеломленного журналиста одного. Сердце Лагунова билось с такой силой, что он невольно приложил ладонь к груди, чтобы его хотя бы немного утихомирить.

33

С момента своего приезда в замок, Анастасия Владимировна чувствовала себя неспокойно. И с каждым часов это чувство только усиливалось. На нее внезапно набросилась целая свора, как она говорила сама себе, демонов прошлого. Столько усилий в свое время она затратила, чтобы справиться с ними, утихомирить их. И вот снова они к ней стали возвращаться.

Невольно в памяти всплыл разговор с Феликсом незадолго до их разрыва. Она уже не помнит, по какому поводу он возник. Да и не столь это важно. Зато отлично помнит, что он тогда ей говорил. В то время они стали часто ссориться, причем, их размолвки становились все ожесточённее. И в какой-то момент они поняли, что им надо срочно искать способ для примирения. Но получалось это как-то плохо. Вот тогда он ей и сказал, что если в душе конфликт не закончен, то даже если пройдет десятки лет, он все равно будет в ней тлеть. И велика вероятность, что однажды может активизироваться, причем, до любого уровня накала.

Она припоминает, что тогда ему не очень поверила, так как была уверенна в том, что время все лечит. И даже самые жгучие обиды непременно зарубцуются под его влиянием. Но вот теперь она начинает понимать, что Феликс тогда был прав; то, что тогда не было преодолено, сохранилось в ней и теперь стремительно воскрешает.

Это обстоятельство Анастасию Владимировну пугало, но одновременно выкристаллизовалось и прямо противоположное желание — выбросить всю эту накопившуюся отрицательную энергию наружу. Она рвалась из нее с такой силой, что с каждой минутой ей было все труднее удерживать это энергетическое поле внутри себя.

Анастасия Владимировна знала, что большую часть жизни ненавидела Эмму. В какой-то момент ей удалось усмирить это чувство, по крайней мере, она так надеялась. Но как только она ее увидела после долгого периода, оно вернулось к ней.

Мысли об Эмме не покидали ее ни на минуту. Больше всего Анастасию Владимировну мучило то, что в свое время она сама привело ее в их дом, познакомила с мужем. И даже поначалу благосклонно взирала на быстро возникшую между ней и Феликсом дружбу. Почему-то в тот момент она была уверенна, что ни во что иное она не перейдет, их любовь слишком прочна, чтобы кто-то мог бы ее сломать. Как же она тогда ошибалась!

Эта тогдашняя наивность молодой женщины сейчас, когда она стала пожилой, а если называть вещи своими словами — старой ее просто выводила из себя. Разве можно было быть такой простодушной, настолько не понимать женскую природу. Сейчас будучи умудренной опытом, она бы ни за что так не поступила. Но какой прок от заднего ума, скорей от него один вред, так как он только усиливает огорчение от прошлых ошибок.

С того момента, как Анастасия Владимировна снова увидела Эмму, она не могла ни о чем и ни ком другом думать, кроме как о ней. Кровожадные мысли тех далеких лет, когда она увела у нее единственного человека, которого она любила, снова стали ее одолевать. И она не представляла способа, как избавиться от них. Был только один способ, и Анастасия Владимировна прекрасно о нем знала, но он-то ее и пугал. И все же она мечтала о том, чтобы эти свои ужасные фантазии превратить в реальность. Это было выше ее сил, чтобы об этом не думать.

Анастасия Владимировна знала, что Эмма не любит сидеть в номере, а всегда предпочитает прогулки на пленере. Так было в ее молодые годы, когда они с Феликсом часами где-то пропадали в городе, а потом приходили ужасно голодные. И Анастасия Владимировна кормила мужа и свою подругу. Тогда ей все это казалось совершенно естественным, у Эммы и Феликса много общих интересов, они делали совместный проект, так что им есть что обсудить. Эмма тогда активно занималась социологией, а Феликс писал работ по этой теме. А потому их длительное пребывание вместе казалось вполне естественным и оправданным. И она до сих пор не знает точно, когда их деловые отношения трансформировались в любовные. Спрашивать она боялась, так как это свидетельствовало об ее ужасной слепоте.

Правда, надо отдать им должное, они почти не скрывали свою любовь. Как только они признались друг другу в чувствах, в тот же день сообщили об этом ей. Она до сих пор помнит, все подробности этого разговора, как будто это было вчера, как и свои чувства. До чего же она их ненавидела. Правда, в том, что они ее обманывали, обвинить их она не может. Вот только легче от этого ей не было и ни тогда, нет и сейчас.

Эмму она обнаружила на пляже. Она сидела перед мольбертом и пыталась перенести на холст закат солнца над озером. Картина действительно была красивой, дневное светило садилось за лес, а по водной глади скользили его лучи. Уже начало темнеть, но свет дня еще не исчез совсем, а лишь словно бы снизил накал, он растекался по окрестностям и постепенно поглощался медленно сгущающейся темнотой.

Эмма была так сосредоточена на том, чтобы передать эти полутона, что даже не услышала за спиной шагов Анастасии Владимировны. Несколько секунд она смотрела на полотно, как вдруг порыв ярости заставил ее сделать шаг вперед и опрокинуть мольберт в песок.

Эмма повернула голову и изумленно посмотрела на нее.

— Настя, что ты делаешь? С тобой все в порядке?

— Не все в порядке. Со мной уже много лет не все в порядке.

Эмма снова посмотрела на Анастасию Владимировну и только теперь догадалась, чем вызвана эта ее выходка.

— Настя, неужели это все из-за того?

— Да, из-за того, — подтвердила Анастасия Владимировна. Она смотрела на былую соперницу и не знала, что ей дальше делать. Вцепиться бы ей в волосы, исцарапать щеки, но что-то препятствовало в ней, чтобы поступить подобным образом. К тому же она понимала, что Эмма ее моложе, а значит и сильней. И неизвестно, что получится из этого поединка. — Мне всегда нравилось быть женщиной, но впервые в жизни я жалею, что не мужчина, — только и смогла она сказать.

— А то что?

— Пустила бы в ход кулаки.

Эмма Витольдовна бросила на нее очередной взгляд, затем стала поднимать мольберт. К холсту пристал песок, она попыталась его стряхнуть, но он прочно приклеился к нему.

— Ну вот, картина испорчена, — грустно сообщила Эмма. — А мне нравилось, как она получалась. У меня это случается совсем не часто.

— У тебя картина испорчена, а у меня вся жизнь. Можешь сравнить?

— Я пойду, — сказала Эмма Витольдовна. Она сделала несколько шагов, но дальнейший путь ей преградила Анастасия Владимировна.

— Не пущу! — угрожающе проговорила она.

— Настя, ну ты творишь. Посмотри на себя, на меня, мы же можно сказать старухи, а выясняем отношения, словно две старшеклассницы.

— Это я старуха, а тебе еще до этого далеко. Твоя жизнь сложилась удачно, а вот моя… После того, как он ушел к тебе, у меня не было больше ничего хорошего. Ты что-нибудь знала об этом? С тех пор ни разу мне не позвонила. Вам до меня не было никакого дела.

— Феликс много раз приходил к тебе.

— Не ко мне, к сыну. Со мной он почти и не разговаривал, только спрашивал, что нам нужно. После того, как он ушел от меня, я для него умерла.

— Не совсем, если он тебя пригласил на свой юбилей.

Анастасия Владимировна хрипло рассмеялась.

— Это не более чем формальность. Он даже на меня не смотрит, не то, чтобы уделять мне время.

Эмма Витольдовна с все большим опасением смотрела на нее. А в своем ли она уме? закрадывалась мысль. Пронести через столько лет такую жгучую ненависть, это говорит о многом. Неизвестно, еще на какие поступки она способна. Нужно немедленно удирать отсюда. Вот только как? С одной стороны озеро, с другой — идущая к замку тропинка, которая преграждает эта ревнивица. Ну не драться же с ней.

Эта мысль показалась Эмме Витольдовне столь нелепой, что она бы от души рассмеялась, не будь ситуация столь тревожной. Она видела, что Анастасия Владимировна пристально следит за каждым ее движением, явно преследуя цель не пропустить ее к замку.

Эмме Витольдовне вдруг стало по-настоящему страшно. Если еще минута назад она рассматривала все происходящее как всего лишь неприятный эпизод, то теперь не исключала того, что эта ненормальная задумала что-то страшное. Она даже взглядом стала искать, не спрятан ли у нее под одеждой нож? Пока не случилось что-нибудь ужасное, нужно действовать решительно.

— Настя, дай мне пройти! — громко и требовательно произнесла Эмма Витольдовна.

— Хочешь в замок, к нему. Хватит, с ним ты уже побыла. Теперь снова наступает моя очередь.

Эмма Витольдовна ясно осознала, что если она сейчас не прорвется, то последствия для нее могут быть самыми печальными. Когда-то она славилась решительностью, теперь настал момент, когда нужно вспомнить об этом ее качестве.

Она сделала шаг в направлении к Анастасии Владимировны, та тоже двинулась ей на встречу. Их отделяло друг от друга всего каких-то полметра.

Внезапно на тропинке показался мужской силуэт. Эмма Витольдовна с облегчением узнала Ростислава. Он подошел к ним и удивленно посмотрел на стоящих в боевых позициях женщин.

— У вас все нормально? — спросил он.

— Абсолютно нормально, — произнесла Эмма Витольдовна, поспешно беря сына за руку. — Ростик, проводи меня в замок.

— Пойдем, мама. — В его голосе по-прежнему прозвучало удивление.

Ростислав и Эмма Витольдовна прошествовали мимо Анастасии Владимировны, которая замерла, словно статуя, и стали подниматься вверх по тропинке.

— Мама, что это у вас было? — спросил Ростислав.

— Ничего особенного, просто немного вспомнил прошлое. А оно не всегда приятное. — Сейчас ей совсем не хотелось говорить о том, что произошло между ней и этой женщиной. Может быть, чуть позже она все расскажет сыну.

34

Андрей стоял на кухне и помогал поварам готовить ужин. Его обязанности были самые простые: резать хлеб и овощи, чистить фрукты, мыть посуду. Когда он пришел сюда и сказал, что хочет тут поработать, никто долго не мог понять, о чем он говорит. По-русски здесь никто не говорил, а главное, поляки никак не могли уразуметь того, что он желает к ним присоединиться. Они смотрели на него, как на одного из гостей, а потому, когда они все же поняли о чем идет речь, то поначалу не поверили.

Пришлось ему делом доказывать, что это не шутка. Он взял нож, несколько огурцов и стал их резать. Затем взялся за помидоры. Только после этого до них окончательно дошло, что этот молодой парень из России реально готов им помогать.

К своим занятиям кулинарией Андрей испытывал стойкое отвращение. Но оно было все же слабей страха, вызванного тем, что если он не вернет карточный долг, то по возвращению домой ему может грозить серьезная опасность. Это-то и заставляло его энергично махать ножом, да так, что он едва не поранил себе палец. В последний миг сумел его убрать из-под острого лезвия.

Пока он был занят на кухне, то рассматривал работающих тут женщин. Его внимания привлекла одна из официанток, он уловил из разговоров, что ее звали Агнеша. У нее было смазливое личико, стройна фигура с очерченными формами и приятный голосок. Несколько раз их взгляды перекрещивались, но пока Андрей не мог понять, испытывает ли она к нему какой-то женский интерес, или смотрит просто так, их чистого любопытства.

Именно из-за нее все и произошло. Девушка прошла так близко от него, что слегка коснулась его грудью. На мгновение Андрей потерял сосредоточенность, острое лезвие ножа все же полоснуло по его пальцу.

Рана была глубокой, и кровь обильно потекла из нее. Андрей всегда плохо переносил боль, он застонал, тем самым привлек внимания работников кухни. И в первую очередь виновницы его ранения.

— Masz krew! Musimy opatrzyć, — воскликнула девушка и побежала к нему.

Но ему сейчас было не до нее, Рана сильно саднила, Андрей, не обращая ни на кого внимания, выскочил из кухни, и помчался в номер, где жила мать.

Не стучась, он ворвался в комнату. Мария и Каманин целовались. Все одновременно застыли в той позиции, в которой оказались при появлении Андрея. Кровь капала из пальца на пол.

Первой опомнилась Мария. Она подскочила к сыну.

— Что с тобой, Андрей!

Он вытянул перед собой залитую кровью ладонь.

— Порезался. На кухне, — уточнил он. — Очень больно.

— Сейчас обработаю твою рану. Сядь.

Андрей сел, Мария бросилась к тумбочке, извлекла из нее аптечку и села рядом с сыном.

Йод защипал так сильно, что Андрей заорал.

— Потерпи, — сказал Каманин, наблюдая за происходящим. — Не такая уж сильная боль.

— Откуда вы знаете? — процедил Андрей.

— Я тоже ранил себе руку. И не только руку. У тебя очень низкий порог терпения, его почти нет совсем. Как только что-то болит, сразу начинаешь стонать.

Несмотря на боль, Андрей почувствовал злость. В конце концов, это из-за него он проткнул себе палец.

— Пусть и низкая. А почему я должен терпеть. Если бы не вы, ничего бы со мной не случилось.

— Плохая привычка в своих несчастьях винить других. До добра она не доводит.

— Феликс, Андрюша, ну хватит вам, — попыталась успокоить их Мария. — Вы оба мешаете мне обрабатывать рану.

Мария закончила обрабатывать порез, перевязала ладонь.

— Готово, — сообщила она. — Рана довольно глубокая, но ничего страшного. Быстро заживет, останется маленький шрамик. Никто на него и внимания не обратит. Иди в свой номер и немножко полежи.

Однако Андрей не двинулся с места.

— Надеюсь, после того, что случилось, мне больше не надо работать на кухне? — спросил он.

— Ты спрашиваешь меня? — в свою очередь спросил Каманин.

— А кого же еще?

— Мое мнение таково: сегодня тебе работать не следует, а завтра вполне можешь возобновить работу, — сказал Каманин. — Ничего страшного не случилось, обычный порез. К утру он уже затянется. В любом случае, Мария тебя перевяжет и решит, можно ли тебе продолжить свою карьеру на кухне.

Андрей понял, что Каманин смеется над ним. Такое происходило уже не первый раз, и всегда он болезненно переживал эти насмешки. Молодой человек понимал, что в его глазах он выглядит не слишком приглядно, и это обижало его.

Внезапно раздался стук в дверь. Мария открыла ее, на пороге стоял шеф-повар. Он вошел в номер.

— Przepraszam, panowie! Przywieźli produkty, musimy zapłacić, — сказал он.

— Хорошо, сейчас все заплатим, — ответил Каманин.

Мужчина кивнул головой и вышел.

— Мария, заплати, пожалуйста. — попросил Каманин.

— Хорошо, Феликс.

Из ящика тумбочки Мария достала ключ, открыла шкаф. Андрей увидел, что на полке стоит сейф. Она отворила дверцу и достала деньги.

— Иди, Андрюша, к себе, тебе нужно отдохнуть, — сказала Мария. — А завтра решим, сможешь ли ты работать на кухне.

Андрей вышел из номера и направился к себе. Перед его мысленным взором то и дело возникал сейф. Интересно, сколько там может быть денег? Скорей всего, немало. Каманин мужик не бедный, раз купил целый замок. По крайней мере, уж точно хватило бы на погашение всех его долгов. Мог бы отщипнуть немного. Так ведь нет, взамен будет читать мораль, как следует себя вести.

Андрей вновь ощутил, как наполняется злобой. Ну почему в мире так устроено, одним все, другим ничего. Зачем этому старикану столько бабла? Мать говорит, что со здоровьем у него не важно, он так и не успеет его полностью израсходовать. А вот ему, Андрею, может быть крышка, если он не вернет долг.

Ему вдруг стало до слез жалко себя. Даже поведать о своих бедах некому. Если скажет матери, что крупно проигрался, она станет его ругать. Он уже ей не так давно обещал, что больше не будет этим заниматься. Да как удержаться, у него уже сформировалась зависимость от игры. Его буквально на буксире тянет к ней. Что же ему сейчас делать, как выйти из того положения, в которое он сам себя загнал?

35

Нежельский лежа на кровати, читал книгу, когда в дверь постучали. Он пригласил войти, на пороге появился Каманин.

— Ты? — почему-то сильно удивился Нежельский. Такого гостя он сейчас не ждал.

— Тебя глаза не обманывают, — едва заметно улыбнулся Каманин. — Вот решил навестить, посмотреть, как устроился.

— Нормально устроился, — сказал Нежельский. — Ты же знаешь, я непритязателен.

— Знаю, как не знать. Хотя квартирка у тебя в Москве шикарная.

— Тебе известно, мне ее дали, я не просил. Ты это мне пришел сказать?

— Я просто зашел к старому товарищу. Тем более, давно не виделись, целый год.

— Почти полтора, — уточнил Нежельский.

— Вот видишь. В наши почтенные лета полтора года — огромный срок. Кто знает, будет ли завтра. Поэтому я и хотел тебя увидеть.

— Даже после нашей ссоры?

Каманин посмотрел на него.

— Именно после нее. Нельзя уходить туда, не примирившись. Иначе снова придешь на землю, злым, ищущим ссоры и споры.

— Ты в это веришь?

— Я в этом не сомневаюсь, Ваня. Это же очевидно. Люди уходят в тот мир со всеми своими комплексами, нерешенными проблемами. И с ними же и возвращаются в наш мир, только еще более усилившимися. Это, кстати, и есть то самое наказание за то, что не удалось за предыдущее пребывание на земле стать лучше. Мир так устроен, что этот шанс дается нам только за время нашей земной жизни. Не удалось ничего в себе изменить, пожалуйста, извольте новое перевоплощение в еще более тяжелым, а подчас и гнусном обличье. Разве ты не заметил, что порода человека становится все хуже. А все потому, что грехи накапливаются и вываливаются в нашу жизнь. И нам становится все тяжелей справляться с ними. Наша главная беда в том, что мы не понимаем ни предназначение, ни ответственности, которое налагает на нас это краткое пребывание в человеческом образе. Нам кажется, что это все просто так, ничего не обязывающее пребывание на земле: родился и живи, как можешь, удовлетворяй свои желания. А они и есть та ловушка, в которую мы все попадаем.

— Мне кажется, Феликс, что за свою жизнь ты сполна удовлетворил все свои желания, — хмуро проговорил Нежельский. Эта беседа ему не слишком нравилась.

— Ну, во-первых, далеко не сполна, еще немало осталось, — улыбнулся Каманин. — А, во-вторых, я же не только их удовлетворял, но и многое пытался понять и объяснить себе и другим. Хотя, признаю, ты во многом прав, я был чрезмерно подвержен зову плоти в самых разных ипостасях. Увы, далеко не всегда мог ее усмирить.

— А обвинял в этом меня. Наша последняя размолвка как раз по этой причине и произошло.

— Вовсе нет, и ты это, кстати, хорошо знаешь. Я тебя обвинил в том, что ты слишком сблизился с этим преступным режимом, выступаешь с оправданием его. А все потому, что для тебя земная плоть важней духовной сущности. Вот тебя на этом и подловили. Скажи честно, разве не так?

— Не так. Я ясно вижу недостатки режима, но у него и есть и то, за что его можно хвалить, поддерживать.

— Чушь! — фыркнул Каманин. — Режим, который отнимает у людей свободу ради узурпации своей власти, не может делать ничего хорошего. Это не более, чем обман, примитивная иллюзия. И ты во всем этом участвуешь, подставляешь им свое плечо, поддерживаешь своим авторитетом. Когда люди видят, что такой известный человек, как ты, выступаешь за эту власть, они невольно думают: а может она не так уж и плоха, может, она действительно делает что-то хорошее. А я тебя уверяю: однажды все это разрушится. И ты будешь очень сожалеть обо всем, что делал для нее.

— Давай не будет об этом, — примирительно произнес Нежельский. — Сам же говоришь, что хочешь мира, а не войны.

Каманин несколько секунд смотрел на него, затем засмеялся.

— Тут ты прав, надо искать то, что нам сближает, а не то, что отдаляет. Человек так устроен, что он поддается вражде куда легче любви. Потребность в ненависти он испытывает, куда больше, чем в ней. В этом и заключается огромная опасность, на этом и играют многие правители. Попробуй, возбуди в народе любовь к чему-то или к кому-то. А вот ненависть — раз плюнуть. Даже диву даешься, как это происходит быстро, легко и массово.

— Я с тобой согласен, такая опасность есть. И в своих выступлениях я, как могу, стараюсь всех успокоить, не допускать вспышек злобы.

— В том-то и дело, Ваня, что можешь ты совсем немного. Ровно столько, сколько тебе дозволяют. Для этого ты им и нужен в образе миролюбца на стороне власти. Ради выгоды ты разрешаешь собой манипулировать. А я тебя всегда предупреждал: если ты допускаешь манипуляцию собой, значит, тебя нет, как личности. А только личность обладает смыслом существования. Все остальное — биологическое пребывание на поверхности планеты. Я еще понимаю, когда молодому человеку так хочется хорошо пожить, что он готов ради этого на любой компромисс и преступление. Но тебе это зачем, ты уже хорошо пожил, да и сейчас у тебя-то все есть для хорошей жизни, при этом желаний осталось мало. Скажи, когда последний раз занимался сексом?

Какое-то время Нежельский молчал.

— Давненько, — неохотно признался он.

— Люди часто готовы на все ради денег и секса. Но ты-то, что хочешь еще получить? Знаешь, никогда не мог понять, как можно жить без уважения к самому себе? Как ты думаешь, что в человеке самое важное?

— Даже боюсь предположить, Феликс. Даже если я отвечу, ты все равно не согласишься.

— Возможно, ты удивишься, но самое важное — это то, какой диалог человек ведет внутри себя. Говорит ли он с Богом или со своим соседом-пьяницей. Совесть — это голос Бога внутри нас. Если она молчит, то человек способен на любое злодейство и предательство. Когда ты последний раз говорил со своей совестью?

Нежельский молчал.

— Жалеешь, что приехал? — поинтересовался Каманин.

— Нет. Я ожидал, что разговор примет такой характер. Не надо питать иллюзий, мы с тобой не примиримся, даже если оба страстно желаем этого?

Теперь задумался Каманин.

— Как-то не хочется завершать наши земные отношения в таким образом. — Он встал и направился к двери. — У нас еще будут разговоры, посмотрим, что получится. — Он отворил дверь и вышел.

36

Каманин вошел в номер и тут же попал под обзор внимательных глаз Марии.

— Феликс, мне кажется, ты чрезмерно взволнован. Это из-за разговора с Иваном Михайлович?

Каманин задумчиво посмотрел на нее. Затем сел на стул.

— Я пригласил его для примирения, — сказал он.

— Не получается?

— Думаю, и не получится. Это была моя ошибка. Самое парадоксальное в том, что он мой лучший друг, мы не расстаемся с первого курса университета. И мне вдруг захотелось, чтобы все наши разногласия и расхождения остались бы в прошлом. Так сказать, перед лицом вечности. А вот поговорил с ним и, кажется, окончательно понял, что примирение как раз и будет ошибкой. Нельзя примиряться с тем, кто стоит на противоположной стороне реки жизни. И никакие мосты не могут и не должны нас соединять. Так мы и должны уйти туда.

— Не говори ерунды, куда ты собрался? — недовольно пробурчала Мария.

— Я лично не куда, мне очень хорошо здесь с тобой. Но тот, кто нас забирает отсюда, не обращает на такие мелочи ни малейшего внимания. Он строго действует в соответствии со своим планом. И ничего с этим не поделать.

— Всегда можно что-то изменить. Я измерю у тебя давление. И надо уже собираться на прием. Приходил повар, сказал, что в основном все готово и можно накрывать.

Каманин посмотрел на Марию.

— Ты приказала ему это делать?

Мария кивнула головой.

— Разумеется. Посмотри, сколько уже времени.

Каманин посмотрел на часы.

— Ты права, надо собираться.

— Измерю давление и будем одеваться.

Показание тонометра заставило Мария нахмуриться.

— Не сильно, но давление подскочило, — констатировала она. — Тебе вредно общаться с Нежельским. Как врач, я рекомендую избегать разговоров с ним.

— Это не реально, — вздохнул Каманин. — У нас еще предстоят жаркие дебаты.

— Скажи мне, ну зачем? Это же не изменит судьбы мира. Пусть каждый из вас останется при своем мнении. Зато давление не станет скакать. Поверь мне, как врачу, это стоит и не таких жертв.

— Понимаешь, Машенька, для того и существуют принципиальные вопросы, чтобы отстаивать их при любых обстоятельствах, в любом состоянии. Это нам кажется, что во многих случаях это не имеет никакого значения. А я уверен в обратном, по большому счету только это и имеет значение. А всем остальным можно и пренебречь. Даже твоим давлением.

— Как медик я с тобой категорически не согласна. И прими таблетку.

— Слушаюсь и повинуюсь. — Каманин принял таблетку и запил водой. — Теперь ты довольна?

— Я была бы довольна, если бы нормальное давление у тебя держалось без лекарства. Что об этом сейчас говорить. Пока ты решал мировые проблемы с Нежельским, я погладила тебе костюм и рубашку. Они были мятыми. Одевайся.

Каманин стоял перед зеркалом и смотрел на себя. Мария расположилась за его спиной и тоже рассматривала его зеркального двойника.

— Тебе очень идет костюм, ты в нем выглядишь совсем по-другому, — сказала Мария. — Напрасно ты редко его одеваешь.

— В последнее время как-то мало осталось мест, куда в нем нужно идти. Не расхаживать же по дому. А ты, пожалуйста, одень мое любимое синее платье. И тогда мы будем с тобой очень красивой парой. Просто всем на зависть и на загляденье.

— Хорошо, — согласилась Мария. — А это важно быть именно красивой парой?

— Важно. Если пара не красивая, значит, она не достигла гармонии. Людей соединяет либо привычка, либо она рано или поздно распадется. Я много раз проверял этот тезис на практике, он редко меня подводил. Когда я тебя увидел впервые, сразу же и прикинул: будем ли мы смотреться красиво?

— Неужели ты это сделал? Ты уже тогда думал…

— Тогда я не думал, но сделал это на всякий случай. Мало ли что… И мне показалось, что мы смотримся гармонично. И я не ошибся. Так что на счет синего платья?

— Сейчас одену. Только не смотри. Знаешь, я этого не люблю.

Каманин отвернулся.

— Я объявлю сегодня о нашей предстоящей свадьбе, — сказал он.

— Может, лучше как-нибудь потом.

— Потом — это никогда. Не вижу смысла откладывать.

— Эта новость не всем понравится.

— Я не фабрика новостей, которые всем нравятся. Мне тоже часто говорят новости, которые меня расстраивают. Но это лучше умолчания. Потом будет только хуже.

— Как знаешь, — вздохнула Мария. Она встала рядом с Каманиным уже в синем платье.

Каманин посмотрел на нее.

— Мне захотелось его сорвать, — сказал он.

— Ну, нет, только не сейчас. Нам пора идти. Нас уже ждут. — Мария бросила на него быстрый взгляд. — Ты волнуешься?

— Волнуюсь, — признался Каманин. — В каком-то смысле это экзамен. Только не вступной, а выходной. А ведь это не правильно, что когда мы готовимся покинуть этот мир и перейти в другой, то делаем это без всякого экзамена. А по мне он должен быть очень серьезным, на знание и понимание того, что случилось в твоей жизни, какой путь ты пришел, что сумел познать. Ведь это ужасно, когда подавляющее большинство людей отправляются на тот свет, так и ничего не поняв на этом. Нет, без экзамена я бы их туда не пускал. Пусть мучаются тут.

— Феликс, я столько за то время, что мы вместе, выслушала от тебя необычных мыслей, но привыкнуть к ним все так же не могу.

— И не надо, привычка — это омертвление. Пусть ее у тебя не будет. Идем?

— Идем, — сказала Мария.

37

На этот раз стол был накрыт на террасе, поэтому все участники торжества могли расположиться с удобством. Когда Каманин и Мария появились здесь, то все уже собрались. Ждали только их.

— Добрый вечер, дорогие мои! — приветствовал всех Каманин. — Прошу за стол.

По тому, как все быстро заняли свои стулья, стало ясно, что эту команду давно ждали. Каманин и Мария сели во главе стола. Лишь одно место оказалось не занятым, хотя там тоже стояли приборы. Официантки разлили всем вина в бокалы.

Держа налитый бокал, встал Каманин.

— Дорогие мои, жены, дети, друзья, — произнес он. — Очень вам всем благодарен за то, что вы находитесь тут. Но этот вечер я бы хотел посвятить той, кого здесь нет, и кого никакие силы не могут привести сюда. Я говорю о своей последней жене Оксане. Хотя она не с нами, но она незримо присутствует среди нас. Мне не дано знать, видит ли она наше сегодняшнее собрание или нет. Да это не так уж и важно. А важно то, что я ее сейчас вижу перед своим мысленным взором такой, какой встретил Оксану впервые. Я не намерен вдаваться в воспоминания, а хочу сказать о другом. Все люди делятся в зависимости от того, что представляет их главный интерес в жизни. Для большинства — это деньги, секс, карьера, отдых, комфортные условия в жизни. Оксана тоже любила весь этот набор, но для нее он был всегда на втором, а может и третьем месте. Вы знаете, по профессии она была культурологом, и культура составляла главное, чем она жила. Мы очень много спорили о роли и значении культуры, я бы даже сказал, что вся наша совместная жизнь прошла в этих бесконечных дискуссиях. У нас почти по каждому вопросу были разные мнения. Но это нас не отдаляло друг от друга, а наоборот, сближало. Потому что мы не упирались рогом в свою позицию, а благодаря нашим спорам каждый расширял свое представление о предмете. Такого обогащения, возможно, у меня больше никогда не было. Ее болезнь развивалась стремительно, она сгорела буквально за несколько месяцев. Умирала Оксана в ясном сознании, в котором пребывала почти до самого конца. Она понимала, что с ней происходит, и не питала никаких иллюзий. Я так и не узнал у нее, боялась ли она смерти. Но она мужественно принимала выпавшие на нее испытания. Мне даже казалось, что если она чего-то и боялась, так это то, что будет со мной и с нашими детьми — Маей й Колей. Она их очень любила, она видела в них продолжение самой себя. Об этом она мне частенько говорила. Предлагаю выпить за Оксану. И пусть будет этим вечером так, как будто она находится среди нас.

Все встала и молча выпили. Это стало сигналом для официантов, они стали разносить блюда. Одно из них поставили на место, предназначенное для Оксаны.

По одну стороны от этого пустого места сидела Майя, по другую — Николай. Оба молчали и даже почти не смотрели друг на друга. К ним подошел Каманин и сел между ними. Он взял каждого за руку.

— Майечка, Коленька, давайте отдельно от всех выпьем за вашу маму. Она, как никто другой, заслужила, чтобы о ней помнили долго. До тех пор, пока жив один из нас, она будет всегда в его воспоминаниях.

Каманин заметил, что в бокале Николая была налита вода.

— Ты не выпьешь вина за маму? — спросил Каманин.

— Я не могу, я дал обет не пить спиртного, — ответил Николай.

— Хорошо, — согласился Каманин, — не важно, что пить. Я не сомневаюсь, вашей маме радостно от того, что мы все вместе собрались — ее дети и я, и вспоминаем о ней. Однажды месяца за три до кончины она мне сказала, что очень хочет, чтобы между нами всегда царило бы согласие. Я ей обещал.

Внезапно Майя выскочила из-за стола и бросилась в каминную комнату. Вслед за ней устремился Николай.

Майя сидела на стуле и рыдала. Брат сел рядом с ней. Он молчал и не пытался ее утешать.

— Почему ты молчишь? — немного успокоившись, спросила Майя. Ее щеки были мокрыми от слез.

— Слезы лучше слов. Бог дает их нам, чтобы облегчить наши страдания. Если человек плачет, не надо ему мешать. Он должен выплакать все, что у него накопилось.

Майя удивленно посмотрела на брата.

— Ты, правда, так думаешь?

— Это не мои мысли, но я с ними согласен.

— Тогда почему ты не плачешь?

— Не знаю, наверное, уже выплакал свое. — По его лицу она видела, что его мысли унеслись куда-то далеко.

— Мне иногда так не хватает мамы, так хочется ее о многом спросить, — призналась Майя. — Объясни, почему твой Бог ее взял к себе так рано?

— Бог не мой, Он общий. А почему Он это сделал, мне не ведомо. И никому не ведомо. Такова Его воля.

— Это злой поступок с Его стороны.

— Так нельзя говорить. Мы все несем наказания за наши грехи.

— И какие, Коля, грехи были у нашей мамы. Я не знаю ни одного. Может, ты что-то знаешь? Так расскажи.

— Я ничего не знаю про грехи мамы. Но у Бога свои представления о том, кто грешен, а кто нет. Возможно, она ушла за чужие грехи. — Николай на секунду задумался. — Мне один предстоятель сказал, что люди отвечают не только за когда-то совершенные кем-то плохие поступки, но даже за плохие поступки, которые еще только будут совершенны.

— Но ведь это ужасно! — Глаза Майи стали от негодования непривычно большими. — Выходит, кто-то нагрешит, может быть, через тысячу лет, а уже сейчас мы несем наказание. Например, наша мама.

— Да, так все устроено, — признал Николай. — Но мы не знаем, почему умерла мама. Я лишь сказал, как может быть.

— Это ужасно, это несправедливо, Коля. Я никогда не приму такого Бога.

— Но другого Бога не существует, — возразил Николай. — В этом и заключается смирение, что надо принимать Его в любом проявлении. Чтобы Он не делала, Его можно только любить.

— Тогда я не хочу для себя ни такого смирения, ни такой любви. Я хочу не Бога, я хочу маму. А на Него мне наплевать! — выкрикнула Майя. — Она взглянула на Николая, тот сидел, сгорбившись, и смотрел куда-то вдаль.

— Пойдем, Майя, назад, — глухо произнес Николай. Он встал, и, не смотря на сестру, направился на террасу.

38

После ужина все потянулись в каминный зал. Никто не представлял, что должно сейчас последовать. В ожидании дальнейшего все молчали.

Каманин вышел к камину.

— Дорогие мои, я надеялся, что сегодня у нас состоится музыкальный вечер, — произнес он. — Мне хотелось, чтобы звучала живая музыка. С этой целью я выписал пианино. Мой сын Николай, как вам отлично известно, прекрасный пианист. Я очень надеялся послушать его исполнение. Но в последнее время в его жизни произошли важные перемены, о которых наглядно свидетельствует его одеяние. Поэтому я не знаю, порадует ли Коля сейчас нас своей игрой. Он сам должен это решить.

Каманин и вместе с ним все остальные стали выжидательно смотреть на Николая. Тот по своему обыкновению сидел молча, уставившись в пол. Прошло несколько минут, а ничего не менялось. Казалось, за все это время Николай даже не пошевелился.

— Коля, мы ждем твоего решения, — напомнил ему отец.

Николай вдруг резко выпрямился, затем так же резко встал и направился к инструменту. Он сел, открыл крышку и несколько секунд внимательно смотрел на клавиши, словно бы вспоминал, что они означают. Затем положил на них руки и заиграл.

Одно произведение сменялось другим без малейшей паузы. Было такое ощущение, что исполнитель дорвался до игры и не мог остановиться. Николай играл, почти не смотря на клавиши, то и дело, закрывая глаза. Звуки заполняли все пространство каминного зала, к членам семьи Каманина присоединилась польская обслуга, которая столпилась у двери. Все молчали, только теперь не по причине ожидания того, что будет дальше, а завороженные мастерством пианиста.

Каманин смотрел на сына и вспоминал его первые шаги на этом поприще. Именно Оксана практически случайно обнаружила в четырехлетнем карапузе музыкальные способности — умение с лета запоминать любой мотив. Когда она ему сказала, что Николеньку, как они его тогда называли, надо срочно учить музыке, он сначала отмахнулся. Сказал, что слишком рано это делать, надо подождать пару годков.

Но Оксана всегда была очень самостоятельной, взяла сына и повела к знакомой учительнице музыки. Она сразу же обнаружила у мальчика большие способности. Оксана договорилась с ней о том, что, несмотря на возраст, она возьмет сына к себе на учебу. И вечером, когда Каманин пришел домой, поставила его перед фактом. Ему пришлось лишь согласиться с этим решением жены.

И вскоре он признал, что Оксана была права, что музыка — призвание Коли. Он учился самозабвенно, в отличие от большинства своих сверстников, не зная ни лени, ни скуки. С отличием закончил музыкальную школу, затем консерваторию, почти сразу создал свой коллектив, быстро завоевавший популярность. И вот теперь такой крутой поворот в его судьбе. Он, Каманин, как отец, не должен допустить, чтобы сын замуровал себя в монастыре. Это будет не просто преступление, это будет хуже — ошибка. Каманину всегда нравился этот афоризм, в нем он находил глубокий смысл.

Каманин встал, подошел к играющему Николаю. Сын прервал игру и вопросительно посмотрел на отца.

— Я очень рад, что твой талант не иссяк, хотя, как я понимаю, ты давно не играл, — сказал Каманин. Николай в знак подтверждения, кивнул головой. — Это был замечательный концерт классической музыки. А сейчас прошу, поиграй другие мелодии, чтобы мы могли бы потанцевать. Ты не возражаешь?

Николай, как это случалось с ним теперь постоянно, на некоторое время ушел в себя. Но на этот раз буквально на пару минут.

— Хорошо, папа, я поиграю, — произнес он.

— Объявляю танцы, — громко произнес Каманин.

Мария куда-то отлучилась, Каманин сидел и смотрел на танцующие пары. К нему подошла Анастасия Владимировна.

— Феликс, меня не пригласишь? — спросила она.

— Приглашу, Настя.

Каманин взял женщину за руку и повел на импровизированную танцплощадку. Николай играл медленную мелодию, и они закачались в такт ей.

— Мы с тобой не танцевали сорок лет, — проговорила Анастасия Владимировна, смотря в лицо своему партнеру. — Ты можешь представить такое?

— Ты права, представить нелегко, — согласился Каманин. — Столько времени прошло.

— А я помню, как это было в последний раз, словно вчера. А ты помнишь?

— Если честно, то нет, — признался Каманин.

— Это было в Крыму. Мы поехали всей семьей: я, ты и Антон. Мы великолепно отдыхали. Лучшего отдыха у меня с тех пор не было. Неподалеку от нашего дома отдыха в парке была танцплощадка, после ужина мы и пошли туда танцевать. Неужели не помнишь?

— Теперь вспомнил. В середине танцев погас свет и минут пять все танцевали в темноте.

— Да, именно так. Только не пять минут, а все пятнадцать или даже двадцать. Мне очень понравилось танцевать в кромешной тьме. Мы прижимались друг к другу и целовались, словно подростки. Это были лучшие мои поцелуи в жизни. Я ощущаю их вкус до сих пор. А ты?

— Если честно, Настя, я малость подзабыл их вкус. Но не сомневаюсь, что он был прекрасен.

— Ничего удивительного, ты мужчина, ты потом целовался с десятками женщинами.

— На счет десятков женщин — это небольшое преувеличение. Ты знаешь почти всех моих женщин.

— Почти — это не все, Феликс. Разве не так?

— Тут ты права, были те, о которых тебе неизвестно. Просто они не оставили в моей жизни почти никакого следа.

— А я оставила?

— Как ты могла не оставить, ты же моя первая жена, мать моего первенца.

— А вот мне кажется, если след и был, то давно зарос. — Голос Анастасии Владимировны дрогнул.

Каманин забеспокоился, вдруг она сейчас заплачет. Это у нее всегда начиналось легко.

— Это так и не так, Настя. Я помню, что между нами было. Просто это было очень давно, с тех пор так много всего произошло.

— Ты счастливый. А вот мне кажется, что после нашего разрыва в моей жизни уже ничего не происходило.

— Такого быть не может.

— Может, — настойчиво произнесла Анастасия Владимировна. Каманин посмотрел на нее, но ничего не ответил.

Мелодия закончилась, Николай без паузы заиграл следующую.

— Феликс, пойдем отсюда, давай спустимся к озеру, — предложила Анастасия Владимировна.

— Давай просто выйдем на террасу, — сделал ответное предложение Каманин. — Меня будет искать Мария. Она будет волноваться, не зная, где я.

— Ты не можешь без нее и полчаса, — с обидой в голосе произнесла Анастасия Владимировна. — Так сильно заботишься о ней, словно бы она тебе близкий человек. Хорошо, пойдем на террасу.

Они встали возле перил. Вокруг была разлита темнота, нигде не было ни одной светлой точки. Некоторое время они молчали.

— Знаешь, что я здесь поняла, — проговорила Анастасия Владимировна, — ни одно событие не завершается, если не поставлена точка. Время не властно над ним, на самом деле все продолжается, хотя мы этого можем и не знать.

— Никогда в этом, Настя, не сомневался, — отозвался Каманин. — Но что тебя заставило прийти к такому умозаключению?

Анастасия Владимировна сделала шаг вперед и теперь почти прижималась к Каманину.

— Я это поняла, как только тебя снова увидела. Я почувствовала, что во мне пробудилось то, что когда-то было и никуда не исчезло, а только залегло на дно.

— Когда ты покинешь замок, все снова вернется на прежние места.

— Нет, не вернется. Да я и не хочу, чтобы возвращалось. Феликс, а давай начнем с того момента, когда мы расстались.

— Что ты имеешь в виду?

— Помнишь, как мы были счастливы в первые годы супружества.

— Конечно, помню.

— Так давай вернемся в эти годы, в это марево наших чувств.

— Настя, о чем ты говоришь. Если что-то и не умерло, это вовсе не означает, что это можно повторить. Подумай реально о том, что ты предлагаешь.

— Я понимаю, я стала старой. — В голосе женщины одновременно зазвучали грустные и резкие интонации. — Когда я смотрю на себя в зеркало, мне страшно. На меня из него смотрит отвратительная старуха. Конечно, зачем тебе такая карга. У тебя же теперь есть гораздо моложе. Я же вижу, как вы смотрите друг на друга.

— Настя, послушай. — Каманин взял ее за руку. — Я с благодарностью вспоминаю прожитые нами совместно годы. Но былого не вернуть. Надо с этим как-то смириться.

— Ты хочешь, чтобы я смирилась. Ты хоть понимаешь, что я всю жизнь думала только о тебе. И теперь, когда мы снова встретились, ты можешь предложить мне только смирение, привыкнуть к мысли, что тебя со мною никогда не будет.

— Настя, а ты не думала о том, что, если мы снова сойдемся, я буду с тобой несчастен. В отличие от тебя, я тогда поставил точку в наших отношениях. Я не испытываю к тебе никаких чувств.

— Зато к ней ты испытываешь! Тебе глубоко плевать на меня, ты ведешь себя, как последний негодяй. Я ненавижу тебя и ее — тоже.

Внезапно Анастасия Владимировна стала хлестать Каманина по лицу, по всем местам, куда попадали ее ладони. На террасе появилась Мария, она бросилась к ним и схватила женщину за руки. Но Анастасия Владимировна вырвалась и теперь стали бить Марию.

Каманину и Марии удалось усмирить ее только через пару минут. На шум вышли остальные гости. Антон подбежал к матери.

— Антон, отведи мать в ее номер, — попросил Каманин. — И посиди с ней хотя бы несколько минут, пока Мария принесет ей успокоительного.

— Нет, не надо! — воскликнула Анастасия Владимировна. — Я ни за что не стану пить ее успокоительное.

— Мама, пойдем в номер, — настоятельно произнес Антон.

Анастасия Владимировна не сопротивлялась, она стояла, поникнув головой и ни на кого не смотрела. Вместе с сыном она направилась к выходу с террасы. Антон осторожно обнимал ее за плечи.

— Что тут было? — спросила Мария, когда все снова вернулись в каминный зал.

— Воскресли прежние обиды, — пояснил Каманин. — Как выясняется, наши отношения с Настей так и не закончились. Я и не подозревал, что у нее они продолжались все эти годы.

Мария посмотрела на Каманина, но ничего не сказала.

39

Антон вернулся в каминный зал. Там ситуация не изменилась, Николай все так же играл на пианино, под его мелодию танцевала одна пара: Лагунов и Мазуревичуте. Все остальные выступали в роли зрителей.

Антону стало скучно, он налил себе вина и вышел на террасу. И стал думать о том, чем бы сейчас занялся, если бы находился в Москве. Впрочем, на этот счет у него не было никаких сомнений — отправился бы к Кате, вернее к Катюше, как он ее обычно называл. Они знакомы не так давно, менее полугода, и, несмотря на молодость, она лучшая его любовница за последние несколько лет. Антон прекрасно сознавал, что она с ним только потому, что он щедро оплачивает ее услуги. Ну и что, за то он получает бездну удовольствия. Она поистине гений наслаждения, одновременно бесстыдная и умелая, досконально знающая это искусство. Не случайно, что он в шутку называет иногда ее гейша. В самом деле, ее поведение похоже на то, как ведут себя японские куртизанки. Она не только способна ублажить по полной программе в постели, но и прекрасно принять и даже поддержать разговор. Она явно не дура, а весьма хитрая бестия, которая постоянно доит его вымя под названием кошелек, но так ловко и артистично, чтобы у него не возникло бы желание прекратить этот процесс. Да, с ней ему несказанно повезло! И почему он должен пребывать тут, в этом скучнейшем замке и с неинтересными и неприятными ему людьми, когда он мог бы наслаждаться объятиями прекрасной феи. Антон так живо представил эту картину, что окружающая действительность на какое-то время куда-то исчезла.

— Как чувствует себя Анастасия Владимировна? — вернул в нее чей-то вопрос.

Антон с большим сожалением расстался со своими грезами и посмотрел на спрашивающего. К его удивлению им оказался Ростислав.

— Тебя волнует самочувствие моей матери? — ответил он вопросом на вопрос.

Ростислав стоял рядом с ним с большим бокалом в одной руке, в другой — с наполовину опорожненной бутылкой коньяка. Прежде чем ответить, он из бутылки плеснул в бокал и отпил из него.

— Мне хочется, чтобы юбилей отца прошел хорошо, — сказал он. — И все бы остались довольны, уехали бы отсюда с приятными воспоминаниями.

— И зачем это тебе надо?

Ростислав едва заметно пожал плечами.

— Это нормальное рациональное поведение. Как руководитель компании я всегда стараюсь, чтобы все были бы довольны происходящем в коллективе. Это делает ситуацию стабильной и предсказуемой.

— Ну да, все забываю, что ты у нас крутой бизнесмен, — насмешливо протянул Антон. — Вот только не понимаю, чего ты хочешь от меня?

— Лично от тебя ничего, а от вас многого.

— Конкретно ты о ком?

— Конкретно, ни о ком. Я о системе.

— Становится понятней. Тебя не устраивает наша система.

— Не устраивает, брателла.

— Послушай меня, я тебе не брателла.

— Очень уж ты проникнут собственной значительностью, — усмехнулся Ростислав. — Впрочем, это характерная черта все вашей братии. Вы уверенны, что страна принадлежит вам и только вам. А все остальные — нахлебники, которые вы по своей доброте бросаете объедки с барского стола.

— Да если бы не мы, страны давно бы не было, такие, как ты, разнесли бы ее по кусочкам. Кроме как о своих бабках вы ни о чем другом думать не можете.

— Может, мы и любим деньги, но мы их и зарабатываем. А вы любите деньги не меньше нас, а вот сами заработать не можете. Зато тяните их из нас, как молоко из коровьего вымя, пока однажды оно не опустеет. Хочешь, скажу, сколько раз у меня вымогали всякие чиновники и аппаратчики взятки? У меня записано, могу посмотреть в компьютере. Знаешь, Антоша, я нисколько не сомневаюсь, что ты их тоже берешь. Или с тобой делятся другие, что одно и то же.

— Ты меня поймал за руку?

Ростислав откровенно усмехнулся и снова сделал большой глоток из бокала.

— А тебя и за руку не надо ловить. Достаточно посмотреть на тебя, чтобы все стало бы ясно. Знаешь, братишка, я долго обо всем думал и окончательно понял: не можем мы топтать одну полянку. Кто-то должен ее освободить для другого.

— И кто же ее освободит? — поинтересовался Антон.

— Ты и твои подельники. Потому что вы паразиты. Вы можете только существовать за чужой счет. Для этого вам и нужна власть. Она позволяет хорошо жить, не принося пользы. Самое ужасное, вы даже не понимаете, сколько вреда приносите.

Каманин уже некоторое время, стоя у окна каминного зала, наблюдал за беседой сыновей. Он видел, что с каждой минутой она становилась все напряженней. Его беспокоило то, что Ростислав то и дело прикладывается к бокалу.

К Каманину подошла Мария.

— За кем ты так долго наблюдаешь? — поинтересовалась она.

— Ростислав и Антон, что-то у них беседа становится все горячей, — пояснил Каманин. — Надо пойти их успокоить, а то еще драться начнут. Ростислав в детстве был большим забиякой. Любил провоцировать других, это для того, чтобы одолеть их в драке, в которой он был большим мастаком. Таким образом, он самоутверждался. У меня такое чувство, что он вспомнил свои детские годы.

— Я пойду с тобой, — сказала Мария.

Каманин посмотрел на нее, но возражать не стал. Они вышли на террасу и направились к мужчинам.

Мужчины же сверлили друг друга злобными взглядами. Каманин встал между ними.

— Что у вас тут происходит? — спросил он.

— Просто разговариваем, отец, — ответил Ростислав. — Давно с братом не виделись, накопилось много тем. Надо обсудить.

— А по-моему, вы вот-вот подеретесь.

— Это тоже один из способов разговора, — согласился Ростислав.

Каманин посмотрел на сына и понял, что тот изрядно пьян. Он знал, что Ростислав пил редко, зато сильно. И в какой-то момент вполне мог утратить контроль над собой.

— Брейк, — скомандовал Каманин. — Он взял у Ростислава из рук наполовину пустой бокал, тот не сопротивлялся. — Антон, ты же старший, должен подавать пример и вести себя разумно. Когда меня не станет, ты станешь главой нашего рода. Ростислав ты понимаешь это?

— Боюсь, мне придется подать заявление о выходе их вашего рода, — ответил Ростислав. Не совсем твердой походкой он направился в каминный зал.

— Пойдем, Антон, я скоро сделаю важное заявление, — сообщил Каманин.

40

Когда начались танцы, Лагунов решил, что будет танцевать с Майе. Он встал, чтобы осуществить свое намерение. И в эту секунду заметил, что рядом с ним присела Мазуревичуте. А дальше все случилось, словно бы на автомате, он подошел к ней и пригласил ее на танец. Она не стала отказываться, подала руку, и они вышли на небольшой импровизированный танцпол.

Лагунова охватило такое волнение, что его руки, обнимающие плечи партнерши, стали подрагивать. Она слегка отодвинулась от него, чтобы заглянуть ему в лицо.

— С вами все в порядке, вы нормально себя чувствуете, Сергей Станиславович? — осведомилась она.

— Все нормально. А почему вы спрашиваете? — в свою очередь спросил он.

— Показалось… Впрочем, не важно.

— Почему не важно?

— С вами же все нормально.

Лагунов кивнул головой. Но он понимал, что с ним не все нормально. Сладкий аромат ее духов воздействовал на него, как сильный алкоголь, кружил голову. Он плохо контролировал свое поведение, он боялся, что не сдержит себя и начнет ее целовать.

Он уже пожалел, что пригласил танцевать литовку. Лучше держаться от нее на расстоянии. Вряд ли ему что-нибудь обломится, а так только трепать себе нервы. Но он понимал и другое, что ему вряд ли удастся следовать этой разумной стратегии. Он терпеть не мог себя в чем-то сдерживать, ограничивать, а тут придется одеть на себя настоящие вериги. Лучше бы ему никогда ее не встречать. Только дело уже сделано и встреча случилась.

— Нет, с вами решительно что-то не то, — произнесла Мазуревичуте.

— Что не то?

— Вы не попадаете в ритм. Это происходит обычно тогда, когда человек поглощен не танцем, а чем-то другим.

— Чем же я, по-вашему, поглощен?

Она снова отодвинулась от него, чтобы посмотреть в лицо.

— Этого я не знаю. Я лишь вижу результат того, что вы думаете о чем-то своем. Может, лучше присядем.

— Мне хочется с вами потанцевать! — вырвалось у него.

— Что за странное желание танцевать с женщиной старше вас лет на двадцать. Пригласите Майю, она не спускает с нас глаз.

Лагунов быстро взглянул в сторону девушки и убедился в правоте своей партнерши — Майя неотрывно смотрела на них.

— Мы потанцуем с ней. Это же не последний танец.

— Иногда нам кажется, что можно отложить что-то на потом. А неожиданно потом и не оказывается. У меня так было неоднократно. Мой вам совет, Сергей Станиславович, пригласите ее, не откладывая. А со мной считайте, вы уже потанцевали.

— А если мне хочется танцевать только с вами.

— Не советую вам ходить по кругу, это самое бесполезное движение. Это можно делать сколько угодно времени, но при этом никуда не прийти. Нужно ли вам это?

— А если просто хочется стоять на месте. Иногда этого вполне достаточно.

— Поверьте моему опыту, это быстро приедается. То, что кажется хорошим вам сейчас, скоро может показаться совсем иным. Особенно при отсутствии всякого движения. Поэтому вам мой совет, молодой человек, не совершайте ошибок под воздействием мимолетных чувств. А вот и музыка закончилась. Это большая удача, когда вопрос решается сам собой.

Женщина освободилась из объятий партнера и села на стул. Это произошло так быстро, что Лагунов даже не успел ее проводить до него.

Николай заиграл снова и на этот раз журналист направился к Майе. — Майя, можно пригласить вас на танец, — склонился он перед ней.

— Предпочитаю подышать свежим воздухом. Тут душно, — ответила она. — Выйдем на террасу.

Это предложение обрадовало Лагунова, танцевать ему совсем не хотелось. Разговор с Мазуревичуте во время танца изрядно подпортил ему настроение.

Они вышли на террасу. Кроме них тут никого не было.

— Вам нравится эта литовка? — не то спросила, не то произнесла утвердительно Майя.

— С чего вы так решили? — Проницательность собеседницы Лагунову не понравилась.

— Это заметно. Она из тех женщин, которые всем нравятся.

— Почему вы так думаете?

— Я не думаю, я наблюдаю. Я по профессии дизайнер, я очень хорошо чувствую внешнюю форму. В ней есть нечто такое, что делает ее очень притягательной. Так что если вы в нее влюбились, это вполне естественно.

Лагунов поймал себя на том, что испытывает странное чувство, с одной стороны смущение от проницательности Майи, с другой — облегчение от того, что не нужно притворяться.

— Мне она действительно понравилась, — признался он. — Но это ничего не значит. Все равно, как, посмотрев фильм, влюбишься в актрису. Мы же сегодня собирались…

— Все остается в силе, Сережа, — не дала она ему договорить. — Не вижу ни одной причины, чтобы что-то из намеченного на сегодня отменять. — Она улыбнулась, на мгновение чуть-чуть высунув кончик розового языка.

Лагунов сразу же почувствовал облегчение и одновременно прилив желания. Она умная девушка, мысленно отметил он. Хотя еще неизвестно, хорошо это или плохо? Умных женщин он всегда немного опасался, пару раз его отношения с ними заканчивались для него фиаском. Поэтому он предпочитал дам со средним умом. Они не отталкивают своей непроходимой глупостью, но и не смотрят на тебя сверху вниз.

— Скоро увидимся, — сказала Майя и направилась в каминный зал.

41

Мазуревичуте вышла на террасу. Она огляделась, увидела сидящую Эмму Витольдовну. Рядом с ней на столике стояли бутылка вина и бокал.

Мазуревичуте подошла к ней.

— Можно присесть рядом с вами? — спросила она.

Эмма Витольдовна подняла голову и посмотрела на литовку.

— Буду рада, Рута Юргисовна.

— Зовите, пожалуйста, меня по имени, — попросила Мазуревичуте.

— Тогда и вы тоже.

— Договорились, Эмма.

— Желаете выпить? — предложила Эмма Витольдовна.

— Не откажусь.

На соседнем столике стояли чистые бокалы, Эмма Витольдовна встала и взяла один из них. Затем наполнила его вином.

— Давайте выпьем за знакомство, — предложила она. — Нас все же многое объединяет.

— Что же именно? — спросила Мазуревичуте.

— Мы обе жили с одним мужчиной. Разве это мало?

— Немало, — согласилась Мазуревичуте. — Тем более такие мужчины встречаются редко. Нам с вами повезло? Или вы так не считаете?

Несколько мгновений Эмма Витольдовна молчала.

— Да, повезло, — согласилась она. — Правда, когда мы жили вместе, мне хотелось иметь рядом с собой просто заботливого, внимательного мужа, а не человека, озабоченного судьбами мира. У меня на тот момент был меньший масштаб моей личности, меня волновали в первую очередь наши с ним отношениями, потом ребенок. И только в самую последнюю очередь мировые проблемы. Признаюсь, да, это мелко, но нельзя идти по дороге и смотреть только в небо. Непременно упадешь, а то и окажешься на дне ямы. Кстати, это его слова. Но, несмотря на них, Феликс все время предпочитал смотреть вверх, а не вниз. Сначала меня это восхищало, а потом стало сильно раздражать. Я поняла, что могу рассчитывать только на свои силы. А у меня их было не так уж и много.

— Понимаю вас, Эмма. Может быть, и со мной случилась бы такая метаморфоза, проживи мы с ним побольше. В наших отношениях почти не было быта, точнее, он был на минимальном уровне. На тот момент меня это устраивало. Даже наполняло гордостью, мне казалось, в этом есть что-то высокое и чистое.

— А сейчас так не считаете? — с любопытством посмотрела на свою собеседницу Эмма Витольдовна.

— Теперь я думаю, что быт столь же необходим, как и высокое. Нельзя одно отрывать от другого. Иначе в какой-то момент все начинает шататься, а потом и валиться. Хотите, признаюсь, Эмма?

— Конечно, хочу, очень люблю женские признания.

— Когда я после Феликса вскоре вышла замуж, то в своем замужестве попыталась осуществить такую высокую модель почти без быта, все должно было держаться на общих взглядом, принципах. Долго это продолжаться не могло, муж какое-то время терпел, затем потребовал начать нормальную жизнь с ежедневным супом и мытьем посуды. Я по глупости отказалась. На этом брак наш закончился. Представляете, я этим тогда гордилась. Взяла сына и ушла с высоко поднятой головой. А знаете, о чем я при этом думала?

— И о чем, Рута?

— Что мой поступок Феликс непременно бы одобрил. Это помогало мне найти силы пережить выпавшие на меня испытания. А они были достаточно серьезные. Впрочем, это уже не так интересно.

— Но почему, мне все интересно, что касается вас. Знаете, о чем я сейчас подумала? — спросила Эмма Витольдовна.

— Не знаю, но хотела бы узнать.

— Как все противоречиво в человеке. Мой муж удачливый бизнесмен, он умен, образован, богат. При этом абсолютно приземленный человек. Он сам про себя говорит, что разбирается только в том, что творится в реальной жизни. А все остальное за пределами его интересов и желания разобраться. Мне это безумно в нем нравилось. И вот однажды поймала себя на том, что меня это тяготит. Оказалось мне этого в нем недостаточно. Хочется, чтобы он был бы глубже, шире, чтобы смотрел на мир не только с одной практической стороны. С какого-то момента такое восприятие начинает просто душить и раздражать. Я и астрологией занялась поначалу для того, чтобы расширить свой горизонт, посмотреть на все с других позиций. Это затем я уже увлеклась этим занятием. Я вдруг поняла, что тем самым обрела свое призвание. Вы понимаете, что я хотела сказать этой длинной речью.

— Очень даже хорошо понимаю, Эмма. Ваши чувства мне близки. Я хочу обратиться к вам за консультацией, как к астрологу.

— Вас интересует астрологический прогноз?

Мазуревичуте налила из бутылки в бокал вина и отпила.

— Интересует. Видите ли, в чем дело, Эмма, в скором времени мне предстоит принять важное решение. И не только для себя, оно касается моей страны. Меня мучат сомнения, которые никто не может развеять. И когда я узнала, что вы занимаетесь астрологией, то неожиданно для себя решила прибегнуть к вашим услугам. Вы должны знать, что я никогда не интересовалась астрологией и никогда не воспринимала ее как что-то серьезное.

— Очень распространенное явление. Так что вы хотите узнать?

— Какое ближайшее будущее меня ждет? Эмма, вы можете мне это сказать?

— Разумеется. Если бы я не могла сделать такой прогноз, я бы не была астрологом. — Эмма из сумочки достала записную книжку и ручку. — Запишите мне год, день и желательно час вашего появления на свет, а также место рождения.

Мазуревичуте быстро написала то, что просила Эмма.

— Завтра вы узнаете свой прогноз.

— Буду ждать с нетерпением. — Мазуревичуте встала. — Было очень приятно, Эмма, с вами пообщаться.

— Взаимно, Рута.

Мазуревичуте с бокалом в руке направилась в каминный зал.

42

Все снова, кроме Анастасии Владимировны, собрались в каминном зале. Две официантки с подносами, на которых стояли бокалы с шампанским, выстроились у стены. Все ждали, что последует дальше, при этом, не сговариваясь, никто ни с кем не разговаривал.

Дверь отворилась, в зал под руку вошли Каманин и Мария. Они медленно прошествовали в его середину.

— Дорогие мои, — произнес Каманин, — я попросил вас снова собраться тут, чтобы объявить о важном событии в своей жизни. Я хочу, чтобы вы мои ближайшие родственники и друзья первыми узнали о нем. Вы уже познакомились с Марией. Я многому обязан ей. Сначала я попал в больницу, где она заведовала отделением. И очень внимательно отнеслась к новому больному, лично сама взяла надо мною шефство и поставила меня на ноги. Могу вам честно сказать, что я был так плох, что всерьез думал, что мне уже не выкарабкаться. Но, как оказалось, если человек настоящий профессионал, мастер своего дела, он способен совершить невозможное. Через какое-то время я пошел на поправку. Возможно, одна из причин этого стало то, что Мария за короткий1 срок стала для меня не только врачом, но и другом. Мы много времени проводили вместе. После работы она оставалась еще на пару часов. И эти часы у нас проходили в бесконечных разговорах. Знаете, может быть, я сейчас скажу не совсем научную вещь, но я постиг ее, как говорится, на собственной шкуре. Если в жизни появляется новый сильный интерес, он мобилизует защитные силы организма. И даже очень больной человек может выздороветь. Что-то похожее произошло и со мной. Я убежден, что не только лечение, но и влечение, которое я стал испытывать к своему доктору, помогло мне справиться с недугом.

Когда я вышел из больницы, то предложил Марии стать моим личным врачом. Честно говоря, я мало верил в то, что она согласится. Но это случилось. И с тех она выполняет эти свои обязанности. И вы видите по моему состоянию, насколько успешно. Выскажу еще одно предположение, в котором я нисколько не сомневаюсь; если рядом с тобой по-настоящему близкий человек, это, как ничего другое, продлевает дни жизни. Поэтому мой вам совет: ищите именно такую личность. Но что-то я увлекся. Поэтому перейду к самому главному. Не стану от вас скрывать, что со временем наши отношения из деловых перешли сначала в дружеские, а затем и в любовные. Я хочу пройти с Марией оставшийся мне путь. И Мария выразила согласие меня по нему сопровождать. И сейчас мы объявляем о нашей помолвке. И, как только вернемся домой, тут же подадим заявление в ЗАГС.

Каманин выразительно посмотрел на официанток, те стали обносить присутствующих шампанским. Внезапно раздался какой-то шум, похожий на падающий предмет. Все обернулись на этот звук. Никто не заметил, как во время речи Каманина в зал тихо вошла Анастасия Владимировна, которая слышала ее всю.

К женщине одновременно бросились Мария и Антон. Первой добежала Мария, она склонилась над ней.

— Что с мамой? — спросил Антон.

Мария пощупала пульс.

— Обморок, пульс очень частый. Сейчас придет в себя. Надо отнести ее в номер, положить на кровать.

Анастасия Владимировна открыла глаза, несколько секунд она смотрела на Марию.

— Антон, помоги мне встать, — попросила она.

Мария взяла ее за руку, помогая встать, но Анастасия Владимировна резко выдернула ее.

— Я не нуждаюсь в вашей помощи! — враждебно произнесла она.

Антон помог ей подняться.

— Пойдем, мама, я тебя отведу в номер, — сказал он.

Вместе они вышли из зала. Мария растерянно посмотрела на Каманина, не зная, как вести себя в такой ситуации.

— Не беспокойся, Маша, — ответил на ее безмолвный вопрос Каманин, — она быстро оправится. Она и в молодости была очень впечатлительной и нервной. И с тех пор нисколько не изменилась. Впрочем, наша маленькая церемония все равно подошла к концу.

43

Антон сидел возле кровати матери и смотрел ей в лицо. Оно было бледным и очень старым. Таким старым он его еще не видел. Ему даже стало неприятно от этого зрелища, оно говорило о неумолимо наступающем и на него по всем фронтам возрасте. Ведь он тоже, мягко говоря, далеко не молод, пройдет не так уж много лет и тоже будет таким, как она.

Анастасия Владимировна отрешенно смотрела в потолок, словно бы сына и не было в номере. Антону стало неловко тут находиться. Может, лучше встать и уйти. В последние годы он по возможности старался не злоупотреблять встречами с матерью; если можно было ограничиться телефонным разговором, он предпочитал так поступать. И не потому, что не любил ее, а потому что жил совсем другой жизнью с совсем иными интересами. И зачастую даже не представлял, о чем с ней разговаривать.

— Мама, как ты себя чувствуешь? — спросил Антон и тут же пожалел о своей оплошности.

Анастасия Владимировна повернула к нему голову, ее глаза мгновенно наполнились слезами, и она зарыдала. Антон понимал, что должен ее утешать, но не умел и не хотел. Ему хотелось совсем другого — встать и уйти.

Внезапно Анастасия Владимировна схватилась за сердце.

— Мама, что с тобой? — с тревогой спросил Антон.

— Колит, — почти белыми губами прошептала Анастасия Владимировна.

Антон вдруг по-настоящему испугался — а если она сейчас умрет? Это же такая морока, тело придется везти в Москву. Не хоронить же ее тут, в Польше, на каком-нибудь ближайшем кладбище. Потом и могилу не отыщешь. Хотя с другой стороны, а что на ней делать.

— Я сейчас позову Марию, — вскочил Антон.

— Нет! — вдруг громко закричала Анастасия Владимировна. — Я не желаю ее видеть. Лучше умру!

— Это глупо, мама, зачем тебе умирать. У тебя есть все для хорошей жизни.

— Жизнь моя закончилась, Антон. Когда я сюда ехала, я надеялась… — Она замолчала.

Антон знал, на что надеялась его мать, на то, что отец снова предложит ей жить вместе. Это было глупо; Антон нисколько не сомневался, что такого никогда больше не повторится. Но и переубеждать ее он не собирался. Зачем? Если ей так нравиться думать, пусть тешет себя иллюзиями. Но, кажется, он все же совершил ошибку, эти иллюзии способны свети ее в могилу. Она не в силах им сопротивляться. Одно непонятно, что ему делать сейчас?

— Мама, тебе срочно требуется врач. А здесь, кроме Марии, других врачей нет. Я пойду за ней.

Анастасия Владимировна вдруг приподнялась на кровати и довольно крепко схватила сына за руку.

— Никуда не ходи! — решительно произнесла она. — Мне лучше.

— Это правда? — пристально посмотрел он на нее, пытаясь определить, не обманывает ли она его. Но, судя по тому, как блестели ее глаза, возможно, так оно и было.

— Мне лучше, — повторила Анастасия Владимировна. Она отпустила руку сына и снова легла. — Я ненавижу ее! Я хочу, чтобы ты мне обещал одну вещь, Антон.

— Хорошо, мама. Но что именно?

— У тебя никогда не возникнет никаких отношений с этой женщиной, даже просто хороших. Ты всегда будешь ее ненавидеть. Обещай.

— Но мама…

— Антон, возможно, это последняя к тебе моя просьба.

— Хорошо, никаких отношений у меня с ней не будет, — пообещал Антон.

На губах женщины появилась что-то вроде наподобие слабой улыбки.

— Хорошо, спасибо. Я знаю, ты сдержишь слово. А теперь иди. Я буду спать.

— А сердце?

— Отпустило. Так иногда у меня бывает, сожмет, потом становится легче. Иди.

Антон встал и с облегчением вышел из номера матери.

44

Мария и Каманин сидели напротив друг друга. Мария была расстроена и не скрывала это.

— Что с тобой? — спросил Каманин.

— Что-то не очень получилась у нас помолвка, — сказала Мария.

— Из-за Насти?

Мария кивнула головой.

— Надо бы проведать ее, как там она?

— Не стоит, Машенька. Я уверен, что она не захочет тебя видеть.

— Даже как врача?

— Ты для нее не врач, а соперница.

— Я чего-то не понимаю, Феликс, объясни. Вы расстались друг с другом очень давно, целая жизнь прошла. Неужели она до сих пор тебя ревнует?

— Как видишь, ревнует.

— Не могу в это поверить.

— Понимаешь, я только теперь до конца понял, почему ушел от нее. Она была красивой, сексуальной, а я в те времена очень ценил в женщинах эти качества.

— Ты и сейчас их ценишь, — на мгновение улыбнулась Мария.

— Но тогда все только для меня начиналось. И я был целиком поглощен нашими отношениями.

— И все же ты ушел от нее.

— Да, ушел. Меня смущало ее душевная узость, сосредоточенность на чем-то одном. Если Настя что-то вбивала себе в голову, то это полностью ее поглощало. И ничего другого для нее не существовало. А таким чувством у нее была любовь ко мне. По большому счету ничего иного ее не волновало. Прошло столько лет, а все осталось по-прежнему. Это какая-то удушающаяся верность, которая не позволяет человеку развиваться. Он застывает в одной точке. Но что делать, это ее крест. Настю можно только пожалеть. Хотя с другой стороны она так ничего не предприняла, чтобы освободиться от этой зависимости. Скорей наоборот, она ею упивалась, в этом был смысл ее жизни. Вот теперь он обрушился, она не выдержала и упала в обморок. Это тебе урок.

— Почему мне? — удивилась Мария. — Разве я похожа в этом на нее?

— А ты уверенна, что в этом вопросе знаешь себя?

Мария задумалась.

— Еще минута назад была уверенна, что знаю. А сейчас уже нет. Ты умеешь внушать недоверие к самому себе.

Каманин кивнул головой.

— Это делать необходимо. Нужно постоянно разбивать тот панцирь, который мы все время надеваем на себя. Наши представления о самих себе крайне далеки от реальности. И если все оставлять как есть, возникает сильно искаженная картина. А она часто приводит к беде, в том числе и для окружающих людей. Так что тебе придется постоянно с этим сталкиваться.

— Феликс, ты меня об этом не предупреждал.

— У тебя есть повод отменить помолвку. Воспользуешься им?

Мария улыбнулась.

— Помнишь, как любила повторять одна героиня: я подумаю об этом завтра. А сегодня пора спать.

45

Лагунов стоял на террасе, смотрел в сторону озера, которое было скрыто в темноте, и курил. Все уже разошлись, он тоже полагал, что они отравятся с Майей в его или в ее номер. Но она куда-то исчезла, он даже не заметил, как и когда это случилось. Он решил пойти к ней, постучался в дверь, но ему никто не открыл. Скорей всего, девушки там не было. Сильно раздосадованный он вернутся сюда. И теперь не представляет, как ему дальше поступить.

В какой-то момент Лагунов решил отправиться на поиске Майе, но отказался от этого намерения. Такая темень, что скорей ноги переломаешь, чем найдешь эту коварную девицу. Уж лучше остаться без секса, чем рисковать своим здоровьем. Хотя оставаться без секса тоже очень не хотелось.

Он решил, что постоит еще здесь десять минут, а затем уйдет к себе спать. Не будет же он ждать ее всю ночь. Хорошо, погода на удивление теплая и тихая, так что на воздухе находиться одно удовольствие.

Лагунов достал вторую сигарету. Обычно он курил редко, в кампаниях, после хорошей выпивке. Но сейчас курение помогало ослабить охватившее его разочарование. С этой семейкой следует вести себя осторожно, никогда не предугадать, кто и что выкинет. Очень странные собрались тут люди.

Его мысли плавно перетекли на Мазуревичуте. Это его не удивило, он уже начинает привыкать к тому, что она регулярно появляется в его сознании. Даже не совсем понятно, чем она его зацепила, но то, что это случилось, сомнений не вызывает. Он был бы просто счастлив провести эту ночь с ней. Но об этом можно лишь бесплодно мечтать. От этой женщины идет какой-то мощный заряд, причем, даже не совсем сексуальный, его притягивает к ней сама ее личность. Пожалуй, такого с ним еще не случалось. Но от этого притяжение только усиливается.

— Скучаете, Сергей? — вдруг ворвался в его мысли чей-то голос.

Лагунов резко обернулся и увидел Майю. В темноте выражение ее лица было трудно разглядеть, но ему показалось, что она улыбается.

— Вас жду, — ответил он.

— А я искупалась в озере, — объяснила девушка.

— Искупались? — удивился он. — Но там же темно.

— Я же не кошелек искала, — усмехнулась она. — Для купания в озере свет не обязателен. Зато можно купаться голой.

— Жаль, что меня рядом не было.

— Вы бы все равно мало что увидели, — тихо засмеялась Майя. — Это было прекрасно.

— Что прекрасно? — не понял он.

— Купание в темноте. Такое ощущение, что плывешь не по озеру, а по космосу. Только ты и мироздание — и больше никого. Это захватывает. Вы ничего такого не испытывали?

— Нет, — признался он.

— Как-нибудь попробуйте. Надеюсь, вам понравится.

— Возможно. Но я это время думал о том, где вы.

— Почему же не отправились на поиски?

— Я подумал, что, возможно, вы решили не встречаться со мной.

— Не вижу причин. Дайте лучше закурить.

— Вы курите? — почему-то удивился Лагунов.

— Курю, но не афиширую это.

— Почему? Что тут такого?

— Когда мне было шестнадцать лет, я дала маме торжественную клятву, что никогда не буду курить. И с тех пор я испытываю неловкое чувство, когда курю. Как будто я клятвопреступница.

— Но вашей мамы уже нет, кто вас может упрекнуть.

— Никто, но мне все равно неудобно. Но минутами я испытываю сильную потребность в курение. От этого мне становится легче.

— Я понимаю, сам иногда испытываю что-то похожее.

Лагунов протянул сигареты Майе, затем поднес зажигалку.

— Хорошо! — с удовлетворением произнесла она, — иногда очень полезно делать вредные вещи. Я немного волновалась, а теперь успокоилась.

— А что вас взволновало?

— Наше решение провести ночь вместе.

— Вы же не девственница, у которой это впервые.

— Будьте спокойны, не девственница, я лишилась невинности в пятнадцать лет.

— В пятнадцать? — удивился Лагунов. — Немного рановато.

— Да, рано, — кивнула головой Майя. — Но мне этого очень захотелось, и я это сделала. Потом три года никого к себе не подпускала.

— У вас какая-то странная половая жизнь, — оценил Лагунов.

— Я искала своего человека. Я не собиралась становиться давалкой в отличие от многих своих подруг.

Лагунов не без удивления ощутил, что эта тема разговора вызывает у него смущение. Почему-то он не ожидал от Майи, что она будет говорить об этом столь откровенно, почти не выбирая слова.

— Тогда почему сейчас решили?…

— Переспать с вами, — закончила она фразу. — Хочется. Да и что здесь еще делать. Только трахаться. Тем более в замке я еще этого ни разу не делала.

— Согласен, — сказал Лагунов. — В этом что-то есть. У меня в замке тоже не было ничего подобного.

— Я рада, что нашла в вас единомышленника, — не скрывая насмешки, произнесла девушка. — Я докурила. Чего мы ждем? Пойдемте осуществлять намеченное.

46

Они вошли в номер Майи.

— Не будем зажигать свет, — прошептала она.

— А зачем он нам нужен, — ответил Лагунов. — Это как раз то дело, когда можно обойтись и без света.

— Ты долго будешь болтать, — недовольно произнесла Майя. — Пора начинать.

Лагунов обнял девушку, прижал ее к себе и в темноте отыскал губы. Он сразу понял, как сильно она жаждет любви, Майя в ответ впилась в его рот.

Они стояли посреди номера и сосали друг друга. Губы и языки переплелись так плотно, что казалось, что навсегда приросли друг к другу.

Майя потянула его на кровать. Не разрывая губ, они сели и стали неистово ласкать друг друга. У нее была большая и тяжелая грудь, и это безумно возбуждало Лагунова. Он расстегнул ее блузку и забрался ладонью под лифчик. Пальцы стали теребить сосок, и Лагунов по ответным движениям понял, как сильно эта ласка возбуждает ее.

Ее рука стала расстегивать его брюки, он помог ей приспустить их, Майя забралась под трусы, обхватив член. Он быстро понял, что она мастерица обращаться с этой игрушкой, она теребила его столь умело, что он испугался, что вот-вот кончит. А ведь они по сути дела только начали.

— Давай разденемся и ляжем, — сказал он.

В темноте ее фигура была видна смутно, но то, что удалось ему разглядеть, его восхитило. Стройное тело с большой и не отвислой грудью, широкими бедрами предвосхищало бездну наслаждений. Они лежали и ласкали друг друга и не могли насытиться. Он уже исцеловал все его тело, но и Майя ничуть ему не уступала в этом соревновании.

— Возьми меня, — исступленно произнесла она.

Лагунов лег на нее и вошел с первого раза. Внутри нее было так мокро, что член, словно ткацкий челнок, летал по ее протоке. Внезапно Майя закричала так громко, что, казалось, ее вопль был слышен по всему замку. Она несколько раз дернулась всем телом и затихла. Он тоже кончил и теперь без сил лежал на ней.

— Мне надо срочно в душ, — спокойно, даже поделовому сообщила Майя.

Лагунов сполз с нее, она быстро встала, завернулась в простыню и вышла из номера. Вернулась она минут через пять, протянула ему простынь.

— Теперь ты иди.

Они лежали на кровати, но почему-то не обнимались. Каждый, вытянувшись на простыни, смотрел на другого.

— Тебе было хорошо? — спросил Лагунов, чтобы прервать молчание. Почему-то она его тяготило.

— А разве было незаметно, — усмехнулась Майя. — Кажется, я так крикнула, что было слышно на другой половине Польши.

— На счет другой половины Польши не знаю, а вот в замке, думаю, слушали все. Тебя это не смущает?

— Плевать мне на то, слышали мой крик или нет. Что это может изменить?

— Полагаю, что ничего, — подумав, ответил журналист. — Просто тут собралась вся твоя родня, это я человек чужой.

— Если чье-то мнение меня и интересует, то только отца. Но у него сегодня своя брачная ночь.

— Неужели в его годы…

— Ты его не знаешь, он перетрахал кучу баб. Наверное, сам со счета давно сбился.

— Но это было раньше.

— Он никогда не останавливается. Тем более, она врач, если будет сбой, то поможет. Отец знал, кого выбирать. Так что не сомневайся, не только у нас сегодня ночь любви.

— Тебе это не нравится в нем?

— Раньше, из-за мамы не нравилось. Я даже хотела его оскопить.

— Ты это всерьез? — изумился Лагунов.

— Я даже обдумывала план. Когда он приедет к нам, ляжет спать, заснет, я прокрадусь в его комнату и совершу правосудие.

— Что же помешало?

— Не что, а кто. Моя мама.

— Мама?!

— Да, она что-то такое почувствовала. Может, по взгляду моему на отца. Только когда он уснул в своей комнате, мама явилась ко мне и сказала, что проклянет меня, если я что-то сделаю нехорошее ему. Я спросила: но ведь он ушел от тебя, бросил меня и Колю. Разве ты не хочешь ему отомстить? Она ответила: я его люблю и буду любить в независимости от того, будет ли он со мной или с другой. Для подлинной любви это не имеет никакого значения. Эти мамины слова я запомнила на всю жизнь. Правда, потом он к маме вернулся.

— А как их соотнести твои слова тем, что произошло только что между нами.

— А разве у нас любовь? — Майя даже слегка приподнялась, чтобы лучше посмотреть на Лагунова.

— Пока у нас секс.

— Вот и я о том же. Секс и любовь понятия не совместимы.

— Разве? — удивился он. — Всегда думал наоборот.

— Так мне однажды сказал отец, вернее, он сказал, что так в большинстве случаев. Я тоже тогда подумала, что это не правда. Но когда стала старше, поняла, что он прав. Бывает, что эти вещи совпадают, но это такая редкость. Хочешь заниматься сексом, не ищи любовь. А если у тебя любовь, не обязательно у тебя возникает сексуальное стремление к любимому. Очень часто, когда сексуальное желание к другому гаснет, исчезает и любовь. Вернее, то, что ты принимал за нее. Разве не так?

— Пожалуй, что так, — подтвердил Лагунов. — Ну и ладно, не стоит расстраиваться из-за таких пустяков. Сексуальное желание между нами же есть?

— Еще какое. Я готова повторить. А ты?

— Готов!

Майя стонала и извивалась, словно змея, под ним. Ему тоже было невероятно хорошо. И лишь одно смущало, он лежал на одной женщине, а думал о другой. И с этим он ничего не мог поделать.

47

Спать не хотелось, и Андрей без цели болтался по замку. Впрочем, он был не таким большим, чтобы этому занятию можно было посвятить много времени. Поэтому молодой человек вышел наружу и побрел к озеру.

Его распирала досада. Ничего не получается. Денег он скорей всего у этого чертова старикана не получит, по крайней мере до тех пор, пока он не окочурится. А это может случиться не скоро, вон как маманя заботится о нем. Как только чихнет, тут же начинает лечить, ходит вокруг него, как курица вокруг петуха, кудахчет, как самая настоящая наседка. Он видел их, когда был в деревне. Очень все похоже. А вот он, Андрей, на без пяти минут мужа матери смотреть не может, так и хочется дать ему в рыло. Но уж тогда ему точно ничего не обломится. Да и с матерью он в этом случае окончательно испортит отношения. А они и без того не самые лучшие. А к кому тогда будет обращаться за помощью? Кроме нее, у него никого нет.

Андрея обступала со всех сторон кромешная тьма, вокруг не было видно ни одного огонечка. И что за место он попал? Даже девицу не закадришь. Ему казалось, что с Агнешой у него может сложиться; судя по ее взглядом, которые она кидала на него, он ей нравится. Но когда она уходила из замка, он подошел к ней и предложил остаться на ночь, девушка вдруг испугалась. Что-то крикнула ему по-польски и припустилась бежать к выходу. Ему лишь оставалась наблюдать за тем, как удалялись от него ее стройные ножки. А он уж размечтался, как будет их сегодня ласкать.

Эти недавние воспоминания еще больше испортили настроение. Ему просто нестерпимо захотелось уехать отсюда. Но куда и на чем он отправиться ночью. Да и денег кот наплакал. Далеко с такой суммой не уедешь. К тому же возвращаться домой очень опасно; если не вернет долг, эти ребята способны на все. Настоящие уголовники. И черт дернул его связаться с этим сбродом. Но теперь ничего не изменишь, они не отстанут, пока не отдашь все до копейки.

При воспоминании о том дне, когда он проиграл крупную сумму, хотелось и кричать и плакать. Страсть к игре его когда-нибудь, погубит, но и отказаться от нее выше его сил. Такого ажиотажа, такого эмоционального напряжения он не переживает даже вовремя секса. Впрочем, куда сексу до этого, по сравнению с ним это совсем небольшое удовольствие. Но и от него он бы сейчас не отказался.

Андрею почти до боли захотелось с кем-нибудь поговорить. Одиночество было таким тотальным, что почти реально ощущал, как она придавливает его всей своей непомерной тяжестью. Когда он сюда ехал, то пообещал сам себе, что ни с кем из своих знакомых общаться не станет. Так безопасней, когда никто не знает, где он. Но сейчас уж очень хочется услышать чей-нибудь голос. И в первую очередь Зины. У них было мало времени на прощание. Он даже толком ей не объяснил, куда и зачем едет. Без всякого сомнения, она обиделась. И когда он вернется, может и не захотеть иметь дело с ним. С ее характером такое вполне реально.

Несколько мгновений Андрей колебался, затем решительно достал из кармана телефон и позвонил. Они разговаривали почти час, он то и дело думал, что плата за это удовольствие оставит его без последних денег. Но и остановиться он не мог.

Андрей и не заметил, как рассказал подруге, где он сейчас находится, хотя с самого начала не хотел этого делать. Но удержаться так и не смог. Зато после разговора настроение улучшилось. По крайней мере, хоть один человек его любит и ждет. А уж какая она в постели! Желание распирало, но он сумеет утолить его только, когда он вернется. А сейчас лучше всего пойти спать, хотя по-прежнему не хочется. Но ничем другим здесь в это время нечем заняться.

48

Завтрак прошел на удивление спокойно и тихо, все выглядели какими-то вялыми, не только мало разговаривали между собой, но и мало обращали внимания друг на друга. Каманин, расположившийся во главе стола, внимательно наблюдал за всеми, но тоже предпочитал молчать. С особой тревогой он посматривал на Анастасию Владимировну, она сидела, ни на кого не глядя, опустив низкого голову. В отличие от своего сына ела мало, который сметал за считанные секунды все со своей тарелки. Официантки почти полностью переключились на обслуживание только его, и все равно с трудом успели удовлетворять его пожелания.

Каманин, наблюдавший за сыном, дотронулся до руки сидящей рядом Марии и показал ей на Антона. Та сначала кивнула головой, потом пожала плечами, тем самым показывая, что тоже замечает его ненормальный аппетит, но не знает, что можно предпринять в этом случае для его обуздания.

Завтрак завершился, все встали из-за стола и разбрелись по замку и окрестностям. Эмма Витольдовна расположилась с мольбертом на террасе, с которой открывался изумительный вид на озеро, на лес на другом берегу, который сливался с небом сочного голубого цвета.

Эмма Витольдовна какое-то время любовалась пейзажем. Она уже хотела достать кисти, как к ней подошла Мазуревичуте.

— Эмма, могу я вас отвлечь ненадолго от занятия искусством? — спросила она.

Эмма Витольдовна окинула ее внимательным взглядом.

— Разумеется, Рута, искусство может немного подождать, — улыбнулась она. — Этот великолепный пейзаж останется таким же великолепным и через полчаса. И, возможно, и через тысячу лет.

— Спасибо, для меня это важно.

— Я понимаю, — задумчиво проговорила Эмма Витольдовна. Ее взгляд устремился мимо литовки и остановился на стоящим неподалеку Лагунова. Он явно прислушивался к разговору двух женщин. — Этот молодой человек, кажется, нас подслушивает. Может, стоит поменять дислокацию?

Мазуревичуте повернулась и посмотрела на Лагунова.

— А знаете, пусть слушает, — сказала она. — Он же журналист. А мы, политики, должны давать им интересные материалы.

— Как пожелаете, Рута. — Эмма Витольдовна включила лежащий на столе компьютер. — Я попыталась заглянуть в вашу натальную карту. Многое в ней говорит о том, что вы являетесь по природе лидером. Вот смотрите, солнце в первом доме и трины планет…

— Извините, Эмма, простите мое астрологическое невежество, но не могли бы вы пояснить, что такое трины планет?

— Трин дает возможность соединять между собой планеты одной стихии и знака, — пояснила Эмма. — Так вот, соединение Юпитера с Сатурном — это великое соединение. Простому человеку оно может дать лишь наследство, но если он участвует в общественных делах или в политике, это способно его высоко подбросить. Он может занять самый большой пост, вплоть до первого лица государства. — Эмма Витольдовна на несколько секунд замолчала, смотря в ноутбук. — Да, такое увидишь нечасто. Все это выглядит очень обещающе. Но чтобы сказать точнее, надо посмотреть солнечный и лунный прогноз. Вот взгляните, в соляре Плутон соединился с натальным Солнцем, а это всегда говорит о власти. И Сатурн в карте на середине неба в цикле кульминации соединился с королевской звездой Регул. Обычно на таком транзите достигают высокого положения. Все прогнозы показывают почти одно и то же, вас ждет популярность, возвышение и власть.

Эмма Витольдовна замолчала и взглянула на Мазуревичуте. Та выглядела очень взволнованной.

— Я должна этому верить, Эмма?

— Верить или не верить — это исключительно ваше дело, Рута. Я лишь передаю то, что увидела. Возможно, я неверно интерпретировала вашу конфигурацию планет, но уж тут я тоже ничем не могу вам помочь. Мои знания говорят именно о том, что я вам только что поведала. Только жизнь покажет, была ли я права.

— Я понимаю, — кивнула головой Мазуревичуте. — Дело все в том, что уже совсем скоро я должна принять решение о выдвижение своей кандидатуры на пост президента Литвы. Создана целая коалиция в мою поддержку. Есть люди, которые обещают финансовую помощь.

— Видите, все сходится.

— Сходится, — подтвердила Мазуревичуте. — Но очень тревожно, быть президентом — большая ответственность.

К женщинам стремительно приблизился Лагунов.

— Я слышал ваш разговор, можно в нем поучаствовать? — попросил он.

— Я, собственно, все уже сказала, — произнесла Эмма Витольдовна. — Больше мне пока добавить нечего. Если ко мне нет новых вопросов, с вашего разрешения займусь живописью.

Эмма Витольдовна достали кисти, окунала их в краску и уже хотела нанести первый мазок на холст, но внезапно ее рука, не дойдя до него считанные миллиметры, замерла, а затем вернулась в исходную позицию.

Несколько мгновений Эмма Витольдовна пребывала в полной неподвижности, затем положила кисти обратно, снова включила ноутбук и погрузилась в него.

49

Мазуревичуте шла так быстро, что Лагунов с трудом поспевал за ней. Впрочем, она не обращала на него внимания, даже было неясно, замечает ли она то, что он идет сзади. Она вышла из замка и с той же скоростью направилась к озеру. Сбежала по крутому склону вниз, ежесекундно рискуя упасть и переломать кости. Но, судя по ее поведению, такая опасность в данный момент ее не беспокоила.

Лагунов вслед за ней повторил ее маневр и едва удержался на ногах. Он посмотрел вниз и увидел острую корягу. Его всего передернуло; если бы он упал, то имел все шансы быть пронзенным острыми сучьями. Он понимал, что ведет себя не адекватно, подвергает себя ничем не оправданному риску, но ничего поделать с собой не мог — эта женщина притягивала его, словно мощный магнит.

Мазуревичуте выбежала на узкую кромку пляжа, дальше идти было некуда, можно было только плыть. Она остановилась, несколько мгновений пребывала в неподвижности, затем села прямо на песок. Лагунов остановился неподалеку от нее в нерешительности, не зная, как поступить — подойти ли к ней вплотную или будет лучше удалиться, оставив ее одну со своими мыслями и переживаниями.

Эта мизансцена длилась уже несколько минут и обещала затянуться на неопределенное время.

— Что вы там стоите? Если хотите, садитесь рядом, — услышал он ее голос.

Лагунов едва ли не прыжком преодолел разделяющее их расстояние и опустился на песок рядом с ней. Мазуревичуте бросила на журналиста взгляд и снова стала смотреть прямо перед собой. Он понял, что сама она начинать разговор не намерена.

— Я слышал, что вам говорила Эмма Витольдовна. Я не подслушивал, Вы мне разрешили, — на всякий случай уточнил он.

— Разрешила, — согласилась она. Он ждал, что она добавит к сказанному еще что-нибудь, но она молчала.

— Могу я задать вам несколько вопросов? — спросил Лагунов.

— Как журналист? — снова бросила она него мимолетный взгляд.

— Нет. Как мужчина.

— Задавайте.

— Почему вас так сильно взволновал этот прогноз?

— Вы спрашиваете, как журналист. Впрочем, не важно. Вы слышали, о чем идет речь?

— Да.

— Я испугалась.

— Вы? — почему-то сильно удивился Лагунов. — Вот уж кто не похож на трусиху, так это вы.

— Я бываю большой трусихой. Я реально боюсь.

— Но чего?

— Меня, в самом деле, хотят выставить на выборах кандидатом в президенты. Есть инициативная группа, туда входят влиятельные политики и бизнесмены нашей страны. И был опрос, у меня довольно приличный рейтинг.

— Но это же замечательно! — воскликнул Лагунов.

— И что вы видите в этом замечательного?

— Разве плохо быть президентом Литвы. А я сижу сейчас с будущим главой государства. Ничего подобного у меня еще не было.

— Вы не понимаете, это огромная ответственность. А я даже не представляю, насколько я к ней готова. Что я буду делать на этой должности?

Лагунов пренебрежительно махнул рукой.

— Вы полагаете, что другие президенты более готовы, чем вы. Некоторые из них весьма смахивают на идиотов, а некоторые — реально идиоты.

— Спасибо, вы меня сейчас утешили, — насмешливо проговорила Мазуревичуте.

— Я совсем имел в виду не вас, — поспешно стал оправдаться Лагунов. — Вот уж кто совершенно не похож на идиота, так это вы.

— Это-то я знаю и без вас. Но я привыкла выполнять все, что обещаю, и к каждому делу подходить с максимальной ответственностью. Понимаете, Сергей, я маленькая литовская девочка, из очень скромной, очень небогатой семьи. Моя мама медсестра, отец был сапожником, чинил обувь в мастерской. — Мазуревичуте перехватила недоверчивый взгляд журналиста. — А вы полагали, что мои родители академики.

— Я бы не слишком этому удивился, — пробормотал Лагунов.

— Просто я всегда очень любила учиться. Вот и стала доктором политологических наук, могу на равных говорить с самыми известными в Европе людьми на нескольких языках. Но это меня совсем не изменило, внутри я все такая же маленькая застенчивая девочка, которая, на самом деле, очень мало знает и комплексует по этой причине. Когда я думаю, как решить тот или иной вопрос, то с ужасом понимаю, что не представляю, как это сделать.

— Можно подумать, что другие представляют. Просто у них много наглости, вот они и уверяют все, что они знают, что надо делать. А на самом деле, ничего не знают.

Мазуревичуте кивнула головой.

— Я знаю, что во многих случаях так оно и есть. Но мне это не подходит. Я слишком много времени провела с Феликсом. Он привил мне представление, что безответственность — самый большой порок любого человека, а уж политика — вдвойне. И я не могу прогнать эту мысль из головы. Я хочу вернуть честность в политику, которой сейчас в ней так не хватает, очистить наш политический класс от наростов и балластов. А это обещают схватку со многими влиятельными людьми. Вы и представить себе не можете, какая развернется борьба.

— Почему же, вполне себе представляю.

— Нет, не представляете. Вы смотрите на все это со стороны, а я варюсь в этом котле. И примерно знаю, как все будет происходить. Будут затронуты интересы сильных мира сего. А они никогда так просто не сдаются, многие из них готовы на все, чтобы сохранить власть, деньги, влияние. Ведь больше за душой у них ничего нет. На самом деле, многие из них очень пустые люди, которые смертельно боятся своей пустоты.

— Возможно, я не до оцениваю ситуацию.

— В том-то и дело. Поэтому я и испугалась, когда Эмма выдала мне свой астрологический прогноз. Я ясно осознала, что теперь уж мне точно не увильнуть, само небо хочет, чтобы я ввязалась в эту войну.

Лагунов вдруг осознал, что не знает, что говорить в такой ситуации. Любые слова утешения прозвучали бы не только фальшиво, но и очень глупо.

— Я бы с удовольствием бы вам помог… — нерешительно произнес он.

— Чем вы можете помочь, Сергей. Вы гражданин другой страны. Да даже если были бы гражданином Литвы, что бы вы могли реально сделать? Журналистов, поддерживающих меня, хватает и на моей родине. Но от них не так уж и много зависит, по крайне мере, меньше, чем они сами об этом думают. Поверьте мне, я это точно знаю. — Мазуревичуте взглянула на Лагунова. — Не расстраивайтесь, это не ваши проблемы. Но вам спасибо.

— За что? — удивился Лагунов.

— Что посидели сейчас со мной, выслушали меня в трудную минуту моей нерешительности. Как-то стало немножко спокойней. А в нашем деле это уже немало, — улыбнулась литовка. Вы идите, а я тут еще немножко посижу. Мне есть о чем подумать.

Лагунов встал с большим сожалением. Ему хотелось остаться с ней еще, но он понимал, что мавр сделал свое дело, теперь мавру пора покинуть сцену. Точнее, перейти на другую. Здесь же ему по-прежнему ничего не светит. Он вспомнил о Майе. Ему бы не хотелось, чтобы она видела, как он бежал за будущим президентом Литвы.

Лагунов стал подниматься по крутому склону, то и дело, оборачиваясь назад. Но Мазуревичуте не смотрела в его сторону, по тому, как она сидела, по тому, как прямо держала спину, он чувствовал, что его персона не присутствует в ее мыслях даже по самым их краям.

50

Антон уже полчаса искал отца. Он заглянул в его номер, но на его стук никто дверь так и не открыл, прошелся по всему замку и тоже с тем же успехом. Выходить же на улицу не очень хотелось, было жарко, а его грузное тело с трудом переносило такую температуру. Оно потело, задыхалось, становилось вялым и ватным, его неудержимо клонило ко сну. Антон с удовольствием вернулся бы к себе и сладко вздремнул. Он хорошо поел за завтраком, а после обильной еды организм требовал отдыха.

Но Антону нужно было поговорить с отцом, он хотел это сделать еще вчера, но день выдался суетливым и сумбурным, и он отложил общение на сегодня. Но решил, что оно состоится во что бы то ни стало. Он не может уехать отсюда без результата, иначе ему не поздоровится.

Несмотря на нежелание, Антон вышел из замка, и сразу же попал под жесткий прессинг солнечный лучей. Он не прошел и с десятка шагов, как пот стал лить с него градом, а дыхание участилось. Невольно он с грустью вспомнил о тех временах, когда он был стройным, не имел лишнего веса. Это было еще не так давно, каких-то пять-семь лет назад. Но у него вдруг бурно поперла политическая карьера, за короткий срок он совершил восхождение в элиту правящего класса, а с ним — резко увеличились и доходы. Он не мог ни в чем себе не отказывать, в том числе и в самой лучшей еде. А есть он любил с детства, вкусная пища ему нравилась на свете больше всего. Вот он и налег на нее, и за короткий период удвоил свой вес. Он делал несколько попыток как-то с ним справиться, но они кончились полным провалом. И в какой-то момент он смирился с новой для него реальностью, перестал бороться со своей неудержимой страстью к чревоугодию. Но за нее приходилось дорого платить, что он и делал одышкой, обильным потением и сердечной аритмией, вызванной чересчур большой нагрузкой на главный человеческий мотор.

Отца Антон отыскал на пляже, вернее, в озере, он заплыл на его середину и явно не собирался возвращаться. На берегу сидела Мария и не спускала глаз с пловца.

Завидев Антона, она приветливо ему улыбнулась.

— Смотрите, как хорошо плавает ваш отец, — сказала Мария.

— Я вижу, — буркнул Антон, обливаясь потом. На пляже негде было укрыться от солнечных лучей.

— Вы вспотели, — заметила женщина. — Не хотите окунуться.

— Нет, — поспешно произнес Антон. — Я искал отца, мне надо с ним переговорить.

— Придется подождать, вы знаете, он любит долго купаться.

— Знаю, — раздраженно произнес Антон. Ему хотелось сесть, он оглянулся вокруг, но кроме песка по близости ничего для сидения не было.

— Антон, не хотите, когда вернемся в замок, померить давление? — неожиданно предложила Мария.

— Зачем?

— При вашей комплекции в такую жаркую погоду она может быть повышенной. Вам надо следить за ним.

Предложение Антону не понравилась, но он понимал, что Мария права. Ему и его личный врач постоянно повторял, что надо регулярно следить за давлением. Но так не хочется ощущать себя больным. Он посмотрел на женщину, она явно ожидала его ответ. А она заботливая, вынужден был он мысленно признать. Напрасно мать так ее невзлюбила. Впрочем, она не любит всех, кто имеет хоть какое-то отношение к отцу. Это у нее давно превратилось в манию.

— Я согласен, но после разговора с отцом, — ответил он.

— Хорошо, — кивнула головой Мария. — У меня будет к вам еще просьба, постарайтесь во время разговора не слишком его волновать. Я чувствую, что вы хотите поговорить с ним о чем-то важном и серьезном. — Она вопросительно посмотрела на Антона.

— Да, — вынужден был признать он.

— А эти темы его всегда сильно заводят. А ему вредно волноваться, тут же начинает скакать давление. В его возрасте это опасно, нередко ведет к инсульту. Когда я работала в больнице, я насмотрелась на такие случаи. Обещаете?

Антон почувствовал неловкость, он не сомневался, что предстоящий разговор вызовет у отца прилив эмоций. Но что он может сделать в таком случае? Скорей всего, ничего.

— Я постараюсь, — промямлил Антон.

Мария с сомнением посмотрела на него, она явно не поверила его словам.

— Ваш отец в хорошей физической форме. Но он уже в том возрасте, когда любое волнение потенциально опасно. А он, к сожалению, не умеет ни волноваться, если что-то его задевает, — пояснила Мария. — Я вам это говорю, чтобы вы представляли возможные последствия.

Антон почувствовал, как все больше оказывается во власти раздражения. И черт его дернуло именно сейчас столкнуться с Марией, теперь ему трудней будет беседовать с отцом. Придется подбирать слова, а для такого разговора это не просто. Он тоже не хочет, чтобы с ним что-нибудь случилось непоправимое. Он ему нужен живым и здоровым, насколько это возможно в его возрасте.

— Не беспокойтесь, Мария, я вас прекрасно понял, — произнес Антон. И с облегчением увидел, как отец выходит из воды.

— Как поплавал? — с полотенцем в руках подошла к нему Мария.

— Отлично! Вода прекрасная. Ты тоже искупайся.

— Для меня вода слишком холодная. Ты же знаешь, какая я мерзлячка.

Отец перевел взгляд на сына.

— Ты меня ждешь?

— Да, папа. Мне очень надо с тобой поговорить.

— Обсохну, пойдем в замок. Там и поговорим.

51

В номере Каманина все расселись на стульях, Но разговор все не начинался, никто его не начинал.

— Знаешь, Антон, тебе все же надо похудеть, — произнес Каманин. — С таким весом просто опасно жить. Мария тебе это подтвердит.

— Я Антону это уже сказала, — отозвалась Мария. — И предложила ему регулярно мерить давление.

— Не отказывайся, тебе это только пойдет на пользу, — сказал Каманин.

— Я не отказываюсь, — ответил Антон. — Я понимаю, что набрал лишний вес.

— Ты это называешь лишним весом, — усмехнулся Каманин. — В таком случае ты набрал слишком много лишнего веса.

— Да, да, — нетерпеливо произнес Антон. — Но сейчас я хотел бы с тобой поговорить совсем о другом.

— Так, говори, — предложил Каманин.

Антон нерешительно посмотрел на отца, затем перевел взгляд на Марию.

— Это конфиденциальный разговор, — сообщил он. — Я бы хотел, отец, чтобы мы говорили с глазу на глаз.

— Я уйду, — тут же встала Мария. — Поговорите без меня.

Каманин хотел возразить, но в последний миг промолчал, лишь кивнул головой. Мария вышла из номера.

— Теперь все, как ты хотел, — сказал Каманин. — Приступай.

— Да, папа, — назвал он отца непривычным в его устах словом. — Я хочу сразу тебя предупредить: я буду говорить не от своего имени.

— Интересно, от чьего же?

Антон замялся.

— От очень высоких персон. Можно сказать, самых высоких. — Невольно Антон посмотрел в потолок.

Каманин вслед за сыном тоже поднял голову вверх.

— Уж не от имени ли Бога?

— Я очень тебя прошу, давай в течение всего разговора не будем ерничать.

— Неужели все так плохо, Антон?

— Почему плохо?

— Если люди блокируют свое чувство юмора, значит, их дела в лучшем случае в тупике. Для меня это всегда было явный признаком того, что все идет плохо.

— Думаю, что в данном случае ты не прав.

— А вот мне интуиция подсказывает, что я прав. Но давай начинай, а то у нас предисловие сильно затянулось.

— Я приехал к тебе с конкретным предложением.

— От кого?

— Я же сказал, от моего руководства. По крайне мере, формально. А на самом деле, от гораздо более высоких персон. В данном случае я всего лишь передаточное звено.

— Это я уже понял. Но пока не понял, о чем идет речь.

— Я уполномочен предложить тебе работу.

— И где? Надеюсь, не менеджером в торговом центре.

— Я же просил не ерничать, — с укором произнес Антон. — Где — это не столь важно. Это может быть должность в генеральном совете нашей партии, в аппарате президента или еще в какой-нибудь структуре. Но в любом случае тебе будут платить очень большие деньги.

— А можно полюбопытствовать о сумме?

— Да, — кивнул Антон головой. — Конкретная сумма будет определена на основе взаимной договоренностью между тобой и работодателем. Но речь идет приблизительно о миллионе долларов в год. Как это тебе?

— Да никак, Антон. Меня больше интересует характер работы. Вдруг мне предложат носить сотрудникам кофе.

Антон тяжело вздохнул, но снова просить отца не ерничать не стал.

— Кофе, если захочешь, будет носить тебе личная секретарша, — сообщил он.

— Красивая? Ты знаешь, я воспринимаю только красивых женщин.

— У тебя будет возможность подобрать ее самому по своему вкусу.

— В таком случае я почти согласен. Только до сих пор я не понял, в чем суть моей работы?

Антон встал, прошелся по номеру, снова сел.

— Сейчас объясню. Ты будешь делать то, что делал всегда — предлагать идеи, концепции. Только будет одно отличие от того, чем ты привык заниматься. Ты всегда работал на себя, а теперь будешь работать на заказ. За это тебе и собираются столько платить.

— Теперь все встало на свои места. А я уж было обрадовался.

— Отец, речь идет о крайне серьезном деле.

— Я и не сомневаюсь, иначе ты вряд ли бы почтил своим визитом мой юбилей.

— Я бы приехал в любом случае.

— Не криви душой, Антон.

— Сейчас речь идет о другом.

— Как знать. Мы часто заблуждаемся, нам кажется, что мы говорим об одном, а на самом деле подразумеваем совсем другое. Разве не так?

— Конечно, бывает и так, но давай не будем отклоняться в сторону.

— Да я и не отклоняюсь. Ладно, приступай к самой сути.

— Но я практически все сказал.

Каманин покачал головой.

— А вот в этом ты ошибаешься, ты сказал только второстепенное, а вот главное говорить не хочешь.

Антон удивленно посмотрел на отца.

— Не пойму, о чем ты?

— Да о том, дорогой сынок, чем вызвано столь неожиданное предложение?

— Но я уже сказал.

— Ты просто сказал, что я должен предлагать идеи, концепции по заказу твоих начальников. Но не сказал, почему вдруг возникла такая острая необходимость именно во мне.

— Никакой острой необходимости нет, просто руководству страны нужны новые идеи.

— До сих пор твое руководство как-то обходилось без моей помощи. А сейчас вдруг она понадобилась. Хотя я никогда не скрывал, как отношусь к нынешней власти. И до сих пор она делала вид, что просто меня не замечает. А тут неожиданно заметила. Да еще как заметила, предлагает такие деньги. Тебе не кажется это странным?

Антон растерянно посмотрел на отца, случилось то, чего он опасался с самого начала, разговор зашел в ту зону, куда очень не хотел, чтобы он заходил бы.

— Не мучайся с ответом, — сказал Каманин. — У нынешних властителей кончились идеи, им больше нечего предложить обществу. А предлагать нужно постоянно, иначе как оправдать узурпацию власти. Вот они вспомнили даже обо мне, как последней надежде.

— Это не так, — пробормотал Антон.

— Да так, — махнул рукой Каманин. — Все диктатуры рано или поздно испытывают острую нехватку идей. Их же надо все время выдумывать. Это правду говорить легко, она сама просится, чтобы ее озвучили. А ложь нужно постоянно сочинять, обосновывать. Да еще потом попадаешь от нее в зависимость. И уже совсем не представляешь, что следует делать. Именно это и произошло с нынешней властью. Признайся, Антон, какой резон тебе мне врать. Это когда ты выступаешь с трибуны или участвуешь в ток-шоу по телевидению, то несешь всякую околесицу. А тут мы с тобой наедине, даже Марию отослали.

— Откуда ты знаешь, про мои выступления и ток-шоу? Ты же не смотришь телевизор. — сам мне говорил. В замке нет ни одного.

— Иногда смотрю, чтобы знать, что у вас происходит. И пару раз слышал тебя. Это гнусно, Антон. Ради того, чтобы удержать свои привилегии, ты готов говорить все, что угодно, публично произносить любую ложь. Но теперь она у вас кончилась, вы не знаете, что еще придумать. Поэтому понадобились новые пособия. Скажи честно, разве не так?

Антон мрачно буравил глазами отца. Антон вдруг осознал, что всегда его ненавидел. И совсем не за то, что тот оставил его мать, а потому что он олицетворял то, что было ему глубоко чуждо и враждебно.

— Ладно, отец, ты как всегда прав. Нам, в самом деле, уже нечего говорить людям, все, что могли, уже сказали. Требуется что-то новое. Надо же чем-то кормить население. Ты это хотел от меня услышать.

Несколько мгновений Каманин молча смотрел на сына.

— Признайся, Антон, вот сказал правду — и стало легче.

— Что это меняет?

— Правда всегда меняет очень многое. В том числе, и то, чего сказавший совсем менять не желает. Вот как ты сейчас. Я давно хотел с тобой поговорить, Антон. Но ты сам начал этот разговор. И тем облегчил мою участь.

— Я рад, что хоть чем-то помог тебе, отец.

— Ну, это вряд ли, на самом деле для тебя этот разговор мучителен. Ты хотел все по простому, предложить мне огромные деньги, получить мое согласие и уехать, чтобы отчитаться перед руководством. А теперь видишь, что не получается. Скажи, неужели ты и те, кто тебя послал ко мне, думаете, что все и всех можно купить? Главное, предложить нужную цену.

— Да, отец, можно. Ты даже не представляешь, каких людей мы покупали и покупаем, — зло прошипел Антон. — И не только в России, но и за рубежом. Если бы я тебе назвал имена, ты, возможно, даже и не поверил.

— Да, нет, поверил, сынок. Мне ли не знать, насколько человек продажен. Вон пример Ивана весьма показателен.

Антон пренебрежительно махнул рукой.

— Это не самый лучший пример, Нежельский нам стоил совсем недорого.

— Да? Надо его уведомить, что он сильно продешевил.

— Уведоми, все равно больше ему платить не станут, — откровенно ухмыльнулся Антон. — Скажу по секрету, он не слишком сильно ценится. Есть даже предложения отказаться от его услуг. Мы ведь постоянно мониторим ситуацию, его выступления не дают нужного эффекта. Он большинству неинтересен. Так, небольшой прослойке интеллигенции. Но эти люди погоды не делают.

— Бедный, Иван, а он, поди, убежден, что является звездой вашей пропагандисткой машины. Если я ему скажу истинное его положение, он сильно расстроится.

— Скажи, — пожал плечами Антон. — Если он откажется от работы на нас, никто пальцем не пошевелит, чтобы его вернуть. Тоже ему об этом скажи.

— Ну, хорошо, оставим бедного Ивана в покое. Меня больше беспокоишь ты, все же ты мой сын. Как ты можешь во всем этом участвовать?

— Уточни, в чем именно?

— В этом гигантском балагане, в бесконечном потоке вранья, в этой дешевой и убогой пропаганде для лохов. Неужели внутри тебя ничего не противится этому?

— Это я не понимаю, как ты не понимаешь, что мы спасаем страну.

— От кого или от чего?

— От нее самой. Это страна сплошных идиотов, если дать им волю, они такое натворят, весь мир содрогнется.

— Выходит, вы спасаете всех нас от самих себя.

— Да, если хочешь, спасаем. Кто-то же должен это делать.

— Хорошая отмазка. Вот только кто от вас страну спасет, хотелось бы знать. Обычно после таких спасителей, наступают самые мрачные и тяжелые времена. Знаешь, Антон, я никогда не соглашусь служить тем, кто отнимает у других свободу, какой бы предлог они для этого не использовали. Потому что если у людей что-то и есть свое, то эта их свобода, остальное заимствованное и чужое. Я прекрасно знаю, что большинство готовы отдать ее кому угодно. А многие даже и не подозревают, что она у них есть. Но это еще не повод для ее отъема. Наоборот, я всегда считал и считаю, что человеку возможно даже следует заставлять быть свободным, вопреки его желанию. Но это единственный способ, что когда-нибудь он станет сознательной личности. Но вам-то это как раз и не надо, вам нужны рабы. Я никогда не буду на стороне тех, кто насаждает рабовладение. Так и передай тем, кто тебя ко мне послал. Понимаю, что в их глазах ты будешь человеком, который не справился с ответственным поручением. Сожалею, но изменить ничего не могу. Для меня это принципиальная позиция. И мне жаль, что ты не на моей стороне, Антон.

— Я понял тебя, отец. — Антон встал и своей грузной походкой покинул номер.

52

Мария крайне недовольная вышла из номера. Ей совсем не хотелось оставлять будущего мужа со своим старшим сыном. Из всех детей Каманина Антон нравился ей меньше всего. Точнее, он вообще ей не нравился. Один внешний вид чего стоит. Он еще не стар, но отъелся просто до неприличия. Как можно было себя довести до такого состояния. Это же, как надо себя не уважать, как потакать своим самым примитивным желаниям, чтобы так разжиреть. А теперь попробуй сбросить вес, для этого требуется сильная воля. И что-то незаметно, что она у него есть.

Да и что у них за разговор, при котором она не может присутствовать? Интуиция подсказывает, что вряд ли речь идет об их семейных делах, Антон же активно занимается политикой. И скорей всего он что-то хочет от Феликса. А она знает, что он не одобряет деятельность сына, так что совсем нельзя исключить того, что их общение может принять весьма острый характер. А Феликсу нужно избегать волнения, в его состоянии они крайне вредны. Но что она в данном случае может поделать, коли ее выставили из номера. Остается только надеяться, что ничего плохого не произойдет.

Мария вышла с территории замка и направилась к озеру. Она шла без всякой цели, лишь бы провести время, пока мужчины беседуют в номере. Внезапно кто-то окликнул ее. Она обернулась и увидела, как к ней идет Эмма Витольдовна.

— Мария, подождите, — проговорила она.

Мария остановилась, ожидая, пока Эмма Витольдовна сблизится с ней.

— Вы к озеру? — спросила Эмма Витольдовна.

— Просто гуляю, — ответила Мария.

— Не возражаете, если мы немного прогуляемся вместе?

— Почему я должна возражать.

— Мало ли какие у вас могут быть причины, — на секунду улыбнулась вторая жена Каманина.

— У меня нет причин.

— Тогда давайте немного погуляем. Я хочу кое-что вам сказать конфиденциально.

Мария несколько недоверчиво взглянула на нее, конфиденциальные разговоры с некоторых пор стали вызывать у нее опасения. С другой стороны стало любопытно, что хочет поведать ей эта холеная дама.

Они направились вдоль стены замка. Мария ждала, когда Эмма Витольдовна заговорит, но та молчала. И почему-то ее поведение раздражало Марию. В какую игру каждый тут играет.

— Вы что-то хотели мне сказать, — напомнила она.

— Да, хотела. Прошу вас, поймите меня правильно и отнеситесь к моим словам серьезно.

— Я постараюсь. Но трудно обещать, если не знаешь, о чем идет речь.

— Вы правы. Вам известно, что я увлекаюсь астрологией. На самом деле, это уже не совсем увлечение, это можно сказать моя профессия.

— Не могу про себя сказать, что я доверяю астрологии. Может, потому что я по профессии врач. А она требует конкретных знаний.

Эмма Витольдовна, соглашаясь, кивнула головой.

— Не будем дискуссировать, замечу лишь одно, что астрология требует обладание обширными познаниями. И я посвятила их изучению много лет. Но сейчас я хочу говорить не об этом. Я составила карту солнечного возвращения Феликса на день его рождения. И солнце оказалось в восьмом доме, да еще с точным и наряженном аспектом к вредной планете.

— Да, — немного насмешливо протянула Мария. — Это крайне интересно. И что сие означает?

Эмма Витольдовна поспешно достала из пакета файл с листком, извлекала его из него и протянула Марии.

— Смотрите, эта красная стрелка точная и сходящаяся говорит о том, что ситуация серьезная и действие обязательно произойдет. Меня это обстоятельство обеспокоило, я решила проверить верны ли мои выводы? Увы, они подтвердились, прогрессивная Луна тоже оказалась недоброй и расположилась прямо на куспиде восьмого дома. Это прямые указания, что с человеком может что-то произойти. Гибель эксидента или, как мы говорим, трансформация. Все это настораживает и надо неотложно что-то предпринимать.

Мария несколько мгновений задумчиво молчала.

— Что такое на вашем языке эксидент? — спросила она.

— Речь идет о возможном происшествии, несчастном случае, возможно, даже болезни, хотя это менее вероятно.

— То есть, вы хотите сказать, что Феликсу Александровичу что-то угрожает?

— Это не я хочу сказать, так выстроились небесные тела. Я лишь перевожу на привычный нам язык то, что они мне сообщили.

— А вы уверенны в правильности вашего перевода?

Эмма Витольдовна несколько секунд смотрела прямо в лицо Марии.

— Феликс когда-то меня учил, что полной уверенности не может быть ни в одном вопросе, так как процесс познания не имеет границ. Но это не означает, что следует отказываться от каких-либо утверждений. Истина, точнее то, что мы принимаем за нее на данный момент, должна быть зафиксирована. Это позволяет использовать ее в практических целых. Надеюсь, я правильно воспроизвела его слова.

— Не сомневаюсь, что он нечто подобное однажды говорил. Но что означает данный тезис по отношению к тому, что вы только что мне сказали?

— Только то, что я достаточно опытная в своем деле человек, чтобы быть достаточно уверенным в обосновании своего прогноза. Я не утверждаю, что он неотвратимо сбудется, но утверждаю, что вероятность этого высокая.

— По-видимому, спорить на эту тему бесполезно, — предположила Мария.

— Бесполезно. Либо вы верите моим выводам, либо нет.

— Предположим, верю, — сказала Мария. — В таком случае, есть ли возможность избежать печальных последствий?

— Я тоже задалась этим вопросом, Мария Анатольевна. Любой астрологический прогноз, даже самый точный, он не фатальный. Особенно, если он донесен до человека своевременно. И многим в этом случае удавалось избежать страшных последствий.

— Я вас поняла, Эмма Витольдовна. Но меня мало интересуют ваши теории, если что меня и может заинтересовать в вашем прогнозе, то как избежать его последствий.

— Это абсолютно верный подход. Лучший способ избежать последствий моего прогноза — Феликсу обязательно уехать в другое место, в другой город. В общем, чем дальше, тем лучше и задержаться там как можно дольше. Тем самым постараться обмануть судьбу. Если хотите, я даже могу выбрать то место или тот город, куда ему лучше отправиться. Разумеется, вместе с вами.

— Это тоже говорится в вашем прогнозе?

Эмма Витольдовна слегка покачала головой.

— В прогнозе об этом ничего нет, это уже говорю я от себя.

— И на том спасибо. Но что я должна теперь делать, выслушав вас?

— Уговорите его уехать, как можно скорей. Желательно сегодня. Если он согласится, я скажу, куда именно лучше это сделать.

— А если не согласится?

Эмма Витольдовна пожала плечами.

— Тогда будем пребывать в тревожном ожидании, случится ли то, что предсказывают небесные тела. Другого не остается. Поверьте, это все серьезней, чем вы полагаете.

Мария хотела произнести нечто ироническое, но что-то в последний миг ее остановило.

— Обещайте мне, что вы непременно поговорите с ним, — неожиданно взволнованно произнесла Эмма Витольдовна.

— Обещаю. Но не уверенна в результате.

— Я — тоже. — Голос Эммы Витольдовны прозвучал грустно. — По крайней мере, моя совесть чиста, что могла, я сделала. Теперь могу заняться вторым своим любимым занятием — рисованием.

Эмма Витольдовна повернулась и пошла к замку, по-видимому, за мольбертом. Мария задумчиво смотрела ей вслед, пока ее фигура не скрылась за поворотом. Состоявшийся разговор вселил в нее неуверенность. Она не знала, как ей поступить с только что полученной информацией. Что за странное место, что ни час, то новое расстройство, подумала она.

53

Николай сидел у пианино, но не играл, а размышлял. Он около года не подходил к инструменту, ему даже казалось, что пальцы стали забывать навыки скольжения по клавишам, а душа перестала требовать музыки. Но вчера вечером он под влиянием отца допустил слабость, сел играть и теперь чувствовал, как все прежнее вернулось к нему. Значит, он всего лишь обманывал себя, полагал, что в внутри него произошли тектонические сдвиги, а на самом деле, все осталось так же, как и было.

Николай почувствовал растерянность, до приезда сюда он был уверен, что определился с дальнейшей жизнью, но сейчас он уже не был так уверен в этом. Играть хотелось так сильно, что он ощущал жжение в кончиках пальцев. Он всегда гордился этим своим даром, он помогал ему жить, это была ясная путеводная нить, которая его вела от одного события к другому. Правда, она же и привела к тому, что произошел этот ужасный случай, который все, как ему казалось, изменил. Он возомнил себя человеком, которому все позволено, для которого не существует никаких ограничений, а значит и греха, за что и наступила справедливая расплата.

И не удивительно, ведь это страшное заблуждение, человек, как торт кремом, весь пропитан греховностью, она буквально сочится из него из всех щелей. И не осознавать это возможно, и есть самый большой грех. Так ему говорил его духовный наставник. И он, Николай, был целиком согласен с этим тезисом. А теперь… А что теперь, разве что-то изменилось, все осталось по-прежнему. Его грех по-прежнему на нем, он даже усилился в связи с тем, что он позволил себе вчера увлечь себя музицированием. Он должен каким-то образом исправить ситуацию, наложить на себя новое испытание.

Николай задумался. Решено, завтрак уже прошел, но сегодня он не будет ни обедать, ни ужинать. Это станет для него такой своеобразной епитимьей. А когда вернется в Москву, то попросит своего духовника придумать ему настоящее искупление этого грешного поступка. Он мастер на такие дела, иногда ему, Николаю, даже кажется, что подобные вещи доставляет тому удовольствие. Но нет, это всего лишь только неверное впечатление, на самом деле, он уверен, что ничего подобного не существует. А так как он заподозрил настоящего праведника в нечистоплотных чувствах, то на себя он наложит еще большее испытание: он не просто не будет есть, он будет вместе со всеми сидеть за обеденным столом, перед ним будет стоять еда, он будет смотреть на нее, вдыхать в себя ее запах и при этом не кушать.

Предстоящие испытание немного успокоила Николая. Он резко встал и вышел из каминного зала. Он был доволен тем, что преодолел сильнейшее искушение и не стал играть на пианино. А ведь он сел к нему именно с таким намерением. Значит, все же не все для него потеряно, если он может овладевать своей волей и делать то, не что он хочет, а то, что должен, обязан.

54

Антон просто кипел от ярости. К тому же было жарко, и пот заливал лицо. Это еще сильней выводило его из себя. Больше всего ему хотелось сейчас наброситься на отца. Не человек, а ходячая добродетель. Ему предлагают просто сказочные условия, а он вместо того, чтобы с благодарностью их принять, встает в позу человека, которого оскорбили до глубины души.

Антон вошел в туалет, включил кран с холодной водой и стал ею обливаться. Эта процедура немного его успокоило, но не решила проблемы. А она была более чем острой.

Антон отлично знал, что от успеха его миссии может зависеть его дальнейшая политическая судьба. Совсем скоро должны состояться перевыборы в генеральный совет партии. И его председатель незадолго перед отъездом Антона сюда прозрачно намекнул, что от того, удастся ли ему уговорить отца принять это предложение, может повлиять на его дальнейшую политическую карьеру.

Антон знал, что его кандидатура несколько раз рассматривалась на занятие высокого поста в администрации президента. И всякий раз что-то мешало ему в ней оказаться. Он осторожно пытался разузнать, в чем причины, ведь никто не сомневается в его верности режиму. Однажды один высокопоставленный чиновник намекнул, что все дело в его отце — непримиримом противнике действующей власти. И надо бы каким-то образом урегулировать этот вопрос. Но в тот момент такой возможности у Антона не было, он не представлял, как можно это сделать. А сейчас такой шанс появился. Да еще какой! Антон почти не сомневался, что ему удастся добиться поставленной цели, ведь от таких условий не отказываются. А вместо успеха полный облом.

Антон от охватившегося его негодования аж заскрипел зубами. Что же ему делать в такой ситуации, как убедить отца? Ясно, что прямая атака успеха не принесет. Он попытался, не получилось. Нужно придумать что-то иное, какой-то обходный маневр. Внезапно от пришедшей к нему идеи он даже хлопнул себя по ляжке. И как он сразу не подумал об этом. Скорей всего с этого и надо было начинать, а не идти в лоб. Надо признаться себе, что с его стороны это было по меньшей мере не умно.

Антон постучался в номер Нежельского. Услышав разрешение войти, решительно отворил дверь.

Нежельский лежал на кровати и читал книгу. Увидев гостя, он без всякой радости посмотрел на него и отложил том.

Антон, не спрашивая разрешение, сел на стул.

— Дядя, Ваня, такой хороший день, а вы читаете в номере, — произнес он.

— Да, вот решил освежить в памяти Канта, — пояснил Нежельский.

— Канта? — удивился Антон. — Его еще кто-нибудь читает? Я был уверен, что все эти авторы давно сданы на макулатуру.

— Это источник вечной мудрости. Если сдать его на макулатуру это станет непоправимой ошибкой. А ты что-то плохо выглядишь, Антон.

— Результат общения с родителем.

Нежельский пристально посмотрел на Антона.

— Да, с ним тебе общаться сложно. Я бы посоветовал делать это по возможности редко.

— Это почему? — удивился Антон. — Разве он не мой отец?

— Твой, но что это меняет. Вы совершенно разные люди. Тебе с ним никогда ни о чем не договориться.

Антон мысленно согласился с Нежельским, в данном случае старик прав. Значит, он верно поступил, что пришел к нему.

— А вы, дядя Ваня, можете с ним договориться?

— По молодости получалось, но чем мы становились старше, тем все реже. А сейчас уже совсем не выходит.

— Жаль, очень жаль, — со значением произнес Антон.

Нежельский обеспокоенно посмотрел на него.

— Почему тебе жаль, какая для тебя разница можем мы договориться или нет?

— Разница есть и большая. Мне нужно, чтобы вы уговорили бы его принять одно предложение.

— О чем это ты?

Антону очень не хотелось рассказывать о своем поручение к отцу, но выбора у него не было. Пока он говорил, Нежельский не проронил ни слова.

— И что же ты хочешь от меня? — поинтересовался он, когда Антон замолчал.

— Как что? Разве не понятно? — вдруг вскипел Антон. — У меня не получилось его уговорить, сделайте это вы.

— Я не стану, — решительно отказался Нежельский.

У Антона невольно сжались кулаки, и Нежельский заметил этот жест. На всякий случай он отодвинулся от него подальше.

— Дядя Ваня, вы чего?

— Ничего, Антон. Извини, но не смогу выполнить твою просьбу.

Антон с шумом выдохнул из себя воздух. Не хочет он по-хорошему, будет по-другому.

— Дядя Ваня, а это совсем не просьба.

— Что же тогда?

— Считайте, что поручение.

— Мне много лет и с памятью у меня есть проблемы. Но все же я помню, что ты не мой начальник. У меня их вообще к счастью сегодня нет.

— А это как посмотреть. Напомнить вам кое-что?

Нежельский ничего не ответил, он молча смотрел на Антона.

— Вижу, что напомнить не помешает. Вы забыли, как два года назад вы просили меня помочь вам с заработком, а то пенсии не хватает. С моей подачи вы стали не вылезать из телевизора, кочуя с одного ток-шоу на другое. И, насколько мне известно, ваше благосостояние резко пошло в гору. Скажите, дядя Ваня, я ничего не напутал.

— Мне очень надо было помочь внучке, у нее возникли серьезные проблемы со здоровьем.

— Я понимаю, вам надо помочь внучке, другому — племяннику, третьему — любовнице. Всегда найдется человек, кому надо помочь. Вот только не у всех появляется такая возможность. Скажу более, таких возможностей раз два и обчелся. А вот у вас она появилась. И где ваша благодарность?

— Я тебя поблагодарил тогда.

— Это всего лишь слова. В наше время они мало что стоят. А сейчас есть возможность отблагодарить конкретным делом. И вы не хотите.

— Антон, пойми, Феликс и без того меня обвиняет, что я продался этому режиму.

— А я до этого момента был уверен, что это и ваш режим. Вы с таким энтузиазмом его защищаете. Неужели притворяетесь? В ваши-то годы и с вашим статусом. Некрасиво, дядя Ваня.

Антон видел, как Нежельский затравлено смотрит на него, но никакой жалости к нему не испытывал. Деньги получать все любят, а как попросишь что-нибудь за них сделать, так сразу появляются принципы. Вот только когда они приходят на карточку, про убеждения как-то само собой забывается. Нет уж старик, придется тебе попотеть.

— Послушай, Антон, мы же с тобой все прекрасно понимаем. Я знаю тебя с детства, мы всегда находили общий язык.

— И сейчас найдем, дядя Ваня, — уверенно произнес Антон. — Иначе…

— Что иначе? — В глазах Нежельского отразился испуг.

— Да, ничего особенного, — с напускным безразличием пожал плечами Антон. — Будете, как и раньше, жить на свою пенсию. Какая она у вас? Впрочем, это не столь важно. Ну, как, вы готовы к новой жизни? Уверяю, больше приглашений на телеэфир не будет.

— Ты ведешь себя некрасиво, Антон, — тихо произнес Нежельский.

— А вы ведете себя красиво, появляюсь на этих сумасшедших передачках. Будем обсуждать этические вопросы? Я готов.

— Не стоит, Антон. Хорошо, я попытаюсь. Но в результат я не верю.

— Так не пойдет, дядя Ваня. Мне нужна не ваша попытка, а именно результат. А уж как вы его добьетесь, мне не интересно. Но к концу нашего тут пребывания отец должен согласиться. Если же нет… Когда у вас очередная пенсия? — Антон хрипло рассмеялся. — Дядя Ваня, мы же с вами плывем в одной лодки. А значит, и грести должны в одном направлении. — Он встал. — Не буду больше отрывать вас от Канта. Но не особенно усердствуйте. Я тоже помню его категорический императив. Нам уж он точно не подходит.

Антон улыбнулся Нежельскому и вышел.

55

Ростислав нашел мать на небольшой лужайке, со всех сторон окруженной деревьями. Лучи солнца пробивались сквозь густую листву, и тем из них, кому удавалось это сделать, образовывали на траве причудливые световые фигуры.

Эмма Витольдовна была столь глубоко поглощена переложением картины, которую создала природа, на холст, что некоторое время не замечала сына. Он же не спешил обозначить свое присутствие и молча наблюдал за матерью.

Ростислав сделал шаг, под его ногой хрустнула ветка, Эмма Витольдовна оглянулась и увидела сына. Она тут же заслонила собой холст. Сын сделал попытку его увидеть, но она еще плотней придвинулась к картине.

— Мама, дай посмотреть, — попросил Ростислав.

Эмма Витольдовна покачала головой.

— Нет, Ростик, я не люблю, когда смотрят на мою неоконченную работу. Вот когда завершу, смотри, сколько хочешь.

— Не понимаю, чего ты опасаешься. Ты же не профессиональный художник, не должна бояться критики.

— А кто такой профессиональный художник, можешь мне сказать? Я с интересом послушаю.

Ростислав наморщил лоб.

— Полагаю, это тот, который этим делом зарабатывает себе на жизнь.

— Это чисто взгляд бизнесмена. Мало ли кто зарабатывает, искусство сильно подвержено моде, она проходит, и многие художники уходят в забытье, не оставляя после себя никаких воспоминаний. Ты будешь смеяться над глупой матерью, но я лелею надежду, что после меня что-то да останется. Полагаешь, я так думаю безосновательно?

Ростислав немного растерянно посмотрел на мать. Он не предполагал, что она столь серьезно относится к этому своему занятию. Он был уверен, что это не более чем причуда богатой бездельнице, которая не знает, куда девать время и деньги.

— Я не знаю, мама, — честно ответил он. — Мы не часто видимся, и я не совсем в курсе твоих последних увлечений.

— Это действительно началось, как увлечение, но однажды я поняла, что мне этого не достаточно. У каждого человека должен быть способ выразить свое отношение к миру. Без этого он не полноценен, сколько бы у него не было бы денег. То же самое это относится и к астрологии.

— Кстати, об астрологии я хотел о ней с тобой поговорить.

— Видно придется прервать написание картины, — вздохнула Эмма Витольдовна. — Ладно, пойдем в замок поговорим, а заодно выпьем кофе. Сейчас самое время для этого.

На террасе никого не было. Эмма Витольдовна села за столик.

— Ростик, обслужи свою маму, принеси мне кофе, а себе, что пожелаешь.

Ростислав вернулся через пять минут вместе с официанткой. Девушка поставила перед Эммой Витольдовной чашечку кофе, а рядом бутылку сухого вина.

Ростислав сел напротив матери, налил себе в бокал вина и сделал несколько больших глотков. Эмма Витольдовна внимательно наблюдала за ним.

— Ростик, чем ты обеспокоен? — спросила она.

Ростислав поставил стакан на стол.

— Скажи, твой астрологический прогноз по поводу меня — это правда?

— Я сообщила то, что увидела. А правда это или нет, покажет жизнь. Но у меня такое чувство, что тебя волнует не только это.

— Ты права. Но твой прогноз совпал с моим ощущением ситуации. Иногда мне кажется, что все летит куда-то в пропасть.

— Ты это серьезно. Я была уверенна, что у тебя все хорошо.

— Вот видишь, как плохо редко встречаться, — улыбнулся Ростислав. — Перестаешь знать, что происходит с другим.

— Ты прав, — вздохнула Эмма Витольдовна. — Иногда я думаю: у меня есть сын, а что это реально означает? Каждый из нас давно живет своей жизнью. Ты многое не знаешь обо мне, я многое — о тебе.

— Поразительно, но и меня посещали схожие мысли. Я тебя, наверное, сейчас удивлю, но иногда очень хочется с кем-то посоветоваться.

— А почему не с отцом?

— С отцом? — даже немного удивился Ростислав. — Как-то даже в голову не приходило. Мне кажется, что он с другой планеты.

— Напрасно так думаешь. На самом деле, он умеет быть очень земным и давать полезные советы. Ну, да ладно, скажи, что же все-таки тебя беспокоит?

— Все как-то разладилось. Ирина с детьми уже год со мной не живет.

Эмма Витольдовна удивленно посмотрела на сына.

— Я знала, что она сейчас где-то далеко, но чтобы уже целый год…

Почему ты ничего мне не сообщал?

— Не хотелось. Да и была надежда, что все утрясется, что это временно. И главное формально разлада особенного не было, никто никому не изменял.

— Что же случилось?

— Вот и я задаю себе тот же вопрос. Происходит какая-то утрата смыслов. Они вымываются, как с пляжа речной песок. И не только в супружеской жизни, а по всему периметру.

— Что ты имеешь в виду, Ростик?

— Я не понимаю, нужно ли продолжать свой бизнес. Приходу в офис, там бесконечная вереница дел, я их делаю с утра до вечера, но при этом у меня постоянно жужжит мысль: а зачем, нужно ли мне это? И так во всем. Я давно не смотрю телевизор, почти ничего не читаю в Интернете, что не связано с моей работой, не хожу ни в кино, ни в театр. Мне все противно. Я не могу смотреть на то, что происходит вокруг. Это триумф какой-то бессмыслицы, идиотизма, подлости. Меня безумно мучит мысль, что я во всем этом участвую, что являются частью этого безумства. И когда после долгой разлуки я встретился со своим братцем, то воочию убедился в царящем повсюду маразме. И главное, Антон вовсе не какой-то там идиот, но он служит идиотизму, он вцепился в него всеми своими зубами и страшно боится его выпустить. Я много думал, чтобы уехать из России, многие мои знакомые просто сбежали отсюда.

— Что же тебя держит? — спросила Эмма Витольдовна.

— Жаль бросать то, чему я посвятил столько времени и столько усилий. И я очень боюсь, что и там встречусь с тем же. Пусть в не такой острой форме, но по сути дела со схожими процессами.

— Ростик, но если весь мир таков, что же делать. Другого-то нет. Надо как-то приспосабливаться, искать свою нишу. Для меня живопись и астрология ими и являются. У тебя в руках целая компания, в ней работают сотни людей, неужели ты не найдешь, как всем этим разумно распорядиться?

Ростислав взял бутылку и снова налил вина.

— В этот-то тоже большая загвоздка, мама. Когда я увидел твой прогноз, меня аж холодом обдало. Мне сейчас нужно серьезно менять свой бизнес; то, на чем компания взошла, уже быстро уходит в прошлое. Мы уже несем убытки. Если промедлю, окажусь на обочине. Беда в том, что я ни на что не могу решиться, прокручиваю разные варианты. И вся эта бесплодная деятельность длится уже давно. А время уходит.

— Но что ты хочешь, чтобы я тебе сказала? Я в этом ничего не разбираюсь.

— Если бы я знал. Иногда слова достаточно, чтобы натолкнуть на нужную мысль.

— Если бы я знала это слова, произнесла бы немедленно. Но увы…

Ростислав залпом выпил бокал.

— Все равно хорошо, что поговорили. Мне этого не хватало.

— Мне — тоже. Поговори еще и с отцом, больше шансов, что он посоветует что-нибудь дельное. А я тоже со своей стороны попрошу, чтобы он подумал о твоих проблемах. Кажется, это называется мозговым штурмом.

Ростислав засмеялся.

— Только это нам и остается. Ладно, мама, спасибо, что уделила своему сыну небольшую толику своего драгоценного времени. Заказать тебе еще кофе? Это остыло.

Эмма Витольдовна скосила глаза на чашку. Кофе оказалось нетронутым, она и забыла про него.

— Нет, уж спасибо, что-то расхотелось, Ростик. Лучше пойду снова на пленер, продолжу свои упражнения. Я нашла очень красивое место, надо его достойно запечатлеть.

56

Анастасия Владимировна вышла из номера. Чувствовала она себя разбитой. Полночи она проплакала, остальные проспала, но сон совсем не освежил, скорей наоборот, она ощущала тяжесть в голове и в веках. Они сами собой закрывались, и пожилая женщина не без труда боролась с этим состоянием.

Конечно, самое разумное еще поспать в номере, но ей совсем не хотелось подобным образом проводить время. Она лелеяла такие большие надежды на свое приглашение на юбилей Каманина — и вот оказалось, что все нее чаяния не оправдались. А ведь она любит его практически всю свою взрослую жизнь, с того самого моменту на первом курсе университета, когда они случайно на лекции оказались за одной партой. Так они просидели вместе до окончания учебы.

Она очень быстро поняла всю необыкновенность своего сокурсника. На философском факультета МГУ она оказалась не по призванию, а скорей по случайности; после окончанию школы не знала, куда же пойти учиться, большой склонности она не испытывала ни к чему. Листая справочник о высших учебных заведениях, натолкнулась на это отделение и подумала, а почему бы не попробовать. Школу Анастасия закончила с золотой медалью, а потому легко сдала вступительные экзамены. Но большого интереса к избранной специальности у нее так и не возникло.

Зато она быстро поняла, что у соседа по парте — большой талант. Она всегда поражалась оригинальности, парадоксальности его суждений. И очень быстро страстно в него влюбилась. Она видела, что Каманину тоже нравится красивая, сексуальная девушка. И вскоре они познали друг друга. А через годок после того, как она сказала ему, что ждет ребенка, поженились. Почему-то тогда она была уверенна, что их брак — это навсегда, что общий сын связал их вместе как портландский цемент. И когда он ушел от нее — это стало огромным потрясением.

С того момента у нее не было ни одного мужчины. По сути дела, она прожила дальнейшую жизнь, как монашка, только монастырем стала ее квартира. И вот теперь на излете жизни, когда в ней снова затеплилась надежа, она снова оказалась, как та старуха, у разбитого корыта.

Анастасия Владимировна брела по замку, не представляя, куда же она направляется. Мысли в голове блуждали по каким-то закоулкам, она их почти не контролировала и даже не очень понимала, о чем же думает. То и дело возникали какие-то отрывки воспоминаний; объединяло их только одно — в них непременно присутствовал Каманин. И в них она снова возвращалась в ту далекую эпоху, когда была счастливой. А сейчас она глубоко несчастная. И она знает, кто в этом виноват? Эта женщина, которая похитила у нее любимого человека.

Анастасия Владимировна оказалась в каминном зале. На одной из стен висело большое зеркало. Она увидела в нем себя и содрогнулась. На гладкой поверхности появилось изображение самой настоящей старухи с растрепленными волосами, со сморщенной кожей лица и каким-то бессмысленно выпученными, как у лягушки, глазами.

Ей стало так тяжело от увиденного, что она чуть не расплакалась. Скорей в свой номер, надо хоть как-то привести себя в порядок. Какое же это жуткое чудовище время, которое столь уродует человека. Вроде бы совсем недавно она была очень привлекательной девушкой, многие даже ее считали красавицей. А сейчас она видит уродливое создание, от которого все могут только шарахаться.

Анастасия Владимировна вернулась к себе и стала приводить себя хоть в какой-то порядок. Уложила волосы в прическу, смазала лицо очень дорогим кремом, который покупает ей Антон, затем стала внимательно себя разглядывать в небольшое зеркальце. Увы, как ни старайся, старость не спрячешь, но все же ее можно хоть как-то облагородить. Что она сейчас и сделала.

Анастасии Владимировны стало немного лучше; она уже не выглядит безнадежной старухой. Но теперь мысли ее переключились на другой объект. Эта женщина, Мария, должна уступить ей ее Феликса. Это последний у нее шанс, она слишком стара для надежды, что он выдастся еще раз. Эта мысль настолько вдохновила Анастасию Владимировну, что она ощутила прилив сил и даже почувствовала себя моложе.

Она снова вышла из номера, но теперь знала, куда и зачем направляется. И это придавала ей смысл жизни, который был давно утрачен.

Марию она обнаружила на террасе, она сидела за столом, подставив лицо солнцу. У нее был такой расслабленный вид, что Анастасия Владимировна тут же ощутила комок в горле. Чувства распирали ее с такой силой, что казалось, были готовы пробить грудную клетку и яростным раскаленном клубком вырваться наружу.

У нее возникло почти непреодолимое желание ударить Марию чем-нибудь тяжелым, например, стоящим на столе стаканом. Убить им вряд ли возможно, но раскроить череп — вполне.

Анастасия Владимировна стала красться к стакану, но, не дойдя до него какие-нибудь полметра, задела стул, который упал с грохотом. Мария поспешно повернула голову и посмотрела на нее, затем перевела взгляд на стакан.

— Вы что-то хотите, Анастасия Владимировна? — спросила Мария.

У Анастасии Владимировне учащенно заколотилось сердце. Только теперь до нее окончательно дошло, едва какой ужасный поступок она не совершила. Но понимала и другое, если бы его совершила, то сейчас была бы просто счастливой. Скорей всего, совсем недолго, но возможно ради этих мгновений только и стоит жить.

Она тяжело опустилась на стул.

— Я хотела с вами поговорить, — не очень внятно произнесла Анастасия Владимировна.

Мария недоверчиво снова посмотрела на нее.

— Говорите, Анастасия Владимировна.

— А где сейчас Феликс? — спросила Анастасия Владимировна.

— В своем номере. Он попросил меня уйти, чтобы не мешать работать. Он начал писать новую книгу.

— В мое время, когда он что-то писал, то тоже не любил, чтобы я была рядом. Мы жили в малюсенькой комнатушке, и мне иногда приходилось уходить на несколько часов. Но ради того, чтобы у него были условия для работы, я была готова не возвращаться целые сутки.

— Это вас характеризует с очень хорошей стороны. Вы были преданы ему.

— Да, очень, — подтвердила Анастасия Владимировна. — Я и сейчас так же предана. Ради Феликса готова на все.

— Как врач, я бы посоветовала думать больше о себе, — сказала Мария.

— Я хочу посвятить ему всю жизнь.

— В этом нет необходимости, у вас есть сын, заботьтесь о нем. Тем более у него не все в порядке с обменом веществ. Он должен больше уделять внимания своему здоровью. Нельзя так много есть…

— Это мой сын и мы не нуждаемся в ваших советах, — резко прервала Марию Анастасия Владимировна.

— Как раз в советах вы нуждаетесь, пусть не в моих, но в врачебных уж точно. Когда я вижу, без всякого сомнения, больного человека, я не могу не сказать ему об этом.

— Еще раз хочу вам сказать: заботьтесь о своем сыне. А я буду заботиться о своем.

— Как хотите, — пожала плечами Мария. Она отвернулась от первой жены Каманина и снова подставила лицо солнцу.

Это откровенное нежелание продолжать разговор вывело Анастасию Владимировну из состояния хрупкого равновесия. Невольно она снова посмотрела на стакан. Но не сделала к нему ни одного движения.

— Только я имею право быть с ним, — произнесла Анастасия Владимировна.

Мария медленно повернула к ней голову.

— На каком основании?

— Я люблю его всю жизнь! — гордо проговорила Анастасия Владимировна.

— Но Феликс вас давно не любит. А любовь должна быть взаимной, только тогда она дает право быть вместе.

— А вас он любит? — едко спросила Анастасия Владимировна.

— Любит, — подтвердила Мария.

— Вы в этом уверенны?

— Он мне это говорит, и я это сама чувствую. Чего еще надо? И давайте не обсуждать больше эту тему. Я уверенна, что сейчас у вас частный пульс, да и давление не мешает проверить. Хотите, принесу аппарат?

— Я вам ни за что не позволю меня лечить. У меня есть гораздо более квалифицированные врачи.

— Ничуть не сомневаюсь, — спокойно ответила Мария. — Но они далеко, а за здоровьем нужно следить здесь и сейчас. Вы излишне нервничаете. В вашем возрасте…

— А я все ждала, когда вы вспомните о моем возрасте, — немного даже взвизгнула Анастасия Владимировна. — Разумеется, ваш возраст, как вы считаете, дает вам преимущество.

— Можете думать, что хотите, не вижу смысла опровергать ваши наветы. Еще раз предлагаю, закончить наш разговор, он не идет никому на пользу.

Вместо этого Анастасия Владимировна вдруг придвинула к ней стул почти вплотную.

— Я вас очень прошу, отдайте его мне.

— Вы с ума сошли, он что вещь. Феликс всю жизнь сам выбирал, с кем ему быть. И он сделал свой выбор.

— Если вы уйдете от него, все может измениться. Зачем он вам?

— Я не понимаю, зачем вести столь бесплодный разговор. Вам следует вернуться в номер и отдохнуть. Вы очень вспотели, вам вредно находиться на солнце.

Мария встала, но Анастасия Владимировна схватила ее за руку.

— Вы молодая, у вас еще будет масса мужчин. — Анастасия Владимировна внезапно зарыдала.

Мария, собиравшая уходить, застыла на месте. Эта плачущая старая женщина вызывала у нее жалость; бесплодно любить одного человека всю жизнь способны немногие. Но с другой стороны она бессмысленно растратила столько времени, которое можно было бы использовать с большей пользы.

— Анастасия Владимировна, я расстанусь с Феликсом только в том случае, если он от меня уйдет. Других вариантов не существуют.

— У Антона есть деньги, много денег, он богат, он вам хорошо заплатит. Я скажу ему, он переведет вам сумму, которую вы скажите, уже сегодня.

Мария вырвала руку и почти бегом покинула террасу. Она слышала, как Анастасия Владимировна громко заплакала, но даже не обернулась в ее сторону.

Она постучалась в номер Антону. Не дождавшись разрешения войти, толкнула дверь.

Антон возлежал на кровати, то ли дремал, то ли пребывал в глубокой задумчивости. Он ошалело посмотрел на нее.

— Антон, у вашей матери на террасе истерика. Пойдите, успокойте ее. И уговорите, чтобы я измерила у нее пульс и давление. Она отказывается от моих услуг, как врача. Мало ли что.

Антон с огромной неохотой медленно встал с кровати. В номере было так узко, что его огромное тело с трудом помещалось в нем. Он неприязненно посмотрел на Марию, ничего не сказал и вышел в коридор.

57

Антон нашел мать плачущей на террасе. Он обнял ее за плечи, приподнял со стула и повел в номер. Она не сопротивлялась, лишь периодически горестно всхлипывала. Он же почти не обращал на нее внимания, просто держал за руку, чтобы она не упала. Думал же он о том, когда этот чертов Нежельский поговорит с отцом. Уж если его не уговорит старый друг принять это предложение, то кто это еще может сделать, даже уму непостижимо. Нет хуже людей с принципами, в своей жизни он встречал таких пару раз. И с ними он так не смог ни о чем договориться, хотя речь шла о важных и выгодных для них делах. И с тех пор он зарекся иметь дела с такими персонажами. И надо же было случиться, что именно его родитель из той же проклятой породы. Вот и мучайся теперь. Он не знает никого, кто бы ни ухватился за столь щедро оплачиваемую работу, на которую даже не надо ходить. Сиди себе дома и сочиняй по заказу статейки.

Как всегда при неприятных ситуациях у Антону просыпался особенно сильный аппетит. Он было решил найти официантов и попросить какую-нибудь закуску, но внезапно на память пришли слова Марии о необходимости меньше есть. Как бы ему не нравилась эта очередная пассия отца, но в этом она, безусловно, права.

Убедившись, что мать немного успокоилась, он решил пойти погулять. День был жаркий, и Антон сразу же стал обливаться потом. Он поспешно сел на находившуюся тени лавку и стал думать о предстоящем обеде. Интересно, что же подадут, он бы не отказался в такой зной от окрошки. В Москве он знает ресторан, где ее прекрасно готовят. Будь он в городе, непременно туда бы поехал.

Мимо него прошел Андрей. Он бросил на Антона равнодушный взгляд и направился дальше. Неожиданно у Антона возникла одна мысль. И как он раньше об этом не подумал, можно было бы действовать иначе. Но, возможно, и теперь не поздно.

— Андрей! — окликнул он.

Молодой человек остановился и удивленно взглянул на него.

— Вы меня?

Может, я неправильно назвал его имя, подумал Антон. Но вроде Мария называла своего сына его именно так.

— Тебя. Ты же Андрей?

— Андрей, — подтвердил Андрей.

— Ну, так, подойди ко мне.

Андрей подошел.

— Садись, — кивнул на скамью рядом с собой Антон. — Хочу с тобой поговорить.

Андрей недоуменно посмотрел на него и сел.

— И о чем? — спросил он.

— Мы же с тобой вроде как бы родственники. Нам надо больше знать друг о друге. Да и помогать при необходимости.

— Это как? — поинтересовался Андрей, но Антон по загоревшему его взгляду понял, что эта мысль пришлась ему по душе.

— Все зависит от обстоятельств и возможностей. Вот скажи, ты чем занимаешься?

— Учусь в университете.

— И кем собираешься стать?

— Экономистом.

— Нравится?

Андрей даже фыркнул от негодования.

— Смеетесь, Антон Феликсович, что тут может нравиться. Тоска смертная.

— Все зависит от того, что будет после учебы, — наставительно произнес Антон. — Я тоже учился на скучном факультете. Знаешь, кто я по образованию?

— Нет, а кто? — с любопытством посмотрел на него Андрей.

— Инженер-теплотехник. о я и дня не проработал по специальности, я понимал, что толку от этой профессии не будет, а стал искать что-то другое.

— Нашли?

— А ты как думаешь. Знаешь, кто я сейчас?

— Кажется, вы занимаетесь политикой.

— Можно сказать и так, — довольно усмехнулся Антон. — Я заместитель председателя генсовета партии «Единство и порядок». А она у нас правящая.

— Здорово! — оценил Антон. — У вас и бабок полно?

— Я человек не бедный.

Андрей о чем-то задумался.

— Вот бы и мне так.

— Как именно?

— Сделать политическую карьеру. И денег подзаработать.

— В каждом деле очень важен первый толчок, — произнес Антон.

— Это я понимаю, но кто мне даст такой толчок? — грустно проговорил Андрей. — У меня для него никого нет.

— Когда твоя мать выйдет замуж за моего отца, мы будем настоящими родственниками. А в нашей среде очень важно иметь как можно больше своих людей.

— Так вы готовы меня взять к себе?

— Об этом говорить преждевременно, — охладил его пыл Антон. — Но начать можно уже сейчас. Учти, я умею быть благодарным.

— Что я должен сделать?

Несколько мгновений Антон размышлял.

— Если понадобится, я скажу. Только помни, возражений не принимаю. Если что-то попрошу, надо будет сделать. Не сделаешь, пеняй на себя, пальцем ради тебя не пошевелю. Принимаешь это правило?

— Да.

— Тогда иди, куда шел. Когда понадобишься, я сообщу.

Андрей встал. Он посмотрел на Антона, но ничего не сказав, быстро пошел к выходу из замка.

58

Нежельский шел к Каманину, как Иисус на Голгофу. Это был скорбный путь, когда каждый шаг дается с большим трудом. Он не представлял о том, как будет говорить с ним. Какие нужно найти слова, аргументы, доводы, дабы убедить Феликса сотрудничать с нынешней власти. Антон и те, кто стоит за ним, самые настоящие идиоты, если поставили перед собой подобную цель. Есть люди, с которыми невозможно договориться по некоторым вопросам, какие бы посылы не предлагались. И Феликс из их числа. Не понимать такую простую вещь просто непростительно. И эти люди еще претендуют на то, чтобы управлять страною вечно. Каким же ничтожествам он служит.

Нежельский постучал в дверь, услышал разрешение войти. В номере Каманин был один, Мария куда-то ушла. Он сидел за столом и быстро барабанил по клавиатуре.

— Это ты, — произнес он, лишь на секунду оторвавшись от своего занятия. — У тебя ко мне дело?

— Да, но если ты занят, могу прийти позже, — сказал с надеждой Нежельский.

— Я начал новую книгу, но раз пришел, давай поговорим. Я и без того сегодня много написал. Надо сделать паузу. О чем будем разговаривать, Иван?

Нежельский тяжело опустился на стул. Мысли метались в голове, но выбрать из этой спутанной массы что-нибудь путное, не получалось. Он даже стал прикидывать, что будет, если он откажется от поручения Антона? Придется жить на пенсию, да на гонорары, если удастся переиздать некоторые книги. Но в любом случае это гроши. А он привык совсем к другому существованию. Уже не первый раз его судьба самым непосредственным образом зависит от сына своего старого друга. Порой ему кажется, что они связаны какой-то незримой, но неразрывной нитью. И ее уже никогда не разорвать.

— Чего молчишь? — нетерпеливо спросил Каманин. — Выкладывай, зачем пришел.

— Я не знаю, как тебе это сказать, но сказать это я тебе должен, — в отчаянии проговорил Нежельский.

Каманин удивленно посмотрел на него. Затем удивление сменилось на задумчивое выражение.

— Тебя кто-то поручил переговорить со мной?

Нежельский кивнул головой.

— Уж не мой ли сынок — Антон? — предположил Каманин.

— Да, — признался Нежельский, после чего не без опасения посмотрел на своего собеседника.

— Раз поручил, говори. Слушаю тебя внимательно. — Каманин удобно расположился в кресле.

— Я знаю, ты не одобряешь моей деятельности. Но поверь, сегодня она нужна. Без нее обойтись невозможно.

— Без пропаганды, без оголтелого вранья. Ты это имеешь в виду, Ванечка?

— Ты не прав, это не пропаганда и не вранье, это оборона. Бывают ситуации, когда приходится прибегать и к такому оружию. Другого выхода нет. Ты сам хорошо знаешь, что положение очень сложное.

— Знаешь, Иван, я часто задумывался о том, почему умные, образованные, честные люди вдруг становятся глупыми, невежественными и подлыми? Что с ними происходит такого, что столь кардинально их меняет?

— И что?

— А ты не можешь объяснить на своем примере?

— Я так не считаю, Феликс.

— Считаешь, только боишься признаться. А знаешь, с чего все начинается? Человек идет на компромисс с собой. Разрешает ради соблазна или страха уступить чужому давлению, навязать себе чужую волю, заставить действовать, говорить не от себя, не то, что он думает, а что требуют от него. Происходит незаметное и постепенное, а иногда и мгновенное замещение своего содержания, всего того, что ты создавал, формировал, копил в себе, чужим и навязанным. И ты уже не ты, а некто другой, который говорит совсем другие вещи, которые еще совсем недавно ты бы ни за что не произнес. Сначала они выглядят инородными, но постепенно ты к ним привыкаешь. И через некоторое время тебе уже кажется, что это и есть твои настоящие убеждения. И ты их начинаешь отставить с еще большей страстностью, чем прежние; ведь тебе же надо убедить не только других, но в первую очередь и себя, то теперь ты думаешь именно так, а не иначе. Разве не это с тобой все произошло?

— Ты слишком все утрируешь, Феликс.

— Нисколько, Иван. Я сам несколько раз попадал в такую ситуацию, был, что называется на грани. Но мне все же удалось удержаться на последней черте. А все потому, что я ясно понимал, чем все это завершится. В отличие от тебя у меня хватило сил противостоять соблазну и не заниматься самообманом.

— Ты всегда был примером для подражания, — выдавил на лицо усмешку Нежельский.

— Ты и сейчас себя обманываешь. Знаешь, с чего начинается гибель человека? С самообмана. Вроде бы все как прежде, а присмотришься, этой личности уже и нет.

— Что же, по-твоему, есть?

— Ничего нет. Одна оболочка, а содержание совсем иное, чужое, то, что тебе вложили другие люди. По большому счету это и есть та самая продажа души, о которой написан Фауст. Надеюсь, ты не продешевил?

Нежельский молчал. Было видно, как тяжело он думает.

— Из твоих слов выходит, что меня уже как бы и нет, — произнес он.

Каманин пожал плечами.

— А ты как хотел, Ваня. Встал на сторону откровенных негодяев, превратился в их рупор — и думаешь, что ничего не произошло, ничего не изменилось. Смешно мне тебе говорить, что так не бывает. Даже сейчас, тебя послал ко мне Антон, ты послушно выполнил его поручение. Но я же вижу, как тебе тяжело и противно. А что делать, сам в один момент захотел. Я еще в молодости возвел для себя правило: ничего не обменивать ни на деньги, ни на привилегии и льготы. Иметь только то, что честно заработал. И не потому, что я был какой-то очень принципиальный, а потому что понимал, что если так поступлю, то самоуничтожусь. Да ты посмотри вокруг, сколько людей себя продают и в сто крат больше тех, кто мечтают себя продать. Вот потому вся эта мерзость и хлыщет из всех дыр. Нельзя быть на стороне зла, хоть миллиард предложи. Я себе так однажды так и сказал: лучше с голода умереть, но зло поддерживать не стану. А тебе заплатили — и ты легко согласился. Вспомни, как мы с тобой начинали, о чем мечтали.

— Это были юношеские мечты.

— Это тебе так сейчас выгодно их представлять. Между прочим, юношеские мечты самые чистые. Но это не повод, чтобы их загрязнять, скорей это причина, чтобы соблюдать гигиену для них — содержать их в чистоте как можно дольше. А лучше — всю жизнь.

59

Нежельский вернулся в свой номер и рухнул на кровать. Он вдруг почувствовал, что совершенно обессилил. Разговор с Каманиным потребовал от него таких энергетических затрат, что им владело ощущение, что он выкачен по полной. С его стороны было огромной глупостью приезжать сюда. На что он надеялся? Что каким-то образом сумеет разрешить их вечные противоречия? Или получить от Феликса индульгенцию за все свои в течение жизни поступки? Но разве он не знал своего лучшего друга и главного оппонента, чтобы быть уверенным, что ничего подобного не случится. И все же, как мотылек на огонек, полетел по первому зову. Его гнала какая-то неведомая сила, сопротивляться которой, он был просто не в состоянии. И ведь в глубине души был уверен, что ничем хорошим эта затея не обернется, он только потерпит очередное поражение.

Но, возможно, в этом было все и дело, он как раз и приехал сюда за поражением. Это была глубоко подсознательная потребность, то ли что-то вроде очистительного огня, то ли наказание за содеянное. Он это окончательно понял лишь во время разговора с Каманиным. Точнее, слово «понял» не совсем верно отражает ситуацию, это была скорей смутная догадка. В какой-то момент он почувствовал, что находится на стороне своего оппонента, что принимает все его упреки в свой адрес. Это можно было назвать даже потрясением. Правда, он быстро с ним справился, не дал ему захватить себя врасплох, но разве не ясно, что это всего лишь защитная реакция. А вот то чувство являлось подлинным, зародившимся в самых глубинах его бытия. А потому и избавиться от него будет не так-то просто, зато вполне может стать самой настоящей катастрофой. И он далеко не уверен, что готов к таким испытаниям. За последние годы, когда у него стало много денег, он привык к комфортному существованию, к тому, что не надо отныне думать о хлебе насущном. Его стало у него не просто хватить, он был в избытке. И попробуй откажись от такой жизни. Да и что скажут его близкие, они тоже свыклись с тем, что он всегда им может щедро помочь, что нужда ушла из их семейства. И можно строить свои планы на будущее, исходя из этой новой, очень приятной реальности. И теперь по приезду сообщить им, что все это кончилось и надо начинать жить по-другому.

Если бы он не поехал сюда, то вполне мог бы избежать всех этих мучений. Как раз сегодня он должен был принимать участие в очередном эфире, за который платили особенно хорошо. Правда, и передача была самая мерзкая из всех, в которых он был задействован в качестве эксперта и представителя научной общественности. На телевидении прекрасно понимали, что чем более омерзительней роль, которую приходится играть, тем солидней должно быть за нее вознаграждение. Нельзя исключить, что он принял приглашение Каманина, дабы избежать своего появление в студии. Это решение возникло у него на подсознательном уровне; если бы в тот момент его спросили о том, имеет ли эта причина хоть самое ничтожное отношение к поездке сюда, он бы категорически опроверг подобное утверждение. Но жизнь это вечная игра с самим собой. Когда-то они много спорили с Феликсом на эту тему. Оо, Нежельский не соглашался с этим утверждением, считая этот фактор второстепенным. Но Каманин был глубоко в нем убежден и говорил, что задача человека постоянно разгадывать собственные ребусы и загадки. Только в этом случае можно быть честным с своим я. Наверное, его, Нежельского возражения во многом были связаны с нежеланием знать правду о некоторых сторонах своей жизни. Вот потому они тогда не только спорили, но даже периодически ссорились на этой почве. Каждый из нас всеми возможными способами защищает свою крепость, вот он и оборонялся, что называется, до последнего патрона.

Но надо было продолжать держать оборону, вместо этого он отправился сюда, чтобы сдаться на милость победителю. По крайней мере, его не отпускает эта мысль с той самой минуты, как он вышел из номера Каманина. Наоборот, когда он ехал сюда, то был уверенным в обратном, надеялся, что это он заставит Каманина подписать акт о капитуляции. Ведь об этом он, Нежельский, мечтал много лет. Да, что там много лет, всю жизнь! Он проигрывал в своем воображении, как это будет происходить, он словно бы наяву переживал ощущение триумфа. А что на самом деле?

Нежельский вспомнил об Антоне и поморщился — с ним ему предстоит неприятное объяснение. Даже удивительно, как может у Феликса быть такой сын? Они не просто антиподы, они скорей даже потенциальные враги. Если бы их не связывали родственные отношения, так бы оно скорей всего и было, и они бы вступили в смертельную схватку. В свое время он, Нежельский совершил роковую ошибку, связавшись с Антом не устоял против сильнейшего соблазна. Он тогда испытывал серьезные материальные затруднения, вот только оправдывают ли они его?

Нежельский вдруг ясно понял, что больше не желает думать на эту тему. Но только каким образом, избавиться от этих мыслей, если они без конца, словно река, текут в голове. Когда-то решить эту задачку ему неплохо позволял алкоголь. Был период в его жизни, когда он много пил. И во многом причина этого был Каманин, потом Рута, которую он не мог долго забыть. Затем он не без труда, но преодолел этот порок, и вот уже много лет практически ничего не употребляет. Разве только на каких-то мероприятиях позволяет себе одну-другую рюмку водки или коньяка. Но это никак не способствует рецидиву пагубной привычки, от которой в свое время сильно страдали жена и дети. Так что в такой стрессовой ситуации он имеет моральное право позволить себе воспользоваться этим средством.

Нежельский почувствовал облегчение, пусть на время он нашел выход из этой ситуации. Он встал и вышел из номера.

60

Лагунов уже не первый час бесцельно болтался по замку, выходил за его территорию, шел к пляжу и снова возвращался. Он изображал из себя праздношатающегося гуляку, который наслаждается пустым времяпрепровождением. Для большего эффекта в буфете он взял бутылку пива и периодически прикладывался к ней. Но отпивал совсем по чуть-чуть, ни желания, ни намерения даже слегка оказаться под хмельком у него не было. В данном случае бутылка пива выполняла функцию реквизита, помогающего играть роль бездельника.

На самом деле он совсем не бездельничал, а его на первый взгляд бессмысленные перемещения были подчинены одной, но важной для него цели — он надеялся встретить Мазуревичуте. Но пока это сделать не удавалось, скорей всего, она пребывала в своем номере, возможно, даже спала. На такой жаре самое милое дело.

Но беспокоить ее там Лагунов не решался, поэтому он выбрал другую тактику — слоняться по замку и ее окрестностям до тех пор, пока они не встретятся. Не может же она целый день спать, непременно выйдет на свет божий. Тут-то они и «случайно» столкнутся.

Прошел целый час его безрезультатных блужданий, и Лагунов уже изрядно притомился. Как он не старался пить совсем по чуть-чуть, но сначала он выдул одну бутылку, за ней последовала следующая. Начинать третью он решительно не хотел, и без того чувствовал легкое головокружение от выпитого алкоголя. Если он в течение ближайших десять минут не увидит литовку, пойдет к Майе. Он знал, что его ждут в ее номере любовные утехи. Он был совсем не против них, но желание увидеть Мазуревичуте пока перевешивало.

Лагунов посмотрел на часы, засек время. Сел за столик на террасе, на стол поставил пустую бутылку пива. Сколько же она может спать? Или занята чем-то другим, готовит программу для президентских выборов. Неужели она, в самом деле, может стать президентом своей страны? Как ни странно эта мысль совсем не вызвала у него протеста, наоборот, ему казалось, что это очень даже это возможно. Должны же к власти хотя бы иногда приходить приличные, талантливые люди, не все же только уродам она должна доставаться. Но именно они более всех охочи до нее. А потом все понимают, кого они выбрали, да только что и остается рвать на себе волосы.

Лагунов посмотрел на часы. Ну, все, лимит вышел, он идет трахаться с Майей. Он встал, и в этот момент на террасу вошла Мазуревичуте. Ее взгляд уперся в него, затем переместился на бутылку.

— Пьете пиво? — спросила она.

— А что еще делать? Тем более такая жара, а пиво холодное.

Мазуревичуте, соглашаясь с этим тезисом, кивнула головой.

— А ведь вы, Сережа, правы. А не принесете пива и мне, только непременно холодного.

Лагунов помчался на кухню. Вернулся он через несколько минут, неся в руке бутылку и бокал. Все это поставил на стол перед женщиной, налил пиво и подал Мазуревичуте.

— Ačiū, — произнесла она.

Он непонимающе посмотрел на нее.

— Это по-литовски спасибо, — улыбнулась Мазуревичуте. — Вы правы, пиво в такую жару прекрасно. А что вы тут делали, почему не на озере?

Лагунов несколько секунд напряженно молчал.

— Ждал вас, — ответил он.

— Меня? — переспросила женщина, но в ее голосе не слышалось сильного удивления. — Какая же была цель вашего ожидания?

Лагунов замялся. Вопрос его до определенной степени смутил. Сказать истинную причину он не решался.

— Хотелось с вами поговорить.

— О чем?

— Я приехал сюда для интервью с Каманиным. Но пока не удается с ним побеседовать. Поэтому решил для начала поговорить о нем с вами.

— Почему со мной?

— У вас были с ним отношения.

— Когда это было. К тому же тут присутствуют его две законные жены, а мой статус был на порядок ниже, всего лишь любовницы. Вам лучше начать с них.

— Нет, я хочу поговорить с вами, — на этот раз решительно произнес журналист.

Мазуревичуте внимательно посмотрела на него.

— Раз хотите, давайте поговорим. Задавайте вопросы.

Лагунов почувствовал некоторую растерянность, к этому интервью он совсем не готовился. Хотя он ждал Мазуревичуте больше часа, но особенно и не думал, о чем будет с ней говорить. Но сейчас он понимал, что не имеет морального права ударить в грязь лицом и просто обязан продемонстрировать свои лучшие профессиональные качества.

— Объясните, Рута, все считают Каманина гением, едва ли не самым умным человеком на земле. Ну, возможно, одним их таковых. Я же когда на него смотрю, слушаю его, ничего подобного не вижу. В целом же вполне обычная личность.

Мазуревичуте прежде чем отвечать сделала большой глотов из бокала.

— Вы правы, когда я с ним познакомилась, то поначалу он не произвел на меня какого-то неизгладимого впечатления. Да и не мог, мы первые несколько дней знакомства в основном говорили сексе.

— О чем? — удивился Лагунов.

— О сексе, — улыбнулась Мазуревичуте. — Мы им даже еще не занимались, а только говорили. И это доставляло нам огромное удовлетворение. Ни на какие серьезные темы мы в те дни не беседовали.

— Удивительно.

— Что же тут удивительного. Мы на тот момент были еще совсем не старые, я-то вообще девчонка, только кончила университет. Кстати, он был моим преподавателем, мы сблизились, когда я сдавала ему зачет. Я видела, как он на меня смотрит, и во мне вдруг возникло такое желание, что я едва сдерживалась. Вместо ответов на вопросы я бы тогда предпочла заняться с ним сексом. Но это случилось почти только через месяц.

— Я завидую ему.

— Не стоит, каждому предназначено свое. Тем более, вы тут время не теряете.

Лагунов невольно покраснел. Эти слова ему были неприятны. Ему очень не хотелось, чтобы Мазуревичуте проведала бы об его шашнях с дочерью Каманина. Но, судя по всему, это уже случилось. Но теперь уже ничего не изменишь.

— Но если все у вас так складывалось, как потом… — Он запнулся.

— Как потом мы перешли к другим отношениям, — закончила она за него.

— Да, — подтвердил он. — Я все же хочу услышать от вас, Рута, что в нем такого замечательного? Для меня это важно, это поможет правильно выстроить интервью.

Мазуревичуте задумалась.

— Как бы вам это объяснить… Мне это понятно, а вот донести до другого… Когда с ним долго общаешься, то постепенно все твои привычные о мире представления становятся хламом. Он сжигает их, как мусор. Это полный переворот сознания. Разумеется, в том случае, если ты сам к этому готов, если не цепляешься за старое. Ты вдруг осознаешь, что жизнь устроена совсем не так, как ты привык думать. Это безумно страшно, но и безумно интересно. — Она посмотрела на Лагунова. — Я доходчиво рассказываю?

— Если честно, то не очень. Я смотрю на собравшихся тут людей и что-то не замечаю в них такого грандиозного переворота.

— Согласна, он происходит далеко не в каждом. Мне не хочется говорить ни о ком персонально, но далеко не все хотят, чтобы с ними случилось нечто подобное. Человек существо крайне консервативное, он практически всегда цепляется за прошлое, за привычное. Феликс говорит, что это его родовое проклятие. Он мне однажды разъяснил одну мысль. Человечество развивается лишь тогда, когда оно свободно. То есть, свобода движет развитием, оно является плодом исключительно свободных людей. При этом девяносто пять процентов населения, если не больше, не испытывает никого стремления к свободе. Более того, из этих девяносто пять процентов огромное число ненавидят, считает ее своим личным врагом. Все человеческое общество устроено таким образом, чтобы можно было бы бежать разными способами от свободы. Отсюда главное противоречие: свобода является залогом развития человечества, но оно же ему всеми возможными вариантами и противится. Поэтому и возникают бесконечные катаклизмы, поэтому так сложно идет продвижение вперед. Теперь вам стало понятней?

Лагунов не очень убедительно кивнул головой. Мазуревичуте в ответ улыбнулась.

— Наверное, лучше я вам не объясню. Для этого надо пожить с Феликсом. Я женщина, мне в этом повезло, мы некоторое время были все время вместе. И днем, и ночью, — добавила она после короткой паузы. Вам вряд ли выпадет такая удача. Придется довольствовать тем, что есть.

— Да, уж, — пробурчал Лагунов. Он уже не первый раз ощутил сильную зависть к Каманину за то, что тот владел этой женщиной. А вот ему это не дано.

— Могу вам сказать, Сережа, — вдруг снова услышал он ее голос, — мне еще многое надо узнать у него. Возникли новые вопросы, обстоятельства. И далеко не на все из них мне известны ответы. Это стало одной из причин, почему я здесь. Знаете, миру очень сильно не хватает людей, способных отвечать на самые насущные вызовы. Раньше их называли мудрецами, сейчас в отношении современников это слово почти не используется. Да и таких людей практически не осталось на земле. Но от этого потребность в них меньше не становится. Я вращаюсь среди политиков не только своей страны, но и Европы. И мое впечатление — это царство по преимуществу серости и убогости. Эти люди однажды заведут мир в тупик или приведут к катастрофе. Они не осознают, что делают. И при этом не желают ничего и никого слушать, они считают себя светочами разума. Но от этого становятся только еще глупей и невежественней. Мне Феликс говорил об этом давно, когда я и не думала заниматься политикой. Я ему возражала, что так не может быть, там должны быть люди, которые на порядок возвышаются над другими. Так вот я вам, Сережа, сейчас официально заявляю: их там нет. И это ужасно. Более того, им неоткуда взяться. И как решить эту дилемму не представляю. Надежда только на него. — Мазуревичуте вдруг улыбнулась. — Что-то мы тут с вами, Сережа, засиделись на этой террасе. Пойду-ка я на пляж, искупаюсь.

— Если вы не против, я с вами.

— Против. Вас ждет другая женщина. Если вы будете проводить столько времени со мной, она может начать ревновать. Идите лучше к ней. Она моложе, следовательно, привлекательней.

— Дело не только в возрасте, — возразил Лагунов.

— Это вы сейчас говорите. Пройдет немного времени — и поймете, какое большое значение во всех делах играет возраст. Так что идите. У нас с вами разные направления.

— Обещайте, Рута, что мы с вами еще поговорим.

— Почему бы и нет. Люди просто обязаны вести долгие и длительные диалоги, только так они могут приблизиться к пониманию друг друга. Возможно, вы догадались, что это высказывание принадлежит Феликсу.

Мазуревичуте встала и направилась к выходу из террасы. Лагунов смотрел ей вслед, пока она не исчезла из его поля зрения.

61

Когда Антон вошел на террасу, то сразу увидел Нежельского. Тот сидел за столом, на котором стояла бутылка водка, на три четверти пустая. Сам Нежельский смотрел на нее бессмысленным взглядом, он явно с трудом понимал, что вокруг происходит. Его рука потянулась к сосуду, но Антон не только успел ее перехватить, но и сильно оттолкнуть ее от него. В результате Нежельский едва не упал на пол. Он негодующе посмотрел на обидчика.

— Что вы себя е позволяете, Антон Феликсович? — пробормотал он, не без усилий разжимая губы.

Антон сел на соседний стул.

— Это вы что себе позволяете, Иван Михайлович? Я не разрешал вам напиваться.

— Да кто вы такой, чтобы мне что-то разрешать? — Рука Нежельского снова потянулась к бутылке. И снова Антон ее перехватил.

— Я, можно сказать, ваш работодатель. Не забывайте об этом ни на минуту, — наклонившись к нему, тихо проговорил Антон.

— Ты — работодатель? — Нежельский вдруг засмеялся. — Да пошел ты… — Он нецензурно выругался. — Ты всего лишь толстое чудовище. Лучше посмотри на себя.

Антон, несмотря на всю свою тучность, резво вскочил со стула, схватил невысокого и тщедушного Нежельского за воротник и приподнял над землей.

— Да я тебя сейчас своим весом раздавлю, жалкий философишка, — прошипел Антон.

Нежельский, не доставая ногами до пола, смешно ими дрыгал.

— Отпустите его, немедленно отпустите его, Антон, — внезапно раздался за спиной Антона голос.

Он обернулся и увидел Мазуревичуте. Она в руках держала ту самую бутылку водки.

— Я вас ударю бутылкой, если вы сейчас не отпустите Ивана Михайловича, — предупредила она.

Антон поставил Нежельского на бетонный пол.

— Вы разве не видите, он же пьян в стельку, — сказал он.

— Это не дает вам права так с ним обращаться, — возразила женщина, ставя бутылку на стол. — Вы омерзительно себя ведете. Хотя бы помнили, что Иван Михайлович гораздо старше вас.

— У нас свои с ним дела, не вмешивайтесь. Вот не знал, что вам нравятся алкаши.

— Не ваше дело! Если бы вы не были бы сыном Феликса…

— То что? — осклабился Антон.

— Ничего. Иван Михайлович, позвольте, я вас провожу в номер.

В ответ Нежельский что-то неясно пробормотал. Скорей всего он не до конца понимал, что происходит.

Мазуревичуте подошла к нему и помогла встать со стула.

— Иван Михайлович, обопритесь на меня, мы пойдем к вам в номер, — сказала литовка.

Обняв его за талию, она повела Нежельского к выходу. Антон зло посмотрел им вслед.

— Мы с тобой еще поговорим, мерзкий старикашка, — процедил он сквозь зубы. — Да и с тобой — тоже.

62

Мазуревичуте довела Нежельского до его номера, достала из его кармана пиджака ключи и открыла дверь. Затем аккуратно положила мужчину на кровать. Нежельский не сопротивлялся, только все время что-то неясно бормотал. Она разбирала только отдельные слова, к ее удивлению несколько раз он повторил имя «Феликс».

Мазуревичуте хотела уже уйти, но ее остановил Нежельский.

— Рута, очень прошу, не уходите, не оставляйте меня одного.

Мазуревичуте присела на стул.

— Я не уйду, посижу с вами, Иван Михайлович.

Нежельский заплакал. Это было так неожиданно, что в первые секунды она не поверила своим глазам. Они были знакомы много лет, но ничего подобного Мазуревичуте еще не видела.

— Что с вами, Иван Михайлович? — встревожилась она. — Вам плохо? Позвать Марию Анатольевну?

Нежельский решительно замотал головой.

— Рута, вы меня презираете?

— Почему я вас должна презирать?

— А я себя презираю.

— Это в вас говорит алкоголь, Иван Михайлович.

— Да, алкоголь, — согласился Нежельский. — Только он говорит правду.

— Вы сейчас не в том состоянии, когда можете определять, что правда, а что нет. Вам надо отдохнуть, поспать до обеда. Потом вкусно и плотно поесть — и все будет выглядеть в другом свете.

— О чем вы говорите, Рута, о каком обеде. Я только что решил… — Он замолчал.

— Что вы решили, Иван Михайлович? — не без тревоги спросила Мазуревичуте.

Некоторое время он угрюмо молчал.

— Раз я не смог достойно прожить жизнь, я должен достойно из нее уйти. Разве я не прав? — посмотрел он на нее.

— Вы прожили и до сих пор живете достойной жизнью. А слабости и грехи есть у всех. Это не причина для таких выводов.

— Не надо меня утешать. Феликс прав, я совершил главное в жизни предательство — предательство самого себя. Его нельзя простить.

— Вы преувеличиваете, Иван Михайлович. Возможно, и были кое-какие отступления и слабости, но вы сейчас чересчур критично настроены к самому себе. А себя в первую очередь надо любить.

— Мне не за что себя любить, — мрачно возразил Нежельский. — Все люди чрезмерно снисходительны к самим себе. Но когда говоришь с Феликсом, от этого снисхождения остается одни ошметки. Я бы очень хотел еще выпить. Прошу вас, Рута, принесите водку.

Мазуревичуте отрицательно покачала головой.

— С вас достаточно. Я не врач, но понимаю, как вредно вам пить. Да еще в таких количествах.

Нежельский бросил на Мазуревичуте взгляд, которым он еще ни разу не смотрел на нее.

— Вы совершаете, Рута, роковую ошибку. Если я буду трезвым, то шанс, что совершу что-то ужасное, только вырастает. Ну, как, пойдете?

— Я лучше скажу за Каманиным. Это полезней. — Она встала.

— Сядьте, очень прошу, сядьте, — взмолился Нежельский. — Феликс — человек, которого я меньше всего хочу сейчас видеть. Мне нечего ему сказать, я полностью опустошен.

— Я вам не верю, Иван Михайлович. И все, кто вас знает, никогда в это не поверят.

— Вы думаете, меня кто-нибудь знает, — усмехнулся Нежельский. — Это все обман. Обманывал других, обманывал себя. Даже вас обманывал. А хотите, признаюсь? Я вас давно люблю. Лучше женщины в своей жизни я не встречал.

Мазуревичуте испытала некоторое смущение. Не то, что его признание было для нее неожиданным, но оно прозвучала в крайне неподходящий момент. Ему сейчас нужно думать совсем о другом.

— Я очень тронута, Иван Михайлович, вашими словами, — сказала Мазуревичуте. — Но вы всегда сильно преувеличивали мои достоинства. Я самая обычная женщина.

— Нет, это не так, — вдруг как-то не очень разборчиво проговорил Нежельский.

Она внимательно посмотрела на него и обнаружила, что он засыпает. Это свое действие оказывала принятая большая доля алкоголя. Еще через минуту он громко засопел.

Несколько минут она молча продолжала сидеть, желая убедиться, что Нежельский крепко спит и в ближайшее время не проснется. Затем встала и, стараясь не шуметь, вышла из номера.

63

Выйдя из номера, Мазуревичуте остановилась и задумалась. Как поведет себя Нежельский, когда проснется и окончательно протрезвеет? Это непредсказуемо. Его психологическое состояние внушало ей сильное беспокойство. Можно пренебрежительно отнестись к его намекам о желание покончить жизнь самоубийством. Ну а вдруг он, в самом деле, решится на такой поступок.

Мазуревичуте вспомнила некоторые его поступки уже из далекого прошлого, когда он безумно был в нее влюблен, несмотря на ее роман с Каманиным. Спокойный, рассудительный и даже трусливый Нежельский оказался способным на весьма экстравагантные действия. Однажды он почти до утра простоял возле ее подъезда, ожидая, когда она вернется домой. А они в ту ночь гуляли с Каманиным; ведь то были времена самой горячей их любви. Они могли проводить вместе целые сутки и нисколько не надоедали друг другу.

Когда она часов в шесть утра подошла к своему подъезду, то с изумлением обнаружила дежурившего возле него Нежельского. Он подошел к ней, не требуя объяснений, с кем она провела всю ночь. Впрочем, он прекрасно это знал. Ей тогда стало его очень жалко, она знала, как бывает больно от неразделенной любви. Пару лет назад она сама пережила это состояние и прекрасно помнила, какие ее одолевали мучения.

Но в ту минуту она ничем не могла ему помочь, она была счастливой до самой последней своей клетки, а он столь же несчастен, а потому им невозможно было найти точки соприкосновения. Она просто проскользнула мимо него. Уже находясь в квартире, которую снимала в ту пору, посмотрела в окно. Нежельского уже не было, и она почувствовала облегчение. Ощущать, что он находится рядом, было неприятно.

Она помнила, что после этого эпизода он исчез на пару недель, хотя у Каманина были с ним срочные дела. Но найти его не удавалось, они даже стали бояться, как бы с ним ничего не случилось. Но однажды он появился и, по крайней мере, выглядел спокойным. Правда, Мазуревичуте не очень верила в это его состояние, но радовалась тому, что он хотя бы внешне взял себя в руки. В этой ситуации желать большего было нереально.

Мазуревичуте думала сейчас о том, что всегда в очень предсказуемом Нежельском где-то в глубине души существовал совсем другой человек — очень хрупкий, страстный и непредвиденный даже для самого себя. И если он сейчас возьмет вверх, то, что может из этого выйти, сказать невозможно. Нужно пока не поздно срочно купировать эту часть его натуры. Ей одной эта задача не по силам. Есть только один человек, который способен ее решить.

Мазуревичуте сидела напротив Каманина и Марии в их номере и рассказывала о случившимся на террасе эпизоде.

— Может, мне выйти, вам удобней поговорить один на один, — предложила Мария, выслушав рассказ.

— Я прошу вас, останьтесь, вы можете дать полезный совет, Мария Анатольевна, — попросила Мазуревичуте.

Мария посмотрела на Каманина, тот, подтверждая эти слова, кивнул головой.

— Ты считаешь, Рута, есть опасность, что Иван может что-то с собой сделать? — спросил Каманин.

— Точно не могу сказать, но и нельзя этого исключить. В нем всегда таилась некоторая непредсказуемость.

— Вот именно, таилась на большой глубине, — задумчиво произнес Каманин. — И все же как-то в это не очень верится. Мне он всегда казался даже излишне предсказуемым. Я иногда загадывал, как он поведет себя в той или иной ситуации. И не помню, чтобы хоть раз ошибся.

— Это так он вел с тобой, — сказала Мазуревичуте.

Каманин удивленно взглянул на нее.

— А с тобой по-другому?

— Бывало и по-другому. Однажды он ждал моего возвращения домой у подъезда целую ночь.

— Иван ждал тебя целую ночь? — изумился Каманин. — Ты точно ничего не путаешь.

— У меня еще нет склероза. Я все прекрасно помню.

— Это было ни тогда, когда он пропал?

Мазуревичуте кивнула головой.

— Почему ты мне тогда не рассказала об этом?

— Сама точно не знаю, — задумчиво произнесла литовка. — Я была немного смущена и плохо представляла, как себя вести. Я была почти совсем девчонкой, а я в меня были влюблены двое солидных дядечек. К тому же я боялась, что из-за этого соперничества стану причиной вашей ссоры.

— Интересно, сколько еще нового мне предстоит узнать. Но что ты хочешь от меня?

— Мне кажется, это ясно, — вмешалась в разговор Мария. — Рута Юргисовна хочет, чтобы ты поговорил с ним. По всем признаком он находится в неустойчивом состоянии.

— Мне некогда им заниматься, я пишу книгу. А он не мальчик, должен сам отвечать за свои поступки, — недовольно произнес Каманин.

— А если с ним что-то случится, как ты будешь себя чувствовать, Феликс? — настаивала Мария.

— Будь неладен Антон, когда он превратился в такого монстра? — раздраженно произнес Каманин. — В детстве он остро ощущал несправедливость, всегда стоял за справедливость. А что теперь? Впрочем, у него и тогда был один недостаток, очень любить поесть. Вот он и довел его до нынешнего состояния.

— Ты всерьез так думаешь, Феликс? — удивилась Рута. — Эта страсть к еде так сильно его изменила?

— Именно так и думаю, — подтвердил Каманин. — С какого-то момента вкусно поесть для него стала важней чувства справедливости. Это и послужило причиной всей его трансформацией. В любом таком деле важен первый толчок, а он может быть любым, даже самым пустяковым. А дальше все покатится само собой. Вот и с Антоном так все и случилось. Сначала еда стала для него важней всего на свете, затем все, что служит удовлетворением этого желания, вытеснило из сознания все принципы и лучшие чувства. Не знал, что Иван так сильно зависит от моего сына. А ведь он его может окончательно добить. Как вы думаете?

— Феликс, я считаю себя не вправе выносить суждению твоим детям, — отозвалась Мария.

— А ты что думаешь? — посмотрел Каманин на Мазуревичуте.

— У меня нет таких комплексов, поэтому я могу сказать, что Антон очень опасен. Среди европейских депутатов я видела немало подобных ему, они отравляют все вокруг себя. С ними крайне трудно бороться, они неуязвимы, им плевать на все, кроме своих желаний и целей. Ради них они готовы на любые подлости.

— Да, знакомая картина, — вздохнул Каманин. — Я тоже таких перевидал в немалых количествах. Вот только не предполагал, что в эту кампанию затесается и мой сын.

— Феликс, нам сейчас первым делом надо думать об Иване Михайловиче, — напомнила Мария. Я, конечно, не психиатр, но его поведение вызывает опасение.

— Хорошо, как Иван оклемается, я поговорю с ним, — уступил Каманин. — Хотя не уверен, пойдет ли наш разговор ему на пользу. В последние лет пятнадцать наше общение было чрезмерно конфликтным.

— Ты меня успокоил, Феликс, — сказала Мазуревичуте. — Он тебя непременно послушает. При всех ваших разногласиях и конфликтах ты всегда оставался для него самым большим авторитетом.

— Думаешь, это многое меняет? Иван всегда недооценивал одну вещь: находится в ладу с собой гораздо важней любых материальных ценностей. Кто надеется на то, что богатство перекроет согласие внутри себя, однажды бывает сильно наказан. Когда-то я ему об этом говорил, но в тот момент его мучала бедность. И все его мысли были об одном — как разбогатеть? Вот он и разбогател, а сейчас мечтает о самоубийстве. Вот она плата за неразборчивость в средствах.

Мазуревичуте встала.

— Извините, пойду к себе. Что-то вдруг от этих разговоров разболелась голова. — Она двинулась к выходу из номера, но вдруг остановилась. — Феликс, мне надо будет с тобой поговорить на одну тему. Я только что это поняла. Но не сегодня. — Мазуревичуте быстро вышла из номера.

64

На кухне шли активное приготовление к обеду, и все трудились в поте лица. Андрей резал капусту, и ему казалось, что этому занятию не будет конца. Эта вереницы кочанов представлялась уходящей в бесконечность. Он и не представлял, что их надо так много, чтобы накормить не такую уж большую кампанию. Он бы давно плюнул на это дело, если бы не Агнешка. Она то и дело проносилась мимо него на своих почти обнаженных благодаря короткой юбке ножках. Они же сводили молодого человека почти с ума. И, судя по поведению девушки, она это прекрасно замечала, потому что то и дело бросала на него одновременно лукавый и призывный взгляд.

Андрей думал лишь об одном, как остаться с ней хотя бы ненадолго наедине. То, что официантка сопротивление не окажет, он практически не сомневался, все ее поведение свидетельствовало о том, что их желания совпадают.

Но пока такая возможность не предоставлялась, а значит, придется продолжать кромсать капусту. Он непривычного занятия болели ладони, до сих пор он так много еще ни разу не орудовал ножом.

Внезапно шеф-повар — Андрей уже знал, что его зовут Яцек, что-то сказал всем по-польски. Все тут же побросали свои инструменты и потянулись к выходу.

Андрей понял, что наступил небольшой перерыв. Он тоже отложил нож, отдохнуть ему хотелось ничуть не меньше остальных. Но еще больше подловить эту Агнешку. Но вряд ли она тут появится, пока не возобновится работа.

В этот момент дверь открылась и вошла Агнешка. Она так откровенно взглянула на него, что у Андрея на мгновение даже сперло дыхание. Он ясно понял: сейчас или никогда.

Никого плана у него не было. Он вообще в эту минуту ни о чем не мог думать, так как всем его существом полностью завладело желание. Андрей даже не заметил, как они оказались рядом друг с другом. Сначала соединились их губы, а затем переплелись, словно лианы в тропическом лесу, языки.

Сколько продолжался этот поцелуй, Андрей не ведал, чувство времени оказалось полностью заблокированным в сознании. Как, впрочем, слух и зрение. И не только у него, но и у нее. Они оба не заметили, как на кухне появился Яцек. Андрей это понял лишь после того, как получил такой сильный удар в плечо, что отлетел на пару метров.

— Odejdź od niej! Ona jest moją dziewczyną, — в ярости закричал Яцек. — I nie waż się do niej podejść. Teraz stąd.

Андрей почти ничего не понял из того, что сказал шеф-повар, но интонации и жесты, которыми сопровождались слова, были понятны и без слов. Андрей бросил быстрый взгляд на девушку и вышел из кухни. Больше возвращаться туда он был не намерен.

Андрей вышел на террасу и только сейчас ощутил, что у него сильно саднит плечо. Этот кухонный Отелло сильно ударил его. Как бы чего там не сломал. Надо бы показаться матери, но рассказывать о том, как он получил травму, не хотелось. У нее и без того претензий к нему вагон и маленькая тележка. Заживет, такое с ним случалось неоднократно. В детстве он много дрался и получал ссадины и ушибы постоянно. И никак на нем это не сказалось, обойдется и на этот раз. А вот как теперь закадрить эту польку, непонятно, учитывая, какой ревнивый и драчливый у нее парень.

Андрей так задумался, что даже не услышал рядом с собой чьих-то шагов. Он очнулся от своих мыслей только тогда, когда почувствовал на своем пораненном плече тяжелую чужую руку. Боль оказалась такой острой, что он невольно вскрикнул и согнулся пополам.

Когда он снова принял вертикальное положение, то обнаружил, что рядом с ним стоит Антон.

— Что с тобой? — поинтересовался он.

— Плечо ушиб, — не до конца правдиво ответил Андрей.

— Так уж и ушиб, — не поверил Антон. — И где это случилось?

Неожиданно для себя Андрей рассказал, как все произошло.

— Хочешь, поймаем этого Яцека и накажем, — предложил Антон.

Предложение было заманчивым, отомстить очень хотелось. Он даже представил, как Антон держит этого повара в своих могучих руках, а он, Андрей, бьет его по лицу. От этой воображаемой картины он ощутил приток воодушевления.

— Я согласен, — поспешно произнес он.

Антон вдруг улыбнулся.

— Это я тебе устроил небольшую проверочку. Не уважаю людей, которые спускают тем, кто их обидел. От них никогда не будет толка. Рад, что не такой.

— Я никогда не прощаю своих обидчиков, — горячо произнес Андрей. Это снова была не совсем правда, но его это не смущало. Ему очень хотел понравиться этому толстяку.

— Я был в этом уверен. Человека часто можно определить по виду. Ты не похож на хлюпика.

— Я и не хлюпик.

— Точно не хлюпик? — пристально посмотрел на него Антон. — Не хотел бы обмануться на счет тебя.

— Не сомневайтесь, — заверил Андрей.

— Ну, хорошо, пойдем где-нибудь поговорим. А то сюда придет кто-нибудь, и помешает. А нам надо с глазу на глаз.

Они вышли из замка, спустились к озеру, но направились не на пляж, а в сторону от него — в небольшой лесок. Антон отыскал два находящихся рядом пня. На один грузно опустил свой зад, на другой — показал Андрею. После чего осмотрелся вокруг, но кроме порхающих над ними птиц никого по близости не было.

— Скажи, что ты более всего хочешь иметь? — спросил Антон. — Отвечай, не раздумывая.

— Деньги, — не раздумывая ни мгновения, ответил Андрей.

— Мне нравится твое желание. В твоем возрасте я тоже хотел их много иметь. И, как можешь догадаться, имею.

— Я догадываюсь.

— Тогда учти: чтобы иметь много денег, надо уметь совершать любые поступки. Даже весьма сомнительные.

— А честно много денег нельзя заработать? — спросил Андрей.

— Думаю, что можно, только это не про нас с тобой. У нас это не получится. Мы должны использовать иные способы. Ты понимаешь, о чем это я?

— Понимаю, — кивнул головой Андрей. На самом деле, он не до конца понимал, куда клонит Антон. Но он чувствовал, что этот разговор, если сложится для него благоприятно, может изменить всю его жизнь. А ничего другого ему и не надо.

— Я понимаю, тебя не интересуют все эти пустые разглагольствования, ты хочешь конкретики, что надо сделать, чтобы получить то, чем ты хочешь в самое ближайшее время. Так?

У Андрея от волнения сперло дыхание.

— Так, — подтвердил он.

Антон кивнул головой.

— Именно это тебе сейчас и обрисую. Я могу тебя устроить на хорошую должность в молодежную секцию нашей партии. У тебя будет приличный оклад, но главное перед тобой откроются совсем другие возможности. Ты даже близко не представляешь, какие, если особенно я буду тебе помогать.

— А зачем вам мне помогать, Антон Феликсович?

— Справедливый вопрос. Но ответ на него самый простой: мне очень нужны в нашей партии свои люди на разных ступенях. Без этого трудно удержаться на своих позициях. А я хочу идти дальше. Теперь понимаешь?

— Теперь, понимаю.

— Вот и прекрасно. Теперь о первом моем задании. Условие простое: справишься, будешь через месяц работать в нашей партии с хорошим окладом. Продолжать?

— Да.

— Не стану скрывать, задача сложная. Я с ней не справился, надежда только на тебя. Руководство нашей партии очень хочет, чтобы мой незабвенный папаша работал бы на нее: выступал на телевидении, писал бы статьи, участвовал бы в дебатах. В общем, делал все, что нужно в тот или иной момент. За это ему обещают огромное вознаграждение.

— А можно узнать, какое?

— От тебя секретов у меня нет, в год не меньше одного миллиона долларов.

У Андрея на мгновение сперло дыхание.

— И он отказывается? — изумился Андрей.

— Представь себе.

— Я бы за миллион долларов…

— Я понимаю, — прервал его Антон, — ты бы сделал все, что угодно. — Но он не ты, в этом-то вся и загвоздка. Но вы можете сделать шаг навстречу друг другу, если сумеешь убедить моего отца принять это предложение.

— Но как?! — воскликнул Андрей. — Он и говорить со мной на эту тему не будет.

— С тобой не будет, — согласился Антон. — А вот с твоей матерью еще как будет. Убеди ее, чтобы она уговорила своего будущего мужа согласиться.

— Но она тоже откажется, я ее знаю.

— А вот это уже твоя проблема. Как ты ее решишь, мне не интересно, мне нужен только результат. Если он будет, будет для тебя и все, что я тебе обещал.

— Это очень трудно, — тоскливо протянул Андрей. Его эйфория стала быстро угасать.

— Если для тебя это трудно, забудь наш разговор. — Антон встал с пенька.

Андрей тоже встал и подскочил к нему.

— Нет, Антон Феликсович, я так не хочу. Я постараюсь.

— Это уже лучше, — одобрил Антон. — Иди в замок первым, а я через некоторое время за тобой. Помни, что времени у тебя мало. Мое руководство может отозвать это предложение отцу, оно терпеть не может строптивых. Ступай.

Андрей посмотрел на Антона, кивнул головой и побежал в сторону замка.

65

Они кончили одновременно. Андрей скатился с Майи, словно с трамплина, и примостился рядом с ней. После того, как он разрядился, в нем воцарилась пустота. Ему вдруг захотелось уйти прямо сейчас. Но он понимал, что если это сделает, смертельно ее обидит. И уж больше к себе она может и не подпустит. А это не входит в его планы, без этого ему тут будет смертельно скучно.

Они уже несколько минут лежали молча, каждый был погружен в свои мысли.

— Знаешь, о чем я сейчас думаю? — вдруг произнесла Майя.

— Откуда? Я читать мысли не умею.

— Только что мы были единым целым, только и думали друг о друге, а сейчас хотя и лежим рядом, а каждый сам по себе. Тебе не кажется, что в этом есть что-то ущербное?

Ее слова ему не понравились. Конечно, она права, но затем развивать такую сколькую тему. Только можно все испортить.

— Ты все преувеличиваешь. Мы сейчас просто отдыхаем, секс занятие очень энергозатратное.

— Дело не в этом, уж поверь, дорогой, я могу отличить, когда твой партнер отдыхает от секса с тобой, а когда после секса ты становишься ему совсем безразлична. У тебя как раз второй вариант.

— А у тебя тогда какой?

— Я об этом только что подумала. И не смогла решить. Ты мне чем-то нравишься.

— И чем?

— Мне нравится, как ты увиваешься за этой литовкой.

— Я увиваюсь?

— Не ври, я же не слепая. Тем более специально наблюдаю за тобой. Ты весь меняешься, как видишь ее. Не надо возражать, терпеть не могу, когда врут в лицо. Лучше просто молчи и отвечай на мои вопросы.

— Одно другому противоречит, я так не умею, — попытался пошутить Лагунов. Но он понял, что у него нет аргументов для возражения. Больше она ему не даст, тоскливо подумал он.

— Противоречит, не противоречит, какая разница. — Майя внимательно взглянула на него и вдруг усмехнулась. — Если хочешь получить меня еще, отвечай честно. Договорились?

— Договорились, — неохотно подтвердил он. Предложенные Майей правила игры ему не нравились. Но и отвертеться от них не было никакой возможности.

— Объясни, чем тебе так нравится Мазуревичуте? Она же сильно старше тебя.

— В ней что-то есть, — пробормотал Лагунов.

— Дурацкий ответ, во всех что-то да есть. Либо отвечай нормально, либо забудь про меня.

— Она необыкновенная. — Лагунов замолчал и посмотрел на Майю. Она лежала с видом человека, нетерпеливо ждущего продолжения. Что ж, придется продолжать, хотя очень не хочется. — В ней есть нечто, что крайне редко встречается в людях. И особенно в женщинах.

Майя живо повернула к нему голову.

— Что?

— Я не знаю и честно не очень-то и понимаю, это скорей на уровне чувств.

— Постарайся сформулировать. Ты же хочешь еще трахаться со мной.

— Хочу, — честно признался Лагунов. — Ты это делаешь классно.

— Я знаю. Тогда дерзай.

— Не понимаю, зачем тебе это нужно?

— Интересно же, чем привлекает мужчин женщина. Ты же не собираешься на мне жениться, значит, придется искать другого. Твои объяснения могут мне пригодиться.

Лагунов попытался сосредоточиться.

— Она из тех женщин, в которых ощущается что-то настоящее. — Он замолчал.

— Продолжай, — тоном, которым отдают приказ, сказала Майя.

— Сейчас попробую объяснить. Большинство людей говорят и делают то, что им внушает общество. Если их спросить, почему они это сказали, почему так поступили, то просто не смогут ответить. Или отвечать что-то трафаретное или невразумительное.

— Что именно?

— Ну, что-то вроде так мне с детства внушили, так мне кажется или я так думаю. А почему они так думают, почему им так кажется, не представляют. А у Руты каждое слово продумано, она всегда необычайно и четко понимает, что говорит. Я это почувствовал с первого с ней разговора.

— Видишь, можешь объяснить, когда хочется трахаться, — иронично произнесла Майя. — Скажи, милый, а ты тоже говоришь не то, что думаешь, а как тебе внушили? Только отвечай честно.

— В общем, да, — неохотно признал Лагунов. — До встречи с ней я как-то об этом не задумывался. Это очень удобно.

— Что именно?

— Думать, говорить то, что кто-то когда-то вложил тебе в голову. Вот почти все так и поступают.

— Спасибо за честность. Продолжай о своей новой любви.

Лагунов покосился на молодую женщину, она смотрела в потолок, при этом ее лицо было серьезным.

— Я не знаю, что еще говорить.

— Напряги мозги, у тебя же получается. Просто ты к этому не привык, хотя и журналист и даже главный редактор.

— У нее существует четкая система принципов. Причем, они не теоритические, она на их основе выстраивает свою жизнь. И еще что мне в ней нравится, она очень объективно к себе относится. Знает свои достоинства и недостатки. Может, Майя, достаточно?

— Нет, хочу послушать еще немного, — отозвалась Майя.

Лагунов вздохнул.

— Это последний заход.

— Хорошо, — согласилась она. — Заходи.

— В ней есть неподдельное очарование, которое трудно выразить словами.

— А ты попробуй, иначе попытку не засчитаю.

Лагунов сосредоточился.

— Оно идет от ее искренности и естественности. Такое ощущение, что ты погружаешься в какое-то чистое естество. Она вообще не знает, что такое притворство. И еще меня жутко возбуждает ее акцент, он едва уловимый, но такой эротичный.

— Ладно, — вдруг резко проговорила Майя, — достаточно. Будем считать, что ты сдал экзамен и получил зачет. Мы можем снова потрахаться. Ты как?

— Я только за.

— Тогда приступаем.

66

Все утро Ростислав занимался делами своей компании. Он долго разговаривал со своим заместителем, которого оставил на хозяйстве на время своего отсутствия, затребовал последние договоры и отчеты и тщательно их изучал. При этом ни на секунду не забывал астрологический прогноз матери о том, что его ждут серьезные проблемы в бизнесе. И он видел, что она не ошибается, они по сути дела уже начались. Впрочем, все как-то пошло не так уже где-то полгода, но с каждым днем положение только ухудшалось. Возможно, пока еще не столь очевидно, но тренд-то уже явно сформировался. И как его изменить он пока не представлял. А главное он не был уверен, что так уж сильно этого желает, в какой-то момент что-то внутри его надорвалось, он вдруг остыл к своей работе. И с тех пор остается все в том же состоянии.

Когда и почему это случилось? Этот вопрос он задавал себе неоднократно. По времени это примерно совпало с разрывом с женой, но полной уверенности, что причина только в этом, не было. Смутно его не покидало ощущение, что есть еще нечто такое, что находится за пределами его привычных представлений. Но в эту зону ему никак не удавалось прорваться.

Многие годы он вел чересчур прагматичный образ жизни, подчиненный целиком целям своего бизнеса. И мало чем еще интересовался, сознательно сузив свой кругозор. И не исключено, что теперь он переживает последствия такого поведения. Его интерес к работе сильно ослаб, и в какой-то момент Ростислав остро почувствовал, что нуждается в чем-то еще. Тем более действительность едва ли не в ежедневном режиме подкидывала ему пищу для размышлений.

Ростислав почувствовал, что заниматься делами ему надоело, все равно по большому счету что-то и справить, изменить здесь он не в состоянии. Вот вернется в свой офис и там посмотрит, что и как. А сейчас надо отдохнуть.

Ростислав решил пойти искупаться. Зашел в номер, переоделся и направился к озеру.

Он вышел на пляж, его внимание привлекли какие-то звуки. Он увидел плывущего на середине водоема человека. Он был почти целиком погружен в воду, а потому Ростислав не мог его узнать.

Что-то странное показалось ему, человек явно плохо плавал, медленно двигался в воде, при этом затрачивал много усилий. Ростислав давно увлекался плаванием и дайвингом, почти все отпуска проводил на море или океане, погружаюсь с аквалангом на большую глубину или заплывая очень далеко от берега. А потому различал с первого взгляда, насколько умело человек держится н воде.

Внезапно неумелый пловец погрузился полностью в воду. Ростислав полагал, что он тут же всплывет, но прошло не меньше полминуты, а он все не показывался.

Ростислав понял, что дело может закончиться крайне плохо. Не раздеваясь, так как времени на это уже не оставалось, он бросился в воду и поплыл к месту, где исчез человек. У него была слабая надежда, что он все же появится над водой, но тщетно.

Ростислав втянул в легкие как можно больше воздуха и нырнул с открытыми глазами. Было неглубоко, но вода оказалась мутной, и он мало что видел. Он достиг дна, пытаясь руками нащупать человеческое тело, но ничего не получилось.

Оттолкнувшись от дна, Ростислав выплыл на поверхность, глотнул воздуха и снова погрузился в озеро. Он понимал, что у него оставались какие-то секунды; если сейчас не удастся обнаружить утонувшего, то затем они смогут вытащить только труп.

Дно было илистое, и Ростислав предыдущим погружением потревожил его, и поднявшая со дна муть сделала воду совсем непроницаемой. Увидеть было ничего невозможно, поэтому Ростислав просто плыл на глубине. Внезапно он почувствовал прикосновение к себе какого-то предмета. Он схватил его и понял, что это человеческая рука.

На все остальное ему понадобилось несколько мгновений. Он поднялся на поверхность вместе с телом и поплыл к берегу. Только когда он вышел на сушу и вытащил утопленника, взглянул на него. Это был Нежельский.

Но на удивление времени не оставалось. Нежельский пробыл под водой не меньше, если не больше минуты. Нужно было его срочно реанимировать, если еще не поздно.

Ростиславу пару раз в жизни приходилось выполнять подобные процедуры. К тому же он прошел в свое время специальный курс. И он прекрасно сознавал, что дорога каждая секунда. Нежельский был без сознания, но даже времени на то, чтобы определить — жив или нет, не оставалось. Уж как повезет.

Ростислав приподнял голову Нежельскому и открыл ему рот. Внутри были ил и вода. Он стал удалять из него все инородные элементы. К счастью, их оказалось не так уж много.

Ростислав положил Нежельского животом себе на колено, свесил ноги и голову вниз и стал колотить по спине, чтобы из легких вытекала вода. Ее струйка пролилась на песок. Это был хороший знак. Ростислав положил Нежельского на спину и приступил к массажу сердца. И буквально через пять-десять секунд увидел, что он дышит. Слава богу, он жив.

Окончательно Нежельский пришел в себя через пару минут. Ростислав прекратил массировать сердце и сел рядом, не спуская с него взгляда. Нежельский открыл глаза и как-то недоуменно посмотрел на своего спасителя.

— Где я? — хрипло и едва слышно спросил Нежельский.

— Если вы думаете, что это ад и рай, то вы ошибаетесь, это все еще земля, — ответил Ростислав. — Как вы себя чувствуете, Иван Михайлович?

— Не знаю, — тем же тоном ответил Нежельский и закрыл глаза.

Ростиславу стало тревожно — вдруг он сейчас отдаст богу душу, но Нежельский снова открыл глаза.

— Опять у меня ничего не вышло, — невнятно произнес он, но Ростислав все же разобрал слова.

— Вас надо срочно доставить в замок и показать Марии Анатольевне, — сказал Ростислав.

Нежельский промолчал, он то ли пребывал в полной прострации, то ли в полубессознательном состоянии. Ростислав понимал, что самостоятельно Нежельский идти не сможет. Значит, другого выхода нет. Он осторожно поднял его и положил к себе на спину. С этой ношей стал подниматься к замку.

67

Около замка Ростислав повстречал мать. Эмма Витольдовна с мольбертом в руке направлялась на этюды. Завидев сына, с одежды которого стекала вода, а на его плечах — лежащего Нежельского, она в изумлении остановилась.

— Ростик, что случилось? — воскликнула она.

— Мама, не время объяснять. Помоги мне дотащить его до номера. У меня кончаются силы.

Эмма Витольдовна бросила мольберт на землю и сзади ухватилась за Нежевского.

— Надо позвать на подмогу, — сказала она.

— Так позови! — раздраженно буркнул сын.

— Помогите нам, кто меня слышит! — закричала она.

Из замка выбежали Яцек и Агнеша. Несколько мгновений они с изумлением смотрели на открывшуюся им картину, затем бросились помогать.

Общими усилиями они донесли Нежельского до номера и положили на кровать. На шум прибежала Мария.

— Я осмотрю Ивана Михайловича и решу, что делать дальше. А вы, пожалуйста, не мешайте.

Мария скрылась в номера, прикрыв за собой плотно дверь.

— Ростик, срочно иди переодеваться. А потом приходи в каминный зал. Я хочу тебя кое о чем расспросить.

Ростислав пришел в каминный зал минут через пятнадцать. В нем собрались все обитатели замка, кроме Марии. По выражению их лиц было заметно, что они с нетерпением ждут его рассказа.

— Что случилось, рассказывай, — попросила Эмма Витольдовна сына.

Ростислав пожал плечами.

— Особо нечего рассказывать. Иван Михайлович, тонул, я его спас. Вот собственно и все.

— Что значит, тонул, Ростислав? — удивился Каманин — Я прекрасно знаю, что Иван плохо плавает, а потому не любит купаться. Разве только в бассейне. Он бы не стал плавать в озере да еще далеко заплывать.

— Но он заплыл, отец, — возразил Ростислав.

— Ростик, ты хочешь сказать, что Иван Михайлович сознательно пошел на озеро, чтобы утонуть? — спросила Эмма Витольдовна.

— Весьма похоже, что так оно и было, — пожал плечами Ростислав.

— Это ты его довел до самоубийства! — крикнула Анастасия Владимировна, указывая перстом на Каманина. — Ты всех до него доводишь. Иван Михайлович всю жизнь страдал по твоей вине.

— С чего ты это взяла, Настя? — спросил Каманин.

— Он мне сам на это жаловался. Это твоя вина!

— Не говори ерунды, Настя, каждый сам отвечает за свои поступки, — возразила Эмма Витольдовна. — Феликс ни в чем не виноват, он много помогал Ивану Михайловичу.

— Иногда помощь хуже любой вражды, — не согласилась Анастасия Владимировна. — Его смерть на тебе, Феликс.

— Он не умер, — сказала Эмма Витольдовна. — Я бы на твоем месте думала над каждым своим словом, а не раздавала обвинения, как пирожки.

— Тебе не нравится правда, ты ее никогда не любила.

— Это ты правду не любишь, а я ее не боюсь. Астрологи как раз с ней и работают. Иначе их работа теряет всякий смысл.

— Ты астролог, — искусственным смехом разразилась первая жена Каманина. — Ой, не смешите меня.

— Ты можешь смеяться, а я сделала астрологический прогноз для твоего сына. Если желаешь, можешь познакомиться.

— Что за прогноз? — встрепенулся молчавший до этого момента Антон.

Эмма Витольдовна немного смущенно посмотрела на него.

— Обычный прогноз, — пробормотала она, с испугом смотря на Антона.

— Я могу с ним ознакомиться?

— Не сейчас. Он пока предварительный, я должна кое-что перепроверить.

— Ты что всерьез можешь относиться к ее выкладкам? — спросила Анастасия Владимировна. — Даже не думай ничего узнавать. Если тебе уж так хочется, вернемся в Москву и найдем настоящего астролога. Хотя я в них абсолютно не верю. А уж в тебя, Эмма, и подавно.

— Это твое дело, я никому не навязываюсь.

— А вот это уж точно неправда, еще как навязываешься!

Эмма Витольдовна хотела что-то сказать в ответ, но в этот момент в зал вошла Мария. Все дружно уставились на нее.

— Как там Ваня, Маша? — спросил Каманин.

— Я дала ему сильное снотворное, и он заснул. А в целом физическое состояние нормальное, нельзя сказать, что он не пострадал. Ростислав ему вытащил из воды вовремя. — Она на секунду замолчала. — Другое дело, каким у него будет психическое состояние после пробуждения, я не знаю. Мне даже показалось, что он немного неадекватен. Впрочем, после такого потрясения это закономерно.

— Маша пойдем к нам в номер, нам надо поговорить, — встал Каманин. Он оглядел присутствующих, но больше ничего не добавил.

Вместе с Марией он вышел из зала.

67

— Как он? — спросил Каманин, едва они вошли в номер.

— Но я уже все рассказала, думаешь, я обманула, — насмешливо ответила Мария.

— Не думаю, — мрачно отозвался Каманин. — Век живи, век учись. Все мог предположить, но то, что Иван попытается наложить на себя руки… Любой другой, но не он, мне всегда он казался для этого чересчур мягок.

— Значит, допекло, Феликс. Мне кажется, это он сделал для тебя.

— Попытался покончить собой для меня? — удивленно посмотрел на Марию. — То есть, ты хочешь сказать, что виновник его поступка — я?

Мария неопределенно покачала головой.

— Не знаю, как это выразить, но мне кажется, он это сделал, чтобы что-то доказать тебе. Или оправдаться перед тобой, таким образом отправить тебе послание, что он совсем не такой, как ты о нем думаешь. Если бы ты так резко здесь с ним не говорил, он бы не совершил этот поступок. Получается, что ты довел его до определенной точки, после которой он уже не мог жить, как прежде.

— Но почему ты обвиняешь в этом меня? Он сам довел себя до этой точки, я лишь указал ему на это.

— Но в такой ситуации крайне важно, как это было сделано. Ты не оставил ему другого выхода. Ты проявил безжалостность.

Каманин удивленно взглянул на Марию.

— Ты никогда со мной так не говорила.

Мария согласно кивнула головой.

— Но у нас никто из наших знакомых не совершал попытки суицида. Представляешь, что было бы с твоим юбилеем, если бы она удалась. Тем более, тут присутствует журналист. Легко представить, что бы он написал. Да, возможно, напишет.

— Выходит, тебя беспокоит возможная огласка того, что случилось?

— В том числе, Феликс Как будущая твоя жена я не могу об этом не волноваться. Но для меня не это главное.

— Что же тогда?

— Понимаешь, — задумчиво проговорила Мария, — в том, что случилось, есть твоя вина. Нельзя быть таким безжалостным, тебе ли не знать, насколько человек слаб. А он для тебя не чужой, вы дружите всю жизнь.

— Вовсе нет, все каких-то пятьдесят лет, — проворчал Каманин. — Не ожидал, я услышать от тебя таких слов.

— А что ожидал?

Каманин ненадолго задумался.

— Сам точно не знаю, но что-то другое.

— Прости, если не оправдала твоих надежд.

Каманин снова задумался.

— Оправдала. То, что ты говоришь, это самое лучшее из того, что ты могла бы сказать. Я сейчас во время нашего разговора понял, что не знаю, что предпочтительней: обвинять человека в его неправедных действиях или быть к нему снисходительным? Такое ощущение, что и то и другое правильно. Но одно отрицает другое, как это совместить?

— Не знаю, Феликс.

— Вот и я не знаю. Ты права, Ваня мой самый старый и верный друг, несмотря на то, что мы с ним часто спорили, а подчас и ругались. Но при этом я всегда был твердо уверен, что если на кого-то можно положиться, то в первую очередь на него. И он ни раз меня выручал в трудных ситуациях. Я благодарен ему за многое.

— Вот видишь, Феликс, ты сам это понимаешь.

— Но с другой стороны, Машенька, тому, что он вытворяет в последние два года, нет оправданий. Понимаю, это Антон его соблазнил разными благами и посулами. Но ведь надо же иметь свои представления о добре и зле. И уж тем более не торговать ими, не менять знаками. Это самое настоящее предательство. И других слов для этого поступка у меня нет. И вот скажи мне, как я в этих обстоятельствах должен поступить.

— Я могу тебе ответить только, как врач.

— Хотя бы как врач.

— Я сильно обеспокоена его психологическим состоянием. После такого стресса оно может быть любым. Я не психиатр, но знаю, что после таких попыток не всем людям возвращается нормальная психика. А когда я обследовала его в номере, он был не в себе. Что-то постоянно бормотал, называл твое имя.

— Что же в такой ситуации делать мне?

— Прояви к нему милосердие, забыть хотя бы на время о ваших разногласиях, о своих принципах. Будь с ним мягок, ему надо успокоиться, снова обрести уверенность в себе, в своем праве на дальнейшую жизнь, на честь и достоинство. Я в его номере поняла, что в его глазах ты высший судья. Какой приговор ты ему вынесешь, так оно и будет. У меня нет уверенности, что если ты снова начнешь Ивана обвинять, то он не повторит своей попытки. Может, не сейчас, может позже, но разве это что-то меняет?

— Хорошо, я попытаюсь быть к нему снисходительным. И поговорю с ним, сразу, как он придет в себя. Но сначала следует разобраться с Антоном, он тот бес, который искушает Ивана.

— Я по твоим глазам вижу, что ты что-то задумал.

Каманин посмотрел на Марию и, ничего больше не объясняя, вышел из номера.

68

Антона Каманин разыскал в скверике у фонтана. Он сидел рядом с матерью и с аппетитом жевал огромный бутерброд. При этом его лицо приняла такое выражение, что становилось ясно, какое удовольствие от еды он сейчас испытывает.

Каманин подошел к скамейке.

— Приятного аппетита, — сказал он. — Антон, ты все ешь, а ведь скоро обед. Не много ли будет?

Антон настороженно посмотрел на отца.

— Не беспокойся, отец, я справлюсь, — ответил он.

— Не сомневаюсь. Настя, что ты делаешь, неужели ты не видишь, что ему надо поститься, а не есть все подряд.

— Что я могу поделать, мальчик любит поесть, — ответила Анастасия Владимировна с любовью смотря на сына.

— А если бы мальчик любил убивать, ты бы носила ему оружие? Антон мне нужно с тобой кое о чем поговорить.

— Доем и поговорим.

Каманин сделал шаг к сыну, выхватил из его рук бутерброд и бросил в урну.

— Вижу, доел. Пойдем со мной, Антон.

— Куда?

— Куда я тебя поведу. Вставай.

Антон тяжело и неохотно встал.

— И куда мы пойдем? — спросил он.

— Просто иди за мной.

Каманин с сыном вернулись в замок, Каманин стал спускаться по железной лестнице вниз. Антон следовал за ним.

— Куда мы все же идем? — поинтересовался он.

— Спускаемся в подвал. Ты там еще не был?

— Нет.

— Тогда считай, что у тебя экскурсия.

Они спустились в подвал, Каманин зажег свет. Тусклый светильник осветил довольно тесное помещение, в которое выходила кованная дверь. Именно ее и открыл Каманин.

— Заходи, — пригласил он сына.

Антон вошел, следом за ним то же самое сделал и Каманин, прикрыв за собой тяжелую скрипучую дверь.

Небольшое помещение освещалось висящей под потолком тусклой лампочкой. Антон с удивлением осматривался вокруг себя.

— Что это такое? — спросил он.

— Это тюремная камера, — пояснил Каманин. — Сюда сажали заключенных. Вот посмотри, видишь эти прибитые крюки к стене. К ним привязывали один конец железной цепи, а другой сковывали ногу узника. Так он тут и сидел. Я читал исследования об этом замке, некоторые узники пребывали в таком состоянии по многу лет.

— Это, конечно, интересно, только зачем ты меня сюда привел?

— Поговорить, для чего же еще. Мне показалось, что этот антураж очень подходит для нашего разговора.

Антон подозрительно посмотрел на отца.

— И что же это за разговор, если к нему подходит такой антураж?

— Скажи, Антон, ты не испытываешь чувства вины за попытку Нежельского покончить собой?

— Ах вот ты о чем? И в чем же, по-твоему, моя вина?

— Я еще должен тебе объяснить. Ты воспользовался его слабостью и заставил совершать гнусные поступки. Таких, как ты, можно назвать ловцами слабостей людей. Вы пользуетесь тем, что многие падки на разные подачки и заставляете их совершать всякие мерзости. Это нисколько их не оправдывает, но их податливость не оправдывает тебя и твоих подельников. Вы превращаете до этого момента честных людей в омерзительных тварей. И вам глубоко плевать на то, что те, кто сохранил в душе остатки порядочности, затем испытывают ужасные моральные мучения. И Ваня яркая тому иллюстрация. А ведь он был тебе почти как второй отец, посвящал тебя много времени и сил. Но ты его не пожалел, сделал орудием своих преступлений.

— Ты все сказал отец?

— Не все, но готов выслушать тебя.

— Ты обвиняешь меня в том, что я едва не погубил дядю Ваню. На самом деле, я его спас. Он жил пусть не в нищете, но в самой настоящей бедности. А благодаря мне стал вполне обеспеченным человеком. И не только он, но и вся его семья. Он мне должен сказать большое спасибо.

— Покупка людей — хуже убийства. Вы оставляете целыми тела, но уничтожаете душу. А она самое главное и ценное в человеке. Я бы сказал, что человек и есть душа. Но ради собственного обогащения и сохранения власти вы спокойно идете на это. Говоришь, что Ваня должен быть тебе благодарен. Сегодня он доказал свою благодарность. Да, он превратился в вполне обеспеченного человека, вот только жизнь у него стала невыносимой. И ты этому посодействовал в полной мере. Вы там все готовы окончательно превратить все население страны в покорное стадо, лишь бы оно не мешало вашим гнусным делишкам. Я всегда был уверен, что духовный геноцид намного страшнее физического. И наказание за него должно быть еще суровей. Человек податливое создание, его легко развратить. Но это совсем не означает, что так и следует поступать. Наоборот, именно по этой причине власть так делать не должна. Нужно выращивать в людях хорошее, а не усиливать все самое плохое и отвратительное. И если правящий режим на этом и специализируется, он должен быть заклеймен, как преступный. А те, кто защищают его, являются преступниками. И их следует судить.

Не дожидаясь ответа сына, Каманин внезапно вышел из камеры, закрыл дверь на затвор, затем открыл небольшой окошечко.

— Посиди, Антон, и подумай о том, что ты делаешь, как живешь. Иначе этого не случится никогда. В углу есть ведро для естественных отправлений. А обед тебе принесут, хотя тебе лучше его пропустить.

Не дожидаясь реакции ошеломленного Антона, Каманин закрыл окошко и направился к лестнице.

69

Обед накрыли на террасе. Все сильно проголодались, а потому энергично ели, и две польские официантки едва успевали подавать новые блюда. Анастасия Владимировна, которая кушала с немалым аппетитом, вдруг отодвинула от себя тарелку и стала неотрывно наблюдать за входной дверью. Но кроме обслуживающего персонала никто через нее больше не входил.

— Никто не знает, где Антон? — громко спросила она.

Все, как по команде, прекратили есть и посмотрели на пустовавший стул Антона.

— Я его видела примерно часа два назад, но больше не встречала, — ответила Эмма Витольдовна. — . Возможно, он у себя в номере.

— Он не мог оставаться в номере, зная, что начался обед, — возразила Анастасия Владимировна. — Уж не случилось ли что-нибудь с ним? — с большой тревогой произнесла она. — Сейчас я ему позвоню.

Анастасия Владимировна трусящими от волнения руками стала рыться в сумочке в поисках телефона. Но все никак не могла его найти.

— Настя не ищи телефон, это бесполезно, сказал Каманин. — Я проверял, туда сигнал не доходит.

Анастасия Владимировна прервала свое занятие и удивленно уставилась на Каманин а.

— О чем это ты? Где Антон? Говори немедленно.

— Пожалуйста, не волнуйся так. Он там, где заслужил, в тюремной камере.

— Ты в своем уме, Феликс. В какой еще тюремной камере?

— В замке с прежних времен сохранилась тюремная камера. Кстати, очень нужное помещение. Я Антона туда и упрятал. Пусть посидит, подумает о том, что он делает. Это ему очень полезно. А уж обед пропустить, сам Бог велел.

Анастасия Владимировна, несмотря на солидный возраст, резво вскочила со своего места.

— Где эта камера? Немедленно идем туда.

— Успокойся, Настя, садись и продолжай есть. Ничего с ним не случится, такое времяпрепровождение только ему на пользу. Тебе известно, что тюрьма — лучшее место для размышлений о жизни.

— Да ты сбрендил окончательно. Ребенок сидит в камере голодный, а я тут стану наслаждаться яствами.

— Он не так давно съел большой бутерброд.

— Какой бутерброд! — завопила Анастасия Владимировна. — Ты же сам вырвал его из рук Антона и выбросил.

— Тот бутерброд был на три четверти съеден. Так что если Антон и голоден, то не слишком. Потерпит некоторое время. И хватит об этом.

— Ну, уж нет, я так этого не оставлю, — возмущенно произнесла мать Антона. — Ты так поступаешь, потому что никогда не чувствовал себя его отцом. Да и откуда ты им мог стать. Ты же женщинами интересовался только как способом удовлетворения своей непомерной похоти. Я давно тебе хотела сказать, да все, дурочка, стеснялась. А сейчас скажу. Никакой ты не великий философ, как иногда тебя называют. Я хочу, чтобы все тут знали твое истинное лицо, — ты похотливый и блудливый самец. Это и есть твоя истинная природа. А теперь я хочу знать, где мой сын? Верни его мне немедленно.

— Твоему, как ты говоришь, сыну, нужно побыть наедине с собой. Ничего с ним не случится, посидит немного и выйдет на свободу может и не с чистой совестью, но, надеюсь, хотя бы чуть-чуть очищенной.

— Я не желаю слушать твои силлогизмы. Или мы идем за Антом, или я сейчас переверну этот стол. И весь обед окажется на полу.

Несколько секунд Каманин смотрел на разбушевавшуюся женщину, затем пожал плечами.

— Хорошо, идем. Только предупреждаю, ты совершаешь ошибку. Слепая материнская любовь к добру не приводит.

Каманин и Анастасия Владимировна вышли с террасы и молча спустились в подвал. Каманин отворил засов и открыл дверь, Анастасия Владимировна устремилась в камеру. Антон сидел на полу, так как ни стульев, ни табуретке в ней не было.

— Антон, с тобой все в порядке? — закричала Анастасия Владимировна. — Ты, наверное, проголодался, идем скорей, сейчас как раз обед.

Вместе они прошествовали мимо Каманина и стали подниматься по лестнице. Каманин последовал за ними.

Анастасия Владимировна и Антон заняли место за обеденным столом, официантка тут же поставила перед ним тарелку, и он жадно набросился на еду. Мать внимательно наблюдала за сыном, ее удивляло то, что после своего освобождения из заточения он не проронил ни слова.

Каманин тоже сел за стол. Мария накрыла своей ладонью его руку.

— Все в порядке? — тихо поинтересовалась она.

— Не беспокойся, все в порядке, все на свободе, — усмехнулся Каманин. Он оглядел стол и только сейчас заметил, что рядом с Николаем стоит нетронутая тарелка с едой. Николай сидел и явно не собирался есть.

— Николай, почему ты не ешь? — обратился Каманин к сыну. — Не нравится наша еда?

Николай медленно, словно бы неохотно, повернул голову в сторону отца.

— Отец, я согрешил, поэтому наложил на себя запрет — целый день не есть, — пояснил Николай.

— Что же такого ужасного ты совершил? Мы можем узнать?

— Я не должен был садиться за пианино.

— Считаешь это грехом?

— Будущий монах не должен исполнять светскую музыку, а тем более увеселительную.

— Если я тебя правильно понял, то если бы ты сыграл похоронный марш, то греха на тебе бы не было. И ты мог сейчас уплетать за обе щеки этот обед?

— По поводу похоронного марша, ты прав. А вот на счет того, чтобы уплетать за обе щеки — нет. Я стараюсь быть умеренным в еде, ем только то, что нужно для поддержания силы в теле, а не для услаждения его.

— Ты очень все понятно объяснил, это внушает некоторый оптимизм. Я бы хотел побеседовать с тобой сразу после обеда. Это не будет считаться грехом, нарушением аскезы?

— Если это беседа не на грешные темы, то нет.

— Не беспокойся, совсем не на грешные, а даже совсем наоборот. Так что тебе не о чем беспокоиться.

— А я не беспокоюсь, я просто не хочу разговаривать на темы, которые меня не интересуют.

— Я учту это обстоятельство, — пообещал Каманин.

70

Николай сидел на стуле с прямой спиной и с отреченным видом, как будто бы ничего происходящее не имело ни малейшего к нему отношения. Каманин наблюдал за сыном и вспоминал, каким он был относительно недавно. Живой, веселый, остроумный, полный творческих планов, мгновенно реагирующий на все, что его окружает. Внутри его постоянно играла музыка, и он то и дело напевал какой-нибудь мотив. Как же он кардинально переменился, от всего этого не осталось и следа. Это был совсем другой человек, в котором жизнь больше не пульсировала своими энергиями, а медленно угасала.

Каманин вдруг поймал себя на том, что не представляет, как с ним говорить. Такое с ним случилось едва ли не впервые в жизни, он всегда находил нужные слова и темы с любым собеседником. Но сейчас Николай приводил его в растерянность в первую очередь своей отрешенностью, поглощенностью самим собой. Как пробить в этом панцире брешь, Каманин не очень представлял. Можно переубедить человека, готового тебя слушать, но если он отрешен от жизни, сделать это неимоверно трудно.

— Я хочу с тобой поговорить о вере в Бога, если ты не возражаешь, — сказал Каманин почти наугад. Он не был уверен, что именно об этом следует говорить с Николаем, но решил довериться интуиции. Возможно, она лучше знает, о чем следует вести сейчас речь, нежели рациональный разум.

— Я готов разговаривать на любую тему, отец, — невозмутимо ответил Николай.

— Это уже лучше. Поговорим на эту. Вот объясни мне, почему люди уходят из мира и запираются в монастыре?

Николай удивленно посмотрел на отца.

— Они хотят служить Богу.

— Хорошо, тогда объясни, а что такое служить Богу? Что под этим следует понимать? И откуда нам известно, что Бог нуждается в такой службе? Я внимательно слушаю тебя.

— Служить Богу — это значит внимать Его всей душой, неукоснительно следовать его заветам, быть с Ним постоянно.

— Понятно, — задумчиво протянул Каманин. — Вот только знаешь, мне твой ответ не кажется убедительным.

— Что же тебя, отец, не убеждает?

— Сейчас поясню. Почему ты полагаешь, что, как ты говоришь, внимать Его всей душой, неукоснительно следовать его заветам, быть с Ним постоянно в контакте — это следует делать именно в монастыре. А почему то же самое нельзя делать в другом месте, например, в этом замке. Чем он хуже монастыря?

— Здесь все отвлекает от Бога.

— Я так и думал, что ты скажешь примерно это. Мне вспоминается пословица мудрых китайцев: легко быть святым, сидя на горе Тай-Шань. Гораздо сложнее оставаться святым, сидя на базаре. Получается, что ты выбираешь более легкий путь, хотя сам считаешь, что в качестве искупления греха, налагаешь на себя самые большие ограничения. Да и почему ты думаешь, что постоянные мысли о Боге, бесконечные молитвы и бдения — это и есть служение Ему? Я, например, тут никакого служения не замечаю. Все как раз обстоят прямо наоборот.

— Что ты имеешь в виду?

— Мне вообще ужасно не нравится выражение «служить Богу». В нашем языке большое число устойчивых идиом, они так глубоко внедрились в наше сознание, что мы не даем себе труда задуматься, а что они на самом деле означают? Да и означают ли чего-либо, вообще? Когда мы привычно, а значит, бездумно произносим эти слова, то сразу же само собой возникает определенный смысл. Но если попытаться в него углубиться, то этот смысл непостижимым образом начинает вдруг стремительно исчезать. Это ведь очень удобно использовать всякие трафареты; не надо ни о чем задуматься, ведь за много лет их применения они проросли в нас очень глубоко. Но это вовсе не означает их истинность, как раз это обстоятельство свидетельствует о том, что ни какой истинностью здесь не пахнет.

— Чем же, по-твоему, здесь пахнет?

— Сейчас скажу. Надеюсь, ты внимательно следишь за моей мыслью.

— Я стараюсь, отец.

— Старания мало, нужно попытаться стать соучастником моих размышлений. Только тогда твой разум сумеет освободиться от многовековых стереотипов, которыми пронизано все наше мышление. Уяснил?

Несколько мгновений Николай сосредоточенно молчал.

— Хорошо, я попробую.

— Припомни, что я сказал до этого. Так зачем же подавляющее большинство людей уходят в монастыри? Ты верно заметил: служить Богу, только подлинный смысл тут совсем иной. Для них служба Богу — это возможность на самом деле освободиться от Него, от всего того, что он вложил в человеческую природу, от всех дарований и талантов. Монастыри освобождают людей от необходимости выбора, от поиска истины, более того, от поиска Бога, так как заменяют его давно разработанными конструкциями. Главная цель ухода в обитель — стать пассивным, раз и навсегда обрести набор определенных представлений — и на этом завершить свой спор с миром. И в самом деле, чего еще надо, истина обретена, на этом можно поставить жирную точку. Остается постоянно ее ставить и ставить в конце каждого предложения, ни о чем, не задумываясь, до конца жизни. А чтобы не выпадать из этого потока, надо всего лишь неукоснительно соблюдать ритуалы. Да, скучновато, да, подчас утомительно, зато есть полная уверенность и определенность. Сомнения, переборка различных вариантов становится ненужным. Но главное даже не это, становишься не нужным ты сам: твои таланты, твои умения, знания, твоя способность к созиданию. Все, чем Бог тебя одарил, ради служения Ему, ты этим разом перестаешь пользоваться. Идеал монаха — полная внутренняя стерильность, главное послушание Богу. Но и это ложь, на самом деле вовсе не Ему, а настоятелю. Не случайно история церкви наполнена властолюбцами. Церковь — это огромный и успешный бизнес-проект, только основанный не на развитии, а на консервации всего и вся. Он ничего не дает людям, только отнимает у них. Неужели ты в нем хочешь участвовать? Ответь мне только искренне.

— Я не могу с тобой согласиться, я сам занимался бизнесом и прекрасно знаю, что его цель — зарабатывать деньги. Здесь же ни о каких деньгах речи не идет.

— Это чересчур упрощенный взгляд на бизнес, деньги — важнейший элемент бизнеса, но далеко не единственный. Он может преследовать и другие цели. Например, сохранение и воспроизводство одних и тех же форм существования. Этим церковь и занимается уже почти две тысячи лет. Причем, тратит на эти цели огромные усилия. Да и средства — тоже. И от того, что ты этого не понимаешь, не делает тебе чести. Впрочем, это далеко не самое важное, это скорей некая отрыжка от всей этой практики. Главное другое — монастыри не место служения Бога, а место укрытия от Него. Николай, тебе уже немало лет, а детей у тебя нет.

— Да, нет, — подтвердил Николай.

— Но ведь Бог велел плодиться и размножаться, Он хочет, чтобы любой род на земле продолжался, а не прекращался. Рожать детей — это и есть служить Богу, а вовсе не отказываться от деторождения. Те, кто когда-то перевернули все эти представления, хотели одного — власти над душами людей. Ведь над бездетным установить ее гораздо легче, ему не о ком заботиться, он не чувствует ответственности за судьбы своих детей. Поэтому его проще убедить расстаться в этим миром. Но ведь это и есть стремление дьявола. Бог наполняет сильнейшим желанием наши чресла не для их усмирения, а для продления людского племени. Не иметь детей — это преступление перед Богом, а их иметь — самое богоугодное дело. Подумай, на что ты себя обрекаешь.

— Я хочу…

— Нет, — резко прервал сына Каманин. — Ничего сейчас не говори, это будет говорить не ты, а внедренные в тебя стереотипы. Ты переполнен ими, как книгами библиотека. Попробуй разобраться с тем, что ты услышал, а затем мы возобновим разговор.

— Хорошо, пусть будет так, — согласился Николай. — Я пойду?

— Конечно, иди. Только у меня к тебе есть одна просьба.

— Слушая, отец.

— Очень прошу, съешь ужин. У меня сердце кровью обвивается, когда я смотрю, как ты себя моришь голодом. Антон стал невероятно толстым, а ты — таким худым. То и другое плохо. Обещаешь?

Несколько мгновений Николай колебался.

— Да, папа, я буду есть за ужином.

Николай вышел из номера. Каманин почти упал в кресло. Он вдруг почувствовал себя не очень хорошо. Надо попросить Марию срочно изменить давление, подумал он.

71

Майя спустилась на пляж и сразу же увидела Мазуревичуте. Она лежала на подстилке, подставляя свое тело солнцу.

Майя подошла к литовке, та, заслышав ее шаги, слегка приподнялась и повернула в ее сторону голову.

— Рута Юргисовна, могу я посидеть с вами? — спросила молодая женщина.

— Конечно, можете, этот пляж не принадлежит мне.

— Я совсем не это имею в виду. Если я вам мешаю, то найду другое место.

— Вы мне не мешаете, Майя. Располагайтесь. Если у вас с собой нет подстилки, то можете это сделать на моей. Она большая, место нам хватит.

— Спасибо, я действительно подстилку не захватила.

Майя быстро сняла блузку и юбку и осталась в купальнике. Села рядом с Мазуревичуте и посмотрела на нее. Она была в открытом пляжном костюме. Для женщины, которой прилично за пятьдесят, у нее была отличная фигура, почти без лишних жировых отложений. На бедрах, если присмотреться, можно было обнаружить небольшой целлюлит, но он почти не портил общее положительное впечатление.

— Майя, вы рассматриваете меня, словно я модель, — улыбнулась Мазуревичуте. — Мне кажется, я представляю собой не такое уж занимательное зрелище.

— У вас замечательная фигура, — оценила Майя.

— Не такая уж замечательная, но неплохая, — не совсем согласилась Мазуревичуте. — Это стоит мне немалых усилий, длительных занятий в физкультурном зале. Поверьте, это не самое лучшее времяпрепровождение. Я его терпеть не могу.

— Зато результат налицо. Боюсь, что в вашем возрасте я так хорошо выглядеть не буду.

— Кто знает, кто и как будут выглядеть. Кстати, у вас тоже хорошая фигура. Чем раньше вы начнете ее заниматься, тем дольше она сохранится в таком виде. Мой вам совет: не откладывайте, приступайте как можно скорей.

— Спасибо, я учту ваши слова. Рута Юргисовна, могу я с вами поговорить?

— О чем? — спросила Мазуревичуте.

— Я знаю, вы пользуетесь большим успехом у мужчин. Вас сильно любил мой отец. И у меня такое ощущение, что любит до сих пор, хотя собирается жениться на другой. Я хочу знать, как вы этого добиваетесь?

— Добиваюсь, чего?

— Любви мужчин.

— Вам не кажется, что логично об этом поинтересоваться у мужчин.

— Нет, не кажется. Меня интересует другое.

— Что же именно?

Майя задумчиво посмотрела на озеро, которое лениво плескалось в нескольких десятках шагов от них.

— Я хочу знать, как у вас это получается? Почему Лагунов думает только о вас, а спит со мной? Объясните, пожалуйста. Для меня это важно.

— Почему Лагунов спит с тобой, а думает обо мне?

— Да, нет, — раздраженно произнесла Майя. — Это как раз я выяснила.

— Что же в таком случае ты хочешь от меня?

— Почему так происходит? Что в вас такого, чего нет во мне. Да, вы красивая, элегантная, в вас есть шарм, каждая ваша вещь тщательно подобрана. Я внимательно все рассматривала. Но и я тоже умею хорошо подавать себя, да и внешностью не совсем обделена. А вот мужчин так не цепляю, как это делаете вы.

— И ты хочешь, чтобы я тебе это объяснила?

— Да.

— А если я не знаю.

— Вы знаете, иначе папа не влюбился бы в вас. Вы понимаете то, чего не понимает почти никто.

— Ты слишком лестного обо мне мнения. А я вот не знаю, что тебе ответить. Все происходит само собой, я даже особых усилий не прикладываю. Наверное, это либо есть в человеке, либо нет. И если нет, то уже и не будет, как не звучит это печально. Вот, собственно, и все.

— Так не может быть, Рута Юргисовна, вы просто не желаете мне это открыть.

Мазуревичуте удивленно посмотрела на Майю.

— А зачем мне что-то скрывать? Ты же не можешь похитить мою суть. Знаешь, Майя, ко мне сейчас пришла одна мысль: есть люди, которые озарены светом, есть люди, которые пребывают в потемках, а есть люди, которые всегда во тьме. Вот твой отец из тех, кто озарен светом. Их крайне мало, но они привлекают к себе большое внимание. Когда я впервые увидела Феликса, то во мне тут же словно бы сработал какой-то тумблер. А все потому что от него исходило сияние.

— Не понимаю. Никогда не замечала у него никакого сияния.

— Наверное, чтобы его увидеть, нужны особые глаза. Исходящий свет от другого человека видят только те, кто сами способны принимать этот свет. Я это говорю к тому, что, наверное, сама обладают некоторым даром светить. Совсем не таким сильным, как у твоего отца, но что-то все же во мне такое есть. Я давно это почувствовала. И окружающие меня люди это замечают, хотя, возможно, в большинстве своем не осознают, что происходит.

— Получается, что от меня свет не исходит?

— Не хочу тебя обижать, но полагаю, что не исходит. Ты их тех, кто всю жизнь проведет в полутьме. Ничего в этом ужасного нет, это обычное состояние подавляющего числа жителей земли.

— Но почему именно в вас горит этот свет, а во мне — нет.

— Это никому неизвестно, просто есть некая данность, одни светят, другие не светят. Наверное, больше на эту тему я тебе ничего не смогу сказать вразумительного. Попробуй расспросить отца, у него постоянно бывают различные прозрения. Не желаешь искупаться?

— Нет. Но это не справедливо!

Мазуревичуте пожала плечами.

— Таланты людям раздаются очень несправедливо, у одних они есть, у других — нет. И что с этим прикажешь делать. Мне тоже это сильно не нравится. Но я успокаиваю себя тем, что в этом должен быть какой-то скрытый большой смысл. Раз так устроено, следовательно, это необходимо. И что тут можно обсуждать, надо просто принять такой миропорядок, как данность. Я все же искупаюсь, уж очень жарко. И тебе советую, сразу появятся другие мысли. Если же зациклишься на этом, свихнешься. Так, ты со мной?

— Нет.

Мазуревичуте встала и направилась к воде. Майя, не отрываясь, смотрела на ее стройный стан и прямую спину. Затем поднялась, взяла одежду и стала подниматься к замку.

72

Анастасия Владимировна зашла в номер, где жили Антон и Ростислав. Ростислав не было, Антон же лежал на кровати и мрачно смотрел в потолок. При виде матери он не сделал даже едва заметного движения.

Анастасия Владимировна села на стул и не совсем уверенно посмотрела на сына. Тот же продолжал угрюмо молчать. Внезапно он сел на кровати.

— Мама, собирайся, мы уезжаем, — проговорил он. — Не хочу тут оставаться больше и минуты.

— Но ведь мы прибыли на день рождения. А оно у отца только завтра.

— Плевать мне на его день рождения. Мне тут делать больше нечего. Да и тебе — тоже.

Анастасия Владимировна несколько секунд молчала.

— Объясни, что произошло между вами? Почему он тебя запер в этой ужасной комнате?

— Это не комната, мама, это камера, — уточнил Антон.

— Хорошо, камера, — покорно согласилась Анастасия Владимировна. — Но что же все-таки произошло?

Антон мрачно посмотрел на мать.

— Я давно хотел у тебя спросить: как ты могла выйти замуж за этого человека?

— Я очень хотела этого. И нисколько об этом не жалею. Тем более, благодаря нашему браку появился ты.

— Я не об этом. Я не понимаю, как ты могла с ним жить столько времени. Впрочем, это твое дело. Давай собираться. — Он о чем-то на секунду задумался. — Из этой глухомани еще и не вырвешься, тут даже такси не закажешь. В крайнем случае, поедем на какой-нибудь попутке.

— Подожди, Антоша, я понимаю, он тебя обидел, но он все-таки твой отец. Он имеет на это право.

— Право! — зло сузил и без того заплывшие жиром глаза Антон. — Да кто ему дал это право? Он бросил тебя с маленьким ребенком ради другой женщины. Этим он перечеркнул все свои права. Разве не так?

— В чем-то ты, безусловно, прав, он ушел из нашей семьи. Но он заботился о тебе, помогал деньгами. Без них я бы тебя, возможно, и не подняла.

— По-твоему получается, я должен ему быть до конца жизни благодарен. Наши пути давно разошлись. Я ему сделал такое предложение… — Антон замолчал.

— Что за предложение? Ты мне ничего не говорил, — удивлено произнесла Анастасия Владимировна.

— Это не важно.

— Нет, уж, прошу тебя, скажи.

— Я предложил ему работу, — неохотно признался Антон.

— Что за работу?

— Работать на нашу партию.

Несколько мгновений Анастасия Владимировна изумленно смотрела на сына.

— Антон, разве ты не знаешь, что он считает вашу партию мерзкой и отвратительной? Он ни за что не согласится сотрудничать с ней. На что ты надеялся?

— За эту работу ему предлагают очень большое вознаграждение, — так же неохотно продолжил Антон.

— Феликс согласится работать за вознаграждение? Если он не согласен с тем, что делает твоя партия, он никогда на это не согласится. Предлагай ему хоть миллион.

— Столько ему и предлагают.

— Жаль, что ты совсем не понимаешь своего отца, — грустно протянула Анастасия Владимировна.

— Понимаю, не понимаю, это уже не имеет значения, — зло прошипел Антон. — Нам надо срочно уехать из этого идиотского замка.

Анастасия Владимировна отрицательно покачала головой.

— Я раньше времени не уеду. Для меня это последняя возможность его повидать, побыть рядом с ним. Я знаю, больше такого не случится.

— Откуда ты это можешь знать?

— Просто чувствую и мне этого достаточно. Не знаю, кто из нас уйдет первым, но больше мы не увидимся. Ты, если хочешь, можешь уезжать, я же останусь здесь до конца. Извини, мне надо немного отдохнуть. Я сегодня слишком перенервничала.

Анастасия Владимировна встала, и, шаркая ногами о пол, вышла из номера.

73

Каманин сидел на террасе и смотрел на озеро, когда появилась Мария.

— Ну, как там Ваня? — спросил он.

— Физически он чувствует себя относительно хорошо, но я бы охарактеризовала его состояние, как депрессию, — ответила Мария. — Он очень подавлен и растерян. Я таким его никогда не видела.

— Ничего удивительного, — ответил Каманин, — он же никогда раньше не совершал таких поступков. Попытка суицида — это всегда акт большого отчаяния, но одновременно и сильного желания кардинально изменить свою жизнь.

— Самоубийство — это способ изменить свою жизнь? — удивилась Мария. — Вот бы никогда не подумала. И как можно это сделать, если человек хочет свести с ней счета.

— И, тем не менее, это так. Другое дело, что человек желая изменить свою жизнь, не представляет, как это сделать или такой возможности у него нет. Вот и уходит из нее. Если же попытка самоубийства не удалась, а ничего не меняется, то человек действительно впадает в самую черную депрессию.

— Как ты думаешь, Нежельский в самом деле хотел покончить с собой или только это имитировал? — спросила Мария.

— Сложно сказать, возможно, он и сам до конца не осознавал, хочет ли он таким образом покончить с жизнью или только сбросить с себя накопившейся в нем груз. В такой ситуации человек нередко уповает на случайность. Свой экзистенциальный выбор он поручает сделать случаю; что он выберет, так оно и будет. Совершить самоубийство — это слишком большая ответственность и далеко не все готовы принять ее на себя. А вот разыграть эту сцену перед собой многие очень желают, для них это рубеж, который делит их жизнь на две части: до и после. И он надеется, что что-то должно измениться.

— Никогда не думала о самоубийстве в таком ракурсе, — задумчиво произнесла Мария. — Мне почему-то всегда казалось, что человек так поступает в порыве отчаяния. И если бы те, кто совершают суициды, получали бы возможность пересмотреть свое решения, подавляющее большинство бы отказались от него.

— Это так и не совсем так, — покачал головой Каманин. — Нет сомнений, что многие так бы и поступили. Но человек кончает самоубийством тогда, когда рушится его прежнее представление о себе, а новое он создать быстро не в состоянии. Вот в этом разрыве между двумя представлениями — старом, которое потерпело крах, и новым, которое еще не появилось, возникает страшная экзистенциальная пропасть, которую нечем заполнить и куда со всего размаха падает человек. И выход зачастую один — отказ от жизни. Мой тебе совет — не попадай в такую ситуацию.

— По-моему, это один их тех советов, которые трудно выполнить. Да, кстати, совсем забыла, Иван Михайлович попросил есть.

— Это же прекрасная новость, — оживился Каманин. — Когда человек хочет есть, то никогда не кончит жизнь самоубийством, у него появляется другая цель — утолить голод.

— Только он не желает пока выходить из номера.

— Не желает, пусть не выходит, я сам отнесу ему еду.

— Ты? — удивилась Мария.

— Чему ты удивляешься, в студенческие годы я подрабатывал официантом. Между прочим, очень тяжелая работа, за смену так находишься, так натаскаешь подносы, то приходишь в общежитие и просто валишься на кровать.

— Вот не знала этой страницы твоей биографии.

— В моей биографии еще много славных страниц. А сейчас самое время вспомнить эту. Маша, попроси у наших официанток собрать для Вани обед, чтобы я его отнес.

Каманин вошел в номер Нежельского. Тот лежал на кровати. При виде посетителя он быстро привстал и настороженно посмотрел на него.

— Я принес тебе обед, — сказал Каманин, ставя поднос на тумбочку. — Вставай и ешь. А я, если ты не возражаешь, я пока тут тихонько посижу.

Нежельский встал, затем уселся на стул перед тумбочкой и начал есть. Сначала неохотно, потом с большим аппетитом. Каманин, как и обещал, молча сидел на краешке кровати, так как других мест для сиденья больше не было.

Нежельский покончил с обедом очень быстро, было очевидно, что он сильно проголодался. После чего повернулся к Каманину.

— Извини меня, я тебя и всех остальных, наверное, сильно перепугал, — произнес Нежельский.

— Не без этого, — согласился Каманин. — Не каждый день происходят такие события.

— Да, ты прав, — кивнул головой Нежельский. — Ты, наверное, еще больше презираешь меня, ведь я даже такое дело не смог довести до конца. Но я действительно этого хотел. Ты веришь мне?

— Да. Это все вытекало из прошлой жизни. Я рад, что ты оказался последовательным.

— Последовательным? — удивился Нежельский. — Что ты имеешь в виду?

— Многие люди творят злые или нехорошие дела, но не испытывают никакого раскаяния, более того, хотят получить с них максимальные дивиденды. Ты же попытался одним поступком искупить свою вину. Не лучший вариант, но все же это лучше, чем пользоваться благами своей подлости.

— Тяжело это слышать, Феликс.

— Ты не прав, Иван, эти слова должны облегчить твою совесть. Было бы хуже, если бы я их не произнес. Помнишь, будучи студентами, мы с тобой как-то обсуждали слова из Евангелия: «Не скоро совершается суд над худыми делами; от этого и не страшится сердце сынов человеческих делать зло». Мы тогда много говорили о том, что в этом ключ к тому, что творится на земле: разрыв между деянием и возмездием за него. Это создает иллюзию безнаказанности, усыпляет совесть, позволяет злу безнаказанно торжествовать над добром. Вот Антон, он надеется, что его не коснется наказание за все, что он творит. Более того, он готов разорвать на части того, кто указывает ему на истинный характер его поступков.

— Ты так говоришь о своем сыне.

Каманин покачал головой.

— Я сейчас говорю не о сыне, а о человеке. От того, что я его отец, это же в нем ничего не меняет. Мне очень больно, что оказался таким, но я не могу закрывать глаза на объективные факты. Наверное, это один из тех моих крестов, которые предназначены мне нести. У каждого он свой, вот у тебя другой.

— Спасибо, Феликс, за эти слова, но я знаю, что ты так не думаешь. Ты хочешь нанести живительную мазь на мои раны. Я не отказываюсь от нее, она мне сейчас более чем необходима, но это лишь способ заглушить мою боль.

— Послушай, Ваня, не стоит воспринимать все столь трагично. Трагедия всегда добавляет величия, но она заставляет человека воспринимать себя как жертву обстоятельств. А это ошибочная позиция.

— Как же мне себя воспринимать?

— Как человека, который совершил ошибку и желает ее исправить. Это самая позитивная позиция.

— Но это неправда, Феликс.

— В чем, неправда, Ваня?

— В том, что я совершил ошибку. Я сделал это осознанно, я прекрасно понимал, что делаю, но соблазн был слишком велик. Ты даже не представляешь, как хотелось заработать денег, как хотелось чувствовать себя обеспеченным человеком. Я ни о чем другом не мог думать, целыми днями размышлял, подсчитывал, сколько у меня будет средств, что смогу на них сделать. Это было сродни помешательству.

— Но ошибки бывают не только несознательными, но и осознанными. Тебя победил соблазн, я прекрасно знаю, как тяжело ему противиться. Я сам неоднократно поддавался его искушениям.

— Но не таким, ты не продавал совесть.

— Но пару раз я был на грани продажи. Я устоял, ты нет, поэтому я не делаю попытки к самоубийству, а ты делаешь. Все очень логично. Но теперь мы почти сравнялись.

— Что ты имеешь в виду? — пристально посмотрел на Каманин а Нежельский.

— Твой суицид может если не искупил, то уменьшил твою вину. Правда, вред от твоей деятельности остался, но тут уже ничего не изменишь. Но я никогда не сомневался в том, что ничего не бывает напрасно. Если ты изменился, пусть немного, но очистился, но немного стал чище и весь мир.

— Только это очень трудно будет заметить, — горько усмехнулся Нежельский.

— Это не имеет никакого значения. Мало ли чего мы не замечаем: атомов, молекул, но ведь из них состоит Вселенная! Главное, что нам известно, что это так, а не иначе. — Каманин взглянул на Нежельского. — Ваня, я тебя все еще очень утомленный вид. Отдохни до вечера, лучше всего поспи. А вечерком мы с тобой продолжим нашу беседу. Согласен?

— Да, — ни мгновения не раздумывая, произнес Нежельский.

— Вот и замечательно. Отнесу поднос с посудой на кухню, а ты отдыхай. Обещаешь, что будешь спать?

— Обещаю.

— Тогда я пошел.

— Подожди секунду, — остановил его голос Нежельского. — У меня к тебе просьба, можешь сказать Руте, что я хочу ее видеть. Не сейчас, немного попозже.

Каманин кивнул головой, взял поднос и вышел.

74

Каманин вышел из номера Нежельского, к нему тут же подошла Агнешка и взяла из его рук поднос. Сам же он прошел на террасу, здесь его поджидала Мария.

— Ну как он? — тут же спросила она.

— Ты была права, он физически вполне нормально себя чувствует, с большим аппетитом проглотил обед.

— Это очень хороший знак, Феликс. Будем надеяться, что он быстро оправится.

— Очень бы хотелось. Только вот психическое его состояние… — Несколько мгновений он молчал. — Я пытался внушить ему некоторые мысли, но не уверен, что это мне удалось в полной мере. — Каманин снова замолк.

— О чем ты думаешь, Феликс? — после довольно продолжительной паузы поинтересовалась Мария.

— Я думаю, прав ли я во всем? Когда я разговаривал с Иваном, у меня появилось ощущение, что я забронзовел. Слишком уж обо всем я суду безапелляционно. Это-то отчасти и привело его к такому поступку.

— О чем ты говоришь, какое ты имеешь к нему отношение?

— Гораздо больше, чем мне этого бы хотелось. Даже, если ты прав, нельзя на себя надевать личину Бога и судить обо всем с позиции высшего разума. В черепе человека его нет и никогда не будет. А если нам кажется, что он там все же есть, то это страшная иллюзия, которая чревато тяжелыми последствиями.

— Мне кажется, ты преувеличиваешь свое влияние на его поступок.

Каманин вместо ответа посмотрел на Марию.

— Помнишь, я обещал дать интервью этому журналисту. Почему бы этого не сделать прямо сейчас. Если тебя не затруднит, Машенька, найди его и приведи сюда.

Мария вернулась на террасу минут через десять. С собой она вела Лагунова. По его виду было заметно, что он растерян, он явно не ожидал, что интервью будет именно сейчас. Судя по всему, это известие застало его врасплох.

— Вот привела Сергея Станиславовича, — известила Мария.

— Спасибо, — поблагодарил Каманин. — Я готов прямо сейчас вам дать интервью.

— Это замечательно, только немного неожиданно, — пробормотал Лагунов. — Я думал, это произойдет как-то иначе.

— На облаке?

— Нет, конечно.

— Решайте, либо сейчас, либо никогда, потом у меня, скорее всего, не будет времени.

— Тогда, конечно, сейчас. — Лагунов поспешно сел напротив Каманина и достал из кармана диктофон.

— Феликс, мне уйти? — спросила Мария.

— Зачем, оставайся, тебе будет интересно послушать. Если Сергей Станиславович не возражает.

— Нет, нет, я не против, — быстро произнес Лагунов. — С чего мы начнем, Феликс Александрович?

— Так это вы интервьюер, вот и решайте. Задавайте вопросы, ч буду на них отвечать.

— Да, вы правы. Знаете, перед отправлением к вам сюда я заготовил много вопросов. Но сейчас они мне кажутся бессмысленными.

— Это очень хорошо.

— Что хорошо? — не понял Лагунов.

— Что вопросы показались вам бессмысленными. Я сужу о человеке в первую очередь не по ответам человека, а по тем вопросам, которые он задает. Это его характеризует гораздо глубже и ярче.

— Вот никогда не думал, всегда полагал прямо противоположное.

— Так и быть, я вам немножко помогу в вашем интервью и для начала расскажу одну притчу. Мудрец спросил ученика: «В чем состоит самая ужасная трагедия человеческой жизни?». «Наверно в том что человек не находит ответов на свои вопросы?» — предположил ученик. — «Нет» — ответил мудрец — «В том что он не находит вопросов на которые следует искать ответы». Именно поиск вопросов, а не ответов на них стало самым главным моим занятием. Именно поэтому критерия я оцениваю других. Вам понятно?

— Да, — не совсем уверенно ответил Лагунов.

— Тогда задавайте свои вопросы. Мне любопытно, о чем вы меня спросите.

— Я так понимаю, вы станете по ним меня оценивать.

— Вы правильно понимаете. Я вас — по вопросам, вы меня — по ответам. Видите, как у нас удачно все складывается.

— Хорошо, давайте попробуем. А затем обменяемся оценками. Тогда первый вопрос: в чем вы видите главную проблему человека?

Лагунов вдруг услышал чьи-то шаги, он повернул голову и увидел, как на террасу вошла Мазуревичуте. Она тихо села на некотором отдалении от них с явным намерением слушать их беседу. Лагунов подумал, что предпочел, чтобы бы ее тут не было. Если он потерпит в интервью фиаско, ему перед ней будет очень стыдно. До остальных, включая Каманина, ему дело нет, а вот мнение о нем этой женщины для него крайне важно. Но придется смириться с ее присутствием, он же не может ее прогнать. Его никто тут не поймет. Да и тем самым покажет всем, насколько он уязвим и неуверен в себе.

— Попробую объяснить главную проблему человека, — проговорил Каманин. — Хотя никто точно не знает, какая его проблема главная. Знаете, весьма условно можно разделить этот биологический вид на три типа. Первый и самый распространенный — это тип, который полностью сосредоточен на собственном внутреннем мире, точнее, на одолевающих его проблемах. Вся его жизнь направлена на их решение, удовлетворение своих желаний. По большому счету он больше ничем не занят, ничего другое его не интересует, не волнует. Второй тип живет внешним миром, он обитает в сфере идей. Его главное занятие заключается в том, что он хочет их либо формулировать в теоритическом аспекте, либо претворять их в действительность. И третий тип самый опасный, зачастую страшный, он сочетает два описанных мною выше типа. То есть. свои внутренние проблемы он стремиться решать за счет внешнего мира, в том числе активно использую различные идеи. Это тот тип, который рождает диктаторов, узурпаторов, кровавых деспотов. Понимаете, о чем я говорю?

— Пока да, — отозвался Лагунов.

— Но это не главная проблема человека, а ее следствия. Главное же то, что он так устроен, что внутри него действует невероятно сильный набор импульсов, порожденных его природой. И они требуют их удовлетворения, иначе возникает очень трудно переносимое ощущение своего несчастья. Причем, оно может быть вызвано пустяковыми причинами, но их достаточно, чтобы человек бросил все имеющиеся внутри него возможности для их удовлетворения. Потому что человек — это невероятно мощная энергетическая установка. Чтобы было ясней, приведу пример. Человек одержим сексуальным желанием, для его удовлетворения он может пойти на изнасилование и даже убийство. Вы скажите, это крайний случай, так поступают очень немногие. Соглашусь, но это вполне правдивая иллюстрация к моей мысли. Просто большинство для удовлетворения похоти идут на разные ухищрения, я бы назвал это мягким изнасилованием. Но суть от этого мало меняется. Просто есть приемлемые общественные формы, а есть крайние, за которые наказывают. Это относится жадности, к зависти, да и многому другому, вы сами можете расширить этот список.

— Вы хотите сказать, что главная проблема человека в том, что ему трудно сдерживать, как вы назвали, импульсы?

— Не совсем, хотя во многом вы правы. Я вас пытался подвести к основной мысли. Главная проблема человека в том, что он обречен на ведение внутри себя борьбы со своими внутренними импульсами, которые становятся его главной заботой, поглощают большую часть его сил. Это отделяет человека от мироздания, он становится вещью в себе. А раз он отделен от мироздания, его умственный, духовный кругозор очень ограничен. Поэтому такая личность крайне пригодна для манипулирования собой. Мы видим, как это легко происходит, как это легко достигается. Толпы людей ловятся на приманку или удочку различных упрощенных идей и идеологий, потому что эти индивидуумы отрезаны от подлинной реальности. Для них важно, чтобы эти идеи коррелировали с их внутренними ощущениями, с их убогими представлениями, о которых я говорил. По большому счету эта гигантская людская масса враждебна прогрессу и уж тем более свободе. Но при этом они хотят пользоваться плодами прогресса и быть свободными в их невероятном узком понимании этого слова. Это их стремление можно назвать к свободному рабству. Вы довольны ответом? Хотя это скорей не ответ, а только набросок к нему.

— Мне надо все это освоить и осознать, Феликс Александрович. Можем продолжить?

— Конечно. Жду следующего вопроса.

— Что вы думаете о Боге? Вы верите в него?

— Я не верю в Бога, но я его не отрицаю. С моей точки зрения вера в Бога и не только в него самое бессмысленное занятие, плод неразвитого ума. Более того, я убежден, что если Бог есть, он вовсе не желает, чтобы в него верили, он желает, чтобы его познавали. Иначе для чего он одарил человека креативными способностями. На самом деле Бог предлагает нам не веру в Него, а сотрудничество с Ним. Вера же возникла у людей, лишенных дара творца. Под этим понятием я имею в виду способность познавать Высшую реальность и тем самым приближаться к Богу. Насколько близко — понятие не имею, да и расстояние тут не важно. Главное — направление движения. Понимаете, Сергей Станиславович, вера — это одно из самых примитивных проявлений нашего сознания, оно движется по крайней узкой тропинке и не допускает переход на другие пути. Вспомните, как ожесточенно любая религия борется и еретиками, иноверцами, атеистами. Вера на самом деле боится всего, это чисто охранительное явление. Помимо прочего, узость и ограниченность всегда делает человека злобным, непримиримым к другим воззрениям. А все потому, что представления верующего о Боге крайне упрощены, он представляет его виде чародея, способного из ничего сделать все, что угодно. Честно говоря, ничего глупее я даже не знаю. Все устройство Вселенной, мироздания говорит о том, что оно подчинено сложным процессам, которые реализуются благодаря невероятно тонким технологиям и настройкам, до которых нам, землянам еще невероятно далеко. Но кто-то их же создал. От того, что мы ничего не знаем о Боге или о высшем разуме, это не причина для их непризнания или опровержения. Я убежден, что Бог нам говорит: познавайте, Я в этом заинтересован не меньше Вас. Вы спросите: в чем Его интерес? Я отвечу, что не знаю, но я очень ясно его ощущаю. В этом плане меня всегда забавляло непримиримое противоречие между креационизм и эволюционной теорией. Я не понимаю, почему Бог не мог поручить эволюции трудоемкую работу по образованию жизни? Ну не может он просто так все сделать сам то ли взмахом руки, то ли выдыханием воздуха. Нужны механизмы для всего. И Бог это с одной стороны величайший механик, а с другой — программист. Мы всего Его программы, и вы, и я и все, что нас окружает. Любое произведение, любая мысль уже существуют в информационном поле, мы лишь считываем их оттуда. Вопрос в том, а кто все это написал или придумал? Ведь все это не могло возникнуть само по себе. И зачем эту информацию вкладывают в наши головы? Вот о чем должны задумываться и искать ответы религии. Они же вколачивают в наши мозги готовые штампы и стереотипы. На эту тему можно говорить бесконечно, но, думаю, пока достаточно.

75

Лагунов уже как минут пять покинул террасу, а все, кто на ней был, хранили молчание. Первым его нарушила Мазуревичуте.

— Было видно, что нашему журналисту пришлось не просто, — улыбнулась она. — Он явно не привык к подобным откровениям. Я наблюдала за его лицом, периодически на нем появлялось несчастное выражение.

— Это нормально, — сказал Каманин, — многие любые, даже незначительные проблески истины воспринимают, как несчастье. Им слишком трудно отказываться от предубеждений, которыми захламлен их мозг. Вот поэтому я всегда выступал за то, чтобы детские умы охраняли от закачки в них всяких привычных идей и представлений. Их потом очень сложно оттуда удалять. Для огромного числа людей это становится невыполнимой задачей. Впрочем, Рута, как ты говоришь, наш журналист еще не самый замшелый представитель людского рода; если постараться, то из его головы можно вышибить немалую часть находящейся в ней дури.

— Ты хочешь, чтобы этим занялась бы я? — удивилась Мазуревичуте.

— Я заметил, что он на тебя как-то особенно поглядывает. Если ты ему нравишься, он более лояльно будет относиться к твоей лоботомии.

— Даже если я ему нравлюсь, это не причина для того, чтобы я занялась его просвещением. У меня других дел, как говорят у вас в России, выше крыши.

— Кстати, тебя просил зайти к себе Иван. Ему-то ты не откажешь в сеансе психотерапии.

— Ему не откажу. Надо идти прямо сейчас?

— Ты же знаешь мой принцип: никогда ничего не откладывать. Любая отсрочка — это невосполнимая потеря.

— Этот принцип я усвоила на всю жизнь. Поэтому иду. — Мазуревичуте встала со стула. — Знаешь, Феликс, хорошо, что Иван не слышал твое интервью.

— Почему?

— У него опять бы возникло желание поспорить. А это ему сейчас ни к чему.

— Ты верно подметила. Потом расскажешь, как прошла ваша встреча и в каком он состоянии.

Мазуревичуте кивнула головой и вышла с террасы. Каманин посмотрел ей вслед.

— Маша, пойдем и мы в наш номер. Что-то захотелось отдохнуть.

76

Мазуревичуте вошла в номер Нежельского. Тот лежал на кровати, при виде женщины он стремительно приподнялся и сел. Его ладони машинально пригладили растрепавшиеся волосы.

Мазуревичуте села рядом с ним, взяла его ладонь в свою руку.

— Иван Михайлович, ну зачем вы это сделали?

Нежельский руки не отнял, но и не торопился с ответом.

— Знаете, Рута, я вдруг внезапно понял, что каждый человек хотя бы раз в жизни должен совершить решительный поступок, который вырвет его из собственного прошлого. Я много размышлял, как я могу поступить? И нашел только такой вариант. Ну, скажите сами, что в этих условиях можно было сделать?

Теперь задумалась Мазуревичуте.

— А ведь вы правы, ничего другого у вас не осталось.

— Я так рад, что вы меня поняли. Я боялся, что этого не случится. Хочу вам кое в чем признаться. Перед тем, как это сделать, я решил написать прощальное письмо. И передо мной встала дилемм: кому? У меня было две кандидатуры: Феликс и вы. И я выбрал вас. Стал писать, но после нескольких строчек, выбросил бумагу в корзинку. И отправился к озеру.

— Почему же вы не закончили письмо?

— Мне показалось, что оно носит чрезмерно оправдательный характер. А помните, как любил повторять Феликс: человек оправдывается не для того, чтобы искупить свою вину, а для того, чтобы уйти от ответственности. Поэтому чаще всего это проявление малодушия. Вот и я решил, что не стоит ничего писать, а все унести туда с собой.

— Я хочу вам задать один вопрос, Иван Михайлович, может быть, даже не совсем тактичный в такой ситуации.

— Задавайте, Рута. Мне уже все равно.

— Вы рады, что вас спасли? Или сожалеете, что не довели задуманное до конца?

— Наверное, вы удивитесь, но я сам постоянно задаю себе этот вопрос. И не могу найти ответ. Вот сейчас, когда вы сидите рядом со мной, я рад, что остался жив. А когда через десять минут вы покинете мой номер, меня опять начнут одолевать сожаления. По крайней мере, все было бы уже для меня кончено. Знаете, в этом есть что-то необычайно притягательное. А сейчас мне стыдно смотреть в глаза вам, Феликсу, другим людям. И вообще, не очень представляю, как теперь жить, когда вернусь домой. Придется решать столько проблем.

— А знаете, Иван Михайлович, у меня есть к вам предложение. Я хочу вас пригласить сразу отсюда поехать ко мне отдохнуть. У меня есть небольшой домик, по-вашему, дача в пригороде Вильнюса. Это место называется Антакальнис. Приятный поселок, можете там жить, пока окончательно не оправитесь. В общем, столько, сколько пожелаете. А я буду к вам приезжать. Мы будем гулять и беседовать. Как вам такое предложение?

— Я очень им тронут. Можно я дам вам ответ позже.

— Разумеется.

— Знаете, Рута, я мечтал о таком предложении с вашей стороны большую часть своей жизни.

— Мечты иногда сбываются, Иван Михайлович.

— Я знаю. Только, к сожалению, нередко слишком поздно.

— Тут я с вами не согласна. Если мечта сохранилась, то не бывает, чтобы она сбылась слишком поздно.

— Возможно, вы и правы, — грустно вздохнул Нежельский. — Я всегда знал, что у меня в жизни только два настоящих друга: Феликс и вы.

— А это, между прочим, не так уж и мало. — Мазуревичуте встала. — В общем, решайте, я буду очень рада принять вас у себя. — Она нежно дотронулась до руки Нежельского и вышла.

77

Андрей без всякого дела и без всякой цели слонялся возле замка. С каждым новым часом пребывания тут скука возрастала просто в геометрической прогрессии. Пожалуй, такого всепоглощающего этого чувства он еще ни разу не испытывал. Он уже не мог без ненависти смотреть на этот замок. Какой идиот его возвел тут? Не было бы его, он, Андрей, сейчас бы находился в другом месте. Вот если бы выгорело что-нибудь путное с этой полячкой, другое дело, он бы не ощущал себя таким тут брошенным и потерянным, абсолютно никому не нужным. Никому до него нет дела, даже матери. Все ее внимание сосредоточено на этом Каманине. Тоже пуп земли. И почему все с ним так носятся, только и слышишь разговоры о нем. А с виду обычный старикан, мало чем отличается от многих других. Правда, несет постоянно какую-то дребедень, которую ни один нормальный человек и слышать не станет. А эти олухи внимают ему с открытыми ротами. Противно смотреть. Но чем бы все же заняться?

Андрей сел на скамейку, извлек из кармана пачку сигарет и закурил. Кажется, это уже девятая или десятая с утра. Он еще никогда так много не курил, он вообще, не слишком любил это занятие, от него оставался надолго неприятный привкус во рту. Но здесь это едва ли не единственное развлечение, других просто никто не предусмотрел.

Пока он курил, его мысли были заняты тем, как подкатиться к матери с разговором. Он нисколько не сомневается, что она встретит эту тему в штыки. А у них без того отношения напряженные; с тех пор, как она познакомилась и сошлась с Каманиным, между ними словно черная кошка пробежала. Она сильно изменилась, стала какая-то другая, непонятная, даже чужая. Он теперь и не знает, как с ней общаться. Зря он все же пообещал этому толстяку, как бы не были притягательны его посулы, ничего из этой затеи не получится.

Андрей выкурил сигарету, тут же взялся за следующую. И увидел, как к нему приближается массивная туша Антона. Вот уж с кем сейчас не хочется говорить, так это с ним. Сказать-то ему нечего.

Антон плюхнулся на скамейку всей своей массой так, что она, словно жалуюсь на такую нагрузку, издала протяжный стон. Еще развалится, с опасением подумал Андрей.

— Что скажешь? — спросил Антон. — Говорил?

— Еще нет, — неохотно признался Андрей.

— Чего так?

— Ищу подходящий момент.

— Искать можно долго. Так не пойдет. Мне нужен результат. Ты меня задерживаешь.

— Но еще есть время, завтра, послезавтра…

— Я не хочу тут больше оставаться.

— Но завтра же у Феликса Александровича день рождение.

— Да плевать мне на его день рождение! — вдруг взорвался Антон, от чего все его массивное тело заколыхалось. — Меня с ним ничего не связывает.

— Но он же вас отец, — удивился Андрей.

— Ни какой он не мой отец. Подумаешь, однажды оплодотворили яйцеклетку моей матери. И вся его заслуга. Если бы не это дело, ноги меня бы тут не было. Понятно?

— Понятно, Антон Феликсович.

— Даю тебе время до вечера. Не сделаешь, считай наши договоренности — пустой звук. Я думал, ты деловой парень, но теперь вижу, что нет.

Андрей почувствовал обиду.

— Я такие дела делаю, вы просто не знаете, — сказал он. Это было вранье, но Андрей чувствовал, что последние слова Антона сильно задели его самолюбие.

— Да, — задумчиво протянул Антон. — Что ж, посмотрим. — Он сунул руку в карман брюк и извлек из них бумажник и демонстративно показал его Андрею. Он был плотно забит купюрами. Андрей с завистью посмотрел на них.

Антон протянул Андрея сто долларов.

— Вот возьми, — сказал он.

Андрей быстро положил деньки себе в карман.

— Я вам обязательно отдам.

— Не надо, — усмехнулся Антон. — Я тебе дал деньги, чтобы ты понял, что у тебя тоже может быть их не меньше. Хочется же?

— Очень, — тихо произнес Андрей. Он вдруг ясно понял, что ничего сильней он не желает, чем именно это.

— Вот и думай. Время до вечера, чтобы все обтяпать. — Антон потрепал молодого человека по щеке, встал и пошел в сторону замка.

Когда он скрылся в нем, Андрей достал из кармана полученные деньги, долго смотрел на них, затем вернул на прежнее место. После чего сунул в рот сигарету. Картинка забитого купюрами кошелька не отпускала его ни на мгновение.

78

Эмма Витольдовна постучалась в дверь, получила разрешение войти и оказалась в номере Каманина. Каманин и Мария сидели за столом, Мария мерила ему давления.

— Немного повышенная, — констатировала результаты измерения Мария. — Прими-ка полтаблетки эналаприла. Пока, думаю, достаточно.

— Видишь, Эмма, до какого я дошел состояния, без таблетки и шагу не ступить, — пожаловался Каманин.

— Я тоже принимаю лекарства, — сказала Эмма Витольдовна. — Увы, мы все не молоды.

— Но ты-то гораздо моложе меня, — возразил Каманин.

— Но не настолько, чтобы чувствовать себя молодой.

— А я вот, представь себя, чувствую. И не могу поверить, что завтра мне стукнет семьдесят. Может, это ошибка, как ты думаешь?

Эмма Витольдовна внимательно посмотрела на Каманина.

— Предлагаю провести тебе эксперимент, за этим я и пришла.

— Что за эксперимент? Сумею ли я подтянуться на турнике семьдесят раз?

— Почти именно такой, — улыбнулась она. — Я долга думала, что же тебе подарить. И придумала.

— Я весь во внимании.

— Я хочу написать твой портрет. И мы с тобой увидим, какой твой возраст он отразит. Я давно убедилась в том, что именно портреты, а не фотографии, пусть самые лучшие, отражают истинное лицо человека. В этом заключена какая-то тайна. Но ты же любишь все непознанное. Поэтому, хотя я пишу в основном пейзажи, но меня больше интересует именно этот жанр. Я много смотрела самые различные портреты в музеях всего мира. И знаешь, что поняла?

— Что?

— Если художник по-настоящему талантлив, он изображает внутренний возраст человека. Тот, который отражает его подлинную натуру. Хотя лицо, может быть, выглядит старо, но ты все равно это ощущаешь.

— Интересное наблюдение, Эмма. И ты, пожалуй, права.

— Я, конечно, не могу причислять себя к талантливым живописцам, но я написала несколько портретов своих знакомых. И они им понравились. Их даже хотели как-то выставлять в одной галерее. Но тогда я на это не решилась. Ты согласен мне позировать?

— Но это займет много времени, мы просто не успеем.

Эмма Витольдовна отрицательно покачала головой.

— Совсем не обязательно, можно обойтись одним, максимум двумя сеансами. А закончу картину по памяти. Знающие люди говорят, что зрительная память у меня почти феноменальная.

Каманин посмотрел на Марию.

— Что ты думаешь об этом?

— А мне нравится эта идея, — ответила Мария. — Это замечательно, если будет твой портрет. Я уверенна, что Эмма Витольдовна напишет его мастерски.

— Значит, будем писать портрет, — подвел итог разговора Каманин. — Когда приступаем?

— Часа через полтора. Мне нужно выполнить определенную подготовительную работу. А главное отыскать подходящее место для позирования. В первую очередь нужно правильно выбрать освещение, от этого многое зависит. И еще мне надо посмотреть твой гардероб, чтобы выбрать одежду.

— Это уж вы с Марией. Она моей гардероб знает лучше меня. — Каманин вдруг улыбнулся. — Кто бы мог подумать, что ты станешь писать мой портрет. Какой следующий сюрприз принесет мне жизнь?

79

Когда Ростислав вошел в номер, Антон спал. При этом храпел так сильно, что сотрясался стоявший на тумбочке графин с водой. Несколько секунд Ростислав раздумывал, затем решительно затряс Антона за плечо.

Тот открыл глаза и испуганно посмотрел на разбудившего его.

— Что-то случилось? — спросил Антон.

— Случилось, — подтвердил Ростислав. — Ты так храпишь, что часть замка обвалилось. Придется компенсировать ущерб.

— Такого не может быть, это неправда, — сказал Антон и только затем понял, что это не более, чем злая шутка. — Я тебя уже просил меня не будить.

Ростислав сел на свою кровать.

— Ты из тех людей, которых волнуют только собственные удобства. А до всех остальных таким, как ты, нет дела. Главное, чтобы мне было бы хорошо, А для этого можно хоть всю страну обобрать. Я правильно выразил твою позицию и тебе подобных?

Несколько секунд Антон молча смотрел на Ростислава.

— Знаешь, мой любимый братец, — медленно проговорил Антон, — я не хотел с тобой конфронтации. Думал, разъедимся через пару деньков и увидимся в следующий раз лет через десять. Но ты сам напрашиваешься. Я тебе не хотел говорить, но мне многое известно о твоем бизнесе. Он давно кое у кого на карандаше.

— Вот как! И что тебе известно?

— Я сказал: многое. Например, то, что ты тесно с американцами контачишь. Даже знаю, что ты собираешься кое-кому продать часть доли в твоей компании. А ты, между прочим, в том числе программное обеспечение нашему правительству продаешь. И твои игры с америкосами многим не нравятся. Пока на это решили смотреть сквозь пальцы, но если ты зайдешь далеко, тебе не поздоровится.

— Что же вы сделаете?

Антон пожал плечами.

— А будто ты не знаешь. — Он вдруг наклонился к брату. — Все готово, ждут только команды. На тебя вот такое досье собрано, — широко развел руками Антон. — Ты же весь в папу, ну очень болтливый, что у тебя на уме, то и ан языке. Такое иногда говоришь про первых лиц в стране, что уши вянут. А они это не прощают. Если хочешь честно, до тебя просто очередь пока не дошла. Есть немало тех, кто поважней. Но любой процесс можно ускорить. Тебе ли это не знать. И это в моих силах.

— Ты мне угрожаешь?

— Ты хочешь ввязаться в большую игру с системой. Обещаю тебе и делаю это с большим удовольствием, — она тебя раздавит. И я буду только этому рад. Такие, как ты, должны быть уничтожены. Даже если ты в самое ближайшее время смоешься за границу, тебя это не спасет. Все, что ты здесь создал, ты потеряешь. Разве только останешься на свободе.

— А знаешь, Антон, я рад, что ты мне все это откровенно поведал. Не то, чтобы я этого не знал, но никогда не мешает убедиться в некоторых вещах еще разок. Я долго откладывал это решение, но ты мне окончательно доказал: нельзя не бороться с мразью, особенно, если она захватила власть. Это уже преступление смириться с таким положением вещей.

— Это ты о чем? — с беспокойством посмотрел Антон на брата.

— Скоро узнаешь. А пока готовь все те меры, что вы намерены выкатить против меня. Они тебе и твоим дружкам пригодятся.

Ростислав встал и вышел из номера

80

Мария и Эмма Витольдовна вот уже полчаса изучали гардероб Каманина. Сам он в это время отсутствовал, так как это занятие ему быстро надоело.

Эмма Витольдовна огорченно села на стул.

— Столько времени копаемся в вещах, а ничего не можем подобрать.

— Если бы вы четче сформулировали, что мы ищем, было бы легче найти, — заметила Мария.

— Я уже говорила: мне нужны вещи, которые бы подчеркивали натуру Феликса. В то, во что одет герой портрета, очень сильно влияет на общее его восприятие. Иногда кардинально переворачивает впечатление от картины. Ведь вещи подчас говорят о человеке не меньше, чем выражения его лица. Вы согласны, Мария Анатольевна?

— Я не настолько хорошо разбираюсь в искусстве, чтобы выносить такие суждения. Но мне кажется, что доля истины в ваших словах есть.

— Поверьте, это не доля истины, а вся истина! Я бы могла вам это доказать, но это займет много времени.

— Я тоже думаю, что это дело можно отложить до лучших времен. Лучше скажите, что нам все-таки делать?

Эмма Витольдовна задумалась.

— Мысленно представьте портрет Феликса по аналогии с каким-нибудь известным портретом.

— Представила.

— В какой одежде Феликс появился в вашем воображении?

Мария попыталась сосредоточиться.

— Очень легко и просто одетым, примерно как современный студент. Расстегнутая рубашка, джинсы, на ногах кроссовки. Абсолютно ничего вычеркнутого. И волосы слегка растрепанные. С такой прической я его увидела впервые. Почему-то это меня растрогало. — Мария вопросительно посмотрела на Эмму Витольдовну. — Я, наверное, сказала лишнее.

— Совсем нет, то, что вы сказали сейчас, очень ценно. Удивительно, но мои впечатления о нем почти идентичны. Я тоже помню его просто одетым, с растрепанной прической. И на меня тоже это произвело сильное первоначальное впечатление. А уж потом я оценила его другие качества. Мы все женщины очень походи друг на друга. Вам так не кажется?

— В чем-то, безусловно, да, мы все хотим любви. И нам достаточно не так и много, чтобы она вспыхнула. Какие-то трогательные детали, но которые непременно западают в душу. А уж потом дальнейшее показывает, превратится ли вспышка в пламень или затухнет? Вы определились с одеждой?

— Да, — сказала Эмма Витольдовна. — Пусть будет он такой, какой вы описали. Это его подсознательный образ. Теперь можно писать портрет.

81

Они расположились на террасе. Эмма Витольдовна несколько минут молча рассматривала Каманин а, затем подошла к нему и слегка повернула его голову.

— Хочу написать тебя чуть-чуть в профиль. Не возражаешь?

— Как я могу возражать. Ты художник, а я всего лишь модель. Тебе решать.

— Ты очень любезен, — улыбнулась Эмма Витольдовна. Она вернулась к мольберту и взяла в руки кисть. — Я начинаю.

— Я даже немного волнуюсь. Еще ни разу не писали мой портрет.

— Не беспокойся, это не больно, только немного утомительно. Но ничего не поделать, придется посидеть в одной позе некоторое время.

— Постараюсь выдержать. Кстати, мне молчать или говорить?

— Говори. Когда ты говоришь, у тебя лицо становится совсем иным. Более свойственным тебе, потому что это твое естественное состояние.

— Да, уж, — согласился Каманин, — в своей жизни я произнес и написал невообразимое количество слов. Вот только изменили ли они что либо? На счет этого у меня все больше сомнений.

— Изменили, Феликс, — уверенно произнесла Эмма Витольдовна.

— Любопытно узнать, что же именно?

— Например, меня, после встречи с тобой я стала другим человеком. Правда, не всегда уверенна, что это так уж и хорошо.

— Можем, в этом разобраться. Все равно больше заняться сейчас нечем. Так в чем же я тебя изменил?

Эмма Витольдовна на мгновение прервало работу над холстом.

— Ты приучил меня во всем искать смысл. А это занятие крайне утомительное и в чем-то разрушительное. Начинаешь сомневаться буквально во всем. Мне стало намного сложней строить отношения с мужчинами, я искала какое-то высшее значение их поступкам, словам, всей жизни — и не находила. Порой меня охватывал самый настоящий ужас. Я стала бояться, что ни с кем не удастся сблизиться. Я даже проклинала тебя, корила себя за то, что связалась с тобой.

— Но ты все же вышла замуж.

— Да, но это странный брак, по крайней мере, с моей стороны. Я постоянно сбегаю с нашего благополучного семейного корабля. Мне там трудно долго находиться. Мой муж прекрасный человек, удачливый, богатый, добрый, прекрасно относится к нашему с тобой сыну. Да и тебя уважает. Но он плывет по течению, ни о чем всерьез не задумывается, если не считать своего бизнеса. Тут он ас. И может говорить на эти темы бесконечно. Но для меня он в эти минуты перестает существовать.

— Сочувствую, Эмма. Но что тут можно поделать. Люди на нашей планете делятся на две категории: на тех, кто смысл не ищет, и на тех, кто ищет. Сама понимаешь, что последних единицы. В том-то и беда, что девяносто девять и девять десятых процентов населения земли живут совершенно бездумно. Их цель — удовлетворение своих потребностей, иногда даже весьма возвышенных. Но это не меняет сути дела. Поэтому и происходит столько всего ужасного. А на тех, кто ищут смысл событий, просто не обращают внимания, к ним не прислушиваются. Более того, до недавнего времени гноили самыми разными способами. Да и сейчас кое-где такое случается. В любом случае эти люди ничего не могут изменить. Так что подумай, стоил ли предъявлять такие претензии к супругу. Особенно, если он у тебя хороший человек. Это тоже, кстати, совсем немало.

— А я уже думала об этом, Феликс. И у меня примерно возникали схожие мысли. Но ничего не сумела изменить. Эта зараза глубоко засела во мне. Наверное, слишком долго мы были вместе.

— Ну не так уж и долго.

— Дело же не во времени, а в проникновении и в интенсивности. Я была очень сильно поглощена тобой. Ты ушел, а это осталось.

— До сих пор?

Эмма Витольдовна улыбнулась.

— Все мужчины, даже такие, как ты, очень тщеславны. Им ужасно хочется, чтобы женская любовь длилась бы всю жизнь, никогда бы не кончалась. Нет, любви больше нет, но осталось гораздо более важные ее последствия. Это я сама. Ты когда-то много размышлял про измененное сознание.

— Было такое, — подтвердил Каманин.

— Вот оно у меня и изменилось навсегда. Но главное, не могу решить: радоваться мне тому или огорчаться. Что ты на это скажешь?

— Ну, уж нет, дорогая, есть вопросы, которые надо решать самому. Все зависит от того, кем ты хочешь быть: биологическим роботом или божественной личностью?

— Неужели вопрос стоит именно в такой плоскости?

— Только так. Все промежуточные варианты в конечном итоге ведут к биороботам. Я много раз это замечал. — Каманин вдруг замолчал. — Хотя, наверное, я не совсем прав, все гораздо сложней и не столь однозначно.

Эмма Витольдовна быстро посмотрела на Каманина.

— Пожалуйста, замри на несколько минут. И если получится, не меняй выражения лица.

Некоторое время она сосредоточенно рисовала.

— Все, можешь расслабиться, — сообщила она. — Я только что нашла выражение твоего лица. Ты сейчас имел в виду Ивана?

— Не только, но я действительно подумал о нем. В любом процессе всегда есть много промежуточных звеньев. Из них и состоит род людской. А крайние точки очень редки. Хотя они и составляют наибольшую ценность. Чего-то я уже притомился позировать.

— Осталось не так уж и много. Ну, наберись терпения. Зато портрет — это же на века. По нему о тебе будут судить и через тысячу лет.

— Тогда наберусь. Ты права, Эмма, тысячу лет пройдет, как одно мгновение. Зрители будут смотреть на мой портрет, и разгадывать загадку забытого всеми человека. У меня был период в жизни, когда я ходил по музеям, разглядывал понравившиеся мне лица и пытался по ним составить нечто вроде сценария жизни изображенных на холсте. Это было довольно увлекательное и поучительное занятие.

— А сейчас ты этим не занимаешься?

— Давно прекратил. В какой-то момент вдруг стало неинтересно.

— Почему?

— Появились другие темы для исследований. А может, еще потому что испугался.

— И чего?

— Я был молод, и меня вдруг ужаснула та бездна, в которой сгинули все эти люди. Я тогда вдруг подумал, что если все это так, что если от всех нас остаются одни портреты, а от многих нет даже их, к чему вообще все? Меня тогда испугала мысль: сколько же безыменных людей навечно сгинули, от которых не осталось никаких воспоминаний. Они прожили жизнь — и ничего, словно бы их и не было. В этом было что-то кошмарное. Это какая-то бесконечная биомасса, которая постоянно воспроизводится и исчезает. И поди разгадай смысл этого процесса.

— Ты мне никогда не рассказывал об этом эпизоде. Как же ты справился с этими ощущениями?

— Никак, жизнь намного мудрей самого мудрого человека. Она ввергал меня в свой водоворот. Вскоре я познакомился с Настей, влюбился, у нас был замечательный секс. И мне стало глубоко наплевать на то, что когда-нибудь обо мне полностью сотрется память потомков. Мне было хорошо в настоящем, и это примеряло меня и прошлым и с будущим. На какое-то время я просто перестал об этом размышлять.

— Но ведь затем эта эйфория прошла. Когда мы с тобой встретились, ты был уже другим. По крайней мере, лично я в тебе ничего подобного тогда не чувствовала.

— Прошла не только эйфория, но и развеялся этот вселенский страх, как я тогда его называл. Возможно, он не исчез, а затаился, ушел в глубины моего сознания. Знаешь, Эмма, жизнь сталкивает нас с какими экзистенциальными вызовами, показывает их остроту, даже иногда подводит к самому краю бездны, но затем отводит от нее, заставляет забыть о пережитом ужасе, вовлекая в обычный круговорот дел. Она нам словно бы говорит: человек, помни об этом, но не принимай это близко к сердцу, есть немало и других дел и занятий, не требующих таких переживаний. И сосредоточься ран них. И я подумал, что это вполне приемлемая программа, нельзя же постоянно ходить по лезвию ножа или краю пропасти. Надо от нее и отходить. Иначе ничего не сделать.

— Да, ты прав, только так и можно жить. А теперь у меня к тебе просьба: минут пятнадцать посиди молча и по возможности неподвижно. И я закончу набросок, а дальше уже допишу без позирования.

82

Мария недолго наблюдала за позированием, потом решила, что не стоит им мешать и вернулась в номер. И почти сразу туда зашел Андрей. Ей сразу же не понравилось выражение его лица, оно было каким-то злым. Впрочем, в последнее время оно было таким все чаще.

Мария подумала, что ей никогда не совместить два мира: Феликса и Андрея — самых близких и дорогих ей людей. Они настолько разные, что никаких шансов найти им общий язык хотя бы в чем-то, не существуют. И отныне ей придется пребывать в таком раздвоенном состоянии, разделить себя как бы на две части. А как это сделать, она не очень-то представляет. Задача не из легких, но необходимая. Иначе ее жизнь вполне способна превратиться в ад.

Андрей прошел в комнату, сел на стул и посмотрел на мать.

— Ты что-то хочешь, Андрюша? — спросила она. — Ты должна мне помочь, — безапелляционно проговорил он.

— В чем на этот раз? — Мария почувствовала тревогу. Ни тон сына, ни его мимика не предвещали ничего хорошего.

— От этого зависит моя судьба.

— Еще вчера не было ничего такого, от чего бы зависела твоя судьба, а сегодня вдруг появилось. Не могу представить, что же это может быть такое.

— Это не важно, просто появилось — и все.

Мария отрицательно покачала головой.

— Это очень важно. Если не скажешь, я даже говорить не стану.

Андрей недовольно посмотрел на мать, пересказывать ей их договоренности с Антоном ему очень не хотелось.

— Так будешь говорить? — повторила Мария.

— Мы разговаривали с Антоном, — неохотно сообщил он.

— Ах, с Антоном… И что?

— Если я помогу ему, чтобы Феликс Александрович принял его предложение, то он обещает меня взять к себе на работу. А ты сама понимаешь…

Какое-то время Мария молчала.

— Значит, он решил задействовать и тебя. Я бы не стала так ему безоговорочно доверять. Впрочем, не важно. Так о чем он тебя просит?

— Я же сказал, Антон Феликсович хочет, чтобы его отец принял бы какое-то его предложение. И если я помогу это сделать, то он…

— Я это уже слышала, — прервала сына Мария. — Но Феликс уже отверг предложение Антона. — Как ты себе это представляешь?

— Ну, ты же можешь его уговорить.

— И каким образом? Феликс один из тех немногих людей, которые почти не поддаются уговорам. Он всегда исходит исключительно из собственных представлений о том, что он должен или не должен делать. Если я попытаюсь его уговорить, кроме скандала ничего не получится.

Андрей как-то странно вдруг взглянул на нее.

— Но всегда же есть возможность уговорить.

— И ты знаешь ее?

— Ну, в общем, да… — пробормотал Андрей.

— Вот как! Тогда поделись с матерью.

— Вы живете вместе, теперь собираетесь пожениться…

— И что?

— Значит, вместе спите. А раз спите, то и занимаетесь… Ты же понимаешь, о чем я.

— Начинаю догадываться. И что вытекает из этого?

— Ну, когда вы занимаетесь, то можно уговорить мужчину многое сделать то, чего бы он не сделал в другой ситуации. Он в эти минуты становится податливым, ему трудно отказать. Ну, а если не получится, то можно вообще сказать: пока не согласишься, то я не буду… — Он замолчал.

— И что я не буду в этом случае?

— Но это же понятно, давать ему. И он тогда точно согласится.

Мария вдруг почувствовала, как сильно краснеет. Никогда еще сын с ней не заговаривал на эту тему. Они вообще как-то избегали подобных разговоров, хотя, возможно, это было неправильным.

Чтобы как-то скрыть смущение, она встала, прошлась по номеру, снова села. Она совершенно не представляла, что ей говорить в этом случае. Еще никто ей ничего подобного не предлагал.

— То есть, ты считаешь, что такими способами можно добиваться своих целей? — не без усилий выдавила Мария из себя.

— Почему бы и нет, коль припрет, — уверенно ответил Андрей. Судя по его виду, он справился со смущением.

— А ты не подумал, как я себя должна при этом чувствовать?

— Мама, но я же сказал, как много от этого для меня зависит. Ты же хочешь мне помочь.

— А если понадобится кого-нибудь убить, чтобы ты получил теплое местечко, тоже меня попросишь?

— Да при чем тут это, никто никого убивать не просит! — раздраженно воскликнул Андрей. — Никому хуже от этого не станет.

— Откуда такая уверенность?

— Но это же понятно!

— А вот мне нет. То, что ты просишь, это омерзительно. Не представляю, как у моего сына повернулся язык сказать подобные вещи.

— Легко! — с вызовом произнес Андрей.

— Вот не знала, что ты ко мне относишься почти как к проститутке. Даже не знаю, что тебе сказать. Лучше просто уйди. А тебя уже просила — уезжай, тебе тут нечего делать.

Андрей резко встал.

— Назло тебе не уеду!

Он вышел из номера, громко хлопнув дверью. Мария невольно вздрогнула. Ощущение того, что она теряет сына, уже возникало у нее, но тогда оно было смутным, она не хотела в это верить. Но после этого разговора, от этой мысли она уже не могла отмахнуться.

83

Ростислав постучал в номер матери, услышал разрешение войти, отворил дверь. Эмма Витольдовна сидела перед мольбертом и внимательно рассматривала вставленный в него холст.

— Очередной пейзаж? — спросил Ростислав.

— Это не пейзаж, Ростик, — ответила Эмма Витольдовна. — Посмотри. Мне важно твое суждение.

Ростислав встал рядом с матерью и стал смотреть на картину.

— Что скажешь? — спросила она. — Портрет получился? Он, правда, еще не закончен. Но главное, мне кажется, уже сделано.

— Знаешь, мама, не могу сказать, что я часто думаю о своем отце. Но бывают минуты, когда само собой внутри меня вдруг начинается с ним беседа. Она настолько меня захватывает, что я жалею о том, что это происходит не на самом деле. Я говорю от его имени, причем стараюсь это делать так, как бы он сказал, будь рядом. Хотя, кончено, это всего лишь моя интерпретация его слов. Но с другой стороны это не столь и принципиально, для меня самое важное проверить, таким образом, собственные аргументы.

Эмма Витольдовна посмотрела на сына.

— Какое это имеет отношение к моему портрету?

— Не знаю, — ответил Ростислав, — но у меня при взгляде на портрет само собой возникло желание рассказать тебе о своих беседах с отцом. При этом я совсем не воображаю его внешность, я даже не слышу его голос, я просто беседую с ним. Иногда спорю, порой ожесточенно. Ты не поверишь, но даже возникают на него обиды. По крайней мере, пару таких случаев я помню.

— Ростик, ты же понимаешь, что это разговор не с ним, а самим собой. Отец лишь удобный образ для него.

— Понимаю, мама, я же не совсем идиот, — улыбнулся Ростислав. — И все же это не только разговор с самим собой, но и частично с ним. Если бы это были беседы только с собой, они были бы немного иные. Поверь мне, что это именно так.

— Я верю, я сама иногда с ним беседую. Наверное, не так часто, как ты. Кстати, я сейчас вспомнила: однажды твой отец сказал мне, что в жизни самые важные разговоры — это разговоры внутри себя. И в них крайне важен, кто твой собеседник, его уровень. Кому принадлежит тот голос, кто вступает с тобой в диалог. От этого зависит его значимость. Но ты так и не оценил портрет.

— А мне казалось, что оценил.

— Поясни мне неразумной.

— Когда я увидел этот портрет, то сразу почувствовал, что это мой отец, с которым я периодически веду беседы. Я не большой знаток живописи и не могу оценить качество того, что ты написала. Но я сразу признал человека, с которым разговариваю. Вот и сейчас собираюсь с ним побеседовать.

— Опять внутри себя?

Ростислав покачал головой.

— На этот раз, вживую. Мне кажется, я принял для себя важное решение. И хочу обсудить его с отцом.

— А с матерью?

— Тоже, но после того, как поговорю с ним. Пожалуйста, не обижайся.

— Я нисколько не обижаюсь, — обиженно вздохнула Эмма Витольдовна. — Я прекрасно понимаю, что для тебя я всегда на втором месте.

— Только в некоторых вопросах. А в подавляющем большинстве — ты у меня на первом.

— Ну, ладно, хоть это меня утешает. Значит, ты считаешь, что портрет удался.

Ростислав поцеловал мать в голову.

— Мне кажется, у тебя в жизни удалось все.

— Ты просто не знаешь… Впрочем, как на все посмотреть. Однажды одна моя знакомая сказала про своего мужа такую фразу: он бедный человек, кроме денег, у него ничего нет. С тех пор меня это сильно беспокоит: а вдруг и у меня кроме них, по большому счету ничего больше нет. Причем, в моем случае деньги тоже не мои, а супруга.

— Это не так, в тебе много есть разных сущностей. Ладно, доканчивай свой портрет, не буду больше мешать. Я бы хотел, чтобы он висел в моем кабинете.

— Сделаю потом тебе копию — и повесишь.

Ростислав поцеловал мать и вышел.

84

Проводив сына, Эмма Витольдовна несколько минут раздумывала над его словами, затем тихо вздохнула и села за мольберт — продолжать работу над портретом. Раздался стук в дверь, он был тихим и нерешительным, словно тот, кто стучался, не был уверен в правильности своего поступка.

— Войдите! — громко произнесла Эмма Витольдовна.

На пороге появилась Анастасия Владимировна. Она нерешительно смотрела на хозяйку номера. Та же невольно сделала защитное движение.

— Я пришла не ссориться, Эмма, — поспешно проговорила Анастасия Владимировна.

— А тогда зачем?

— Посмотреть на портрет. Мне это очень нужно.

Эмма Витольдовна вдруг ясно ощутила, что именно этой женщине ей совсем не хочется показывать портрет. Она писала своего Феликса для себя, а вовсе не для этой злобной старухи. Она помнила, как Настя портила им жизнь, после того как Феликс ушел от нее, звонила, караулила у подъезда, не стесняясь прохожих, закатывала скандалы и истерики. Иногда дело доходило до настоящих драк. Она, Эмма, до сих пор до конца не понимает, как мог Феликс жениться на этой пусть даже когда-то красивой склочнице, что их объединило. Не случайно, что от этого союза родился такой монстр, как Антон. В этом есть какая-то закономерность, ничего другого появиться на свет просто не могло.

— Я очень тебя прошу, позволь посмотреть, — жалобным голосом проговорила Анастасия Владимировна.

— Хорошо, смотри, — уступила Эмма Витольдовна. Она встала и отошла от мольберта, освобождая место для своей гостьи.

Анастасия Владимировна заняла ее место. Она смотрела на портрет уже довольно долго, но ничего не говорила.

— Портрет еще не завершен, — сама не зная, зачем, уточнила Эмма Витольдовна.

Анастасия Владимировна кивнула головой и продолжила смотреть на портрет. Эмма Витольдовна почувствовала раздражение. И долго она собирается вот так сидеть, у нее есть свои дела, а не только наблюдать за тем, как эта женщина разглядывает ее творение. Надо бы прервать это занятие. Но внезапно ею овладела нерешительность. Вместо этого она села на кровать и даже взяла в руки лежащую на тумбочке книжку. Но не для того, чтобы читать, а что бы хоть чем-то занять себя.

— Спасибо тебе, — вдруг услышала она голос Анастасия Владимировна. — Я словно бы перенеслась на сорок пять лет назад.

Эмма Витольдовна пожала плечами. Какое ей дело до того, куда та перенеслась. Хоть на тысячу лет назад.

— Я знаю, что сильно виновата перед тобой, — снова прозвучал голос Анастасии Владимировны. — Я всю жизнь вела себя неправильно. Я все делала неправильно. Неправильно вела себя с мужем, неправильно повела себя, когда он ушел от меня. Неправильно воспитала сына. Это очень тяжело сознавать, что вся твоя жизнь одна сплошная ошибка.

— Сочувствую, но ничего уже не изменить. Раньше надо было думать.

— Я думала, но ничего не могла с собой сделать. Ты даже не представляешь, какое это страшное наказание — всю жизнь любить только одного человека.

— А я всегда была уверенна, что это как раз большое счастье.

— Да, если он отвечает взаимностью. Но тебе же лучше чем кому-то другому известно, как все было.

Эмма Витольдовна к своему удивлению вдруг почувствовала что-то вроде раскаяния за свое поведение. Не надо было так вести себя по отношению к ней. Может, в самом деле, она не понимает, какое несчастье постигло Настю.

— В таком случае, не пора ли подвести черту под прошлым?

Анастасия Владимировна как-то отстранено взглянула на нее.

— Это Феликс, тот самый мой Феликс, — со слезами в голосе протянула она. — Я никому его не отдам!

Кажется, она рано обрадовалась, тоскливо подумала Эмма Витольдовна. Здравомыслия Насти хватило всего на несколько минут. Впрочем, это всегда являлось ее характерной чертой, у нее мысли никогда не поспевали за чувствами, а плелись от них далеко позади.

— У меня к тебе будет огромная просьба, — произнесла Анастасия Владимировна.

— И в чем она состоит?

— Отдай мне этот портрет. А хочешь, продай. Антон богатый, если я попрошу, он даст любую сумму.

— Я не отдам и не продам портрет, — решительно сказала Эмма Витольдовна. — Даже не проси. Я его писала для Феликса, это мой ему подарок на юбилей.

Что-то странное промелькнуло в лице Анастасии Владимировны, оно вдруг приобрело жестокое выражение. Эмме Витольдовне стало не по себе. И зачем она только пустила эту ненормальную в свой номер.

— Ты не можешь отказать мне в этой просьбе, — исступленно проговорила Анастасия Владимировна. — Отдай портрет, а для Феликса напишешь другой.

— Не буду я больше писать его портрет. Да он и не согласится еще позировать.

— Напишешь без позирования.

— Без позирования не получится.

— Все равно, отдай!

— Да не отдам я тебе портрет! — раздраженно воскликнула Эмма Витольдовна. — Лучше иди к себе.

— Я пойду, я сейчас пойду, — пробормотала Анастасия Владимировна. — Через минуту.

Эмма Витольдовна пропустила тот миг, когда в руках Анастасии Владимировны появился нож. По-видимому, она достала его из сумочки, которая лежала на ее коленях. Она замахнулась с явным намерением проткнуть им холст.

Эмма Витольдовна бросилась к ней и перехватила руку. Но с небольшим опозданием, нож все же задел картину и порезал холст. Эмма Витольдовна вложила в толчок всю свою силу, Анастасия Владимировна отлетела к окну и ударилась спиной о подоконник.

— Помогите! — что есть мочи закричала Эмма Витольдовна.

Дверь распахнулась, и в комнату влетел Лагунов. Он в изумлении уставился на лежащую на полу пожилую женщину.

— Помогите мне ее поднять, — попросила Эмма Витольдовна.

Они подняли и уложили Анастасию Владимировну на кровать. Пока это происходило, она не издала ни звука.

— Как вы думаете с ней все в порядке? — спросила Эмма Витольдовна.

— Не знаю, — пожал плечами Лагунов, — надо позвать Марию Анатольевну. Пусть осмотрит. А что у вас тут случилось?

— Немного повздорили из-за портрета Феликса Александровича. Сергей, можете пригласить Марию Анатольевну?

— Сейчас схожу за ней.

— Не надо, — слабым голосом произнесла Анастасия Владимировна. — Со мной все в порядке. Я пойду к себе.

— Вас проводить? — предложил Лагунов.

— Нет. Я дойду.

Анастасия Владимировна не без труда встала и не твердой походкой вышла из номера.

— Надо бы все же ее проводить, — сказал Лагунов.

— Дойдет. Тут идти всего три шага.

Лагунов внимательно посмотрел на Эмму Витольдовну.

— Что же у вас произошло?

— Эта ненормальная хотела порезать потрет Феликса Александровича. — Внезапно Эмма Витольдовна бросилась к картине. И застонала. — Вот смотрите.

Лагунов подошел к ней.

— Видите, в углу, порез, — показала она.

— Не очень глубокий.

— Но все же заметный. Эта гадина испортила мой портрет.

— Зачем она это сделала?

— Хотела, чтобы я его ей подарила. А когда я отказала, достала нож.

— Хорошо, что она вас не порезала.

— А ведь могла, у нее было лицо сумасшедшей женщины. — Эмме Витольдовне вдруг стало страшно. — Послушайте, она же могла меня убить.

— Ну, все уже кончилось, — успокоил ее Лагунов.

— Кончилось, вот только что делать с портретом? Я не обладаю навыками реставратора. Придется оставить все, как есть. А вам спасибо, вы мне помогли. Как вы тут оказались?

— Проходил мимо, услышал ваш крик.

— Хоть в чем-то мне сегодня повезло.

— У меня будет к вам просьба, — сказал Лагунов.

— С удовольствием исполню.

— Составите мне гороскоп?

— Услуга за услугу, — улыбнулась Эмма Витольдовна. — Вот поработаю над портретом и потом займусь вами.

— Спасибо.

Лагунов вышел из номера. Эмма Витольдовна села к портрету и долго смотрела на него. Чем же он так заворожил эту ненормальную, задалась она вопросом?

85

Антон нашел мать в растрепанных чувствах. Она лежала на кровати и рыдала. Он попытался ее успокоить, но только ухудшил ее состояние, с ней случилась истерика. Анастасия Владимировна билась в конвульсиях и что-то постоянно выкрикивала. Антон сумел разобрать лишь одно слово: «портрет». Что за портрет и причем тут какой-то портрет, понять он не мог.

Антон и раньше сталкивался с истериками матери, которые вызывались самыми разными причинами, но обычно они быстро проходили. Но на этот раз все было по-другому, истерика не только не шла на спад, а с каждой минутой усиливалась. И ему стало по-настоящему страшно, мало ли чем все это может кончиться.

Антон не знал, как поступить, стандартный набор увещеваний, который раньше успокаивал мать, на этот раз не действовал. Он окончательно понял, что самому с этой ситуацией ему не справиться.

Антону ужасно не хотелось обращаться к этой новой пассией отца, но больше никто здесь не мог помочь. А она все же врач. Он сомневается, что хороший, но другого по близости все равно нет.

Оставить мать одну даже на несколько минут было опасно, но другого выхода не было. Он выбежал из ее номера.

Бегать Антон давно разучился, и даже пробежка до номера отца далась ему нелегко, капли пота густо усеяли его лоб и стекали на глаза, как вода с крыши. Он даже не стал стучаться, а просто ворвался в комнату.

Отец и Мария целовались. Все на мгновение застыли в изумление.

— Что случилось, Антон? — первым опомнился Каманин.

— Я. собственно, к Марии Анатольевне, — пробормотал Антон. — С мамой истерика. Не можете ли ей как-то помочь?

— Конечно, я иду. Идите к ней, Антон, а я приду через пять минут.

Антон вышел из номера.

— Неудобно получилось, — проговорила Мария.

Каманин махнул рукой.

— Антон давно не маленький, понимает, что происходит иногда между мужчиной и женщиной, когда они живут вместе. Как думаешь, что с Настей?

— Надо посмотреть. Но с самого начала было видно, что с нервами у нее не все в порядке. — Мария положила в сумку лекарства. — Дам ей успокоительного.

— Мне идти с тобой?

— Сначала я одна, а дальше посмотрим.

Вернулась Мария через полчаса, и ни одна, а вместе с Антоном.

— Ну что там? — спросил Каманин.

Мария неопределенно покачала головой.

— Я сделала ей укол успокоительного. И она сейчас спит.

— Тебя что-то беспокоит? — поинтересовался Каманин.

Мария перевела задумчивый взгляд с отца на сына.

— Скажите, Антон, вы раньше не замечали у матери подобных приступов?

— Случались, но не такой интенсивностью, — неохотно признал Антон. — И что, по-вашему, это может означать?

— Я не психиатр, мне трудно судить. В институте, если быть честной, меньше всего занималась психиатрией, знала, что это не моя дисциплина. Но, насколько я понимаю, симптомы тревожные.

— На что вы намекаете? — резко спросил Антон.

— Анастасия Владимировна, никогда не обращалась за психиатрической помощью?

— Никогда! — резко ответил Антон, — об этом даже речи не могло быть.

— Но боюсь, придется. Это требуется, как минимум, для профилактики. Симптомы нехорошие.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Каманин.

— Пока я была с ней, она все время только говорила о портрете.

— Что за портрет? — спросил Антон.

— Вы разве не знаете, Эмма Витольдовна сегодня писала портрет вашего отца. Эмма Витольдовна только что рассказал мне, что Анастасия Владимировна приходила к ней и просила отдать его ей. Эмма Витольдовна отказалась. Скорей всего это и спровоцировала приступ истерики.

— Вот почему она все время повторяла слово: «портрет», — хмуро произнес Антон. — Значит, нужно, чтобы Эмма Витольдовна отдала бы этот портрет. Это успокоит мать.

— Возможно, на какое-то время и успокоит. Но затем появится новый раздражитель — и кто знает, что случится. Анастасии Владимировне требуется, как минимум, постоянное наблюдение врача.

— Психиатра? — уточнил Антон.

— Психиатра, — подтвердила Мария.

— Ну, уж нет, я им в руки мать не отдам.

— Этим вы нанесете ей вред.

— Я знаю, вам выгодно представить мою маму сумасшедшей! — вскочил Антон. — Я этого не допущу. — Антон выскочил из номера.

Каманин растерянно посмотрел на Марию.

— Что с ним делать, ума не приложу. Ты не находишь, что это грустное зрелище.

— А ты считаешь, что ты в этом совсем не виноват? — спросила Мария.

— Наверное, виноват, — согласился Каманин. — Но боюсь, что уже изменить ничего нельзя. А ты действительно думаешь, что Настя не совсем в своем уме?

— Я почти в этом не сомневаюсь. Она не сумасшедшая, но если оставить все, как есть, то опасность ею стать большая. Впрочем, я не психиатр.

— И что же делать?

— Пока ничего, — пожала плечами Мария. — Не вызывать же бригаду из польского психдома. Да и необходимости такой нет. Просто с ней случаются периоды помутнения рассудка. Пока они краткие, но если не лечить, его можно совсем лишиться. Ты должен уговорить Антона принять нужные меры.

Каманин покачал головой.

— Ты думаешь, почему он не хочет ничего в этом плане делать? Он боится за свою карьеру. Если его начальство узнает, что его мать лечится у психиатров, это может бросить тень и на него. Вдруг и с ним не все в этом плане в порядке.

— Но ведь она его мать.

— Карьера для него важней. Но ты права, поговорить с ним, наверное, придется. Что-то слишком много разговоров у меня накапливается с моими детьми. А ведь все они уже взрослые люди. Хотя мне иногда кажется, что взрослых людей почти не бывает. Вот и мне, словно юноше, хочется продолжить тебя целовать.

86

Ростислав сидел на берегу озера, смотрел на его гладкую словно зеркало поверхность и размышлял. Решение, которое он откладывал столько времени, больше откладывать было нельзя. Он должен его принять сегодня. И не просто сегодня, а прямо сейчас. Ну, может, не сейчас, а минут через десять. Еще так хочется пожить в прежней действительности, только теперь он по-настоящему осознает, как же ему было в ней комфортно. Несмотря ни на трудности в бизнесе, на непростые отношения с женой, на постоянные колебания, как вести дела дальше. И на многое другое. Он много раз проклинал себя за то, что однажды пустился в этот путь, работал бы себе обычным программистом — и горя не знал. Делал бы что положено, а больше от него никто бы и не требовал. То, как живут миллионы людей. Но то были лишь поверхностями чувствами под влиянием моментов. А на самом деле он был, если уж не счастлив, но очень доволен тем, что сумел сделать за все это время. И вот теперь этот этап жизни он завершает.

Ростислав посмотрел на часы. Из оставленных им для прежней жизни десяти минут уже истекло семь. Осталось всего три. Совсем ничего. Раньше бы на них он и внимания не обратил бы, а сейчас готов считать каждую секунду.

Его взгляд переместился на озеро. Вот кому хорошо, оно безмятежное, ничуть не меняется на протяжении столетий и даже тысячелетий. Покоится в своем котловане — и ничего не боится. Да и что с ним может случиться, пройдет еще много лет — и оно останется точно таким же. Это вот люди вынуждены постоянно меняться, какая-то неведомая сила заставляет их это делать. Иначе возникает острое ощущение, что что-то идет не так. Он не знает, как другие, но ему крайне трудно жить с таким чувством. Вот и приходится регулярно принимать судьбоносные решения. А ведь есть немало тех, кто не принял их ни одного. И вполне счастливы и благополучны. И у них и мысли нет о своей ущербности.

Ростислав снова посмотрел на часы, десять минут истекло, прошло уже даже одиннадцать. Плохая примета, он нарушил установленный самим же срок. Новую жизнь следовало бы начать без опозданий.

Ростислав встал и стал подниматься к замку. Не без удивления он отметил, что пока чувствует себя вполне спокойно. Возможно, он еще до конца не осознал, как сильно все только что для него изменилось.

87

Мазуревичуте сидела на террасе и курила.

— Не знал, что вы курите.

Женщина скосила глаза на подошедшего к ней Лагунова.

— Иногда, когда хочу что-нибудь обдумать.

— Можно присесть рядом с вами?

— А кто вам может это запретить, — улыбнулась литовка.

Лагунов даже излишне близко сел рядом с Мазуревичуте. Она посмотрела на него, ничего не сказала и не отодвинулась.

— Вы случайно не думаете об интервью Каманина? — поинтересовался журналист.

— Думаю, — ответила она. — А что?

— Я хотел с вами поговорить о нем.

— Так мы же уже говорили. И ни раз.

— Говорили, но мне все равно не все в нем понятно.

— Что же именно?

— Когда он говорил, я верил практически каждому его слову. А сейчас не верю почти ничему.

— Ясно, — сказала Мазуревичуте. — Ни вы один.

— То есть, так считают многие, — обрадовался Лагунов.

Мазуревичуте снова посмотрела на него, после чего затушила сигарету.

— Вижу, вас это радует.

— Не то, что радует, — смутился Лагунов.

— Не врите, Сережа. Вы же взрослый мужчина, вам унизительно врать женщине. Всегда терпеть не могла мужчин-врунов.

Лагунов вдруг покраснел.

— Хорошо, Рута, не буду врать. Да, радует.

— А почему? Потому что в этом случае он предстает таким же, как все.

— Наверное, вы в чем-то правы, — вздохнул Лагунов.

— Ни в чем-то, а во всем. Вы же только что обещали не врать. Так вы мне никогда не понравитесь. — На лице женщины появилась лукавая улыбка.

— Вам слишком трудно понравиться, — смущенно пробормотал Лагунов. — Боюсь, мне это не по силам.

— Но пробовать-то все равно надо. Дорогу осилит идущий. Или вы так не считаете?

— Считаю, — не очень уверенно произнес Лагунов.

Мазуревичуте в знак одобрения кивнула головой.

— Так что вас смутило в интервью? — спросила она.

— Я не могу понять, откуда проистекает его уверенность в своей правоте. Я внимательно ознакомился с его биографией, он обычный грешный человек. Одних жен столько поменял. И не только жен.

Мазуревичуте насмешливо посмотрела на своего собеседника.

— Хотите сказать — еще и любовниц.

— Да.

— А он и не скрывает, что грешный человек, он этим даже очень гордится.

— Гордится? — изумился Лагунов. — Но чем тут можно гордиться. Я тоже грешный человек, но не вижу в этом предмета для гордости.

— Когда мы были вместе, Феликс мне часто повторял: человек должен в своей жизни максимально раскрыться во всех своих проявлениях. Если он этого не делает, если искусственно сдерживает себя, значит, ведет неправедный образ жизни.

— Разврат — это праведный образ жизни? Ничего не понимаю, это какой-то бред.

— Он не имел в виду разврат. Я тоже однажды его об этом спросила.

— Что же он ответил?

— Что разврат не имеет ничего общего с полнотой жизни, это чрезмерное использование только какой-то одной его стороны. Поэтому разврат — это самая большая ущербность.

— Но тогда, что он имеет в виду?

Мазуревичуте потянулась за новой сигаретой, достала ее из пачки, но, секунду подумав, со вздохом вернула ее назад.

— Надо беречь здоровье, мне предстоит тяжелая президентская гонка, — вздохнула она. — Он просто не желал себя обманывать, не желал принуждать себя жить так, как уже не хочется. Вот, собственно, и все. Ну, если хотите, могу добавить свои измышления.

— Хочу!

— Феликс очень боится застоя и остановки. Для него нет ничего хуже этого. И если что-то его не устраивает, то он начинает расходовать силы на приспособления к ситуации. А это, с его точки зрения, максимально не рациональное их применение. По большому счету конец всему. По этой причине однажды он и ушел от меня. Да и от других — тоже. Каждый сделал свое дело и стал не нужен.

— Но разве это не махровый эгоизм?

— Нет, — покачала головой Мазуревичуте, — творческий.

— Что творческий? — не понял Лагунов.

— Эгоизм. Он уходил тогда, когда обстоятельства мешали ему предельно раскрыться. Ну, такой уж он человек. Женщины и все, что с ними связано, для него очень много значат. Поэтому они должны не стоять на пути, а помогать ему идти еще быстрей. Пока это происходит, он с тобой, когда перестает происходить, уходит. Видите, все как просто.

— Понимая это, вы его легко отпустили, Рута?

— Вы все же заставите меня сегодня выкурить еще одну сигарету, Сережа. — Мазуревичуте решительно достала из пачки сигарету и закурила. — Я даже слишком переживала, понадобилось три года, чтобы справиться с этим чувством.

— Три года? — не поверил Лагунов.

— Это еще хорошо, могло быть и дольше. Что хотите еще узнать?

Лагунов понял, что эта тема в их разговоре исчерпана.

— Каманин начал говорить о двух типов людей, но потом быстро свернул разговор на другую тему. Вы не знаете, что он имел в виду?

— Двух типов, — задумчиво повторила Мазуревичуте. — Ах, да, однажды мы с ним разговаривали на эту тему. Это одна из любимых его теорий. Есть люди, которые живут для того, чтобы удовлетворять свои потребности и желания. Все, что они делают, происходит в рамках этой парадигмы. И есть люди — понятно, что их ничтожное меньшинство, которые живут для саморазвития и познания мира. Это совершенно два разные взгляды на жизнь и два разных подхода к ней. Феликс даже однажды назвал это два вида человеческой цивилизации под крышей одного. Первые — это в своей основе консервативная, малопродуктивная, масса — источник реакции всей мастей. Не обязательно, что в обществе господствует диктатура или что-то подобное, но когда положение ухудшается, они всегда готовы отдать свою свободу ради сохранения своего привычного первобытного существования. Эти люди по большому счету живут только в настоящем, даже если они занимаются историей или футурологией. По сути своей они дети, не мыслящие себя без своих игрушек. И вторые — это те, которые несут на себе бремя осмысления мироздания, они прокладывают пусть человечеству, без них оно бы давно деградировало или вообще исчезло. За это оно их гнобит и ненавидит, поэтому эти люди всегда потенциальные жертвы. В этом их глубинная суть. Это не означает, что их всех целиком ждет ужасная судьба, у некоторых она даже складывается вполне благополучно и даже счастливо. Но это не меняет самой сути их призвания. К тому же в любой момент они должны быть готовы к жертвоприношению. Иначе польза от их миссии может не быть. Надеюсь, вы поняли основную мысль. У Феликса написано об этом много всего, из этого деления вытекает много самых разных последствий. Я лишь изложила самый поверхностный слой этой идеи.

Мазуревичуте замолчала и стала смотреть на озеро.

— Знаете, Сергей, — вдруг снова заговорила она, — подавляющее большинство людей никогда не задумываются, к какой категории они принадлежат. И живут себе спокойно и счастливо. Долгое время среди них была и я. Но однажды мне Феликс предложил что-то вроде игры. Он предложил мне подробно описывать себя в течение недели, начиная от физиологических потребностей до самых глубоких мыслей, которые меня посещают.

— И вы описали? — спросил Лагунов.

— Да, хотя на это потребовалась уйма времени и сил. Мое описание заняло две толстые тетради. Я даже взяла отпуск за свой счет, чтобы ничто не мешало этому занятию.

— Что же получилось?

— На этот вопрос очень трудно ответить. Мы с Феликсом не меньше месяца анализировали мой труд. Я воочию увидела, что все, что я делаю, связано с удовлетворением моих желаний. Более половины записей в тетрадях было посвящено сексу.

— Сексу? — почему-то удивился Лагунов.

— А чему вы удивляетесь. Полагаю, что у вас он бы занял еще больше места.

— Да, вы правы, — пробормотал журналист.

— И почти столько же было посвящено еде, — добавила Мазуревичуте. — Понимаете, из чего состоит человек?

— Понимаю.

— А мы считаем себя какими-то духовными, возвышенными созданиями. Феликс сделал тогда вывод, хотя он, конечно, совсем не нов: беда человека в полном незнании и непонимании самого себя. У нас до предела ошибочное представление о том, кто мы есть на самом деле. А отсюда гигантские ошибки, которые постоянно совершаются. — Мазуревичуте, о чем-то задумавшись, снова замолчала. — Если я вдруг стану президентом, надеюсь, что сумею их учесть. Полагаю, я вам достаточно на сегодня наговорила.

— Да, спасибо. Вы мне очень помогли. Только еще один вопрос.

— Вы чрезмерно настойчивы, как настоящий журналист. Но не стоит ею злоупотреблять. Пойду, пройдусь, иногда подобные разговоры довольно сильно выматывают.

Лагунов проводил свою собеседницу взглядом. Он поймал себя на том, что мог бы проговорить с ней еще долго. Но сейчас он отправится к другой женщине.

88

Эмма Витольдовна впустила Лагунова и плотно закрыла ним дверь.

— Проходите, садитесь, — пригласила она.

Лагунов оглядел номер.

— Могу я посмотреть на портрет? — спросил он.

— Посмотрите, — разрешила художница.

Несколько минут Лагунов внимательно рассматривал картину. Эмма Витольдовна стояла рядом с ним.

— Что скажите? — не вытерпела она. — Только правду. Терпеть не могу, когда мне лгут из вежливости или того хуже — из жалости.

— Хорошо, буду говорить правду. Этот Каманин на портрете внешне похож на настоящего Каманина, но я его представляю другим. В моем представлении он умудренный, серьезный человек, а здесь он напоминает какого-то молодого артиста. У меня такое чувство, что он вот-вот запоет.

Эмма Витольдовна с интересом взглянула на Лагунова и внезапно улыбнулась.

— Хотите, кое в чем признаюсь, если обещаете хранить это в тайне.

— Конечно, обещаю.

— Когда я писала портрет Феликса, то представляла, как мы с ним занимались любовью. У меня даже было искушение написать его голым. Но я не решилась. И поверьте, Сергей Станиславович, образ, что на портрете, ближе к реальному Каманину, чем тот, что только что нарисовали вы. Вы его не видели таким, каким видела я.

— Наверное, вы правы. Я смотрю на него излишне односторонне. Но я пришел не за этим.

Эмма Витольдовна кивнула головой.

— Я понимаю. И как смогла, выполнила вашу просьбу. Это заняло немало времени, но уж такая участь астролога. Но прежде хочу предупредить: есть вещи, которые лучше не знать. От этого жизнь спокойней.

Лагунову стало тревожно.

— Все так плохо?

— Нет, не волнуйтесь, какие-то несчастья или увечья вам не грозят. По крайней мере, ничего подобного я не увидела. Но ведь этим жизнь не исчерпывается. Есть и другие испытания. И нельзя точно сказать, какие из них более тяжкие. Ну, так как, может не стоит знакомиться с астрологическим прогнозом?

Лагунов задумался. Возможно, она права, но так хочется узнать, что же его ждет.

— Нет, давайте, рассказывайте все, как есть, — решил он.

— Вы сделали выбор, молодой человек, а, следовательно, несете за него ответственность.

Лагунов в знак согласия кивнул головой. Эмма Витольдовна окатила его внимательным взглядом.

— Но часто людям только кажется, что они готовы взять на себя ответственность за свой выбор, в реальности это совсем не так.

— Я решил, говорите, — упрямо повторил Лагунов.

— Тогда начинаю. Не стану вас мучить деталями, скажу только суть. Хочу вас обрадовать, вы счастливчик, у вас хорошее расположение добрых планет Юпитера и Венеры. Между ними трин — и они в своей обители. Это дает успех, материальный достаток и любовь. Таким образом, все у вас гармонично, и вы можете жить как баловень судьбы, даже не прикладывая к этому большого ума. Так, в пределах необходимого. — Эмма Витольдовна посмотрела на Лагунова. — Улавливаете, что я говорю.

— По крайней мере, стараюсь.

— Старайтесь, особенно сейчас. А дело все в том, что астрологии, как и в судьбе, есть циклы. И не всегда благоприятные. У вас тоже будет такой цикл, плюс напряженный аспект Урана. А да будет вам известно, что эта планета дает неожиданные перемены в жизни. Поначалу необъяснимые события могут пугать, может казаться что все плохо. Но на самом деле это не совсем так, это судьба вам дает другой шанс. Должна вам сказать, что в такие моменты можно добиться большего Неожиданные трудности не всегда мешают, а зачастую помогают. Результат и ступени, по которым надо будет ради него взобраться, будут извилисты и становится все выше. Я, конечно, могу подсказать, когда настанет такой момент. Для этого нужно посмотрю транзиты быстрых планет, но выбор будет только за вами: всегда ходить знакомым путем по гладкой дорожке с подушкой безопасности, либо стремиться к другой вершине успеха, но с риском неудачи и поражения. Без азарта вам тут не обойтись. Вот, собственно, и все. Если чего-то не поняли, спрашивайте, попытаюсь объяснить.

Лагунов попытался сосредоточиться.

— Вы хотите сказать, что если я буду идти по проторенной дорожке, как вот сейчас, то меня ждет обеспеченное, спокойное будущее, но без всяких взлетов. А если я сделаю попытку резко изменить свою судьбу, добиться гораздо большего, то у меня есть шанс, но и риски, что ничего не получится, большие.

— Не просто ничего не получится, но можете утратить и то, что уже имеете, — уточнила Эмма Витольдовна. — В вашей карте большая зона неизвестности и выбора, в зависимости от него все резко меняется. Такой расклад встречается не часто, но вы его удостоились. Другое дело, не знаю, надо ли вас с этим поздравлять. Однажды вам придется принять судьбоносное решение.

Лагунов вдруг ощутил какую-то тяжесть в груди. Он вдруг ясно почувствовал, что так оно однажды и случится. А вот принимать, как сказала эта женщина, судьбоносные решения он никогда не любил. До сих пор он плыл по течению, лишь слегка меняя курс рулем. Но это не выходило за рамки обычных и достаточно безопасных маневров и маршрутов. Может, эта Эмма Витольдовна была права, когда предостерегала его от ненужных знаний. Неведение, возможно, самое большое благо в нашей жизни.

Он заметил, что Эмма Витольдовна внимательно наблюдает за ним. Она явно понимает, какие сомнения одолевают его сейчас.

— Я вас предупреждала, Сергей Станиславович, — произнесла она. — Но теперь поздно сожалеть, вы уже получили информацию. А она такого рода, что вы ее никогда не забудете. Даже если крепко захотите. — Она развела руками. — Пока больше я ничем вам помочь не могу. Надо еще немного поработать над портретом, остались последние штрихи.

— Я ухожу, — встрепенулся Лагунов. — В любом случае я вам благодарен.

Эмма Витольдовна с сомнением покачала головой.

— Астролог — такая профессия, которая не требует благодарности. Наша благодарность в другом.

— В чем же?

— Не знаю, поймете ли вы меня. Наша благодарность заключается в самой возможности заглядывать в те сферы, которые тщательно скрыты от подавляющего большинства людей. Вы даже не представляете, какое это захватывающее ощущение, какая гигантская привилегия. Так что это я вас должна благодарить. Что вы дали мне это сделать в очередной раз.

Лагунов пожал плечами, эти размышления Эммы Витольдовны были ему уже не интересны. Он чересчур далек от этой сферы, чтобы проникнуться подобными чувствами. У него и без того достаточно пищи для размышлений.

— Не буду вам больше мешать, — сказал Лагунов и вышел из номера.

88

Николай почти весь день сидел в номере, лишь изредка выходил из него подышать воздухом, но быстро возвращался. Он не мог найти себе место, он отдавал себя отчет, что в его душе царит смятение. Когда он ехал в этот замок, то ни в чем не сомневался. Но он забыл, какой разрушительной силой обладает его отец. Он способен разбить любые самые твердые аргументы, любую самую твердокаменную позицию. Он не должен был приезжать сюда, ему следовало прямой дорогой отправиться в обитель. И сейчас он бы спокойно сидел в своей келье, ни о чем особенно не думая, не мучась от неуверенности в самом себе.

А эти мучения были очень серьезными, они переворачивали все в нем — от сознания до телесных желаний. В какой-то момент он запретил себе думать о вкусной еде, о красивых женщинах, о пленительной музыке. И ему стало казаться, что все у него получается, все эти дьявольские искушения перестали его искушать. А едва стоило ему поговорить с отцом, как они тут же набросились на него, как изголодавшиеся псы. Он без конца думал о женщинах, еде и музыке. Эти мысли доводили его то до отчаяния, то до бешенства, он не знал, как от них избавиться, потому что в глубине души этого не желал. И это еще сильней накаляло его внутреннее пространство.

В какой-то момент он ощущал, что ненавидит отца, он источник и причина всех его бед, он похитил у него уверенность в правильности избранного пути, бросил в бездну самых жестоких сомнений, которые, как хищный изголодавшийся зверь, раздирает его на части. Ну, что он за человек, всю жизнь разбивает, словно хрупкие сосуды, чужие надежды и веру. Он, Николай, еще два дня назад был убежден, что его жизнь до последнего вздоха полностью определена, он будет замаливать, искупать совершенный грех. А теперь оказывается, что это и не грех, а что-то иное, что-то, что то ли не требует искупления, то ли требует, но как-то совсем иначе. А вот как?

Если бы наставник проведал об обуреваемых его мыслей, он бы осудил их самым резким образом, если бы даже не проклял. Для него это происки неизменные дьявола. И он, Николай, еще совсем недавно с этим бы согласился. Но ведь в образе дьявола выступает его отец. А ему точно известно, что он не дьявол, что, возможно, он ближе к Богу, чем некоторых церковники. Хотя его Бог совсем не похож на их Бога, более того, эти два Бога просто несовместимы между собой.

Николай вдруг почувствовал что-то вроде испуга: как это можно думать о существовании двух Богов. Это же самое настоящее святотатство, за такие мысли наставник наложил бы на него суровую епитимью. Или какое-нибудь другое наказание, он вообще часто к ним прибегает. Но его рядом нет, поэтому он, Николай, может мыслить беспрепятственно обо всем. Вот только должен ли он это делать? И вообще, что он должен делать в нынешних обстоятельствах? А ведь когда он покинет замок, ему придется принимать окончательное решение, которое определит всю дальнейшую его жизнь.

Николаю вдруг нестерпимо захотелось с кем-нибудь поговорить. В последнее время такое желание его не посещало, разве что беседовать с наставником. Впрочем, сейчас он не был до конца в этом убежден, возможно, он просто его подавлял в себе. Но сейчас он решил этого не делать, мысли и чувства его переполняли в такой степени, что требовали на кого-нибудь излиться.

Отца он сразу отверг; сейчас он не готов к разговору с ним. Все остальные обитатели замка для него чужие люди. Разумеется, кроме Майи. С его стороны было большой ошибкой, что в последние годы он мало общался с сестрой. Честно говоря, ему было с ней не очень интересно, уж слишком по-разному мыслили они. В какой-то момент они стали удаляться друг от друга, и с годами это удаление только возрастало. Может быть, теперь настало время попробовать снова сблизиться?

Майя находилась в своем номере, по ее виду можно было догадаться, что она скучает. При виде брата она удивилась.

— Ты, Коля?

— Не ожидала?

— Нет. Ты постоянно один. Мне кажется, тебе никто другой и не нужен.

— Если честно, я сам так думал.

— А теперь?

— Сомневаюсь.

— Что-то случилось? — встрепенулась Майя и пристально посмотрела на брата.

— Да, — кивнул он головой. — Я поговорил с отцом.

— А, — протянула она. — Понятно.

— Что тебе понятно?

— Что ты поговорил с отцом, и он все в тебе перевернул. Разве не так?

— Так, — признался Николай.

— И что теперь?

— Не знаю.

— Мама называла нашего папу человеком, порождающим сомнения в том, в чем никто не сомневается.

— Да? — удивился Николай. — Не слышал.

— Она несколько раз мне это говорила.

— Странно, что мне ни разу, — задумчиво протянул Николай. — Как ты думаешь, она была с ним счастлива?

— Да.

— Уверенна?

— Я видела. Когда я вошла в пубертатный возраст, то стала интересоваться, сам понимаешь, какими вопросами. И я стала наблюдать за родителями. Особенно, когда они выходили из спальни. У мамы всегда было счастливое выражение лица.

— Вот не знал, что ты наблюдала за этим, — покачал головой Николай.

Майя усмехнулась.

— Мне очень интересовало тогда, как они занимаются сексом. — Она посмотрела на брата. — А с тобой можно о сексе говорить?

— Сейчас можно, я еще не принял постриг.

— А потом будет нельзя?

— Нет.

— И как же ты будешь? Я о сексе думаю каждые пять минут. А может и чаще. Надо для интереса засечь.

— Можно научиться не думать о сексе. Есть специальные методики.

— И они работают?

— Я пока их еще по-настоящему не опробовал.

— Мне кажется, это очень скучно не думать о сексе.

— Когда думаешь о Боге, о многом забываешь.

— А может тогда лучше не думать о Боге, чтобы не забывать? Я хочу думать не о Боге, а своих детях. А без секса они как-то редко получаются. Мне известен всего один случай. Ты бы тоже подумал о детях. Мама очень хотела внуков, причем, твоих больше, чем моих.

— Откуда ты знаешь?

— Когда она заболела, то мы много с ней разговаривали. Ты появлялся периодически, ведь у тебя все время были гастроли. А находилась с ней все время. И она многое мне чего говорила.

— Например?

— О внуках. Она надеялась, что у тебя и у меня будет хотя бы по двое детей. Ее очень беспокоило то, что мы можем остаться бездетными. А к этому все как-то шло.

— Почему ее это так беспокоило?

— Она говорила, что в нас гены нашего отца, и они нуждаются в продолжении. Затухание нашего рода приводило ее в отчаяние. Она говорила, что если это случится, Бог тебя и меня накажет.

Несколько мгновений Николай ошеломленно молчал.

— Она так говорила? Я так много не знал о своей матери.

— Ты рано покинул дом. А я жила с мамой до самого ее конца. Это было ужасно. С тех пор я ненавижу смерть. И Бога за то, что Он ее придумал.

Николай встрепенулся, хотел что-то возразить, но промолчал. Вместо этого погрузился в размышления.

— Смерть нужна для обновления.

— Можно придумать другой способ для обновления, — пожала плечами Майя. — Почему именно этот? Ты можешь ответить?

— Глупо комментировать деяния Бога.

— Папа бы на это сказал, что комментировать можно и нужно все. А уж деяния Бога в первую очередь. Мы от них сильно зависим.

— Откуда тебе известно, что он сказал бы именно так.

— Я все же немного знаю своего отца. Я тоже не одобряю твоего поступка.

— О чем ты?

— Об уходе в монастырь. Я была в них, видела монахов, кроме отвращения других чувств я к ним не испытывала. От них веет каким-то убожеством, а не божеством.

— Ты плохо знаешь монахов.

— Ты прав, плохо. Я лишь передаю свои впечатления. Возможно, они совсем другие. Но у меня нет никакого желания их узнавать ближе.

— Это твое право. Хотя любое незнание рождает предрассудки.

— Пусть у меня будут предрассудки. Они мне не мешают жить. Коленька, не обижайся, — дотронулась Майя до его руки. — Мне будет грустно и будет тебя не хватать, если ты уйдешь в монастырь. По большому счету, кроме тебя, у меня нет близких людей.

— А отец?

— У него своя жизнь. Тем более он собирается снова жениться. Ему не до своих детей. Скажи, а зачем ты пришел ко мне?

Николай удивленно посмотрел на сестру.

— Захотелось поговорить.

— Нет, тут есть еще что-то. Не хочешь, не говори.

— Но это правда. Меня с невероятной силой потянуло с кем-то пообщаться. Я пришел к своей родной сестре.

— Вряд ли смогу тебе помочь.

— Почему?

— Мы слишком разные. Я полностью поглощена земной жизнью, я думаю о деньгах, о детях, о мужчинах. Без этого я не представляю своего существования. А все другое мне по большому счету по барабану. А ты решил от всего отречься. Что я могу в этом случае тебе сказать?

— Ты мне уже немало сказала.

— Да? — удивилась Майя. — Не заметила.

— А тебе и не обязательно замечать. Главное, что я заметил.

— Тогда я рада, если оказалась для тебя полезной.

— Более чем. — Николай встал. — Спасибо, Майя, возможно, ты мне даже помогла. Хотя пока не знаю. Мне кажется, что я сейчас вообще ничего не знаю.

Майя недоверчиво посмотрела на брата. Тот кивнул головой и вышел.

89

— Феликс, меня тревожит твоя первая жена, — произнесла Мария.

Каманин оторвался от компьютера и посмотрел на нее.

— О чем ты?

— О психическом состоянии Анастасии. Оно явно не совсем адекватно. Я плохо разбираюсь в психиатрии, но я вижу, что ее реакции не совсем нормальные. Она пыталась исполосовать ножом твой портрет. Сейчас портрет, потом тебя. Ты этого не боишься?

— Ничего нельзя исключить. Но что я могу поделать. Хотя самое страшное не то, что люди теряют разум, а то, что они его совсем не имеют. Но при этом претендуют на то, что он у них есть. Вот подлинная беда.

— Феликс, я понимаю, о чем ты, но сейчас речь совсем о другом. Я ее боюсь, приступ может случиться в любой момент. И что тогда произойдет, абсолютно непредсказуемо. Достаточно вспомнить ее маниакальную любовь к тебе в течение всей жизни. Разве это нормально?

— Считаешь, что меня нельзя любить всю жизнь, — улыбнулся Каманин.

— Если кого-то любить всю жизнь, так только тебя. Это я поняла едва ли не после первого с тобой разговора. Но у нее вовсе не любовь.

— А что же?

— Это больше похоже на маниакальную привязанность. Она вбила ее в голову и больше ничего не хочет знать. Именно на этом люди способны свихнуться.

— Я сейчас вспомнил: я не застал в живых ее отца Владимира Ивановича. Он был известным ученым-лингвистом. Но однажды она проговорилась, хотя всегда это скрывала: он закончил свои дни в сумасшедшем доме. Подробностей я не знаю, она их тщательно оберегала от посторонних, даже от меня. Но факт остается фактом. Надо поговорить с Антоном, пока не поздно следует принять профилактические меры.

— С Антоном я говорила, он не желает об этом слушать. Но почему я затеяла этот разговор.

— Почему? — вопрошающе посмотрел на Марию Каманин.

— Потому что по-настоящему меня беспокоит не Анастасия. Она уже пожилая, даже если с ней что-то такое и случится, не так страшно. А вот твой сын…

— Что ты имеешь в виду?

— Во-первых, это его жуткое пристрастие к еде, оно носит больной характер. Это на самом деле ненормальность. Во-вторых, ты заметил, какой у него взгляд?

— Взгляд, как взгляд.

— Не совсем, — покачала головой Мария. — Точнее, когда он в нормальном состоянии, то взгляд обычный. Но едва он выходит из себя, в его глазах загорается что-то неистовое. Может, это не совсем то слово, но другого не подберу. Иногда мне кажется, что он едва сдерживает себя, и готов броситься на любого, кто с ним не согласен или кто ему мешает. Особенно в этом плане меня беспокоит Ростислав, Антон его явно ненавидит. А они живут в одном номере.

— Полагаешь, Ростиславу угрожает опасность?

— Могу только предполагать. Люди и без того плохо контролируют свои поступки, а уж те, у кого есть разного рода отклонения или фобии, тем более. В больнице я этого навидалась. А после того, как ты сообщил про его дедушку, боюсь еще сильней. Наследственность в этом вопросе многое значит.

Каманин выключил компьютер. Несколько мгновений он сидел молча.

— То, что ты говоришь, похожа на правду. Но я не представляю, что мне делать в такой ситуации. Антон меня слушать не будет. Он смертельно на меня обижен после моего отказа. А поместить Настю в психушку у меня нет никаких возможностей, я ей давно никто. Антону же на мать глубоко плевать. Он исключительно заботится только о своей особе. Даже до собственных детей по большому счету ему нет дела. Можно разве переселить Ростислава. Вот только куда, нет ни одной свободной комнаты.

— Да хоть в каминный зал. Поставим там кровать, пусть спит. А день можно проводить и на свежем воздухе, даже полезней для здоровья.

— Почему бы и нет. Я поговорю с ним перед сном. Перетащить кровать недолго. Ты у меня молодец. — Каманин поцеловал Марию. — Кто знает, может быть, я впервые не ошибся с браком, — засмеялся он.

90

Ростислава Каманин нашел на террасе, он сидел в одиночестве и пил вино. Каманин сел рядом с ним. Сын посмотрел на отца, но ничего не сказал, налил в другой бокал и протянул ему.

— За что будем пить, Ростик? — поинтересовался Каманин.

— Я несколько часов назад принял важное решение. Выпьем за его успех.

— Давай выпьем, — согласился Каманин. — Ты расскажешь о своем решении?

Ростислав кивнул головой.

— Обязательно. Мне важно знать твое мнение. Хотя в любом случае свое решение я не изменю.

— Даже если я буду очень убедительно против него возражать?

— Даже в этом случае. Я долго думал над ним, и я принял решение о своем решение, что ничего и никто не может его изменить.

— По-видимому, это очень важное решение. Но прежде чем ты мне расскажешь о нем, хочу поговорить с тобой на одну тему. Отнесись к моим словам серьезно.

— Ты меня заинтриговал, папа.

— Интригой тут не пахнет, речь идет о твоей безопасности.

— Мне что-то тут угрожает?

— Не исключено. Я об Антоне.

Что-то переменилось в лице Ростислава.

— Он замышляет мое убийство?

— Убийство не всегда надо замышлять, большинство убийств происходят совершенно внезапно. Мы с Марией только кто обсуждали, что творится с Анастасией.

— И что?

— Она не полностью контролирует свои поступки. Мария не психиатр, и не может поставить ей точный диагноз. Но есть признаки определенного умственного расстройства. Ты понимаешь, о чем я?

— Она сходит с ума?

— Это уже другая стадия, до нее ей далеко. Но со временем может случиться и это. Тем более, ее отец в старости был невменяем.

— Я тоже обратил внимания, что она чересчур нервная. Но я-то тут причем, она не моя мать, поэтому плохой наследственности мне бояться не надо.

— Ни о тебе речь?

— А о ком?

— Об Антоне. Мне грустно говорить об этом, но у него в этом плане плохая наследственность. И есть признаки того, что она начинает проявляться. Я заметил, как трудно ему сдерживать свои эмоции, как вообще он плохо управляет самим собой. Достаточно вспомнить об его маниакальном аппетите.

— Да уж, есть он готов целые сутки.

— Я не хочу с тобой сейчас обсуждать Антона. Я о другом. Мы с Марией пришли к выводу, что тебе опасно находиться с ним одном помещении. Вы не очень ладите, так что мало что может случиться. Мне всегда нравилось выражение: от греха подальше. Поэтому мы предлагаем тебе переехать.

— И куда? — спросил Ростислав, наливая себе очередную порцию вина.

— Свободных комнат нет, но кровать можно поставить в каминном зале. Понимаю, это не очень удобно, зато безопасно. А в данном случае, согласись, это важней.

Ростислав залпом осушил бокал и поставил его на стол.

— А ты уверен, что это важней, папа?

— Для меня твоя безопасность стоит на первом плане.

Ростислав отрицательно покачал головой.

— Спасибо тебе, папа и Марине Анатольевне за заботу обо мне, но я не перееду.

— Ты вроде бы никогда не отличался бессмысленным упрямством.

— Это не бессмысленное упрямство, а вполне осмысленное. Я тебе говорил о своем решении. Так вот оно тоже связано с моим старшим братцем. Точнее не с ним, но он тоже внес в него свою лепту.

— Скажу честно, не понимаю, о чем ты.

— Я знаю. Сейчас объясню. Последний год, да даже все два я много размышлял о том, как мне жить дальше.

— Об этом всегда полезно поразмыслить.

— Я знаю это твое мнение. Но я думал потому, что не мог не думать.

— И о чем были твои мысли?

— Я не в состоянии больше выносить того, что творится в стране, я ненавижу эту власть. Мне кажется, более омерзительней ее еще у нас не было.

— В этом ты заблуждаешься, но твое мнение о нынешней власти полностью разделяю.

— Не могу сказать, что власть мешала мне заниматься бизнесом. Так, мелкие пакости и препоны, но по большому счету ничего серьезного. Всегда можно было откупиться.

— Ты откупался?

— Да, выбора просто не было. Не надо мне говорить, что он есть всегда, я это знаю не хуже тебя. Но чтобы сохранить компанию по-другому никак.

— Предположим, что дальше?

— Все было бы в целом хорошо, но этот режим все сильнее вызывал у меня омерзение. Меня даже иногда от их рож, от того, что они говорят, в прямом смысле начинало тошнить. Сначала я хотел все продать и уехать. Даже хорошее место подобрал.

— Что помешало?

— Однажды я вдруг подумал: предположим, уеду, поселюсь в хорошем месте, где нет этих людей. Но они же никуда не исчезнут, они тут останутся, и будут продолжать вершить свои гнусные дела. Как я буду там жить в полном спокойствии и довольствии, зная, что здесь происходит? Мерзость так и останется мерзостью. Эта мысль не давала мне покоя. Я пытался ее прогнать, но она упрямо возвращалась.

— Что же ты решил?

— Я прибыл сюда, терзаемый сомнениями: уехать навсегда из страны или остаться и начать с ними борьбу. Некоторое время назад я связался с оппозиционными политиками из тех, кто внушали мне доверие и уважение, и стал им помогать материально. Я тщательно скрывал эту помощь, хотя возможно тем, кто должен это знать по службе, известно о ней. Впрочем, меня это не слишком беспокоило, я все больше склонялся к отъезду. Даже жену и детей отправил туда. Мы договорились с с ней, что после твоего юбилея я поеду прямо к ней.

Каманин пристально посмотрел в лицо сыну.

— Но ты изменил свое решение?

Ростислав медленно кивнул головой.

— Да, папа, изменил.

— Что же послужило причиной?

— Скорей не что, а кто, — усмехнулся Ростислав. — Антон.

— Антон?

— Я давно с ним не встречался. И признаться почти никогда о нем не думал, разве только тогда, когда видел его по телевизору. А это происходило не часто, я очень редко его смотрю. Но когда я стал общаться с ним здесь, то ясно осознал, что собой представляют эти люди, которые сегодня правят страной. А ведь мой дорогой братец не худший из них, есть еще более жадные, циничные, тупые. И мне стало совершенно нестерпимо это выносить. Я понял, что не могу просто уехать и оставить все так, как есть. У меня не получится там жить спокойно, зная, что тут творится, кто правит балл. И знаешь, папа, я вовсе не патриот, который не может обходиться без дыма отечества. Ты знаешь, я по долгу жил заграницей — и никакая ностальгия меня не мучила. Но то, что происходит сейчас, вызывает во мне омерзение и ненависть, от которых я не могу избавиться.

Ростислав в очередной раз наполнил бокал.

— Я тоже хочу выпить, — сказал Каманин.

Ростислав налил вино и в его бокал, затем подал его отцу.

— Что же ты намерен делать? — спросил Каманин.

Ростислав выпил вино, поставил бокал на стол, затем посмотрел на отца.

— Мы тут поговорили с Антоном, он мне прямым текстом пригрозил, что если я буду вести себя не так, как нужно им, то они отнимут у меня бизнес. Более того, для этого все готово, требуется только указание сверху.

— Что же ты ответил ему?

— А зачем мне ему отвечать, ответ я должен дать себе. И сегодня я это сделал окончательно и бесповоротно. Я буду бороться с ними, несмотря ни на что. Даже если потеряю бизнес, даже если они упекут меня в тюрьму. Я не могу их терпеть. Это свыше моих сил. Наверное, для этого я и родился.

Несколько минут оба молчали.

— Ростик, я поговорю с Антоном, я потребую от него, чтобы он не предпринимал ничего против тебя, — произнес Каманин.

— Нет, отец, очень прошу тебя, не надо с ним говорить. Пусть каждый поступает так, как считает нужным. Да и пользы от этого разговора все равно не будет. Он тебя не послушает, для него важны только собственные интересы.

Каманин встал, прошелся по террасе, несколько секунд смотрел на озеро, затем снова сел рядом с сыном.

— Я могу принять предложение Антона, если он даст гарантию того, что они не тронут тебя.

— Что за предложение, я ничего о нем не знаю?

— Антон воспользовался моим юбилеем для того, чтобы сделать мне предложение работать на них. У этой камарильи закончились идеи, они не знают, какую еще лапшу вешать на уши людей. И хотят использовать для этого мои мозги. Причем, насколько я понял, руководство Антона очень надеется, что он уговорит меня. Я подозреваю, что от этого в немалой степени зависит его дальнейшая карьера.

— Что же ты ему сказал?

— Категорически отказался сотрудничать с ними. Но если они дадут гарантию безопасности тебе, я могу пересмотреть свое решение.

— Нет, папа, все, что угодно, только не это. Когда я принимал решение бороться с режимом, я принимал в расчет и твой пример. Я хотел хотя бы в этом вопросе быть похожим на тебя.

— Я тебе очень благодарен за это. И я горжусь тобой, я не думал, что в тебе так много мужества. Это то, что не хватает подавляющему большинству людей.

— Ты прав, — улыбнулся Ростислав. — Поэтому я останусь в одном номере с Антоном.

— Скажи, ты не боишься? — спросил Каманин.

— Оставаться с Антоном?

— Нет, вступать в борьбу с могущественными людьми, у которых огромная власть, гигантские деньги, злобная беспощадность к своим врагам.

— Боюсь, папа. Но не меньше боюсь струсить, отступить. Как видишь, во мне сразу два страха. Один должен вытеснить другого.

— Хорошо. — Каманин встал, подошел вплотную к сыну и обнял его. — Я всегда буду с тобой, Ростислав.

— Я знаю, папа, но прошу не надо. Это моя борьба, я сам ее доведу до конца. А уж какой будет конец, посмотрим. — Ростислав посмотрел на бутылку. — Вино-то кончилось, а я так хотел еще раз выпить с тобой.

— Выпьем, непременно выпьем. А сейчас мне надо идти к Марии, мерить давление. Мне кажется, оно подскочило.

— Иди скорей. У меня к тебе будет только одна просьба.

— Какая, сынок?

— Береги себя.

91

Каманин вошел в номер и тут же упал в кресло. Читавшая книгу Мария отбросила ее в сторону и подскочила к нему.

— Феликс, что с тобой? На тебе нет лица. Я таким тебя давно не видела.

— Мне кажется, давление подскочило, померь скорей.

Мария быстро достала манометр, обволокла руку Каманина манжетом и включила аппарат. Увидев показание прибора, она невольно схватилась за голову.

— Что такое? — спросил Каманин, заметив ее жест.

— Сто сорок на девяносто, — ответила Мария. — Такого высокого давления у тебя еще не было. Сейчас дам тебе таблетку, а пока сядь, пожалуйста, на кровать.

Каманин послушно сел. Мария протянула ему таблетку и бокал воды. Он выпил лекарство.

— Делай, что я тебе скажу, — произнесла она. — Во-первых, расслабься и прикрой глаза. Старайся по возможности ни о чем не думать.

— Это сложно, — возразил Каманин.

— Прошу тебя, не спорь. Затем сделай глубокий вдох, но не грудью, а животом. И считай до пяти.

Каманин послушно стал выполнять все рекомендации. Мария внимательно следила за его лицом, точнее, за его цветом. Сначала оно было очень красным, но постепенно стало бледнеть, приобретать обычную окраску.

— Лучше? — спросила она.

— Да, — кивнул головой Каманин. — Что это было?

— Гипертонический криз.

— Я мог умереть.

Мария несколько мгновений колебалась с ответом.

— Вполне, многие так и кончают свою жизнь. Это всегда опасно.

— Но опасность прошла?

— Да, — подтвердила Мария. — Можешь лечь, только умоляю, не волнуйся. Это крайне вредно.

— Постараюсь. — Каманин лег и закрыл глаза.

Некоторое время в номере царила тишина: Каманин лежал с закрытыми глазами, Мария сидела рядом с ним и наблюдала за его состоянием.

Неожиданно Каманин открыл глаза и посмотрел на свою сиделку.

— Мне кажется, стало совсем хорошо, — сообщил он. — Смерть на время отступила.

— Еще неизвестно, — проворчала Мария. — Сейчас измерим давление. Протягивай руку.

Манометр заурчал и выдал результат.

— Да, давление снизилось, сто десять на семьдесят. Но тебе все равно надо полежать.

— Я полежу. — Каманин снова лег.

Мария склонилась над ним.

— Если можешь рассказать мне, что предшествовала этому кризу, то рассказывай. Если нет, просто лежи и молчи.

— Я смогу. Я имел разговор с Ростиславом. Он мне сообщил о принятом им важном решении.

— Что за решение?

Каманин пересказал свой разговор с сыном.

— Получается, он все ставит на кон! — воскликнула Мария.

— Именно так и получается. Он решил рискнуть всем.

Мария несколько секунд пребывала в задумчивости.

— Ты его отговаривал?

— Нет. Сначала хотел, но затем понял, что не могу, не имею право. Для него это решение выстраданное, возможно, самое главное в жизни. Очень мало людей способных на такие поступки, для абсолютного большинства главная задача найти способ для приспособления. Это страшная управляемая масса, готовая на любые преступления. И ею кто-то должен противостоять, иначе она в конечном счете уничтожит саму себя.

— Но он твой сын, Феликс… — тихо напомнила Мария.

— В этом-то все и дело. — Каманин снова замолчал, погрузившись в свои мысли. — Я всегда считал, что Ростислав — самый лучший из моих детей. Может быть, не самый талантливый, это все же Николай, но он обладает тем, чего не хватает остальным — стальным каркасом. Он не в состоянии мириться с мировой мерзостью. Я это еще заметил в его детстве, он всегда выступал против несправедливости.

— Но как он будет жить в этих условиях, — снова тихо произнесла Мария. — Он же не один, у него жена, дети. Что станет с ними?

— Об этом я думаю постоянно. Я тоже принял решение, свое решение.

— Можно узнать, какое?

— Я тебе непременно скажу о нем. Но не сейчас, попозже. Я должен с ним как-то примириться.

— Хорошо, я подожду. Только умоляю, не нервничай, видишь, как сразу же подскакивает давление.

— Постараюсь быть предельно спокойным. Теперь для меня это становится жизненно необходимым.

— Вот и хорошо. Ничуть не сомневаюсь, что твое решение пойдет всем на пользу.

Каманин посмотрел на Марию и отвернулся к стене.

92

Ужин прошел на редкость спокойно. Собрались все, включая Нежельского и Николая. Каманин за ними наблюдал больше, чем за остальными. Но оба вели себя спокойно, Николай не только съел свою порцию, но даже отпил из бокала несколько глотков вина. Это успокоило Каманина, по крайней мере, с Николаем сегодня ночью не случится голодный обморок. А это вполне возможно, достаточно посмотреть на его изможденный вид. Не трудно предположить, как мало он ел все последнее время.

Они встретились глазами, но на лице сына не дрогнул ни один мускул, он посмотрел на отца, как смотрят на постороннего человека.

А вот Нежельский ел с большим аппетитом, было заметно, как сильно он проголодался. Он иногда посматривал на Каманина, но тут же его внимание снова поглощала тарелка. Он уже ничем не напоминал человека, который еще утром замышлял самоубийство. Каманин невольно подумал, насколько же люди переменчивы в своих намерениях, желаниях, мыслях, как легко переходят от одного состояния к другому. Все же главное в них — это эмоции, они сильней всего влияют на поведение.

Ладно, об Иване можно пока не беспокоиться, он явно не настроен на повторение попытки суицида, отметил Каманин. Но все равно после ужина надо с ним поговорить. Им давно пора это сделать, все последние годы они избегали такой возможности, устранились от обсуждения важных и принципиальных тем. А ведь раньше только об этом и говорили.

Беспокоила Каманина и Анастасия Владимировна. Но она вела себя тихо, ни на кого не смотрела, ни с кем не вступала в разговор, не считая Антона. Да и то, насколько мог судить Каманин, их общение сводилось исключительно к еде; она предлагала ему отведать то или иное блюдо, он, разумеется, соглашался, она клала ему еду на тарелку. Сам же Антон выглядел очень хмурым, демонстративно ни на кого не глядел. Впрочем, возможно, в данный момент его никто и не интересовал, достаточно было понаблюдать, с какой энергией перемалывали его челюсти пищу.

Мазуревичуте сидела вместе со всеми, но у Каманина, глядя на нее, возникало ощущение, что она незримо отделена от всех остальных сотрапезников. Она ела одновременно с большим изяществом и с большим аппетитом, с удовольствием запивая еду бокалом вина.

Заметив, что Каманин наблюдает за ней, она тут же послала ему улыбку и подняла вверх палец, кивая на свою тарелку, тем самым говоря, что все очень вкусно. С Рутой не бывает проблем, подумал Каманин, те, что у нее и появляются, она научилась решать их самостоятельно, не привлекая к этому других. По крайней мере, без крайней нужды. Это очень ценное качество. Жаль, что редко встречается.

Майя и журналист сидели рядом и о чем-то переговаривались. Каманин заметил, что дочь не сводит со своего соседа глаз, а вот он то и дело поглядывает куда-то в сторону. Каманин проследит за направлением его взгляда и обнаружил, что он упирается в Мазуревичуте. Ничего удивительного, в нее влюбляются все. Приятная, но не ослепительная красавица, но в ней заключена какое-та необъяснимая притягательность. По-видимому, таким вот образом через человека проливается божественный свет. И под его обаяние попадают практически все. Вот и его интервьюер тоже оказался жертвой этого незримого свечения. А вот через Майю такого излучения не происходит, она у них с Оксаной получилась слишком обычной. Ему даже бывает грустно от этого, ей по большому счету ничего не надо, кроме стандартного набора женского счастья. Что, впрочем, не так уж и плохо, по большому счету на нем держится весь мир. Не будь его, все бы давно обрушилось. Мужчины — это не та конструкция, способная обеспечивать его устойчивость, их постоянно куда-то тянет, их все время куда-то заносит, им хочется все изменить, часто не задумываясь о последствиях. Правда, сегодня все больше женщин ведут себя точно так же, и это крайне опасно, нарушается баланс в общественном устройстве.

Ростислав сидел рядом с матерью, Эмма Витольдовна то и дело посматривала на Каманина и делала какие-то наброски на бумаги. По-видимому, они были нужны ей для окончания портрета. Она показывала свои рисунки сыну, тот что-то негромко ей говорил, она в ответ кивала головой. Каманин вспомнил, что мальчиком Ростислав проявлял большую склонность к рисованию, учился в художественной школе. Но однажды неожиданно объявил, что больше не желает в нее ходить и вообще рисовать. Никакие уговоры на него не подействовали, и он действительно больше не прикасался к кисти. По-видимому, уже тогда он почувствовал, что ему выпадет совсем другая стезя. И не захотел растрачивать свои силы на то, что не пригодится в жизни.

От Ростислава всегда можно было ждать неожиданных поступков, этим он всегда нравился Каманину. Самые скучные и банальные люди — это предсказуемые люди, от них неспособны ни на что нового. А вот Ростислав всегда шел своей дорогой, у него было какое-то страстное пристрастие искать непривычные пути. Без этого жизнь казалась ему пресной и бессмысленной. Но поиск смысла может далеко завести. Именно это и происходит с ним.

Каманин задумался о состоявшемся с Ростиславом разговоре. Подчас жизнь выделает кульбиты, которые нереально предсказать. У него, Каманина, их было немало. И кажется, это с ним снова произошло.

Каманин перевел взгляд на сына Марии. Он сидел рядом с матерью и наблюдал за снующей вокруг стола молоденькой польской официанткой. Причем, разглядывал ее столь откровенно, что никаких сомнений в том, какие желания его одолевали, не возникали. Как мог у такой замечательной женщины появиться такой остолоп?

Каманин скосил взгляд на сидящую рядом Марию. Она заметила, что он смотрит на нее.

— С тобой все в порядке? — шепотом спросила она.

— Да, — так же шепотом ответил он. — Тебе не кажется, что за столом странная атмосфера?

— Почему?

— Никто не заводит общего разговора, да и между собой мало переговариваются.

— Наверное, все немного устали друг от друга, — ответила Мария.

— Полагаешь, по этой причине, — задумчиво произнес Каманин. — Скорей всего, ты как всегда права. Хотя как-то быстро наступила всеобщая усталость. А ведь завтра главный день.

— Ничего, все пройдет хорошо, — сжала она под столом руку Каманина. — Однажды надо было всех собрать, несмотря ни на что. Ты это сделал. А остальное уже от тебя не зависит. Они слишком все разные.

Каманин кивнул головой. Мария как всегда права, подумал он.

93

После ужина Каманин впервые заглянул в номер Нежельского. Тот лежал на кровати и читал. Каманин сел на стул.

— Что читаешь? — спросил он.

— Канта. Очень давно не перечитывал, лет двадцать, а то и больше.

— Признаюсь, я примерно столько же. Что ты хочешь найти в нем?

— Опору для своей жизни. Как замечательно он сказал: две вещи наполняют душу всегда новым и все более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее мы размышляем о них, — это звездное небо надо мной и моральный закон во мне. — Согласен, Иван. Когда-то меня наполняли благоговением эти слова. Но затем я нашел другие: если задать вопрос, живем ли мы теперь в просвещенный век, то ответ будет: нет, но мы живем в век просвещения. Когда я впервые это прочитал, то испытал настоящий шок. Я внезапно очень отчетливо осознал две вещи: во-первых, в какой глубокой иллюзии мы все прибываем, и во-вторых, дикость и варварство никуда не исчезли, а одели на себя маску благопристойности и развития. И когда она будет сорвана, мы получим страшные времена. И они были совсем по историческим меркам недавно. И я не вижу никаких причин, почему они снова не повторятся. Все условия для этого имеются. Нежельский внимательно посмотрел на своего гостя. — Сколько я тебя помню, ты всегда жил в ожидании апокалипсиса. — Ты не прав, я как раз делал, что мог, чтобы он не случился. Другое дело я ясно видел, как мало зависит от моих усилий. Иван, предлагаю прогуляться, что мы сидим в помещении. Сейчас начнется одно из самых красивых зрелищ в мире: закат над озером. — С удовольствием прогуляюсь, Феликс, — согласился Нежельский. — Ты помнишь, когда-то мы очень любили такие вечерние прогулки. — Да, любили, когда были студентами. — Каманин о чем-то задумался. — Жду тебя через десять минут у выхода из замка. Они шли вдоль озера. Вид, в самом деле, был красивый: красный шар солнца не спеша исчезал за лесом на другом берегу. Нежельский то и дело посматривал на своего спутника. — Феликс, мне кажется, ты чем-то озабочен, — вынес свой вердикт он. — Почему так думаешь?

— Я все же тебя знаю, знаю все выражения твоего лица. Полвека вместе — это не шутка.

— Не могу себе представить, что завтра семьдесят. Когда я был совсем молодым, то был уверен, что этого никогда не случится. Нет, в теории я понимал, что однажды, если доживу, стукнет столько и даже больше. Но это тогда казалось так далеко, до этого дня было так долго, что практически означало, что не произойдет никогда. А вот случилось.

— Скажи, а ты бы хотел начать все сначала? — задумчиво спросил Нежельский.

— Очень. Так много красивых женщин, с которыми еще не спал, так много книг, которых так и не удосужился прочитать.

— И это все на чем основано твое желание?

Каманин засмеялся.

— А ты полагал, что я должен был ответить, что за отведенное мне время я так и не познал истину и мне требуется еще одна для этого жизнь.

— Честно говоря, такой ответ меня бы не удивил.

Каманин сел на поваленное дерево и стал смотреть на исчезающее за лесом солнце.

— Садись рядом, Ваня, полюбуемся на эту красоту.

Нежельский примостился рядом с Каманиным.

— Скажи, Ванечка, а ты задумывался, а что такое поиск истины? Чего мы конкретно ищем и как должна она выглядеть? Это некое предложение, состоящее из пяти или десяти сокровенных слов или математическая формула, объясняющая сразу все или какой-то визуальный образ? Или вообще нечто такое, что мы и вообразить не можем? Но если нам неизвестно, как выглядит истина, в таком случае, что же мы ищем столько времени?

— Не знаю, Феликс, по-моему, никто не сможет внятно ответить на эти вопросы. Но возникает вопрос: что же в таком случае есть истина, если мы даже отдаленно не в состоянии понять, что это такое?

— А откуда мне знать, — пожал плечами Каманин. — Я все больше склоняюсь к мысли, что сознательно так сделано, что человеку не дано ее познать. Искать, пожалуйста, сколько хочешь, а найти нельзя.

— Но получается, что это полная бессмыслица! — воскликнул Нежельский.

— Совсем нет. Бессмыслица — это все наши смыслы, а бессмыслица — это то, что нам следует обрести. Она нас освобождает от стольких наших заблуждений, что мы должны ей низко кланяться в ноги. Неужели, Ваня, ты не понимаешь простой вещи, что ты за всю жизнь не произвел ни одной правильной мысли.

— По-твоему я прожил жизнь напрасно.

— Напрасно прожить нельзя, иначе тебе бы не позволили родиться. Просто тобой воспользовались ради неведомых тебе целей.

— Ты еще так никогда не говорил, Феликс. Ты всегда пытался вывести какую-то формулу, формулировку.

— Мало ли каких глупостей я не совершал. На самом деле, меня сейчас интересует несколько другое.

— Что же именно?

— Пойдем, дальше, а то засиделись, — предложил Каманин.

Они снова зашагали вдоль кромки воды.

— Ты, как и я, отец. Что такое родительская любовь? — спросил Каманин. — Ответь не как думаешь, а как чувствуешь.

Нежельский довольно долго молчал.

— Если ради своего ребенка готов пожертвовать чем-то таким, что для тебя имеет непреложную ценность, значит, в тебе есть родительская любовь, — произнес Нежельский.

Каманин долгим взглядом посмотрел на старого друга.

— Я сказал что-то не то, — забеспокоился Нежельский.

— Ты сказал то, о чем я думаю, — ответил Каманин.

— Но почему у тебя возникли такие мысли?

— Извини, Ваня, но в данную минуту я не готов поведать тебе об этом.

— Как пожелаешь, — сухо произнес Нежельский. — В молодости у нас не было тайн друг от друга.

Каманин, соглашаясь, кивнул головой.

— Это так, только в молодости все было легче. Нас ничего не останавливало, и это было так замечательно! Это и была настоящая свобода. Мы не боялись ни говорить, что думали, ни делать, что хотели.

— А теперь?

— Ты сам знаешь, что теперь и чем это все кончается. Мы стали крайне осторожными, все боимся довести до логического завершения.

Нежельский вдруг резко остановился.

— Ты говоришь о моей попытке самоубийства. Ты не веришь, что я не разыгрывал эту сцену, что я в самом деле хотел свести счета с жизнью.

— Так ли это важно во что я верю?

— Мне — важно.

— Тебе надо было освободиться от ужасного напряжения. И ты сам не знаешь, это было действительно самоубийство или его инсценировка? Ты не мог решить этот вопрос до самого последнего мгновения. И не решил до сих пор. Более того, никогда не решишь. Главное, ты достиг своей цели, а все остальное второстепенно.

— Я не хочу, чтобы ты меня утешал.

— И напрасно. Утешение тоже необходимо человеку. Все чувства, которые есть в природе, ему нужны. И надо ими пользоваться.

— Даже ненавистью, злобой, жестокостью?

— И ими — тоже. Мы не можем без них, они рождаются в нас непроизвольно.

— Но это же ужасно, Феликс!

Каманин взглянул на старого друга.

— Почему же, ужасно. В нас эти чувства есть, но мы с тобой мирно беседуем, не боимся, что накинемся друг на друга с кулаками. Любое чувство, которое нас заложено, можно блокировать и даже вообще удалить из сознания. Но для этого надо это чувство осознать и проникнуться желанием это сделать. Мы же поступаем наоборот, культивируем свои чувства. И что самое плохое, чаще всего бессознательно.

— Помнишь, если Бога нет, то все дозволено, — сказал Нежельский.

— Глупости это, Ваня, если Бог есть, то он везде и во всем. Иначе Он просто не нужен. Но он не может не быть. Просто он предоставляет нам широкий диапазон возможностей.

— Но тогда получается, что Бог ни на что не влияет?

— Он влияет на все, но в каждом отдельном случае по-разному. Все зависит от конкретных обстоятельств и людей. Одни люди ищут Бога внутри себя, а другие не ищут, даже если и верят в Него. Вот Николай сейчас Его ищет, мучительно, борясь с привычными представлениями о Нем. Не уверен, что их поборет, но я все же надеюсь. Самая большая ошибка — заменять Бога поисками веры. Но на этом основаны все религии. Тебе дают готовую картину мира, а в благодарность за нее обязан стать адептом этой конфессии, исправно выполнять все, что она предписывает, платить деньги, не роптать, не сомневаться. Когда я смотрю на молящихся, мне иногда становится тошно. Это массовое оглупление народа. Забить проходы для мыслей всеми этими постулатами.

— А ты не думаешь, Феликс, что эти постулаты вполне могут быть истинными.

— Не думаю, Ваня. И дело не в том, что я не верю в непорочное зачатие или в любой другой догмат, а в том, что истина начинает отдаленно светить, тогда, когда человек отправляется на ее поиск. И никогда — когда воспринимает уже готовый продукт. Даже если он вполне истинный. Только не для него. Потому что в этом случае он становится объектом для манипуляций. Все религии, все политические и социальные теории и системы способны существовать только при условии манипуляцией сознанием. Как только такая возможность исчезает, они тут же рушатся.

— Знаешь, Феликс, мне всегда смущали рисуемые тобой картины. В них было крайне мало света, сплошная механика.

— Я ли виноват в том, что так оно и есть. Света действительно крайне мало. Вот о чем я думаю: почему люди света и тьмы постоянно соприкасаются друг с другом, несмотря на всю конфликтность таких контактов. Люди одного уровня не могут замыкаться друг на друга, это было бы невероятным расточительством. Высокое должно нисходить, а низменное — подниматься, такова ротация духа во Вселенной. А встреча двух больших умов эту ротацию затормозило бы. И тогда уж точно не было бы никаких шансов на перемены, только на нисхождение. Нам еще многое предстоит узнать о стратегии духа, о том, в чем причина такого частого его падения на самое дно. Видишь, сколько у нас дел впереди. А ты собрался залечь на дно этого прекрасного озерка. Теперь ты понимаешь, как это неразумно с твоей стороны.

Нежельский несколько минут молча смотрел на озеро. Солнце уже село, и на водную гладь постепенно стала оседать темнота.

— Теперь вижу, Феликс. Пойдем-ка в замок.

94

Было очень душно, чего не наблюдалось в предыдущий вечер. Возникало ощущение, что воздуха не стало совсем. Эмма Витольдовна почувствовала, что больше не может находиться в номере, иначе просто задохнется и решила подышать воздухом на террасе. В замке нигде не горел свет, все то ли легки спать, то ли занялись ночными делами. Она тоже не стала его зажигать, ей было приятно шагать в темноте.

Эмма Витольдовна пересекла каминный зал и вышла на террасу. Здесь тоже было очень темно, плотно укутанная тучами небо не пропускала на землю света ни звезд, ни луны. Женщине показалось, что здесь тоже никого нет, но вдруг она заметила слабый огонек. Приглядевшись, она поняла, что кто-то сидит у самого парапета и курит.

После всех сегодняшних перипетий общаться с кем-либо из обитателей замка у Эммы Витольдовны не было, и она решила было уйти. Но ее остановила мысль, что это может быть Ростислав. Он, правда, давно бросил курить, но кто его знает, от всех своих неприятностей мог снова начать.

Она приблизилась к сидящему человеку и поняла, что это явно не ее сын. Услышав шаги, куривший повернул в ее сторону голову, и Эмма Витольдовна узнала литовку. Пожалуй, она одна, кроме Ростислава, против которой у нее нет сейчас идиосинкразии на общение. Надо признать, что приятней женщины она давно не встречала.

— Не против, если посижу недолго с вами? — спросила Эмма Витольдовна.

— Не против, если вы посидите и долго, — ответила Мазуревичуте.

Эмма Витольдовна уселась рядом. Некоторое время женщины молчали, словно не зная, о чем говорить: Мазуревичуте продолжала курить, а Эмма Витольдовна смотрела в сторону невидимого из-за темноты озера.

— Вам одиноко? — спросила вдруг Эмма Витольдовна.

Мазуревичуте медленно повернула к ней голову.

— Мне всегда одиноко, — сказала она.

Ответ удивил Эмму Витольдовну.

— Я думала, что вам неизвестно это чувство.

— Почему у вас возникла такая мысль?

— Вы постоянно на виду, вы депутат вашего сейма, встречаетесь с депутатами, избирателями, с разными политическими деятелями Европы. Не представляю, как тут можно скучать.

— Поверьте, Эмма, это не меняет дела, я со всеми чувствую себя одиноко. Я одиноко не потому, что вокруг меня нет близких людей, а потому, что периодически ощущаю, что не знаю, что мне делать на земле. Поверьте, это очень тяжелое чувство. Только с одним человеком я не испытывала этого чувства.

— Вы о Феликсе?

— Как будто вы не чувствуете того же. — Мазуревичуте затушила сигарету в пепельнице. — Разве ваши занятия живописью, астрологией не вызваны тем, чтобы заглушить чувство одиночества, брошенности, покинутости. Мы все обречены на это. Разве не так?

Эмма Витольдовна какое-то время раздумывала о том, стоит ли говорить с литовкой до конца откровенно. В конечном итоге именно она увела у нее Феликса. С другой стороны, редко встретишь человека, с которым возникает желание поговорить по душам.

— Да, вы во многом правы, сначала эти занятия были попытками бегства от самой себя, способами забыть прошлое. Но затем они обрели самостоятельное значение. И теперь мне они интересны сами по себе. И тех чувств, о которых вы только что сказали, я с такой остротой уже не испытываю. Хотя, возможно, во второе вы не поверите.

— Очень даже поверю. Именно так часто и происходит. Я ведь тоже прошла этот путь.

— Вы?

Мазуревичуте кивнула головой и снова потянулась за сигаретой.

— Ведь в политику я пошла по той же причине, мне требовалось какое-то серьезное занятие, большую цель, чтобы освободить себя от прошлого. Оно сильно меня мучило.

Внезапно Эмма Витольдовна негромко засмеялась.

— Я вдруг представила славный его путь.

— О чем вы? — спросила Мазуревичуте.

— О нашем брате — женщинах. От Насти он ушел ко мне, от меня к вам, затем его перехватила Оксана. А теперь настал черед Марии. А были еще в этих промежутках другие, но боюсь, я их не знаю по именам. И при этом мы все приехали на юбилей Феликса, кроме Оксаны. Но ее нет по уважительной причине. А то бы тоже непременно присутствовала тут.

— А знаете, Эмма, меня это нисколько не смущает. Вот вы сейчас перечислили целый список женских имен, я горда, что присутствую в нем. На мой взгляд, это славный перечень. Все женщины очень достойные.

— Даже Настя?

— Я ее почти не знала, но Феликс всегда с уважением отзывался о ней. Просто в отличие от нас с вами она не нашла занятия для сублимации, как бы сказал Фрейд, ее чувств к Феликсу.

— Вы так легко ему все простили, Рута?

— Совсем нелегко, — покачала головой Мазуревичуте. — Понадобилось много времени и сил. Но не в этом дело.

— В чем же? Может, я что-то не понимаю.

— Постараюсь объяснить, — почему-то вздохнула Мазуревичуте. — Если человек всю жизнь ищет истину или что-то иное похожее на нее, то и женщина, с которой он живет, тоже часть этого поиска. И когда она исчерпывает возможности помогать ему в этом, она становится для него обузой. И он уходит к другой.

— Вам не кажется, что он относится к женщине, как к вещи, которая больше не может служить хозяину и от которой он просто избавляется.

— В чем-то так оно и есть, но с одной важной поправкой.

— В чем же она можно узнать, — не без едкости в голосе поинтересовалась Эмма Витольдовна.

— Эта женщина сильно обогащается за это время. Разве это не достаточная компенсация за его уход. Или, по-вашему, лучше прожить всю жизнь с мужчиной, который не окажет на вас никого влияния, как сейчас любят называть — с партнером. Какой вы к нему придете, такой от него и уйдете. К другому или в могилу не суть важно. И зачем это было нужно? Чтобы родить ребенка? Но для этого вовсе не требуется долгое сожительство.

— Вообще-то некоторая разница есть, — усмехнулась Эмма Витольдовна. — Хотя, возможно, вы удивитесь, но я с вами может не во всем, но кое в чем согласна. Самое замечательное в человеке — это когда он после себя оставляет в тебе след. И самое ужасное, когда такого следа найти невозможно. Ты прожила с ним несколько десятилетий, а в тебе ничего не изменилось. Меня всегда мучил этот вопрос, но я не находила на него ответа.

— Нашли?

— Если бы я знала, было бы спокойней на душе, — призналась Эмма Витольдовна. — Однажды во время нашего разговора Феликс мне сказал: человечеству катастрофически не достает ума. Большинство людей начисто лишены его, но даже не только об этом не подозревают, но уверенны, что сполна им наделены. Эти люди приводят постоянно народы к ужасным бедствиям. Понимаешь в чем дело, сказал мне тогда Феликс, ум лишь в лучшем случае на треть связан с проявлением интеллекта, а главное в нем — это нравственная категория. А она начисто у многих отсутствует. Должны быть кто-то, кто задает этот вектор, кто сопротивляется этому кошмарному оскудению. Как бы их не было мало, как бы они не были слабы, без них вообще нет никакой ни на что надежды. Исчезнут они, на истории человеческого рода можно ставить жирный крест. Эти слова так запали в мою душу, что с тех пор я пытаюсь что-то в этом направлении делать. Увы, получается крайне мало, но, возможно, даже эта малость лучше, чем ничего.

— А ведь Феликс и мне говорил нечто похожее, — сказала Мазуревичуте. — И я тоже восприняла его слова очень серьезно. И, насколько было сил, следую им. Не всегда получается, но тут уже ничего не изменить. Он мне тогда сказал: нельзя приравнивать наличие сознания в человеке к уму, сознание может, как раз свидетельствовать об его полном отсутствии, даже у прекрасно образованных людей. Ум — это поиск добра и правды, борьба со злом во всех его проявлениях. Если ум этим не озабочен, он неизбежно становится глупым даже при сильном интеллекте. Интеллект может быть орудием глупости, более того, часто выполняет именно эту роль. В этом случае он особо опасен. — Мазуревичуте замолчала и снова закурила. — Что-то я вдруг разволновалась, — произнесла она между двумя затяжками.

— Вспомнили прошлое?

— Да. Иногда эти воспоминания вызывают чересчур много эмоций. Общение с Феликсом помогло мне понять, что если человек не ощущает своего предназначения, его жизнь становится пустой, чем бы она при этом не наполнялась. Это было довольно мучительное открытие, мне пришлось затратить много лет, прежде чем я отыскала то, ради чего появилась на свет, ради чего мне стоит жить.

Внезапно Эмма Витольдовна рассмеялась.

— Вам, Рута, не кажется, что для дам мы ведем уж слишком серьезную беседу. Если бы кто-нибудь нас подслушал, он бы решил, что мы малость не в себе.

— Но этот человек не знал же, что мы не просто дамы, а дамы Феликса Каманина, — улыбнулась в ответ Мазуревичуте. — А это особый вид женщин, прошедший специальную школу. Мне даже трудно представить, какой бы я сейчас была, если бы не встреча с ним.

— Вы, в самом деле, думаете, что это счастье?

— Возможно, это то счастье, ради достижения которого надо все время подниматься над собой. Иногда это так трудно, что хочется рухнуть вниз. Зато когда поднимешься, то понимаешь, что это стоит затраченных усилий, ради этого стоит жить. Правда, такое случается крайне редко.

— Но у вас как раз это бывает.

— Бывает, — как-то непривычно глухо подтвердила Мазуревичуте. — Но иногда так хочется самого простого женского счастья. Человек не создан для того, чтобы все время подниматься вверх, ему становится плохо, если он не счастлив и при горизонтальном движении. И для подавляющего большинства его вполне достаточно.

— Мой муж говорит: жизнь должна быть спокойна и незатейлива, — произнесла Эмма Витольдовна.

— Но мы благодаря Феликсу лишены такому ее восприятию, — сказала Мазуревичуте. — Пожалуй, я сегодня перекурила, такие разговоры вызывают у меня сильное желание прильнуть к сигарете. А я не могу себе этого позволить. Поэтому надо идти спать.

— Разумеется. Это я вас спровоцировала на такой разговор.

— Нет, Эмма, я сама хотела об этом поговорить. Вы появились очень своевременно.

— Вы облегчили мне душу, — улыбнулась Эмма Витольдовна. — Иначе я бы переживала.

— Не стоит. — Мазуревичуте встала. — Если память мне не изменяет, мы впервые в жизни так поговорили. Почти, как подруги.

— А почему бы нам, в самом деле, ими не стать? — предложила Эмма Витольдовна.

— Хорошее предложение, я подумаю над ним. Спокойной ночи, — попрощалась Мазуревичуте.

Эмма Витольдовна проводила ее взглядом. Интересно, что только что было, подумала она? Они действительно с этой минуты стали подругами?

95

Майя и Лагунов отдыхали после бурного всплеска страсти. Они лежали рядом, но ментально находились далеко друг от друга. Каждый по-своему переживал эти мгновения, которые объединили их на недолгое время и тут же разъединили, когда оно завершилось.

Первой вернулась к действительности Майя. Она подняла голову и посмотрела на своего партнера.

— Эй, на мосту, ты где?

Лагунов тоже слегка приподнялся.

— Я тут, рядом с тобой.

Майя покачала головой.

— Несколько минут тебя тут не было.

— Где же я был, по-твоему?

— Этого я знать не могу, могу лишь сказать, что в другом месте. Я заметила: после секса ты всегда уходишь от меня.

— Тебя это огорчает?

— Да.

Лагунов снова посмотрел на Майю, на этот раз с некоторой настороженностью.

— Неужели даже ненадолго нельзя уйти? — сыронизировал он.

— Сначала уйдешь на несколько минут, потом на несколько часов, потом — навсегда.

— Прямо программа действий, — теперь уже засмеялся Лагунов. — Ты мне подсказала, как следует поступить. Ты словно чего-то боишься.

— Да, боюсь и что?

— Ничего, просто хочется узнать, что тебя пугает?

— В самом деле, хочется? Или только ради вежливости?

— В самом деле, — заверил Лагунов. Но ан самом деле, он был в этом совсем не уверен.

Майя придвинулась к нему и положила голову на плечо.

— Я дочь своего отца — Каманина Феликса Александровича.

— Это мне известно. И что из этого следует?

— Из всех его детей я самая обыкновенная. Я просто обыкновенная.

— Ты необыкновенная…

— Не надо, я знаю, что говорю, — перебила его Майя. — Такой уж уродилась. И ничуть о том не жалею. А потому мне и хочется самого обыкновенного. Кроме мужа и детей мне по большому счету ничего и не надо. Без остального вполне можно обойтись. Может, даже, если ничего этого не будет, то к лучшему.

— Вот как, не знал, что ты такая, — удивился Лагунов.

— Ты представлял меня другой?

— Другой. Вы тут все немного, а некоторые и много чокнутые.

— И Рута? — Майя даже не скрывала, что внимательно наблюдает за его реакцией.

— И она тоже, — подтвердил Лагунов.

— А мне кажется, что нормальней ее просто не бывает.

— И это тоже так.

— Я ничего не понимаю, так она нормальная или нет?

— Она нормальная, но она хочет достичь того, к чему нормальные люди не стремятся.

— Например?

— Улучшить мир.

— Вот как! Значит, по-твоему, улучшать мир могут только ненормальные.

— А разве не ясно, что улучшить мир невозможно. Он просто не меняется. Поэтому просто нет смысла заниматься подобными делами. Разве нет?

— Что же ты предлагаешь?

— Ничего не предлагаю. Пусть все будет так, как есть. К тому же не все так и плохо, есть кое-то и приятное. — Рука Лагунова поползла по телу Майи.

Но ее в данный момент интересовали другие вопросы. Майя скинула руку журналиста с себя.

— Подожди, еще успеем. Вся ночь наша.

— Что же ты хочешь?

— Тебя понять.

Лагунов скосил на нее глаза.

— Лучше не стоит так рисковать, — усмехнулся он. На несколько секунд он задумался. Затем встал с кровати, голым дошел до висящего на спинке стула пиджака, достал из кармана диктофон. Затем вернулся на прежнее место. — Послушай.

— Что?

— Фрагмент интервью твоего отца. — Лагунов включил диктофон.

«Наличие сознания еще не делает человека человеком. Наоборот, гораздо распространенней явление, когда оно низводит его на самый низкий уровень, превращает в ужасное существо, способное на любые зверства. Перед каждым из нас как бы поставлена задача стать человеком. И если он ее не реализует, то никогда им и не станет. Наша гигантское заблуждение в том, что мы все полагаем, что раз родились биологическим человеком, то уже им и являемся. Ничего подобного, биологический человек — это вовсе не человек нравственный и духовный, а следовательно, сознательный.

«Получается, по-вашему, что подавляющее большинство людей назвать человека нельзя. Это какие-то недочеловеки, так их можно называть».

«Недочеловеки — пожалуй, это удачное название. С вашего разрешения буду им пользоваться».

«Но это же вы по сути дела его придумали, Феликс Александрович».

«Я не употребил этот термин в нарицательном смысле. Просто дал определение. А вы превратили его в термин. Это ваша большая заслуга».

«Спасибо, конечно. Но меня больше волнует другое, что же нам всем делать? И вообще, кто же мы тогда?»

«Вопросы закономерные. Биологически — мы люди, но парадокс в том, что люди так уж устроены, что их биологические и духовные сущности сильно разделены. В каком-то смысле они мало связаны между собой, разве только пребывают в одном теле. И задача человека начать их сближение. Только в этом случае биологический тип начинает обретать человеческие черты и качества. И пока это происходит весьма редко. А очень многие обманывают себя и других, что они становятся другими. Эти заблуждения крайне опасны».

«А вам не кажется, что вы проповедуете человеконенавистнические взгляды? За них можно и пострадать?»

«Не кажется, молодой человек. Ни я создал этот мир, ни я виноват, что он такой, а не другой. Нам нужно осознать реальность, только тогда появится возможность для трансформации. А для начала признать: мы еще не люди, у нас есть возможность ими стать, но пока ею пользуются единицы. Пока же мы биомасса, что-то вроде косяков сардин».

— Тут еще много всего, но в целом ты поняла, — сказал Лагунов, выключая диктофон.

— И что тебя беспокоит?

— Если твой отец прав, кто же мы тогда?

— Не знаю, — пожала голыми плечами Майя. — Я только знаю, что отец всегда прав. А чем тебе не нравится быть биомассой. По мне так совсем не плохо. Я согласна пребывать в таком статусе. В нем есть столько всего приятного, что об этом как-то не хочется и задумываться. Да сколько людей прожили в состоянии биомассы, просто ужас берет — и ничего.

— А всякие ужасы, которые без конца происходят?

— Везде есть свои риски и издержки. Уж как повезет. Я была уверена, что такие вопросы тебя не волнуют.

— Я кажусь таким примитивом.

— Совсем нет. Среди всей биомассы ты на верхних ярусах.

— Спасибо за высокую оценку, — насмешливо проговорил Лагунов. — Но как-то в этом не уверен. Я скорей где-то в середине. Ладно, давай на сегодня эту тему завершим. — Руки Лагунова потянулись к груди Майи. — Сейчас, я надеюсь, ты не против?

— Сейчас — нет.

96

Послу ужина Николай заперся в своем номере, ни с кем общаться, никого видеть ему не хотелось. Он был так поглощен своими мыслями и эмоциями, что не выдержал бы постороннего присутствия. Но вскоре он ощутил, что и одиночество не слишком ему помогает. В последний период жизни он много времени проводил в этом состояния и считал для себя его самым комфортным. Но сейчас что-то сломалось в нем, он не находил себе места. Мучило то, что он не мог найти внутри себя ни точку равновесия, ни точку опоры. Он вынужден был признать, что разбит и сокрушен. И каждая минута в таком положении давалась ему с большим трудом.

Николаю очень захотелось позвонить своему наставнику — Отцу Иллариону. С первой их встречи он привык обращаться к нему за советом, помощью, а затем и благословением. Он было потянулся к телефону, но вдруг передумал. Не правильно свои решения перекладывать на другого человека, их нужно принимать самому. В этом отец абсолютно прав. Как бы он не верил священнику, как бы не верил в то, что тот желает ему только добра, у него все равно свой интерес, свои представления о мире, о добре, о человеке, о Боге. И нельзя целиком подчиняться им, это глубоко неверный подход.

Даже странно, что он, Николай, только сейчас осознал эту простую истину. Наверное, ему так было легче — передовериться другому человеку, безоговорочно поверить ему, как высшей авторитетной инстанции. Хотя он ясно сейчас вспоминает, что отнюдь не всегда был согласен с его суждениями и поступками. Но старался заглушить эти сомнения, убеждая себя в том, что не прав он, а не его наставник. Так это или не так, в данный момент это не столь важно, главное другое — он должен разобраться в себе исключительно своими силами. Только в этом случае он не потеряет свое подлинное «я», а иначе оно будет заменено чьим-то другим.

Николаю вдруг сильно захотелось выбраться из своего добровольного заточения. Находиться в тесном душном номере больше было нестерпимо.

Он вышел из замка и зашагал вдоль него. Никакого конкретного маршрута своего похода он не имел. Ему вдруг понравилось идти неизвестно куда, ощущать мягкую теплоту вечера, вдыхать в себя свежий воздух, насыщенный ароматом растений. Он давно вот так не гулял, обычно он шел куда ради какой-то цели, а затем поспешно возвращался домой. Он не позволял себе получать никаких удовольствий, даже таких таких невинных, как от прогулки. Он не заслужил даже ее, не то, что нечто большее. Но сейчас все обстояло иначе, его душа жаждала этих ощущений, они вовсе не тяготили его, наоборот, доставляли удовольствия. И не только. Николай с изумлением ощущал, что внутри него растворяется тяжесть, которая мучила его столько времени. Нельзя сказать, что она исчезла совсем, но все же ее становилось меньше. Он поймал себя на том, что ему хочется петь. Раньше это желание жило в нем постоянно, но с какого-то момента он стал его давить. И, как ему показалось, почти, словно беса, изгнал его из себя. Но теперь стало понятно, что это не более, чем иллюзия. И сколько у него их еще осталось?

Николай остановился, задрал голову вверх и стал смотреть на звезды. Их было много, они висели над озером и отражались в воде. Где-то там, среди них обитель Бога, всевластного, непостижимого и всемогущего, которому подчиняется все во Вселенной и в том числе на земле. Но вот отец никогда не соглашался с таким подходом, он говорил, что людям как можно меньше стоит думать о Нем, эти мысли самые бесплодные, они лишь порождают химеры. Для того, чтобы приближаться к Богу, достаточно совершать добрые дела и поступки, а не заниматься теологическими изысканиями, не уходить от мира, а идти к нему насколько позволяют силы и возможности. Отец никогда не считал себя атеистом, наоборот, утверждал, что атеизм и теология — две равнозначные глупости. Эти слова он, Николай хорошо помнит.

Внезапно Николаю показалось, что недалеко от него кто-то с кем-то разговаривает. Он прислушался; сомнений не было, ясно различим мужской голос.

Николай двинулся в его сторону. Идти пришлось совсем немного, через метров пятьдесят он увидел чей-то силуэт. При виде Николая, силуэт сделал резкое движение, чтобы убежать, но почти сразу остановился.

Он приблизился к силуэту, и Николай узнал в нем Андрея. У Николая возникло неясное ощущение, что парень чем-то встревожен.

— Мне показалось, что вы разговаривали, — произнес Николай. — Здесь есть кто-то еще?

— Нет, я один. Я говорил по телефону, — объяснил Андрей каким-то взволнованным голосом.

— С вами все в порядке? — спросил Николай.

— Да, а что?

— Мне кажется, вы чем-то обеспокоены.

— А если и так, то что?

— Может, вам хочется поговорить об этом.

— С вами? — В голосе Андрея прозвучал вызов.

— Если я вас устраиваю, как собеседник, то можно со мной.

— А если не устраиваете?

— Тогда я пойду дальше своей дорогой.

Николай сделал несколько шагов.

— Постойте! — остановил его голос Андрея.

Николай остановился и повернулся к нему.

— Давайте поговорим, — сказал Андрей. — Правда, что вы хотите уйти в монастырь?

— Правда.

— И вам не жалко отказываться от всего?

— Жалко.

— Тогда какого черта. Я не понимаю.

— Понимаете, Андрей, есть высшие ценности, а не только те, которыми живет большинство людей.

— И зачем они вам нужны?

— Хотя бы для того, чтобы не грешить.

Некоторое время Андрей молчал, Николай терпеливо ждал его ответа.

— Сидеть в монастыре, как в тюрьме, и не грешить, что за радость?

— Это совсем не поиск радости, Андрей, это поиск гармонии с Всевышним. Хотя это тоже радость, но совсем другая. Пока сам не переживешь, понять невозможно.

— Значит, мне это не грозит. Я в ваш монастырь не собираюсь. Как и искать гармонии с Всевышним.

— Никто не знает промысла божьего.

— А спрятаться в монастыре можно? — вдруг спросил Андрей.

— Спрятаться? От кого? — удивился Николай.

— Не важно, просто спрятаться.

— Точно сказать не могу, я еще не жил в монастыре. Но, думаю, можно.

— Так замолвите за меня слово?

— Но я должен знать, почему появилась такая необходимость. Настоятель обязательно об этом спросит. Монастырь — это вовсе не приют для любого, кому надо в тайне провести какое-то время. Туда приходят с чистыми помыслами.

Андрей на несколько секунд снова замолчал.

— А вы сможете меня защитить?

— От чего? Или от кого?

— Обязательно это знать?

— Пожалуй, тут вы правы. Если вам требуется защита, то можете рассчитывать на меня. Но я не обладаю какими-то особыми навыками в этой сфере.

— Жаль, — пробормотал Андрей.

— Если вам угрожает опасность, давайте все вместе подумаем, как вас защитить.

— Это вы про кого? — подозрительно покосился на Николая Андрей.

— О моем отце, о вашей матери, обо мне.

— Нет уж, спасибо. Забудьте мои слова, я пошутил. А то тут со скуки сдохнешь. Пойду в номер спать.

Андрей прошагал мимо Николая и быстро скрылся в темноте. Николай поспешил за ним, стараясь не терять его из вида. Он совсем не был уверен, что Андрей шутил.

97

— Давление в норме, как у космонавта.

— Когда у меня оно в норме, ты всегда его сравниваешь с давлением космонавта.

— Потому что как бы считается, что это идеал, точка отсчета. И мне приятно, когда у тебя такое давление. Вот и повторяю, как мантру.

Мария положила манометр в коробку и спрятала в ящик стола. Затем повернулась к Каманину. — Вот и еще один день прошел.

— Заметь, Машенька, не просто день, а последний день перед моим семидесятилетием. Когда-то меня одна мысль об этом пугала. А сейчас сижу спокойно и никакого страха. Так, немножечко неприятно. И главное нет ощущение, что происходит что-то важное. Рядовое событие. Еще недавно не поверил бы в такое, подумал, что меня чувства обманывают.

— Но это уже хорошо, Феликс.

— Что ты тут видишь хорошего? — посмотрел он на Марию.

— Ты привыкаешь к своему возрасту, он тебя больше не тяготит. Это комфортная ситуация. Я видела людей, которые его страшно боялись. От этого у них возникали неврозы, а неврозы приводили к инфарктам и инсультам, образованию раковых клеток. И главное таких больных по большому счету невозможно лечить, немного исправишь положение, а вскоре состояние становится еще хуже. И в конечном итоге летальный исход.

— Прямо апокалипсис какой-то, — усмехнулся Каманин.

— Напрасно смеешься, для этих людей это и был самый настоящий апокалипсис.

— Я не смеюсь, — возразил Каманин. — Я прекрасно понимаю, какую трагедию переживали эти твои пациенты. Трудней всего смириться с обманом любимого человека и с возрастом. Ты знаешь, у каждого из нас есть некий постоянный возраст, который не меняется со временем. И календарный, который меняется каждый год. Именно это и есть личный апокалипсис каждого. У кого он сильней, у кого слабей. В молодости мысль о старости вызывала во мне прилив ужаса. Радовало лишь одно, она наступит так не скоро, что этот период представлялся почти вечностью. А жизнь пролетела очень быстро, вечность оказалось мгновением.

— Ну не знаю, Феликс, если вспомнить, сколько за эти годы ты сделал всего… Когда я узнала, то была поражена.

— Я и сам поражаюсь. Но я все думаю, что же было главным в моей жизни?

— Неужели у тебя есть на этот счет сомнения. Безусловно, твоя работа, твои труды, лекции, книги.

— Я тоже так думал довольно долго.

— Как же ты думаешь сейчас?

— Иногда я думаю, что секс был для меня важней моих трудов. А сейчас я смотрю на своих детей, и меня охватывает ощущение, что нет ничего важней моих детей. И с каждой минутой оно становится все сильней. У меня вдруг остро проявилось стремление к продолжению рода. Я вдруг осознал, что это важней всего. И я безмерно рад, что выполнил эту задачу.

— Но это же хорошо, Феликс.

— Хорошо, — согласился Каманин. — Вот только гнетет одна мысль: как мало внимания и времени посвящал своим детям. Каждого из них я этим обделил. И самое ужасное, что это никак уже не исправишь. — Он вопросительно посмотрел на Марию.

Она ответила ему пристальным взглядом.

— Ты что-то замышляешь?

— Иногда очень трудно на что-то решиться.

— Ты меня пугаешь?

— Ничего страшного, так что успокойся. Все идет своим чередом. Я это всегда остро чувствовал, поэтому не боялся иногда кардинально менять жизнь. Внешне это выглядело именно так, но для меня это было естественное развитие событий. Не все давалось легко, иногда приходилось сильно напрягаться, но я знал, что той или другой перемены все равно не избежать.

— А что теперь?

— А что теперь? Все продолжается. Завтра мне стукнет семьдесят, жизнь выходит на финишную прямую. Как подумаешь, как мало осталось впереди, становится не по себе.

— С твоим здоровьем и под моим наблюдением десять-пятнадцать лет тебе еще обеспечено. А то и больше. — Мария неожиданно вспомнила пророчество Эммы Витольдовны. — Но только надо быть осторожным, соблюдать режим и диету. А ты этого не любишь.

— Ты права, никогда не любил никаких ограничений. Однажды я написал: свобода — это когда тебе ничего и никто не мешает. Помню, меня критиковали за вульгарное определение ее. Да я и сам это сознавал. Но, как ни странно, до сих пор мне нравится оно больше других.

— А знаешь, я бы согласилась тут с тобой. — Мария посмотрела на часы. — Через пять минут полночь, наступит новый день.

— Через пять минут мне исполнится семьдесят лет. Как говорила мне мама, я родился почти сразу после полуночи. Неужели с тех пор на самом деле минуло семь десятилетий?

— Минуло, Феликс.

— Знаешь, Маша, как вернемся в Москву, в тот же день сходит на кладбище, на могилы родителей. Давно я их не навещал. А теперь спать, завтра день будет не простой. Такого дня, по крайней мере, у меня еще не было.

98

Когда Ростислав вошел в номер, Антон лежал на кровати. Несмотря на жару и духоту, он полностью укрылся одеялом, из которого только виднелась его голова. При виде брата, он слегка приподнял ее, затем снова опустил на подушку.

Ростислав сел на свою кровать и посмотрел на Антона. Тот словно почувствовал этот взгляд и приоткрыл глаза.

— Давай договоримся, — произнес Ростислав.

— О чем? — тут же отозвался Антон.

— Завтра у нашего отца юбилей. Предлагаю его не портить нашими разногласиями. Пусть он пройдет хорошо. Отец это заслужил.

— Ты полагаешь? — Антон вдруг сменил лежачее положение на сидячее. — А я вот так не считаю. Ему всегда было наплевать на своих детей. И потому не вижу причины заключать какое-то соглашение. Особенно с тобой.

Несколько мгновений Ростислав задумчиво молчал.

— Вот объясни, Антон, ты сделал хорошую карьеру, занимаешь высокий пост, денег девать некуда, дом шикарный, от женщин отбоя нет. Я ничего не упустил?

— И что? — настороженно спросил Антон.

— Отчего тогда в тебе столько злости? Ты ею весь пропитан, как торт кремом. Какой смысл во всех этих огромных благах, если они не делают тебя добрей? Ты же ненавидишь всех и вся.

— Я ненавижу тех, кто выступает против нашего государства.

— Брось, мы сейчас не на телешоу, а в замке на территории другого суверенного государства. Можно обойтись без пропагандистских клише.

— Можно подумать, ты очень добр. Или я не знаю, как ты уничтожал конкурентов.

— Не стану скрывать, уничтожал и не всегда честными способами. Хотя уж точно никого не убил. Но иначе не выжить, вести в России бизнес крайне тяжело. Кого ни возьми, все мешают. В том числе и твои однопартийцы. Они такое вытворяют. А уж сколько раз взятки вымогали. И какие. Хочешь, расскажу. Впрочем, ты сам прекрасно знаешь, поди тоже грешен. Иначе откуда у тебя такие богатства. Я же был однажды в твоем доме, я крупный бизнесмен, а соорудить такие хоромы мне не по карману. А ты сумел. Это каким же образом, объясни?

— Не твое дело.

— Почему же не мое? Как гражданина своей страны — вполне даже мое. Я хочу знать, откуда у тебя деньги на такие дома? У меня большие сомнения, что они получены честным способом.

В номере было темно, свет они не зажигали, и Ростислав почти не видел лица Антона. Но он вдруг услышал, как тот громко и яростно засопел.

— Чего ты хочешь? — мрачно спросил Антон.

— Я сказал с самого начала: не портить юбилей отца нашими распрями.

— И все?

— Да, соглашение только на один день. А уже на следующий день мы снова враги.

— Но почему мы непременно враги, мы же братья, — произнес Антон.

Несколько мгновений Ростислав хранил молчание, затем рассмеялся.

— Я вижу, братец, что ты испугался, когда я спросил про доходы, раз мира запросил. Только вот в чем проблема: заключить с тобой мировую, это значит проиграть тебе вчистую. Даже стихи получились, — удивился Ростислав. — Нет, на мир я никак не могу согласиться. Но вот чего не понимаю, может, ты мне объяснишь. Ты и все твои подельники прекрасно понимают, что они делают, какой мерзостью занимаются, что гнобят страну. Но это всех вас нисколько не волнует, вы готовы уничтожить любого, кто бросит вам вызов. Но вы же не можете не понимать, что являетесь негодяями. И как вы живете с таким восприятием самих себя? Неужели деньги и власть затмевают вам все чувства?

— То, что ты говоришь, омерзительная инсинуация, — злобно произнес Антон. — Без нас от этой страны давно ничего бы не осталось, ее бы давно растащили по частям. А если отдать власть таким, как ты, здесь очень скоро наступит полный крах.

Ростислав безнадежно махнул рукой.

— Да, ты сам не веришь ни одному своего слову. Если власть возьмем мы, почему здесь наступит крах? Ни одного аргумента вы привести не можете. Старая как мир присказка: ради сохранения власти голословное обвинение своих противников, навешивание им самых мерзких ярлыков. Если бы это только прокатило, вы бы своих оппонентов с радостью обвинили в людоедстве. В принципе, вам все равно, в чем обвинять, лишь бы сохранить своего господство. Я отлично осознаю, что сквозь твою толстую броню, я не пробьюсь. Но вот чего я не понимаю, это как можно быть такими. Когда я совершал неблаговидные поступки, меня мучила совесть. Это мешало мне их множить, я всячески пытался свести их к минимуму и смягчить последствия. Из-за Николая покончила собой девушка, так он весь извелся, решил в монахи податься. А с вас, как с гуся вода. Мне страшно, что вы можете еще сотворить. Ужас в том, что вы и сами этого не представляете. А, значит, если приспичит, то способны на все. Вы же сами однажды сгорите в этом пожаре. Неужели от алчности даже инстинкт самосохранения не работает?

Неожиданно Антон снова лег.

— Ложись-ка ты спать, Ростислав, — сказал он из темноты. — А на счет договора на следующий день, я согласен. Пусть отец отметит день рождения без эксцессов. А сейчас извини, спать хочу.

Ростислав удивленно смотрел на кровать, на которой покоилась туша Антона. Такой реакции от него он не ожидал. Но Антон явно больше был не намерен продолжать дискуссию. Ростислав быстро разделся и тоже лег. Ему пришла в голову мысль, что предстоящая борьба, возможно, будет еще более сложной, чем он предполагал. Эти люди умеют не только наступать и обороняться, не только использовать любые, даже самые подлые приемы, но и просто уходить от столкновения, делая вид, что ничего особенного не происходит. И как в таком случае их дожимать? На эту темы стоит поломать голову.

99

Мария проснулась рано, за окном, над озером только начался рассвет, и его первые лучи редкими гостями залетали в номер. Рядом спал Каманин, он никогда не храпел, но часто громко сопел. И сейчас воздух с шумом вырывался из его рта. Его лицо в полутьме проступало не полностью, а только очертанием. И ей показалось оно очень свежим, совсем не семидесятилетнего человека, а намного моложе. Он и днем при свете вовсе не выглядел стариком, даже сквозь морщины проступала сохранившаяся свежесть молодости. Особенно, когда он шутил или смеялся или погружался в глубины своих мыслей. Именно в эти моменты она больше всего любила наблюдать за ним; Мария знала, что он погружен в размышления, которые не доступны не только ей, но и подавляющему большинству живущих на земле людей. Это вызывало в ней сильное волнение, целый спектр чувств, разобраться в которых до конца была не в состоянии. Да особенно и не пыталась, подсознательно понимая, что это совсем не главное.

Но тогда что? Этот вопрос Мария задавала себе едва ли не с того момента, когда состоялся их первый «исторический» разговор. Он был довольно простым, но потряс ее едва ли не до основания. Но если тогда, да и сейчас ее спросили бы, чем именно, она бы не сумела дать вразумительного ответа.

Мария прекрасно сознавала, зачем ей нужен Каманин, но вот зачем она ему нужна, было не совсем понятно. Как врач, тут все ясно, но на враче не обязательно жениться, достаточно регулярно ему платить. Что Феликс всегда и делал. Но почему их отношения в какой-то момент перешли в другое измерение?

Мария вспоминала свой первый брак, ее муж — отличный врач, делавший хорошую карьеру, с успехом, защитивший диссертацию. Первоначально она восхищалась им, он ей казался близким к идеалу мужчины и специалиста. Отрезвление происходило постепенно, ей открывались глаза на ужасную ограниченность находящего рядом с ней человека, на его душевную узость и черствость, на нежелание расширять свой умственный горизонт. Это была какая-то железобетонная стена, о которой разбивалось все, что выходило за рамки его представлений. И когда Мария окончательно поняла всю его сущность, то ее поразила не она, а своя реакция на нее.

Мария считала себя человеком, хотя не без способностей, хорошим врачом, но вполне обычной и посредственной личностью. У нее не было больших амбиций стать светилом в своей сфере, прославиться, разбогатеть, осчастливить человечество выдающимся открытием. Ее желание были достаточно просты и естественны для женщины: пользоваться уважением у коллег, жить не в богатстве, но в достатке, быть любящей и любимой женой и хорошей матерью. Все остальное представлялось ей не то, что излишним, но если этого нет, то можно легко обойтись. И супруг вполне удовлетворял этому набору ее амбиций. Смотря на него, она думала: чего же еще желать, у нее есть все, чтобы быть счастливой. И ее удивляло то обстоятельство, что таковой она себя совсем не ощущала. Наоборот, медленно, но неуклонно нарастало неудовлетворенность жизнью. Это потом Феликс ей объяснил, что с ней тогда творилось: за свои представления о жизни она приняла существующий в обществе код, который перекрыл ей дорогу к самой себе. Такое происходит с огромным количеством людей, которые при внешнем благополучии своего существования испытывают непонятное им недовольство. Это является одной из побудительных причин для самоубийств.

Но это объяснение она услышала много позже, в тот же момент у нее и близко не было подобных мыслей. Она просто начала испытывать нехватку кислорода. Вроде бы все есть, а дышать нечем. В доме царил достаток, муж прекрасно зарабатывал, работая в частной клинике, да и у нее были вполне приличные доходы. Причем, исключительно честные, с пациентов она ни разу не взяла ни копейки, хотя некоторые из них сами предлагали немалые суммы. Но она считала для себя вопросом чести не брать ни взяток, ни даже подарков от благодарных больных. Главный подарок для нее — вылечить человека, сделать из больного здоровым. Муж посмеивался над ее щепетильностью, но не осуждал. Это потом она узнала про его махинации в больнице, где он работал, в обход кассы, кладя в свой карман солидные, но не законные гонорары. В принципе ничего необычного в том не было, Мария прекрасно была осведомлена, что многие врачи так поступают. Но для нее такое поведение супруга стало сильным ударом. Она осознала, что живет с человеком нечестным, глубоко не порядочным, хотя большую часть этих средств он нес в семью, а не растранжиривал на стороне. Но его репутация была загублена в ее глазах. И это был тот спусковой курок, который позволил увидеть всю картину целиком.

Мария вдруг ясно ощутила, что не желает тянуть нить воспоминаний дальше. Они были тяжелы, да и потеряли свою остроту и актуальность. А потому, зачем им придаваться. Хотя дальнейшие события измучили ее так, что она подумывала о самоубийстве. Как ни странно, то были отвлекающие от того, что происходило с ней, мысли, но их направленность была весьма симптоматична. Когда она сообщила мужу о желании развестись, тот не столько огорчился, сколько поразился, он никак не мог понять, в чем причина этого намерения — ведь у них все прекрасно. И долго допытывался о причинах. Когда же она, как могла, объяснила, он просто не поверил. Да и не верит до сих пор. Впрочем, с какого-то момента они перестали общаться. И не потому, что его дела пошли резко на спад, из преуспевающего медика он превратился в неудачника, запивающего свои поражения алкоголем. Она пыталась его спасти, но он резко отказался принять любую от нее помощь.

Мария грустно вздохнула. Она подумала о том, как бы сложилась ее жизнь, если бы она не встретила Феликса. А ведь он совсем не идеал, скорей даже наоборот, просто многие его не знают по-настоящему, поэтому так и представляют. А в нем немало низменного, достаточно вспомнить об его безграничной любви к сексу. Он сам признавался ей, что очень долго мысли о нем доминировали над всеми остальными темами. К тому же он чересчур требователен к другим людям, особенно к близким, не выносит, если человек слишком упрощенно смотрит на мир. И это сильно напрягает, приходится постоянно быть начеку, думать едва ли не о каждом произнесенном слове. А сколько ей пришлось прочесть после их знакомства самой разной литературы. Она о многих авторов даже и не слышала, да и зачастую разобраться в том, о чем они пишут, было не менее сложно, чем понять китайские иероглифы. Но она все же немало продвинулась в разных вопросах и стала разговаривать с Феликсом, если не на равных, то на уровне вполне приемлемого диалога. И гордилась этим не меньше, чем когда-то своими успехами на медицинском поприще.

Мария подумала о том, что ей действительно сказочно повезло. Огромное количество людей даже не подозревают, в каком интеллектуальном и духовном убожестве проходит их жизнь только потому, что им не встретился человек, способный открыть им на это глаза. А с ней это случилось. Феликс долго и настойчиво указывал ей на это, высмеивал, издевался над большинством ее представлений о мире. К великому счастью у нее хватило мужества и ума подавить в себе обиду и приступить к обучению. Сначала было трудно и даже иногда очень скучно, но потом что-то в ней резко изменилось. Проснулась то, что Феликс называл: «великая любознательность к миру». Он говорил, что большинство лишены этого свойства, им достаточно знать лишь то, что нужно для жизни, а то и просто для выживания. В познании должна присутствовать вечная неутоленность, когда она ослабевает, начинается духовное вырождение. А если ее не существовало изначально, то и духовного рождения не было. Потому-то столько живых людей всю жизнь мертвы. Биологическое рождение означает лишь появление на свет стандартной личности, заполненной безграничными числом штампов коллективного бессознательного. А нужно их отбросить, заменять собственным содержанием. Вот тогда и возникнет акт подлинного рождения. Именно это и отличает нас от животных.

Интересно, она родилась на свет второй раз или нет? задала себе вопрос Мария. Однозначно ответить она не может. В ней многое изменилось, но произошел ли качественный скачок? Однажды она спросила Феликса: а как это определить? И получила ответ: определить это невозможно, от того, стремиться к этому надо с еще большей силой и рвением. И тогда есть слабый шанс, что однажды это поймешь.

Мария снова перевела взгляд на Каманина. Он все так же спал, только почти не сопел, а лишь едва слышно дышал. А вот, если бы ей исполнилось семьдесят, она бы скорей всю ночь не сомкнула глаз, все думала и думала… Все же возраст самая страшная в жизни вещь, в нем есть нечто безнадежное, против него невозможно бороться. Однажды они спорили на эту тему, но так и не пришли к согласию, в отличие от других дискуссий.

Каманина открыл глаза и посмотрел на Марию. Мария взглянула на часы — они показывали семь утра. Именно в этот час Феликс просил его разбудить. Она наклонилась над его лицом и поцеловала в губы.

— Вставай, любимый, с юбилеем.

Каманин открыл глаза и посмотрел на Марию.

100

— Поздравляю тебя с днем рождением, с юбилеем, — сказала Мария. — Какие твои первые ощущения?

Каманин несколько минут лежал неподвижно, неотрывно смотря на Марию.

— Удивительно, но никаких ощущений нет. Словно ничего и не произошло. Все точно так же, как было вчера, когда мне было еще шестьдесят девять.

— А может, в самом деле, ничего и не изменилось, все абсолютно по-прежнему.

Каманин, не соглашаясь, помотал головой.

— Случилось, Мария, случилось. Поверь, цифры нам даются не случайно, они самым непосредственным образом отражают изменившуюся реальность. Просто до человека она не сразу доходит. Иногда с большим опозданием. Но это ничего не меняет по сути.

— Тебе видней, — согласилась Мария. — Главное, что жизнь же не закончилась.

— Что-то закончилось, что-то началось. Через какое-то время мы об этом узнаем.

— Давай не будем пока об этом загадывать, — предложила Мария. — Лучше подумаем о сегодняшнем дне. На тебя ляжет немалая нагрузка. Ты должен быть в форме.

— Я забыл тебе сказать, вчера я получил сообщение от Кшиштофа Варшевицкого.

— Кто это?

— Польский писатель и профессор искусствоведения. Я два года преподавал в Ягелоннском университете, он — тоже, там мы и познакомились.

— Ты мне о нем не говорил.

— Как-то не пришлось. Да и давно это было. В последнее годы мы не общались. Даже не знаю, как он узнал о моем юбилее и о том, что я отмечаю его в Польше. Впрочем, не важно, главное, что он приедет. В свое время мы с ним много спорили, точнее не спорили, а по-настоящему ругались. Он жуткий польский националист, но не это было главным в наших пикировках. Он один из самых известных писателей своей страны, с претензией на статус современного классика. Я же сильно критиковал его книги. А если быть более точным, разносил их в пух и прах. Это его жутко бесило, однажды дело дошло почти до драки. Он замахнулся на меня, но я так на него посмотрел, что он понял, что если ударит, то получит сдачи.

— Но что тебя не устраивало в его книгах?

— Это долгий разговор. Если коротко, то я считал, что он возбуждает в людях самые плохие качества. В первую очередь пещерный национализм. Он это яростно отрицал, иногда мы ругались до посинения. Каюсь, я не следил последнее время за его творчеством, а он непременно станет спрашивать о нем мое мнение. А я даже не представляю, что он написал за этот период.

— Но ты можешь посмотреть в Интернете, — предложила Мария.

— Честно говоря, нет желания. В свое время я прочел несколько его романов и больше что-то не хочется. Лучше скажу ему, как обстоят дела на самом деле. А уж он пусть решает, как к этому относиться. Если хочет обижаться, пусть обижается. Я его на юбилей не приглашал, он решил приехать сам. Ладно, Маша, пора вставать и приниматься за дела. Ты проследишь, чтобы все было хорошо?

— Разумеется, Феликс. Пойду на кухню и буду смотреть за приготовлениями.

— Спасибо, Машенька. Что бы я без тебя делал?

— Уверена, справился бы сам. Или с помощью кого-то другого.

Каманин покачал головой.

— Ни другого, ни другой не хочу. Я завершил свой поиск близких мне людей. Все они собрались сейчас здесь. И других уже не будет.

— Ты уверен?

— Да, Машенька, уверен. Ты последняя, кого я нашел. И больше не хочу искать. Да никто и не появится.

— Как ты можешь это знать?

— Если говорю, значит, знаю. И закончим этот разговор. Встаю и готовлюсь. Знаешь, Мария, возможно, это главный день в моей жизни. И хочется хорошо выглядеть. В семьдесят лет так же хочется быть молодым, как и в семнадцать. Нет, скорее даже больше.

101

Антон сидел за столом и кипел от ярости. Он проснулся в пять часов и стал мечтать о предстоящем завтраке. Почему-то ему захотелось стейк с кровью. Он воображал его то лежащим на тарелке, то, как он разрезает его на аппетитные дольки ножом, то, как он жует, ощущая неповторимый вкус мяса.

На деле же завтрак оказался очень легким, всем подали тарелку овсяной каши, которую он с детства терпеть не мог, кофе с круассаном и небольшим ломтиком масла. И все! Разве он может насытиться такой едой.

Антону очень хотелось швырнуть весь этот, так называемый завтрак, со стола. И, возможно, так бы и сделал, но он уже несколько раз ловил на себе внимательный взгляд отца, и это удерживало от выплеска эмоций. Ему не хотелось демонстрировать их при всех. Он прекрасно знал, что о нем тут далеко не самого лестного мнения. В принципе ему на это глубоко наплевать, и при других обстоятельствах он бы не стал церемониться. В своем кругу он славился своей несдержанностью, и это приносила ему репутацию крутого человека. Но здесь не свои, хотя родственники, но глубоко чужие люди. У них другие представления о том, как следует себя вести. Другое дело, что весьма примитивные, они не понимают, что поведение хозяев жизни всегда отличается от поведения всех остальных. Но если им это сказать, они почувствуют себя оскорбленными. А, учитывая, что тут находится еще и журналишка, он может раздуть эту историю до небес.

Антон покосился на мать. Анастасия Владимировна с жалостью смотрела на сына, прекрасно сознавая причину его мук. Она пододвинула к нему свой круассан уже намазанный маслом. Ему захотелось публично бросить его на пол, вместо этого, даже не поблагодарив ее кивком, он тут же сунул выпечку в рот.

Завтрак быстро закончился, все дружно встали и направились к выходу с террасы готовиться к главному событию дня. Антон пошел вслед за матерью. Хотя он съел и нелюбимую кашу и два круассана с маслом, аппетит только разыгрался. Он знал эту свою особенность; если он не наедался, то в нем пробуждается зверский голод. Вот и сейчас он его настиг. У Антона даже заурчало в огромном животе. Чувство было таким острым, что он был готов броситься на любую еду.

Вслед за матерью он вошел в ее номер. Анастасия Владимировна жалостливо посмотрела на сына.

— Антон, ничем не могу угостить, все, что взяла с собой, ты уже съел.

Антона снова охватила ярость. Он так надеялся на мать, что у нее еще есть припасы. Зная его аппетит, неужели так трудно было взять их побольше. Хотя бы пару банок консервов, он бы сейчас и от них не отказался бы.

— Почему ты так мало взяла? — рявкнул он.

Анастасия Владимировна виновато посмотрела на нависающего над ней сына.

— Тошечка, тебе все же надо поменьше есть, — сказала она.

— Только я знаю, сколько мне надо есть. И что мне теперь делать?

— Потерпи пару часиков, когда начнется празднование юбилея. Тогда и наешься. А сейчас еду не достанешь, на кухне все заняты приготовлением к празднику.

— К черту этот юбилей. — Антону снова захотелось немедленно покинуть этот дурацкий замок. Надо же учудить такое — купить эту средневековую развалюху. Страшно подумать, сколько денег на это угрохано и сколько еще придется угрохать, чтобы привести ее в надлежащий вид.

— Послезавтра мы уедем — и ты забудешь обо всем, — примирительно произнесла Анастасия Владимировна.

Антон вспомнил, что так и не выполнил задание руководства партии — привлечь отца к работе. Уедет-то он уедет, а что дальше будет? Он посмотрел на мать, которая со слезами на глазах смотрела на него. Может, и правда, она не в себе. Все-таки возраст. Да и вообще, она всю жизнь любила отца, разве так бывает? Если была бы нормальной, давно бы его забыла, вышла замуж за нормального мужчина — и жила бы припеваючи. Тем более, ему точно известно, что такие предложения были, но она всем отказала. А если сдать ее в психушку? вдруг пронеслась мысль. Пусть о ней там заботятся, лечат. Он уже предчувствует, что в скором времени, если ничего не предпринять, эта старуха добавит ему много забот и хлопот. Ему это надо? У него и без того их немерено. Не за горами президентские выборы, всех поставят на уши. И если он покажет себя положительно, то место заместителя главы Администрации президента ему на девяносто процентов обеспечено. Но сначала надо выполнить первый этап восхождения по карьерной лестнице — уговорить отца на сотрудничество.

Антону стало совсем противно, с отцом ничего не получилось, вдобавок еще поесть, как следует, не удается. Давно он не переживал таких серьезных неудач.

— Антошечка, в следующий раз я непременно возьму с собой значительно больше еды, — услышал он голос матери.

Антон взглянул на нее. До чего же она старая и некрасивая, а ведь когда-то считалась красавицей. Не случайно, отец женился на ней, а сейчас и смотреть на нее не хочет. Он, Антон, осуждать его за это не может, на его место действовал бы точно так же.

— Сейчас надо было брать! — снова рявкнул он и вышел их номера.

102

За завтраком Каманин наблюдал не только за Антоном. Его снова стал беспокоить Нежельский. Каманину надеялся, что у Ивана кризис в целом уже прошел, и можно быть уверенным, что с ним больше ничего ужасного не случится. Но когда он увидел его утром, то снова заволновался. Нежельский выглядел совершенно потерянным, он почти ничего не ел и так напряженно думал о чем-то своем, что мало кого замечал вокруг. Когда выходил из-за стола, больно налетел на стул, потер ушибленное место и направился дальше.

Каманин постучался в номер Нежельского, не услышал ответа и толкнул дверь. К счастью она отворилась.

Он вошел в комнату. Нежельский лежал на кровати и смотрел в потолок. Он даже не обратил внимания на Каманина, словно его тут и не было. Каманин присел рядом.

— Ваня, с тобой все в порядке? — поинтересовался он.

— А что? — отозвался Нежельский.

— Ты как в воду опущенный. Может, Машу позвать, она врач, осмотрит тебя.

— Я здоров.

— Это же замечательно! — воскликнул Каманин. — В нашем возрасте это самое главное. Все остальное чепуха. Так что нет причин для печали.

Нежельский впервые за разговор повернул в сторону Каманина голову.

— Я всю ночь не спал.

— Это называется бессонницей, — попытался пошутить Каманин.

— Мы всю жизнь проспорили.

— Было такое, — подтвердил Каманин. — Но разве это плохо?

— Дело в другом.

— В чем же?

— Я тебе всю жизнь невероятно завидовал. Черной завистью, а совсем не белой.

Несколько мгновений Каманин молчал.

— Случается с нашим братом. Но ты же не делал ничего противного.

— Делал, Феликс. Я всю ночь думал об этом.

— О чем именно?

— Должен ли я тебе признаваться.

— И каков результат?

— Я должен. Будет неправильно, если ты не узнаешь.

— А нужно ли узнавать. Все это осталось в прошлом, чего его тащить в настоящее, а значит и в будущее, — пожал плечами Каманин. — Пусть останется все, как есть.

— Странно от тебя слышать такие слова.

— Почему?

— Не ты ли говорил, что правда — это универсальный измеритель всего. Любое отклонение от нее потенциально ведет к разрушению.

— В жизни, Ваня, это правило редко соблюдается. Людям как раз трудней всего выдерживать правду. А часто просто невозможно. Так что может и нам не надо. Жили же долго без нее.

— Именно на это я надеялся все эти годы. Но теперь больше не могу. Я не имею право умирать с этой тайной. Я обязан ее раскрыть. И хочу это сделать в твой юбилей.

— Хорошо, говори. А я тебя внимательно буду слушать.

Нежельский вдруг резко сел на кровати и закачал головой.

— Я должен сделать это публично, при всех.

— Но насколько я, Ваня, понимаю, дело касается нас двоих.

— Да, нас двоих. — Нежельский какое-то время напряженно молчал. — Нет, это касается всех, — опроверг он сам себя. — Позор одного — это и общий позор. Помнишь, ты сам так говорил.

— Помню, то помню, но ведь есть и особые обстоятельства. В церкви чтобы человек облегчил душу, он исповедуется не при всех, а только священнику. И многим это помогает.

— Ты говоришь о психотерапии, тут же совсем другое.

— А что?

— Даже странно, что ты не понимаешь. Речь идет о срывании позорных покровов. Когда человек исповедуется один на один священнику, он может и облегчает душу, но внешне все остается по-прежнему. Когда же кто-то признается публично в своих грехах, вся мерзость его поступков выходит наружу и становится кому уроком, кому укором, кому предостережением. Происходит пусть небольшое, но очищение мира. Разве не так, Феликс?

— Так, Ваня. Но ты мой самый старый друг, я не хочу, чтобы ты себя мучил. Ты и без того себя коришь. Этого достаточно.

— Удивительно, что ты не слышишь меня. Я-то думал, что ты меня поймешь.

— Да, слышу, слышу. Но нельзя все доводить до конца. В жизни почти такое не случается. Все мы застреваем где-то в пути. Поверь, достаточно, если ты скажешь все мне. К тому же среди нас журналист. Зачем тебе такая публичность?

— Я, в том числе потому и решил, что здесь журналист. Одного раскаяния недостаточно, должно быть и покаяние. Оно не искупает вину, но делает ее менее мучительной.

— Даже не знаю, — развел руками Каманин.

— Я знаю, я всю ночь об этом думал. Я хотел одного — поступить правильно. Если и есть какое-то оправдание того, что я совершил, то только в этом.

— Ладно, поступай, как считаешь, Ваня, — встал со стула Каманин. — Ты взрослый человек, знаешь, что тебе следует делать, чтобы очистить совесть.

— Спасибо, Феликс.

— За что?

— За то, что понял меня и окончательно разрешил все сомнения. Ты может, и не поверишь, но мне стало легче.

Каманин внимательно оглядел Нежельского и убедился, что это, в самом деле, так. Он уже не выглядел столь откровенно безжизненным, в его глазах зажглась решимость, а лицо ожило. Он снова напоминал того Ваню Нежельского, кого он, Каманин, знал целую вечность. Может, действительно бывают моменты, когда человеку просто необходимо вывернуть себя наизнанку, чтобы вернуть себе ощущение полноценной личностью. Иначе накопленный тяжкий груз прегрешений способен до основания ее разрушить, погрести под собой. И если Нежельский решился на что-то, не стоит его отговаривать. Он, Каманин, до этого момента и не предполагал, сколько самого разного негатива собрал в себе его старый друг.

103

Мазуревичуте стояла перед зеркалом и внимательно разглядывала своего отображение. Своим видом она осталась довольна, для женщины ее возраста она выглядит очень даже пристойно. В молодости она почти панически боялась, что с возрастом потускнеет, потеряет все свое полученное от природы очарование. Но это оказалось не так, полученное от природы очарование не потускнело, а только приобрело другое звучание и измерение. И она могла признаться, что сейчас она нравится себе в этом возрасте даже больше, чем когда была молодой. Тогда она была очень привлекательной, но то был алмаз без огранки, а сейчас это уже бриллиант. А это уже совсем другой камень, имеющий иную стоимость.

Да, она потратила много усилий, чтобы стать такой, какая она есть теперь. Но главная заслуга принадлежит все же Каманину, это он ей внушил мысль об единстве телесного, интеллектуального и духовного. Этой триаде он всегда придавал крайне важное значение, постоянно повторял ей мысль, что если в человеке развивается что-то одно, то он на самом деле не развивается, а в нем возникает перекос в одну сторону. А это всегда опасно.

Она не до конца верила этому постулату, но затем жизнь убедила ее в его истинности. Она стала замечать эти перекосы у людей и то, как искажают они личности. Однажды на телевидении она даже вступила в спор с ксендзом, который отстаивал примат религиозности над всеми остальными качествами в человеке. Она возражала, что примат религиозности делает его крайне односторонним, узким и ограниченным, не позволяет расцветать другим проявлениям человеческой натуры. Религиозность превращается в узурпатора, который душит все другие свойства. Не случайно, что среди священнослужителей так много обскурантов, так много проявлений нетерпимости к другим суждениям и даже откровенной жестокости и садизма.

Ксендз был так возмущен ее высказываниями, что едва не бросился на нее в драку. От его наскоков ее спас ведущий. Но она ясно видела, что полностью права, его негодование вызвано тем, что она сказала ту правду, который тот тщательно скрывал от себя. И эта правда вызвала в нем такую реакцию.

Мазуревичуте невольно улыбнулась, вспомнив тот уже давний эпизод. Она тогда постаралась взять пример с Феликса. Удивительное дело, он своих суждениях почти всегда оказывается прав, несмотря на то, что часто они звучат даже чересчур экстравагантно.

Это счастье, что она встретили на своем пути такого человека. Иногда ей даже казалось, что она этого не заслужила. При этом Феликс отнюдь не идеал, скорей количество недостатков в нем превышает среднестатистический показатель. Но разве это самое важное? У некоторых нет недостатков, но это является единственным их достоинством. Причем, весьма сомнительным.

Мазуревичуте подошла к шкафу, достала из него костюм. Она специально купила его для сегодняшнего события, слетав на один день в Милан. Денег потратила много, зато приобрела именно то, чего хотела. В этом одеянии она выглядит великолепно. И это стоит понесенных затрат, ведь это она сделала для Феликса. И вовсе не для того, чтобы попытаться его вернуть, об этом она давно не помышляет, просто ей всегда хочется, чтобы он восхищался ей как своей ученицей. И смотрел на нее, как на женщину.

Мазуревичуте обрядилась в костюм и снова стала разглядывать себя в зеркало. Выглядит она в этом дизайнерском наряде просто офигительно. Кажется, есть такое русское слово, Феликс пару раз его употреблял, когда хотел выразить свой восторг.

Она решила посмотреть, какой ее обновленный вид произведет эффект на окружающих. Мазуревичуте вышла из номера и направилась на террасу.

Первой она встретила Эмму Витольдовну. Она прохаживалась по террасе, судя по виду, изнывая от скуки. Она была одета в новый костюм, очень элегантный и, без всякого сомнения, дорогой. Но литовка не без удовлетворения констатировала, что у нее наряд лучше. Этот раунд она явно победила по очкам.

Эмма Витольдовна несколько минут изумленно разглядывала Мазуревичуте.

— Рута Юргисовна, я потрясена вашим видом, — сказала Эмма Витольдовна.

— Я старалась, — честно призналась Мазуревичуте. — Но и вы великолепно выглядите.

— Согласна, великолепно, но не так, как вы. Думала, буду тут самой красивой. Не получилось, отдаю корону мисс юбилея вам.

— И нет ни капли черной зависти, Эмма Витольдовна?

— Не только капля, целый флакон.

Они синхронно рассмеялись. Эмма Витольдовна взяла Мазуревичуте под руку и пристально посмотрела на нее.

— Это все для него? — вдруг тихо спросила она.

— А это все для него? — ответила на вопрос вопросом Мазуревичуте.

Эмма Витольдовна едва заметно кивнула головой. Затем посмотрела куда-то в сторону.

— Хочется, чтобы он обращал бы на тебя внимание, — едва слышно произнесла она. — И вам?

— И мне, — подтвердила ее собеседница.

— Но это же глупо, — вопросительно посмотрела Эмма Витольдовна на литовку.

— Откуда нам знать, что глупо, а что нет, — произнесла Мазуревичуте. — Да, уж, — глубокомысленно вздохнула Эмма Витольдовна. — И все же, когда я сегодня посмотрелась в зеркало, то показалась себе полной дурой.

— Удивительно, я только что тоже долго разглядывала себя в зеркале, и меня посещали схожие мысли.

Обе женщины одновременно прыснули, как две давние подруги.

— До встречи на юбилее, — попрощалась Мазуревичуте.

— До встречи. Уже совсем скоро.

Женщины разошлись.

Мазуревичуте подошла к парапету террасы и облокотилась на него. Возможно, Эмма права, называя все это глупостью, подумала она. У нее давно совсем другая жизнь, а она с упрямством маньяка постоянно возвращается в прошлое, к совсем короткому периоду ее жизни с Каманиным. С тех пор у нее было немало других мужчин и событий, а она постоянно возвращается к тем, что происходило тогда между ними. При этом никакой любви к Феликсу давно не испытывает, но ее не оставляет ощущение, что это даже более глубокое чувство. Правда, ее природу понять до конца она не в состоянии. Можно обратиться за разъяснениями к нему, но ей почему-то не хочется. Не исключено, что целесообразней оставить все, как есть. Пусть присутствует элемент непознанности. Феликс как-то говорил, что он необходим в той же мере, как и познание.

Мазуревичуте услышала за спиной шаги и обернулась. Рядом с ней стоял Лагунов и, словно школьник, восторженно смотрел на нее. Куда же без него, подумала она. Может, есть смысл с ним переспать? Что за глупость с утра ей лезет в голову, одернула она себя.

— Даже не знаю, какими словами сказать, как вы великолепны, — проговорил журналист.

— А вы не ищете слов, что приходит в голову, то и говорите.

— Я не решаюсь, — честно признался Лагунов.

— С вами все понятно, — усмехнулась Мазуревичуте. — Скажите, у вас есть в период в жизни, к которому вы постоянно возвращаетесь в своих мыслях?

— Нет, — не раздумывая, ответил Лагунов.

— А вам в таком случае не кажется, что вся ваша жизнь прошла бессмысленно, раз памяти некуда возвращаться?

Лагунов изумленно взглянул на нее.

— Никогда об этом не думал.

— Так, подумайте, можно даже прямо сейчас.

Лагунов несколько мгновений напряженно молчал.

— Мне так не кажется.

— Я так и думала, что услышу такой ответ.

— Извините, если не угодил. — На лице Лагунова появилась обида.

— Если вам нечего по-настоящему вспомнить, это лишь означает, что каждый день для вас по сути ничего не значит, он проходит, не оставляя в вас следа. Вы просто растворяетесь в нем, как сахар в чае. По большому счету вас просто не существует.

Мазуревичуте видела, что ее короткий спич поверг Лагунова в полное замешательство. Она сама не ожидала, что произнесет подобную речь. Она возникла у нее спонтанно, словно некто неизвестный вложил эти слова в ее уста. Но не жалела о сказанном, ведь все так и есть. А Лагунову, возможно, они пойдут даже на пользу, ему не помешает хотя бы иногда о чем-то задуматься.

— Знаете, Рута Юргисовна, пусть, как вы говорите, я не существую, но мне нравится мое несуществование.

— Это заметно по вам, — усмехнулась Мазуревичуте. — У вас в жизни всего одна задача — получать удовольствие.

— А вы полагаете, что к ней следует прибавить еще одну задачу — получать неприятности. Нет, уж, я предпочту первую, мне ее вполне хватит. У вас сегодня странное настроение?

— Разве? — деланно удивилась она, мысленно соглашаясь с ним. С ней действительно происходит что-то немного странное, такое ощущение, что она сама не своя. Неужели так на нее повлиял юбилей Феликса?

— Возможно, — не стала она отрицать. — Иногда на человека что-то накатывается, и он не понимает, что с ним происходит.

— Вот уж не могу поверить, что вы не понимаете, что происходит с вами.

— Почему?

— У вас очень ясное мышление.

— Вы преувеличиваете, я всего лишь женщина.

— Вы не просто женщина, вы прекрасная женщина.

— И все же это так.

А если его сейчас страстно поцеловать, пришла ей в голову шальная мысль. Пусть убедится, что в первую очередь она женщина, а все остальное во вторую и третью. Неожиданно для себя она потянулась к нему и почти коснулась губами его губ. Остановилась Мазуревичуте в самый последний миг, когда до поцелуя оставались считанные миллиметры. Она взглянула на журналиста и увидела, как его лицо стремительно становится пунцовым.

Мазуревичуте поспешно сделала несколько шагов назад. Успокойся, попросила она себя. Это воспоминания ее так взбудоражили. Вот она и потеряла контроль над собой. К тому же день сегодня необычный, Феликсу семьдесят лет…

— Вы решили, Рута, поиграть со мной, — с откровенной обидой произнес Лагунов.

— Простите, Сережа, я повела себя неправильно.

— И только-то, — теперь разочарованно произнес Лагунов.

— Да, только — подтвердила Мазуревичуте. — Женщины в моем возрасте иногда ведут себя необдуманно. Трудно бывает смириться, что молодость ушла и никогда не вернется. Некоторым хочется от этого выть.

— Но не вам же?

— Не мне, — согласилась она. — Но горечь никуда не деть. Лет через пятнадцать вы лучше меня поймете.

— Поверьте, когда я смотрю на вас, то воспринимаю вас исключительно молодой.

— Верю в то, что вы ко мне не объективны, Сережа, — улыбнулась Мазуревичуте. — Но это пройдет.

— Ни за что! — заверил Лагунов.

— А знаете, вы тоже не совсем сейчас похожи на себя, — сказала Мазуревичуте. — Сегодня все тут немножечко другие.

— Почему?

— А кто его знает. На человека так много всего влияет, что не всегда определишь причины. Когда мы жили вместе с Феликсом, он любил повторять, что мы самые зависящие от внешних сил существа. И никогда до конца не знаем, как поступим в следующий миг. Отсюда потенциальная постоянная опасность, которая идет от каждого из нас. Что-то мы с вами заговорились.

— Я бы хотел поговорить еще.

— На данный момент достаточно. Вместо нашего разговора подумайте о том периоде, в который хочется мысленно возвратиться. Я бы сильно огорчилась, если бы у меня его не было. До встречи на юбилее.

Мазуревичуте вышла с террасы, сопровождаемая грустным взглядом Лагунова.

104

После завтрака Антон решил зайти к матери. Что-то в ее поведение вызывало у него беспокойства, хотя, что именно определить не мог. Когда он вошел к ней в номер, Анастасия Владимировна выбирала наряд. Вещи были разложены на кровати, и их было очень много. Он и не знал, что она привезла с собой целый гардероб.

— Я все выбираю, Тошенька, в чем пойти на юбилей, — сообщила она. — Не подскажешь.

— Нет, мама, я в этом не спец, решай сама. — Заниматься выбором наряда для матери ему совершенно не хотелось.

Анастасия Владимировна кивнула головой.

— Да, я знаю, но все же ты мужчина. Что тебе тут понравилось?

— Мне нравится все, — ответил Антон, даже не посмотрев на разложенные на кровати наряды.

Анастасия Владимировна улыбнулась.

— Я понимаю тебя, Феликс всегда хвалил мой вкус. Однажды он мне даже сказал, что обратил на меня внимание потому, что я была на курсе лучше всех одета. И я всегда старалась поддерживать этот свой имидж.

— Это тебе не помогло, — невольно вырвалось у Антона.

Анастасия Владимировна быстро посмотрела на сына.

— Так получилось, ничего не поделаешь.

— Вот именно. — Антон сел на стул. — Ты хорошо себя чувствуешь?

— Почему ты спрашиваешь?

— Ну, так, в твоем возрасте не всегда хорошо себя чувствуешь.

Анастасия Владимировна несколько секунд молчала.

— Я хочу тебя попросить, Антон.

— И о чем, мама?

— Я знаю, ты недоволен отцом. Но он все же твой отец. Поэтому веди себя сдержанно.

— Ты называешь его отцом! — вдруг вскипел Антон. — Он бросил меня ребенком. Все его отцовство состоит в том, что однажды его сперматозоид соединился с твоей яйцеклеткой. Вот и вся его заслуга.

— То, что ты говоришь, ужасно, Антон.

— Но так все оно и есть. Всем я обязан только тебе. И я это помню.

— Я сделала, что могла. И я всегда воспитывала тебя в уважении к отцу. Я переживаю, когда вижу между вами разлад. Не порть ему юбилей, Тошенька. Я хочу, чтобы все прошло хорошо.

— Как уж получится, мама, как получится.

На глазах женщины появились слезы.

— Ты совсем меня не слушаешь, я для тебя давно никто.

— Это не так, — возразил Антон, но его ответ прозвучал неубедительно. — И очень прошу, не плачь.

Анастасия Владимировна закрыла руками лицо. Ее плечи затряслись.

— Я всегда боялась в старости остаться совсем одной. И вот осталась.

— У тебя есть я, невестка, внуки.

— Невестка мною не интересуется, внуков я вижу редко, а ты занят своими делами. Тебе не до бедной матери.

Антон почувствовал раздражение, он терпеть не мог, когда мать начинала его попрекать. Обычно он вставал и уходил. Он собрался так сделать и сейчас, но в этот момент Анастасия Владимировна уже по-настоящему разрыдалась. Антон пожалел, что не ушел хотя бы минутой раньше, а теперь оставлять мать в таком состоянии невозможно.

— Перестань плакать, — почти приказал он.

— А что мне еще остается делать? — сквозь слезы пробились ее слова.

— Успокоиться. У тебя все хорошо. Послушай, мама, — сделал Антон вид, что к нему только что пришла идея, — а не желаешь устроиться в пансионат?

— Что за пансионат? — удивленно взглянула Анастасия Владимировна на сына заплаканными глазами.

— Ну, не совсем пансионат, это дом престарелых. Есть очень замечательные учреждения, в них прекрасный уход и вообще все условия. И людей там много, будет не скучно и не одиноко.

— Ты хочешь меня туда отдать?

— Совсем нет, я лишь предлагаю подумать. Можно съездить в такое учреждение, все посмотреть. Ни о каком принуждении и речи нет.

— Я знаю, я тебя утомляю.

— Опять ты за свое. Я хочу как лучше.

— Это обычный аргумент, когда один человек хочет избавиться от другого. Лучше бы мне умереть.

— Хватит про смерть! — снова не выдержал Антон, прикрикнув на мать. — Это всегда успеешь. Но ты еще можешь отлично пожить.

— В доме престарелых?

— А почему нет. Мы станет тебя часто навещать.

— Думаешь, не знаю, как только ты отправишь меня туда, сразу же обо мне забудешь.

— Я у тебя такой плохой?

Анастасия Владимировна посмотрела на сына и кивнула головой.

— Ты плохой, Антон, но я тебя люблю. Мне больше некого любить.

— Вот как ты обо мне думаешь. Извини, я пойду.

Не дожидаясь ответной реплики, он вышел из номера. И сразу же почувствовал облегчение. И что он дурак поплелся к ней, да еще проговорился про дом престарелых. Теперь она постоянно станет думать на эту тему. И чем больше, тем негативней относиться к этой идеи. Но ему все очевидней, что с матерью надо что-то решать, иначе у него не хватит надолго терпения переносить ее.

105

Андрей сидел на скамейке и курил подряд уже вторую сигарету. Мысли бесконечно крутились в голове, но как буксующее колесо не приводили ни к какому движению. И что ему делать молодой человек не представлял. С каким бы огромным удовольствием он бы дал деру отсюда прямо сейчас. В паспорте шенгенская виза, можно уехать едва ли не в любую страну Европы. Вот только в кармане полная пустота. А что делать без денег. Все надежды их раздобыть у этого долбоеба Каманина оказались тщетными. А других источников больше не только нет, но и не предвидятся.

Андрей докурил сигарету и бросил ее на землю, хотя рядом стояла урна. Ничего уберут, подумал он.

Андрей увидел, как нему одетый в свою сутану приближается Николай. И какой только черт принес этого монаха, скривился Андрей. Зануда еще тот! Сейчас начнет проповедовать.

Николай остановился в нескольких шагах от Андрея.

— Можно сесть рядом? — спросил Николай.

— Место мною не куплено, садитесь, — хмыкнул Андрей.

Николай сел рядом.

— Я хочу с вами поговорить, Андрей.

— И о чем?

— Это очень важная для вас тема. Я смотрю на вас и ясно вижу, вы — заблудшая душа.

— Что?! — изумился Андрей. — Это как понимать?

Но Николай не спешил с ответом. Он вспоминал свои беседы с наставником. Для него тема заблудших дул была одна из любимых, они подолгу беседовали о них. И Николай хорошо помнил его слова: если встретишь такую душу, не проходи мимо, непременно постарайся помочь и вернуть ее на истинный путь. Вот он, Николай, и подошел к этому парню с этой целью.

— Заблудшая душа — это душа, которая сбилась с истинного пути, призрачное приняла за реальное, ложное за истинное. Это крайне плохо для человека, в этом случае ему угрожает большая опасность, вплоть до гибели его или его близких. Теперь вы понимаете, о чем я?

Реакция Андрея на его слова оказалась неожиданной для Николая. Он зло посмотрел на него.

— А иди-ка ты, монашек, отсюда подальше. Без тебя тошно. — Андрей выругался и резко встал, намереваясь уйти.

— Не уходите, Андрей, не совершайте роковой ошибки, — попытался остановить его Николай.

— И что за ошибка? — Неожиданно Андрей сел снова.

— Упорствуя в своем нежелании ничего изменить, вы только приближаете себя к гибели. Умоляю, примите мои слова в серьез. У меня по отношению к вам нет никакого корыстного интереса, мною движет лишь желание вам помочь.

— Хотите помочь? — задумчиво переспросил Андрей.

— Именно так.

— А дай тогда бабла.

— Вы про деньги?

— Про что же еще. Что вам жалко, я же знаю, вы богатенький буратино.

— Вы заблуждаетесь, Андрей, — покачал головой Николай. — Действительно, не так давно у меня было достаточно денег, можно даже сказать, что много. Но когда я принял решение о постриге, то пожертвовал все свои сбережения монастырю. И сейчас у меня нет ничего. Я самый настоящий нищий.

— Заливаете. Вам просто жалко, — не поверил Андрей.

— Я вас не обманываю. С некоторых пор я говорю только одну правду.

— А на черт тогда ты мне нужен. О чем с тобой базарить.

— Я же сказал — о вашей заблудшей душе.

— Ну, хорошо, говори, а я послушаю. — Андрей достал очередную сигарету и закурил. — Все равно нечем больше заняться.

— Я уже сказал: если не одумаетесь, вас ждет большое несчастье. Подумайте о своей матери, каково ей будет, если она вас потеряет.

— Переживет с твоим папашей. Ей нет до меня дела.

— Это не так. Ваша мать — замечательный человек, и она переживает за вас.

— Откуда тебе про то известно?

— Я же не слепой, я вижу.

— Я, между прочим, тоже не слепой, но что-то ничего такого не вижу. Это как объяснить?

— Это заблудшая душа застилает вам глаза.

— Слушай, монашек, а ты другие слова знаешь?

Николай грустно покачал головой.

— Я слышу, как твоими устами вещает дьявол.

— Да ты головой тронулся. Впрочем, я заметил, вся ваша семейка ненормальная.

— Возможно, — согласился Николай. — Но это не отменяет тот факт, что твоя заблудшая душа приведет тебя к погибели. Или твоих близких. Она просто так от человека не отстает.

— Ну, хорошо, что же мне делать, чтобы все исправить?

— В первую очередь молиться. Для этого случая есть специальная молитва.

— Да ну! — деланно удивился Андрей. — И можешь почесть?

— Могу. Господи! Не презри меня, раба лукавого и грешного, помилуй меня, Владыка, Искупитель и Учитель! Открой мне, рабу Твоему, тайну тайн, что означает познание Бога и человека!? Слово Твое в Писании призывает к этому, отцы говорят об этом, молитвы зовут к этому. Но что это, Господи?!

Почему дерзаю Тебя просить открыть тайну эту? Так как тайна эта откроет мне путь ко спасению моему и даст исполнить волю Твою!

Прося, чтобы открыл мне тайну эту, открою Тебе тайну свою, но которую Ты знаешь даже лучше меня. Но я скажу ее — не так Тебе, как себе. Когда жил я без Тебя, Господи, то познавал мир видимый, и все было понятно мне. Не знал Тебя, а знал мир и законы его, знал желания свои и мысли свои. Я собрал все это до того, как услышал Глас твой, который звучал всегда, призывая меня, но по забвению и неведению своему я не обращал внимания на него.

Николай остановился, заметив, что Андрей не слушает его.

— Это все? — спросил Андрей.

— Нет, это довольно длинная молитва.

— И как ты ее только зазубрил? И не лень было тебе?

— Она сама вошла в мою память.

— Надо же, как удобно, — ухмыльнулся Андрей. — Мне бы так перед экзаменами. А на этот счет нет специальной молитвы?

— Нет.

— Жаль. Нужных молитв как всегда не хватает. Что-нибудь еще скажешь, монашек?

— Помни, грех всегда нуждается в оправдании. Этим он и силен и долговечен. Согрешил, оправдался и дальше пошел грешить. Заблудшей душе только это и надо, только этого она и ждет. Не подкармливай ее такой пищей, она лишь будет разбухать и усиливаться пока окончательно не одолеет тебя.

— Ладно, спасибо за лекцию. Но что-то мне это надоело слушать. Пойду на озеро, искупаюсь.

Андрей встал и быстро, не оборачиваясь, стал уходить. Николай смотрел ему вслед. Нарастающее ощущение надвигающего несчастья охватило его. Но как предотвратить это бедствие, он не представлял.

106

Майя стояла перед зеркалом в новом костюме и рассматривала себя. Лагунов замер у двери, в этом наряде молодая женщина выглядела очень эффектно.

— Я тебя еще не видел в этом костюме, — сказал он.

— Конечно, не видел, я его берегла для сегодняшнего дня. И как он тебе?

— Супер! — оценил Лагунов.

— Вот и я так думаю, — согласилась Майя. Она оторвалась от своего изображения в зеркале и повернула голову в сторону журналиста. — Чего ты зашел?

— Просто. А что нельзя?

— Твоя литовка не захотела с тобой долго разговаривать. Я ее понимаю, она любит вести длительные беседы только с папой.

— Опять за свое.

Майя пожала плечами.

— Да, нет, это твое дело, говори с кем хочешь, пока нет других обязанностей.

— Это ты про что? — насторожился Лагунов.

— Например, когда станешь папой, будет не до того.

— Папой, — удивился Лагунов. — Это с какого бодуна?

Майя громко хмыкнула.

— Ты за эти дни выпустил в меня столько спермы, что будет странно, если я не понесу.

— Ты это о чем, ты же уверяла, что предохраняешься.

— Уверяла, но не предохранялась. Мне вдруг захотелось ребеночка. Естественное желание для женщины. Ты не находишь?

— Но мы так не договаривались. Ты меня обманула.

— Обычная женская уловка. Хочешь мальчика или девочку?

— Мне хочется тебя ударить, — мрачно произнес Лагунов.

— Хочется, ударь, но так, чтобы не повредить ребенку. Хотя ему сейчас трудно повредить. Так что пока можешь бить даже сильно.

— Черт! — выругался Лагунов. — Ты ведешь себя, как стерва. Почему я? Мало ли доноров, только свистни.

— Я свистнула, ты прибежал и сначала стал донором, потом будешь отцом. А что тебя не устраивает? Иметь ребенка — что может быть лучше.

— Я пока не собирался и уж тем более от тебя.

— Папа говорит: если в мире не будут все время случаться неожиданностей, жизнь остановиться.

— У твоего папы есть афоризмы на все случаи жизни.

— А разве плохо иметь такого тестя. Подумай: если тебя не привлекаю я, то может привлечь мой отец.

— У меня создалось стойкое впечатление, что от вашей семейки лучше держаться подальше.

— Возможно, это и так, — пожала плечами Майя. — Я иногда сама стараюсь так поступать. Но что об этом говорить, раз ты скоро войдешь в нашу семью, как отец моего ребенка.

— Если ты забеременеешь, сделаешь аборт.

— Ни за что! Я сестра будущего монаха, а церковь категорически выступает против прерывания беременности.

— Да причем тут церковь, ты же не воцерковленная.

— Нет, конечно, но я люблю брата и не стану его огорчать. За такой поступок он может меня и проклясть.

— Хватит нести бред. Я не собираюсь становиться отцом твоего ребенка.

— Раньше надо было думать, когда трахал меня.

— Я трахался с другой целью.

Майя захохотала.

— Ты бы послушал себя. И что за цель?

— Удовольствие.

— Получил его?

— Получил.

— Так чем же ты недоволен?

Лагунов сел на стул. Он не представлял, ни что говорить, ни как себя вести в такой ситуации. У него даже порыв агрессивности вдруг иссяк, хотя пару минут назад ему очень хотелось наброситься на Майю с кулаками. Но сейчас он уже не испытывал такого желания. Его больше беспокоил вопрос: если эта сука действительно забеременеет, что ему делать в таком случае?

Он поднял голову и посмотрел на нее. Майя снова рассматривала себя в зеркале.

— А если не забеременеешь? — спросил он. — Ты же пока не знаешь.

— Вероятность большая, у меня сейчас для этого самые благоприятные дни. Так что через девять месяцев стать тебе отцом почти гарантировано.

Лагунов резко встал и выбежал из номера, громко хлопнув в ярости дверью.

107

Когда Ростислав зашел к матери, Эмма Витольдовна сидела напротив портрета бывшего мужа и внимательно рассматривала его. Она была так поглощена этим зрелищем, что не сразу обратила внимание на сына. Тот подошел к ней и сел рядом.

Несколько минут оба молча смотрели на портрет.

— Что ты обо всем этом думаешь? — спросила она.

— Я бы хотел прожить такую жизнь, как отец, — ответил Ростислав.

— Почему?

— Он всегда и во всем ищет смысл.

— Ты прав. — Эмма Витольдовна о чем-то задумалась. — Только ты даже и представить близко не можешь, как же тяжело жить с таким человеком. После года нашей совместной жизни я почувствовала, что если не вдохну в свои легкие другого воздуха, то просто не выдержу.

Ростислав удивленно взглянул на мать.

— И ты вздохнула?

Эмма Витольдовна задумчиво смотрела куда-то в сторону.

— Да, Ростик, вздохнула. Я изменила Феликсу, это был совсем простой парень, правда очень милый. Сантехник, он пришел к нам что-то чинить, уже не помню.

— Ты изменила с ним отцу? — изумился Ростислав.

— Да. Это было мне необходимо. Мне нужен был человек, который даже не представляет, что во всем можно найти смысл. Мы просто занимались любовью и говорили о самых бытовых вещах. Он любил мне рассказывать о своей работе. Вернее, о тех людях, которым он что-то чинил. А мне невероятно нравилось это слушать. Возможно, даже больше, чем заниматься с ним любовью. И тогда и сейчас я понимаю, именно его рассказы были для меня главными в наших с ним отношениях.

— Но почему ты именно сейчас в этом призналась?

Эмма Витольдовна грустно вздохнула.

— Эта история тяжелым грузом лежит в моей душе. Это была единственной моей изменой Феликсу. Больше я ни ему, ни нынешнему мужу не изменяла. Мне давно хотелось тебе о ней рассказать. Хотя, почему, убей, не пойму. Надо бы этот случай тщательно скрывать, а у меня давно мучило желание о нем тебе поведать.

— Наверное, чтобы сбросить груз, — предположил Ростислав.

— Возможно, — согласилась Эмма Витольдовна. — Но почему ты хочешь жить так, как отец? По-моему, у тебя совсем неплохая жизнь. Бойся ее потерять, потом будешь сильною сожалеть.

Ростислав посмотрел на мать и покачал головой.

— Я буду сожалеть, если все останется так, как есть. Через тебя мне передались гены отца.

— Выходит, я во всем виновата!

— Получается, мама, именно так, — улыбнулся Ростислав.

Эмма Витольдовна шутливо ударила сына кулаком по плечу.

— Ты — негодник! Но если серьезно, мне что-то тревожно. Я тебя знаю, ты что-то задумал.

— В общем, да. Именно об этом я и хотел сообщить тебе перед началом юбилейных торжеств.

— Не пугай меня, Ростик.

— Мне нужен не твой испуг, а твое понимание. Так мне будет легче.

— В чем легче?

— Я принял решение… — Ростислав сделал паузу, — я начинаю бороться с нынешним режимом. Я давно хотел, но решился только сейчас.

У Эммы Витольдовны что-то оборвалось внутри.

— Ты понимаешь, чем это чревато.

— Я все прекрасно понимаю, я давно не мальчик. Но я не могу видеть этих людей, наблюдать за тем, во что они превращают страну и народ. Это и есть тот смысл, который я искал многие годы. Точнее, я нашел его давно, но боялся себе в нем признаться.

— А теперь? — тихо спросила Эмма Витольдовна.

Ростислав бросил взгляд на портрет отца.

— Теперь я решил все окончательно и бесповоротно. И никто меня не отговорит.

— Это из-за Антона? Хотя он твой брат, но он просто омерзителен во всех своих проявлениях.

— Нет, — покачал головой Ростислав. — Что Антон? Он полагает, что находится на самом верху, но на самом деле, он мелкая сошка. Да и не в конкретных людях дело.

— В чем же, если не в них?

— В самой системе. А люди только встраиваются в нее. Будет лучшая система, они станут встраиваться в нее. И вести себя будут по-другому. Тот же самый Антон… У него же одна задача — приспособиться и вписаться. И больше в его душе по большому счету ничего нет. И такие люди без души нами правят. Как ты думаешь, это можно терпеть?

— Но ведь подавляющее большинство терпит.

— Терпит, — признал Ростислав. — Но это не аргумент, чтобы и я терпел. И без того долго это делал.

— Ты надолго лишил меня спокойствия, Ростик. А о детях подумал?

— Дети поживут за границей. Так будет всем спокойней. А за то, что лишил тебя спокойствия, извини. Но ничего изменить не в состоянии.

— Каждый сделал сейчас по важному признанию, — грустно констатировала Эмма Витольдовна. — Мне понадобилась разрядка от постоянного поиска смысла, а тебе — поставить все на кон, чтобы его найти. Я мать, ты мой сын, но мы такие разные. Словно глядим в противоположные стороны.

Владислав прижался лицом ко лбу матери.

— Ничего мы не разные, мы даже очень похожи друг на друга. Просто у нас разные фазы жизни. И все будет хорошо.

— Не будет, Ростик. Я, как астролог, это знаю из надежных источников, — вздохнула Эмма Витольдовна. — Пообещай, что не станешь лезть на рожон.

— По возможности не буду. А теперь пойду. До начала юбилея меньше часа.

108

Машина въехала на территорию замка и остановилась возле здания. Из нее вышел Кшиштоф Варшевицкий, внимательно осмотрел все вокруг. Довольно долго разглядывал возвышающую перед ним каменную громаду. Затем нетерпеливо посмотрел на вход, но пока что-то никто не торопился выходить ему на встречу.

Каманин поспешно одевался у себя в номере.

— Что ты так нервничаешь? — спросила Мария.

— Я не нервничаю, просто я помню, что он не любит ждать. Неудобно, человек приехал, а его никто не встречает.

— Мог бы позвонить хотя бы минут за десять, что подъезжает, — проворчала Мария.

— Не тот статус. Ладно, пойдем встречать современного классика.

Мужчины шли на встречу друг другу. Остановились в полуметре, обменялись внимательными и отчасти настороженными взглядами, затем пожали руки.

— Здравствуй, Кшиштоф. Спасибо, что приехал.

— Здравствуй, Феликс. Мне очень приятно оказаться на твоем юбилее. Прости, что так получилось, что я сам напросился.

Варшевицкий говорил по-русски правильно, но с сильным польским акцентом. Каманин вспомнил, что в свое время тот учился в Москве. И когда-то этим сильно гордился. Но пришли другие времена, и писатель старался упоминать об этом по возможности реже.

— Значит, так было нужно, Кшиштоф.

— Не знаешь, кому, Феликс?

— А это уже не столь важно, для нас главное — исполнить предназначенное. Все остальное — ненужные детали.

— Узнаю твои парадоксы, — как-то не очень искреннее улыбнулся Варшевицкий.

— А это не парадоксы. Впрочем, сейчас давай о другом. Пойдем в замок, ты устал с дороги, напою тебя кофе.

— За кофе большое спасибо, мечтал о нем весь путь в твой замок. С удовольствием выпью.

— Но прежде хочу познакомить тебя с Марией. Она без пяти минут моя жена.

Варшевицкий бросил на женщину изучающий взгляд.

— Очень приятно, пани Мария. У Феликса всегда были самые красивые женщины. И я ему сильно в этом завидовал. — Писатель галантно поцеловал ей руку.

— Я к таким не отношусь, — улыбнулась Мария.

Варшевицкий и Каманин расположились на террасе. Официантка принесла им кофе.

— Когда я узнал, что ты приобрел замок в Польше, я был сильно удивлен. Не ждал от тебя такого поступка, — произнес Варшевицкий.

— Не стоит искать большого смысла в нем. Случайно увидел объявление и подумал: а почему не купить. Тем более, Польша не чужая мне страна, я здесь прожил несколько лет.

— Но ты не самым лучшим образом к ней относился, Феликс. Разве не так?

— Я негативно относился к отрицательным сторонам польской жизни и польского характера. Но не к самой стране и не к полякам.

— Если не считать твоего резко отрицательного отношения к нашей приверженности к католицизму. Помнится, мы чуть не дрались.

— Я и сейчас такого же мнения, — пожал плечами Каманин. — Католицизм — это особый вид польского проклятия. Он мешает вашему развитию, оглупляет нацию, сдерживает ее творческие силы. А главное он кардинально искажает взгляд на мир.

— Значит, ты все же признаешь свое отрицательное отношение к некоторым аспектам нашей жизни.

— Мы уже спорили об этом в свое время, не хочется начинать все сначала.

— Ты прав, — согласился Варшевицкий. — Я приехал не для этого.

— А для чего, Кшиштоф? Будем откровенны, мы не были с тобой друзьями.

— Не были, но при этом проводили вместе немало времени.

— Без конца ругаясь и ссорясь.

— А разве это не дружеские отношения, Феликс?

Каманин рассмеялся.

— Возможно, ты прав, людей может сближать не только любовь или взаимная привязанность, но и неприязнь и даже ненависть. Причем, иногда сильней, чем даже любовь.

— Хочешь сказать, что это наш случай?

Каманин пожал плечами.

— Ссоры тоже нужны. Они бывают более плодотворны, чем согласие. Обычно оно возникает от того, что один человек навязывает свое мнение другому.

— Да, так часто бывает, — кивнул головой Варшевицкий. — Но у нас такое не проходило. Каждый отстаивал свою позицию до конца. Ведь так было, Феликс?

— Да что об этом вспоминать да еще в столь прекрасный день. Лучше искупаться в озере.

— Спасибо, но я приехал сюда не за этим. Я хотел…

Внезапно речь поляка прервалась, а его взгляд устремился куда-то мимо Каманина. Он посмотрел в туже сторону и увидел только что вошедшую на террасу Мазуревичуте. Поляк и литовка, не отрываясь, смотрели друг на друга.

— Кшиштоф?

— Рута?

— Как ты тут оказался Кшиштоф? — спросила Мазуревичуте.

— Я заехал на юбилей к Феликсу.

— Вы знакомы?

— Мы работали на одной кафедре в Ягеллонском университете. А как ты познакомилась в Феликсом?

Мазуревичуте перевела взгляд с Варшевицкого на Каманина, затем снова посмотрела на Варшевицкого.

— Мы старые знакомые, — уклончиво произнесла она.

— Нет, уж, давайте все выясним, — потребовал Каманин. — Недомолвки всегда мешают нормальным отношениям. Никто не возражает?

Варшевицкий и Мазуревичуте ответили на это предложение молчанием.

— Все согласны, — констатировал Каманин. — Кшиштоф, мы с Рутой состояли в гражданском браке, правда, недолго, примерно полгода. Я правильно все сказал, Рута?

— Да, Феликс, — подтвердила Мазуревичуте.

— Теперь ваша очередь рассказать, — произнес Каманин.

Варшевицкий и Мазуревичуте в очередной раз переглянулись.

— Расскажи, Кшиштоф, — попросила женщина.

— Как скажешь, Рута. Мы познакомились примерно десять лет назад, Рута приехала к нам в университет на стажировку. Мы быстро сблизились и прожили вместе год.

— А как же твоя жена, пани Богуслава. Я помню ее, ревновала тебя к каждому столбу. Она бы такое не позволила, — поинтересовался Каманин.

— Ты прав, Феликс, не позволила. Мне пришлось с ней развестись, хотя это было непросто. Мы оба ревностные католики, и для нас развод — серьезное испытание. Но я сделал это ради Руты.

— Выходит ты сейчас холостяк? — спросил Каманин.

— Нет, вскоре после того, как Рута вернулась в Литву, и мы прекратили наши отношения, я женился на своей студентке. Предвижу ваш вопрос: я старше ее на двадцать пять лет. Но мы не ощущаем этой разницы в возрасте.

— Могу тебя только с этим поздравить. — Каманин неожиданно встал, посмотрел на часы. — До начала церемонии еще есть время. А вам я так думаю, есть о чем поговорить. Не буду вам мешать. А с тобой, Кшиштоф, у нас еще будет возможность пообщаться.

Каманин кивнул головой и вышел с террасы.

109

— Не хочешь прогуляться по окрестностям, — предложила Мазуревичуте. — Тут очень живописные места.

— С удовольствием, Рута.

Они вышли из замка и стали спускаться к озеру. Варшевицкий рассеянно поглядывал вокруг, Мазуревичуте внимательно наблюдала за ним.

— Как тебе тут, Кшиштоф?

— Ты права, очень красиво. Всю жизнь прожил в Польше, а не знал, что у нас есть такое замечательное место, — ответил Варшевицкий. — Феликс всегда умел выбирать самое лучшее, — многозначительно посмотрел он на свою спутницу.

— Ты это о чем?

— А ведь только теперь я понял.

— И что ты понял?

— Когда мы были вместе, я постоянно ощущал, что ты меня с кем-то сравниваешь. Хотел даже спросить, но так почему-то и не решился. А теперь мне стало понятно, с кем?

— И с кем же?

— С Каманиным, с кем же еще. Тогда я не знал, что вы какое-то время были вместе. Ты мне не говорила.

— Это было не нужно ни тебе, ни мне, так было спокойней.

Несколько минут Варшевицкий шел молча.

— Тут ты права, это могло бы повлиять на наши отношения. — Внезапно он остановился и пристально взглянул на свою спутницу. — Скажи, только честно, не щадя меня, я тогда ему проиграл?

Мазуревичуте тоже остановилась.

— Ну, зачем, Кшиштоф, ворошить прошлое.

— Как выяснилось, это не прошлое, а самое что ни на есть настоящее. Прошу, ответь.

— Проиграл.

— Сильно?

— Да, сильно.

— Другого ответа и не ожидал услышать.

— Извини, ты сам этого хотел.

— Люди спрашивают одно, а желают услышать совсем другое.

— Ты же не хотел, чтобы я тебя обманула?

— А если хотел?

Мазуревичуте покачала головой.

— Я бы не сказала ничего, либо сказала правду. Разве ты меня не знаешь. Я ни за что не стану врать, даже из сочувствия к тебе.

— Знаю, — глухо проговорил Варшевицкий. — Эта твоя черта в тебе мне всегда безумно нравилась, но именно ее я боялся более всего. И, как выяснилось, не напрасно.

— Мне не хотелось тебя обижать, но я не могу ничего изменить. Все есть так, как оно есть.

— Да, да, я помню это твое выражение. Мне всегда становилось тревожно, когда я его слышал.

— Кшиштоф, зачем ты все же приехал?

— У нас с ним был один старый спор, возможно, очень важный, а возможно и нет.

— Что за спор?

— Надеюсь, сегодня мы с Феликсом поговорим об этом. Ты можешь послушать, тут нет тайны.

— Непременно.

— Я написал книгу.

— На основе того спора?

— Можно сказать и так. Хочу ее ему подарить.

— А мне?

— Разумеется, и тебе. Надеюсь, ты прочтешь ее с интересом.

— Я всегда читала тебя с интересом. Ты очень хороший писатель.

— А вот Феликс так не считает. Он обвинял меня в упрощенном подходе к действительности.

— Я не брала обязательств всегда придерживаться его точки зрения.

— Надеюсь, это так, Рута.

— Сомневаешься?

Варшевицкий посмотрел на женщину.

— Ja nigdy w ciebie nie wątpiłem, — произнес он. — I nigdy nie będę wątpić.

— Что ты сказал, переведи.

— Ты же неплохо понимала по-польски.

— Это было давно, с тех пор я все забыла. Пойдем, Кшиштоф в замок, скоро начнется празднование юбилея.

110

Каманин сидел на стуле и смотрел перед собой. Мария удивленно взглянула на него.

— Феликс, почему ты не одеваешься? Нельзя опаздывать на собственный юбилей даже при всей твоей необычности.

Каманин немного отрешенно посмотрел на Марию.

— Знаешь, что только что выяснилось?

— Если скажешь, буду знать.

— Рута и Варшевицкий оказывается давно знакомы друг с другом. И не просто знакомы, их связывали очень близкие отношения.

— Хочешь сказать, любовные?

— Да, — подтвердил Каманин.

— И ты ничего не знал?

— Я даже не знал ничего об их знакомстве.

Мария села рядом с Каманиным.

— Теперь ты об этом узнал и что с того? Почему ты так потрясен этим обстоятельством?

— Я не этим обстоятельством потрясен.

— Тогда, извини, но не понимаю, чем же?

Каманин посмотрел на Марию и отвернул лицо.

— Меня вдруг задело то, что они были близки.

— Хочешь сказать, что ревнуешь.

— Что-то в этом роде.

Несколько мгновений Мария молчала, собираясь с мыслями.

— Тогда получается, что ты по-прежнему любишь Мазуревичуте. Но тогда… — Мария замолчала.

Каманин резко повернулся к ней, взял ее руку в свою ладонь.

— Это совсем не так, Маша. Я давно не люблю Руту, как женщину, эти чувства погасли много лет назад. И больше не возрождались. Я ее люблю как человека, она замечательная. А это, как ты назвала, ревность, не более, чем атавизм.

— Но она же возникла, она существует в тебе здесь и сейчас, — возразила Мария.

— Это фантомная ревность. Просто в человеке сохраняется многое из того, что ему кажется давно ушло, а на самом деле где-то хранится. И иногда внезапно вылезает.

— Я понимаю, Феликс, вот только у меня возникли сомнения: а надо ли нам соединять в таком случае наши жизни? А если у тебя затем вылезут чувства к Анастасии, Эмме и даже Оксане. А, возможно, и еще к какой-то женщине, о которой мне ничего не известно.

— Полагаешь, мне следовало промолчать, ничего тебе не говорить?

— Не знаю, Феликс, тебе видней.

— Я тебе рассказал, потому что доверяю.

— Большое тебе спасибо за доверие, только я почувствовала себя так, словно меня ударили палкой по голове. И я в растерянности, не знаю, как следует поступить в такой ситуации.

— Маша, уверяю, между нами абсолютно ничего не изменилось.

— У тебя может быть, но не у меня. Наверное, мне нужно подумать, еще раз обдумать свое решение. А ты не считаешь, что это знак судьбы, ее предостережение против возможной ошибки.

— Глупости! К вечеру я уже обо всем позабуду.

— А вот я — нет. Да и ты — тоже, если вдруг у тебя вылезли эти чувства через столько лет.

— Этот Варшевицкий вечно приносит мне неприятности. Я мог продлить контракт с Краковским университетом, но решил этого не делать во многом из-за него.

— Что же он такое сделал?

— Интриговал против меня, настраивал преподавателей и студентов. Не мог простить моих отрицательных отзывов о своем творчестве.

— Не понимаю, зачем в таком случае он приехал?

Каманин пожал плечами.

— Скорей всего мое мнение о нем не дает ему спокойно жить. И он приехал с целью его каким-то образом изменить. Только не представляю, каким. Вряд ли он стал писать лучше.

— А вдруг?

— Да, какая разница, лучше, хуже. Это его проблемы, меня они мало волнуют. — Каманин посмотрел на часы. — У нас до выхода осталось всего пять минут. А ни ты, ни я не одеты. — Он пристально посмотрел на Марию. — Или ты теперь не собираешься со мной выходить?

111

Каманин и Мария под руку вошли в каминный зал. И едва они перешагнули его порог, раздались аплодисменты. Все расположились по периметру стены и хлопали в ладоши.

Каманин и Мария остановились посередине зала. Оба улыбались. Аплодисменты не стихали до тех пор, пока Каманин не поднял руку.

— Спасибо, дорогие мои, — произнес он. — Я безмерно признателен вам всем за то, что вы сегодня находитесь тут. Здесь собрались близкие мне люди, те, с кем прошла моя жизнь. А она, увы, уже в основном прошла. Как бы во многом благодаря Марии я хорошо себя не чувствовал, не ощущал молодым, я вступил в завершающий ее этап. Это знаю я, это известно всем вам. И главное, с этим фактом ничего не поделаешь.

Я решил отметить свой юбилей для того, чтобы подвести итоги своей жизни, посмотреть на всех вас. Я понимаю, что у каждого из собравшихся тут есть много ко мне претензий. Я никогда не был идеальным человеком, и далеко не всегда вел по отношению к вам безупречно. Я был сильно подвержен страстям, но без них я бы не сотворил и десятой доли того, что сумел сделать. Ведь страсть — это огромная концентрация энергии, она позволяет совершать новые творческие прорывы. Все женщины, с которыми пересекалась моя судьба, дали мне возможность выйти на более высокий уровень. Возможно, кто-то из вас посчитает это чересчур эгоистическое, утилитарное отношение. Не стану спорить, могу лишь сказать, что я неоднократно возвращался мыслями к этой теме. В свое оправдание могу сказать лишь то, что всякий раз я уходил, потому что ясно ощущал, что завершился очередной этап в моей жизни. И я не мог поступить иначе. Вовсе не в оправдании скажу, что для меня это был неизбежный поступок.

Я уже сказал, что этот юбилей имеет лишь одно сакральное значение — подведение итогов моей жизни. Многое ли я познал и понял в ней? Многие из нас в отличие от Сократа не желают признавать, что они знают только то, что ничего не знают. Иные переполнены тщеславием от того, что полагают, что знают очень много, хотя их знания касаются, как правило, узкой темы. И вне ее они полные невежи. Мне давно стало казаться, что есть какое-то глобальное равенство между знающими и не знающими на глубинном философском уровне. И потому я никогда не превозношу знание, понимая его относительность. Не зря же различают знание и понимание. Можно знать очень много, и не понимать ничего. При этом есть некий необходимый уровень знания, без которого невозможно правильное понимание.

Зачем я вам все это говорю? Когда это было, чтобы творец понимал до конца собственное творение. Никогда не было и не будет. В таком случае, как же быть человеку, оторвавшемуся от повседневности? Где он оказывается, чтобы обживать эту реальность? Когда-то меня заинтересовал вопрос соотношения в нем приходящего и вечного. Каждый из нас живет в этих двух временных категориях, вот только далеко не каждый это осознает. У большинства сознание целиком сосредоточено и поглощено повседневным. Это крайне сужает нашу личность, делает ее рабом своего эгоизма. Все преступники, диктаторы, просто негодяи и мерзавцы полностью порабощены такими представлениями. Мы никогда не победим всего того плохого, что заключено в нас, пока не оторвемся от почвы и не посмотрим в вечность.

Может, самая большая наша ошибка в том, что мы думаем, что со смертью все для нас кончается. Однажды я понял, что все как раз наоборот, со смертью все только начинается. Мы воспринимаем смерть, как окончание, и это глубочайшее заблуждение, потому что смерть — это на самом деле переход от одной к другой реальности. Когда мы оставляем в земле тело, то сразу становимся намного легче. Оно нас больше не тащит вниз, наконец, мы воспаряем вверх.

Но вот главный вопрос: с каким багажом? Так уж устроено, что все перемены в своей натуре можно обрести только в земной жизни. Да, в ней много удовольствий, которые выступают в качестве ловушки соблазна. Но подлинная суть ее совсем в другом — в обучении. Думайте всегда, как это ни трудно и даже неприятно о том, с чем вы пожалуете в мир иной. Но это именно то, о чем мы задумываемся менее всего. В результате к нам снова и снова возвращается все то зло, вся та чернота, которую мы накопили в себе.

Я завершаю, дорогие мои. Однажды я прочел одну замечательную фразу: у человека две жизни; вторая начинается тогда, когда мы понимаем, что жизнь всего одна. Одно из наших проклятий состоит в том, что мы до конца, а подчас вообще не понимаем цены наших ошибок. Часто нам кажется, что мы их исправляем, а в действительно усугубляем. Мы крайне беспечны в этом вопросе, обычно мы полагаем: ну, поступили не совсем правильно, даже, возможно, подло, но ничего страшного, мир не обрушится. Но те бедствия природные и политические, которые обрушиваются на нас, являются плодами накопленных заблуждений, неправильных действий, преступлений. Даже обычного вранья. Ничего не пропадает, ничего никуда не исчезает, все сохраняется и все однажды возвращается назад в наш мир в виде или благодати или бедствий или безжалостного возмездия. Человечеству катастрофически не хватает сознательности; я пытался хотя бы несколько ее капелек внести в нашу повседневную жизнь. Возможно, мне это удалось, возможно, нет. Я делал то, что мог, хотя сделал далеко не все, что мог. Но человек никогда не реализует себя полностью. По каким-то неведомым причинам нам это не разрешается. Но разрешается к этому стремиться. Большое спасибо за то, что выслушали меня.

112

Первой подошла к Каманину Анастасия Владимировна. Было заметно, как сильно она взволнована, ее глаза сверкали от слез. Она поцеловала его в губы.

— Дорогой и мой милый, Феликс. Поздравляю тебя с юбилеем. Не хочу вспоминать о плохом, я сегодня думаю только о том хорошем, что было у нас. Плакать хочется от того, что наша молодость безвозвратна ушла и не вернется. Но кое-что я приберегла из тех времен. Возьми, пожалуйста. — Анастасия Владимировна протянула Каманину небольшой пакетик. — Достань, — попросила она.

Он извлек из пакета курительную трубку.

— Что это, Настя?

— Это твоя трубка. Помнишь, едва мы поженились, ты стал курить трубку. Ты сам мне говорил, что с нею выглядишь старше и солидней. Ты курил буквально месяц или чуть больше, потом бросил. Но я спрятала эту трубку, как сувенир, и сохранила ее до этого дня. Это мой подарок, как память о прожитых совместно годах и нашей с тобой молодости.

— Спасибо, Настя. Вот не думал, что эта трубка может сохраниться. Если быть честным, я о ней совершенно забыл. Я очень тронут, что ты ее сберегла.

Анастасия Владимировна вдруг заплакала. Ни на кого уже не смотря, она отошла от юбиляра.

К Каманину приблизилась Эмма Витольдовна.

— Феликс, я очень счастлива тем, что в моей жизни случился ты. Я понимаю, что таких людей земля рождает редко. Я дарю тебе твой портрет, возможно, он не является шедевром, но я вложила в него всю свою любовь к тебе. Это подарок от меня и Ростислава.

Она посмотрела на сына, Ростислав подошел к отцу и вручил ему портрет.

— Папа, я тебя не просто люблю, я по-настоящему горд, что у меня такой отец, — произнес Ростислав. — И мне страшно представить, что им мог быть другой человек.

Сын и отец обнялись.

Эмму Витольдовну и Ростислава сменила Мазуревичуте.

— Я не буду ничего особенно тебе говорить, Феликс, по одной простой причине — ты сам все знаешь, что я могу тебе сказать. Просто прими мои поздравления, они идут от чистого сердца. И мой подарок. — Мазуревичуте достала из пакета книгу. Она прочитала: «Žmogus prieš laisvę. Laisvė už žmogaus». Так звучит название твоей замечательной книги «Человек против свободы. Свобода за человека» по-литовски. Она вышла из издательства буквально неделю назад. Я стала инициатором ее перевода на мой родной язык и издания твоего труда у нас. Не стану скрывать, это было сделать нелегко, далеко не все хотели ее у нас издавать, сопротивление было достаточно сильным. Но я справилась с этой задачей, потому что считала это сделать своим долгом для себя.

— Спасибо, Рута, — поблагодарил Каманин. — Для меня это неожиданная и большая радость — выход моей книги на твоей Родине.

К Каманину подошел Антон.

— Поздравляю, отец с юбилеем, — произнес он. На его лице не было даже и тени улыбки. — Вот мой подарок тебе. — Он протянул ему конверт.

— Что в нем? — спросил Каманин.

— Это пропуск. Он позволяет в течение года бесплатно посещать лучшие музеи Москвы. Я знаю, ты не очень часто в них ходишь, но теперь можешь это делать, ничего не платя.

— Спасибо, Антон, это очень хороший подарок. Признаюсь, мое упущение, что я редко хожу в музеи. А там невероятно много всего интересного. Теперь буду ходить.

Антон хотел было уже вернуться на прежне место, как его остановил Каманин.

— Антон, сегодня нам нужно поговорить на важную тему. Думаю, наш разговор тебя обрадует.

Антон удивленно взглянул на отца и отошел от него. Его место заняли Николай и Майя.

— Папа, — проговорил Николай — нас должно было бы стоять тут трое, мы с сестрой знаем, как любила и восхищалась тобой наша мама. Поэтому мы решили, как смогли восполнить ее отсутствие. Майя, давай.

Майя задернула на всех окнах каминного зала шторы. Затем повесила на стене экран. Николай подошел к компьютеру, включил его. На белом полотнище возникло изображение Оксаны Дмитриевны. Она сидела на скамейке и смотрела на присутствующих в зале. К ней подошел Каманин и сел рядом. Они о чем-то заговорили, звук был плохой, и разобрать слова было невозможно.

— Это единственное изображение мамы, которое мы сумели отыскать, — пояснила Майя. — Почему-то она не любила сниматься, даже фото ее не так много. И мы — твои дети дарим эту запись тебе, дорогой наш папа.

— Спасибо, родные мои, вы даже не представляете, как я растроган, какой это для меня прекрасный подарок, — поблагодарил Каманин. — Я хочу вас обнять.

Несколько мгновений все трое стояли обнявшись. Затем Николай и Майя вернулись на свои места.

Решительным шагом к Каманину направился Нежельский. Он пожал юбиляру руку, мрачно посмотрел на него.

— Я сделаю то, что обещал, — сказал Нежельский.

— Подумай, может быть, все же не надо, — попытался остановить его Каманин. Но Нежельский не обратил внимания на его слова.

— Дамы и господа, — громко произнес он, — я желаю сделать важное признание. Этот постыдный секрет я хранил ни одно десятилетие — и вот настала минута его обнародовать. Не уверен, что это можно считать подарком к юбилею, но я хочу совершить поступок, который хотя бы частично очистит наши с Феликсом отношения. Долгие годы я был агентом КГБ, меня завербовали, воспользовавшись моими материальными трудностями, которые я испытывал на тот момент, как и моей трусостью перед властью. Но это нисколько не оправдывает меня. У меня было единственное задание — следить за Феликсом и сообщать о всех его действиях, передвижениях, мыслях. Я написал множество доносов, не могу сказать, сколько, но их было много. И получил за них неплохие деньги. Помнишь, я купил машину, а ты удивлялся, откуда доцент, кем я тогда был, раздобыл столько средств. Они поступили из этой организации. То, что тебя долго не пускали за границу, это все моя вина.

— Достаточно, Ваня, все уже все поняли, — проговорил Каманин.

— Нет, Феликс, я скажу все, что наметил до конца.

— И то, что тебе не дали кафедрой заведовать, — это тоже постарался я. Ты тогда вел очень вольные по тем временам разговоры, я их записывал и сообщал своим кураторам. Они даже намеревались арестовать тебя, но это единственная моя заслуга — мне удалось их отговорить. Я ударял на то, что это вызовет негативный резонанс за границей; в тот момент несколько твоих статей уже были опубликованы в иностранных журналах. Были еще дела поменьше, которым тебе не разрешали заниматься. И все это из-за моих доносов. Я знаю, что не достоин прощения, но если можешь, прости.

Нежельский упал перед Каманиным на колени. Все молчали, наблюдая за этой мизансценой.

— Встань, Ваня, прошу тебя, встань. — Каманин попытался поднять Нежельского, но тот упрямо не желал подниматься.

— Ты должен совершить надо мной суд: либо наказание, либо прощение.

— Я тебя прощаю, — произнес Каманин.

Нежельский медленно и тяжело встал. Не смотря ни на кого, он вышел из каминного зала.

Все продолжали пребывать в молчании. К Каманину подошел Лагунов.

— Феликс Александрович, позвольте поздравить вас с юбилеем. У меня нет подарка, чтобы подарить прямо сейчас. Но им станет ваше интервью, которая будет главным материалом номера.

— Спасибо. — Они обменялись рукопожатием.

Лагунова сменил Варшевицкий.

— Поверь, мои поздравления идут от чистого сердца, Феликс.

— Я верю, Кшиштоф.

— У меня есть подарок, но я хочу подарить его позже. Ты поймешь, почему.

— Хорошо. В любом случае спасибо, — поблагодарил Каманин.

Последним подошел Андрей. Почему-то он смотрел преимущественно на мать, а не на юбиляра. Мария, ободряюще, кивнула ему головой, только после этого молодой человек перевел взгляда на Каманина.

— Поздравляю вас с юбилеем, — как-то невнятно поздравил Андрей. И поспешно вернулся на свое место.

— На этот торжественная часть закончена, — объявил Каманин.

113

Официанты разносили еду и напитки. Все почему-то так проголодались, что буквально сметали с подносов все, что на них находилось. Самую большую активность, само собой разумеется, проявлял Антон, но и другие не так уж сильно отставали от него.

Каманин и Мария стояли на террасе в некотором отдалении от всех, держа в руках бокалы с шампанским. Но они как были полными, так ими и оставались. Оба вообще почти не обращали внимания на происходящее вокруг них.

— Я тебе благодарен за то, что ты присутствовала на моем юбилее, как моя спутница, — негромко произнес Каманин.

— Я не могла испортить этот твой праздник в последний момент, — слегка пожала плечами Мария. — Но это ничего не меняет.

— Ты опять за свое. Но что такого произошло, что кардинально изменило твое отношение ко мне?

— Зачем повторять то, что ты и без того прекрасно знаешь.

Каманин вздохнул.

— Мы с некоторого момента, как два попугая, постоянно говорим об одном и том же. Давай все забудем и продолжим так, как было до этого момента.

— Феликс, я тебя не узнаю, ты говоришь не свойственным тебе языком.

— Это все от того, что я не хочу тебя терять. Разве это не понятно?

— В любых отношениях существуют две стороны. И ты всегда это очень точно учитывал. Но сейчас ты об этом забыл, думаешь только о себе.

— Я думаю о нас. Никогда не предполагал, что ты можешь вести себя под влиянием собственных фантазий.

— Это не фантазии, Феликс. Свое поведение я строю на том, что видят мои глаза и слышат мои уши. Как только я увидела тебя и Мазуревичуте, я сразу же насторожилась. Но решила не делать скоропалительных выводов. У людей нередко сохраняются остаточные чувства, и не стоит придавать им большое значение. И я не придавала. Но когда ты признался в том, что ревнуешь ее к другому, мне все стало ясно.

— Что же тебе стало ясно, Маша?

— То, что она все время будет стоять между нами, даже в том случае, если вы больше никогда не встретитесь. Хочешь, скажу тебе еще одну вещь?

— Хочу.

— Ты в свое время совершил роковую ошибку, расставшись с ней. Именно она, а ни я, ни другие, женщины, с которыми ты жил, были женщинами твоей жизни. Ты оказался в плену собственных догм.

— И что за догмы?

— Ты решил, что для того, чтобы идти дальше, тебе нужно все время расставаться с прошлым. Включая тех, с кем ты жил. А это вовсе не обязательно. Возможно, тебе надо вернуться к ней. Мне почему-то кажется, это реально. Рута так и не вышла замуж.

— Мало ли женщин, которые не вышли замуж.

— Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю. Все это время она ждала тебя.

— И пока ждала, вступила в связь с Варшевицким, — насмешливо проговорил Каманин.

— Она же не постриглась в монахини, не приняла обет безбрачия. К тому же не надеялась на повторную встречу с тобой. И то, что сама прекратила эту связь, тоже косвенно говорит об этом.

— Ерунда, между нами давно все кончено! — так громко воскликнул Каманин, что те, кто располагались рядом, дружно посмотрели на него. — Не представлял, что у тебя такое живое воображение, — уже тише произнес он.

— Просто я умею наблюдать и анализировать увиденное. Не так, как ты, но все же. Я не стану жить с тобой, зная, что ты думаешь о ней, а не обо мне. Как врач, я буду заботиться о твоем здоровье. Но не более того.

— Я хочу, чтобы мы были мужем и женой, — упрямо произнес Каманин.

— Нет, — покачала головой Мария. — Извини, но меня утомил этот бесплодный разговор. Пойду в номер, мне хочется отдохнуть.

Мария решительно направилась к выходу с террасы. Каманин огляделся вокруг себя и обнаружил, что все пристально наблюдают за ними.

113

Каманин хотел уже уйти с террасы, как его взгляд остановился на паре Варшевицкий и Мазуревичуте. Они стояли очень близко друг от друга, и он ощутил, как что-то торкнулось у него внутри. Он вспомнил о только что сказанных словах Марии о том, что он по-прежнему неравнодушен к Руте. Неужели она права, и это действительно так?

Взгляды Каманина и Варшевицкого встретились, и поляк направился к нему.

— Феликс, с тобой все нормально? — спросил Варшевицкий. — Ты выглядишь немного взволнованным.

— Что же тут странного, все же мой юбилей. Меня только что поздравляли близкие мне люди.

Но Каманин по лицу Варшевицкого видел, что его слова не убедили писателя. Но в его задачу не входит это делать.

— Я бы хотел с тобой поговорить, Феликс. Это не займет много времени.

Настроение говорить с ним у Каманина не было никого. Дурацкая размолвка с Марии занимала все его мысли и чувства. Но и отказывать Варшевицкому не хотелось; он помнит его по прежним временам, пока тот не добьется своего, не отстанет.

— Давай поговорим, — согласился Каманин.

— Не станешь возражать, если Рута тоже примет участие в разговоре?

— Если тебе так хочется, то, пожалуйста.

— Тогда пройдем куда-нибудь, где можно посидеть нам втроем.

Они расположились возле небольшого фонтанчика на скамейке. Каманин смотрел на струи воды и думал о том, что произошло у них с Марией. Он никак не мог предположить такое завершение их отношений. И все из-за Кшиштофа; не появись он здесь, ничего бы не случилось. Этот человек приносит ему только неприятности. Возможно, даже больше, чем Иван.

— Что ты мне хотел сказать, Кшиштоф? — Каманину надоела возникшая пауза, и он решил ее прервать.

— Да, хотел, — подтвердил Варшевицкий. — Я хочу вернуться к той давней нашей дискуссии.

— Мы много о чем спорили, Кшиштоф. Говори конкретней.

— Я имею в виду наш спор о реальности. Помнишь?

— Что-то припоминаю. Мне кажется, особого и спора не было.

— Был, Феликс, ты забыл. Или не хочешь вспоминать.

Мужчины посмотрели друг на друга.

— С чего бы это? — пожал плечами Каманин.

— Всегда могут найтись причины.

— Ладно, давай ближе к сути вопроса. Я так и не понял, о чем мы сейчас говорим. Не о моей же памяти. Сразу скажу, склероза пока нет.

— Мы говорим о споре по поводу, что такое иллюзия и реальность. Припоминаешь теперь?

— Да, припоминаю, — кивнул головой Каманин.

— Тогда ты меня сильно удивил своим умозаключением о том, что никаких иллюзий не существует, что иллюзия — та же реальность, но в другом состоянии или виде. Если бы иллюзия была бы только иллюзией, откуда она появилась бы. Если она возникла в нашем воображении, то это означает, что она существует так же реально, как и реальность. Это твои почти дословные слова, я их хорошо запомнил.

— Я тоже припоминаю, мы как-то разговаривали с тобой на эту тему, Феликс, — произнесла Мазуревичуте.

— Но меня тогда, да и теперь больше взволновало другое твое утверждение, Феликс, снова заговорил Варшевицкий. — Ты утверждал, что между реальностью жизни и реальностью искусства, в частности литературы не существует различия. Это одна и та же реальность, только в разной форме. Она постоянно перетекает, как вода, из одной в другую. Причем, по твоим словам, очень часто реальность искусства, литературы гораздо более реальна, нежели реальность жизни. Многие литературные герои являются гораздо более живыми, чем миллионы живших и живущих на земле, от которых не осталось и не останется ни воспоминаний, ни следа.

— Я и сейчас могу это повторить, что с того?

— Сейчас дойдем и до этого. Ты меня упрекал, что я не учитываю этого обстоятельства, а потому в своих произведениях безответственно отношусь к той реальности, которую я в них создаю. Она слишком бледная, скучноватая, в ней не хватает красок. Эта реальность быстро исчезнет, так как она ничего не прибавляет к тому, что уже есть. Я верно тебя излагаю?

— Припоминаю, что-то такое я действительно говорил.

— Тогда я не соглашался с тобой, мы горячо спорили, я не мог принять твою мысль, как ты тогда выражался: «о единой реальности Вселенной».

— А мне эта мысль нравится, — протянула литовка.

Варшевицкий бросил на нее быстрый взгляд и снова перевел его на Каманина.

— Я не мог согласиться с этой мыслью, но я не мог и выбросить ее из головы, продолжил поляк. — Более того, я постоянно ее сверял с тем, что видел.

— Сочувствую тебе, — усмехнулся Каманин. Постоянно этим заниматься очень обременительно.

— И в какой-то момент я осознал, что ты прав. Я даже удивился, что так отчаянно возражал против этого утверждения, ведь оно так очевидно. И я был вынужден признать твою критику моих произведений справедливой. Поверь, Феликс, мне это далось нелегко.

— Охотно верю, Кшиштоф.

— Тогда я решил попробовать написать роман, взяв за основу эту идею о единой реальности. Недавно он вышел в издательстве. Надо сказать, что его долго отказывались издавать, издатели не понимали моей или точней, этой твоей концепции так, как в свое время не понимал ее я. Но все же мне удалось убедить сделать пробный тираж. Вот эта книга.

Из сумки Варшевицкий достал две книги, одну протянул Каманину, другую — Мазуревичуте. Каманин стал листать том.

— Она на польском, — сказал он.

— Разумеется, — подтвердил Варшевицкий, — но мне очень хочется, чтобы ты прочитал роман. Ты же неплохо читал по-польски.

— Это было давно, с тех пор я почти все забыл. Боюсь, это мне теперь не по силам. Но я рад, что ты воспользовался моими идеями. Все же какой-то толк от них. А теперь извините, мне надо идти. Уверен, вы скучать вдвоем не будете, вам есть что вспомнить, что обсудить.

Каманин резко встал и двинулся в сторону замка. Варшевицкий удивленно проводил его взглядом.

— Что это с ним? — спросил он.

Мазуревичуте перевела взгляд с удаляющей фигуры Каманина на поляка.

— Мне кажется, Феликса внезапно настигло прошлое, к чему он оказался не готов, — задумчиво произнесла она.

114

Каманин почти вбежал в свой номер, но вопреки его надеждам, Марии в нем не оказалось. Его обожгла мысль: а не уехала ли она, пока он черт знает о чем болтал с этим закомплексованным Варшевицким.

Каманин открыл дверцу шкафа; все вещи Марии висели в нем. Значит, не уехала, немного успокоился он.

Каманин сел в кресло. Странно, они знакомы с Марией уже довольно давно, а он до сегодняшнего дня даже не представлял, насколько она остро воспринимает подобные ситуации. А ведь считает себя знатоком человеческой психологии. А на самом деле большой профан в ней. Что только что и было доказано.

Он снова стал думать о том, как помириться с Марией? Но неужели она права, и в глубине не умерло его чувство в Руте? Он-то был уверен, что ничего от него не осталось, все стерлось, как несохраненный текст на компьютере. Но сейчас он вынужден признаться самому себе, что как только он видит вместе Варшевицкого и Мазуревичуте его охватывает глухое раздражение. Вот и сейчас он сбежал от них, чтобы оно не разрослось до размеров, когда его будет трудно контролировать.

Но где все-таки Мария? Пошла на озеро? Скорей всего. Каманин уже собрался идти ее искать, но в последний момент остановился. Сейчас это делать бесполезно, у него нет аргументов, чтобы заставить ее изменить решение и вернуть все назад. Он сам не уверен в том, что в чем она его упрекала, является не правдой. А потому будет неубедителен. Надо подождать пока остынет у нее обида на него. Хотя сколько понадобится для этого времени, неизвестно.

В дверь постучали. Каманин пригласил войти, и в номере появился Антон.

Каманин обрадовался его появлению, по крайней мере, он на какое-то время перестанет думать о Марии и о их отношениях. Но тут же нахмурился, вспомнив, о чем ему предстоит разговаривать с сыном.

— Отец, ты просил зайти, — произнес Антон. — Хотел со мной о чем-то поговорить.

— Хотел, — подтвердил Каманин.

— А где Мария? — вдруг поинтересовался Антон.

— Что это вдруг ты спрашиваешь? Ты же ее особо не жалуешь.

— Просто во время церемонии вы держались как-то не так, как обычно.

— А как?

— Отстраненно, что ли. Так мне показалось.

Все заметили, огорченно подумал Каманин.

— Тебе показалось. Мария где-то гуляет. Не сидеть же все время в номере.

Антон кивнул головой.

— О чем же ты хотел поговорить? — спросил он.

— О твоем предложении сотрудничать с вашей партии.

— Ты изменил мнение? — мгновенно оживился Антон.

Каманин встал, прошелся по номеру, снова сел.

— Да, изменил, — подтвердил он. — Я готов на сотрудничество.

— Отец! Это замечательно! Вот увидишь, ты не пожалеешь.

— Речь не об этом, Антон.

— А о чем же тогда? — удивился сын.

— У меня есть условие, при котором возможно сотрудничество.

— Да, я слушаю тебя.

— Во-первых, я буду сотрудничать с вами бесплатно. Никаких денег я не возьму.

— Не возьмешь денег? — изумился Антон. Его большое тело целиком заколыхалось от удивления.

— Да, об этом даже не может быть и речи. Но плату я потребую. И если ты не сможешь ее обеспечить, то ни о каком сотрудничестве не может быть и речи.

— Я сделаю, что могу. Но что ты просишь?

— Сейчас скажу. Тебе известно, что Ростислав — убежденный противник нынешнего режима.

— Да, — поморщился Антон. — Он это и не скрывает.

— Тем более. Мое условие заключается в следующем: мы заключаем сделку, я работаю на вас, выполняю ваши поручения, а вы не трогаете ни Ростислава, ни его бизнес, как бы он не боролся с вами. Если ты мне это гарантируешь, я согласен. Если нет, наша сделка отменяется. Ну как?

Какое-то время Антон сосредоточенно молчал. От напряжения у него даже выступил пот на лбу.

— Да, отец, я сумею обеспечить неприкосновенность Ростислава.

— Уверен?

— Не сомневайся. Я договорюсь.

— Но учти, если Ростислав пострадает, я тут же прерву наше сотрудничество. Более того, публично озвучу его условия.

— А твоя репутация?

— Возможно, ты не поверишь, но мне глубоко на нее наплевать.

— Я верю, отец.

— Значит, договорились.

— Договорились, — заверил Антон.

— И последнее условие. Ни при каких обстоятельствах Ростислав не должен прознать про нашу сделку.

— Я понимаю. Я ему никогда не скажу.

— Теперь можешь обрадовать свое руководство, — сказал Каманин.

Антон кивнул головой.

— Я пойду?

— Иди.

Антон буквально выскочил из номера.

115

Оставшись одни Варшевицкий и Мазуревичуте некоторое время молчали.

— Что с ним случилось? Почему он так поспешно убежал? — спросил Варшевицкий. — Тебе не кажется, что он какой-то странный?

Мазуревичуте кивнула головой.

— Я тоже заметила, что он вдруг переменился. Как будто что-то случилось?

— Но что могло случиться за такой короткий промежуток времени? Когда я приехал сюда, он был другим.

— Случиться может что угодно, — задумчиво произнесла Мазуревичуте.

— Ты не думаешь, что это как-то связано со мной?

Мазуревичуте пожала плечами.

— Этого нельзя исключить. Ваши отношения всегда были напряженными. Зачем ты все же приехал?

— Я понимаю, что приезжать незваным — это не правильно. Но я не мог упустить такой момент. Он в Польше, совсем недалеко от меня. Я должен был его увидеть.

— А если он не приехал бы в Польшу?

— Возможно, я бы отправился к нему в Москву. Позже, но я мы все равно с ним бы встретились.

— Не понимаю, зачем? Разве в свое время вы не все сказали друг другу?

— Тогда мне казалось, что все. Но потом я понял, что мы не сказали друг другу и десятой части того, что надо было сказать. По крайней мере, мне ему.

Мазуревичуте взяла лежащую на скамейке книгу в руки и посмотрела на нее.

— Я так понимаю, эта книга — продолжение ваших бесед?

— Ты всегда все правильно понимаешь, Рута. Меня всегда восхищало это в тебе.

— Сейчас мы говорим на другую тему, Кшиштоф. Расскажи про книгу.

— Ну что ты хочешь услышать. Да, в этой книге больше его, чем меня. Многое из того, что он говорил, вызывало во мне резкое несогласие, протест. Но я не мог выбросить эти мысли из сознания, они жили во мне и разрушали привычные конструкции. Это продолжалось долго, пока однажды я не решил написать книгу. — Варшевицкий задумался. — Вернее, это не совсем так. Удивительное дело, я это книгу не писал, она сама писалась. Я лишь фиксировал на компьютере это обстоятельство. Так сказать, выполнял техническую функцию. На обложке стоит моя фамилия, но только я знаю, а теперь еще и ты, что я к роману имею весьма косвенное отношение. Все, что там есть, когда-то было посеяно в меня Феликсом. И теперь взошло. Я отказался от гонорара, чем привел в изумлении издательство. Пришлось сочинить какую-то чушь, чтобы они не подумали, что я сошел с ума. Но я не мог взять эти деньги, они бы жги мои пальцы. И знаешь, чего я теперь боюсь?

— Чего, Кшиштоф?

— Что критики станут хвалить роман, превозносить меня, как большого писателя. А это не я. Как я должен, по-твоему, воспринимать их похвалу?

— Может, попробовать объяснить все как есть?

Варшевицкий энергично замотал головой.

— Во-первых, не поймут, во-вторых, у меня не хватит мужества. И что я скажу? Что я писал роман, но это не мой роман. Все решат, что я брежу. Так не бывает.

— Тогда оставь все как есть. Просто ни на что не обращай внимания. Ты знаешь правду, этого достаточно. В конце концов, важен текст, а не автор.

Варшевицкий впервые за разговор слабо улыбнулся.

— Я был уверен, что услышу от тебя мудрый совет. Знаешь, в эти годы я часто мысленно обращался к тебе за помощью. И иногда получал.

— Я рада, что помогала тебе, хотя ничего об этом не знала, — тоже улыбнулась Мазуревичуте.

Какое-то время Варшевицкий молчал.

— Ты даже не представляешь, как я рад, что тебя встретил. Прошу, отнесись к моим словам серьезно. Я один, ты одна, почему бы нам снова не соединиться. На этот раз навсегда.

Некоторое время Мазуревичуте молчала.

— Нет, Кшиштоф, я уже не смогу. Наверное, я превратилась в завзятую холостячку. Я привыкла жить одна, мне это комфортно. К тому же я намерена целиком погрузиться в политическую борьбу. Меня просто физически не хватит еще и на семейную жизнь. Прости, если причинила тебе боль.

— Рута, а если бы с такое предложение тебе сделал бы он? Как ты бы ответила?

Мазуревичуте посмотрела на своего собеседника, встала и направилась к замку.

116

Внутри Антона все наполнилось ликованием. Хотелось петь и даже, несмотря на комплекцию, плясать. Он уже смирился с тем, что его миссия окончилась неудачей, а это могло означать закат политической карьеры. Его шефы такие проколы не прощают. И вдруг такая счастливая неожиданность. Только его отец способен выделывать такие неожиданные коленца. Не трудно понять, почему он изменил свое решение, хочет обезопасить своего любимца Ростислава. Ему, Антону, на это глубоко начхать, он давно не претендует на то, чтобы быть в фаворе у дорого родителя. Ему и без этого хорошо. А сейчас просто замечательно. Сегодня он доложит руководству о своем успехе. А уж оно не оставит его без внимания.

Правда, Антона немного смущала одна вещь: он дал обещание, что Ростислав, чего бы тот не стал вытворять, не пострадает. Но полной уверенности, что это удастся сделать, у него нет. А постараться просто необходимо, отец прямым текстом заявил, что если с его любимцем что-то случится, он аннулирует их договоренность. Да еще расскажет о ней публично. Придется приложить максимум усилий, дабы добиться обещания, что Ростислава не тронут ни при каких обстоятельствах. Сделать это будет не просто, но возможно. И не с такими задачами он справлялся. Получится и на этот раз.

Антону просто невероятно хотелось рассказать обо всем Ростиславу; пусть тот увидит его триумф. Но Антон прекрасно осознавал, что делать это никак нельзя, иначе вся комбинация рухнет. Но и не поговорить с братом было выше его сил. Разумеется, он не станет даже отдаленно намекать на соглашение с отцом, иначе Ростислав может обо всем догадаться. Но и носить все в себе — тоже не под силу. Ему просто необходима какая-то разрядка.

Ростислава Антон не нашел ни в номере, ни вообще в замке. Он спустился на пляж и увидел, что брат плавает в озере. Тот явно наслаждался купанием, и Антону пришлось долго ждать, пока Ростислав выйдет на берег.

Увидев сидящего на песке Антона, Ростислав удивился.

— Ты чего тут делаешь? — спросил он.

— Смотрю, как ты плаваешь.

— С чего это вдруг?

— Захотелось. А нельзя?

— Да, сколько угодно. Могу даже на бис поплавать.

Ростислав тоже сел на песок, но на некотором удалении от брата.

— Что ты собираешься делать? — поинтересовался Антон.

— Прямо сейчас?

— Нет, когда вернешься домой.

Ростислав удивленно взглянул на Антона.

— Тебе что за дело?

— Интересно.

— Никогда моими делами не интересовался, а тут вдруг проснулся интерес. С чего бы это?

— Мы же с тобой как бы политические противники. Хочется узнать про твои намерения.

— Чтобы донести куда следует?

— Я не доносчик, — сделал вид, что обиделся, Антон.

— Тогда это не должно тебя беспокоить.

— Я не беспокоюсь. Делай, что хочешь.

— Безмерно тебе благодарен. Ты сегодня удивительно щедр. Что это с тобой?

— Мы с тобой не испытываем большой любви друг к другу, — произнес Антон.

— Да ты что! А я думал, что мы обожаем друг друга.

— Как брат, я хочу тебя предостеречь, — сделал вид, что пропустил последнюю реплику Ростислава мимо ушей Антон.

— Против чего?

— Против необдуманных действий.

— Должен тебе сообщить, что мои действия обычно всегда хорошо обдуманны. Отсюда и мои успехи в бизнесе.

— Пусть так, — согласился Антон. — Но все равно они могут привести к нежелательным последствиям.

— Ты меня уже обещал стереть в порошок. Правда, не сказал, в какой. Уже решил.

— Я бываю иногда не сдержан в словах. На самом деле я бы не хотел, чтобы у тебя были бы неприятности. Но это зависит только от тебя.

— Что-то я тебя не пойму, брат. Если не затруднит, изъясняйся ясней.

— Родственные узы даются нам природой. И их нельзя порушить.

— При желании порушить можно все.

— Но у меня нет такого желания.

— А что есть?

— Я уже сказал тебе, чтобы у тебя было бы все хорошо. И если возникнет неприятная ситуация, ты можешь обратиться ко мне. Впрочем, я надеюсь, что ничего такого не случится.

— Скажи, Антон, а на чем обосновывается твоя надежда?

— Хотя бы на твоем благоразумии.

— Благоразумие — это вид трусости. Поэтому мне оно не подходит. Я настроен весьма решительно. Мне слишком многое не нравится в стране.

— Я понимаю. Мне — тоже.

— Вот уж не поверю.

— Как хочешь. Но я не об этом.

— Честно говоря, я так и не понял, о чем ты. Буквально давеча ты говорил очень даже конкретно про то, как меня уничтожишь.

— Я погорячился.

Ростислав покачал головой.

— Ты не погорячился, ты проговорился. В отличие от того, какой ты сейчас, тогда ты был искренним.

— Ты прав в том, Ростислав, что я бываю не сдержанным, не всегда контролирую эмоции. Но сегодня, когда приветствовали отца, я ясно понял, что мы все же одна семья. И нас должна объединять фамильная солидарность.

— Никак не могу понять, что такое случилось, Антон, что ты вдруг запел не свойственные тебе песни?

Внезапно Антона охватил страх: а если Ростислав все же догадывается о том, о чем они договорились с отцом. Он необдуманно поддался искушению, затеяв этот разговор. Но уж больно хотелось. А он привык себе потворствовать во всем.

— Я же уже объяснил, — вяло проговорил он.

— И ты хочешь, чтобы я тебе поверил. Не представляю, что должно такое случиться, чтобы это произошло, Антон. Ты законченный эгоист, способный думать исключительно о самом себе. Даже о своих детях ты думаешь во вторую очередь. А уж о нас всех… так что не смеши. Ты ни разу никому ни в чем не помог, если этого не требовали твои интересы. В тебе есть что-то очень отталкивающие. Я иногда жалею, что мы братья, я бы предпочел тебя не знать. У меня есть надежда, что мы больше никогда не встретимся. По крайней мере, я постараюсь, чтобы так было. Поэтому я тебе все это и говорю. Лучше, когда между людьми нет недомолвок.

Антоном внезапно завладело странное чувство, он вдруг впервые пожалел о договоренности с отцом. С каким бы удовольствием он, Антон, уничтожил этого человека, тем более, ему это не так уж и сложно. А вместо этого вынужден будет его оберегать и защищать. Просто какая-то злая насмешка судьбы.

— Твое право мне не верить, — встал с песка Антон, отряхивая брюки. — Но я говорил искренне. Но ты прав, нам действительно лучше не встречаться.

Антон стал медленно подниматься к замку.

117

В дверь постучали.

— Войдите!

Мария вошла в номер.

Мазуревичуте сидела у окна и смотрела на озеро. Она неохотно повернула голову в сторону вошедшей.

— Это вы, Мария! Что-нибудь случилось с Феликсом? — с тревогой спросила она.

— Почему вы так думаете?

— Мы недавно с ним общались, он вдруг резко встал и ушел. При виде вас я подумала, может с ним стало нехорошо.

— Не знаю, Рута.

Теперь Мазуревичуте удивленно посмотрела на Марию.

— Как вас понимать? Вы же следите за его здоровьем.

— Слежу. Но я же не могу это делать каждую минуту. К тому же мы не виделись уже часа два.

— Простите, Мария, но я что-то не совсем пойму вас.

— Я пришла с вами поговорить. И тогда все поймете.

— Садитесь. И я вас слушаю.

Мария села на стул.

— Вы должны знать, мы больше с Феликсом не собираемся пожениться. В этом смысле мы расстались.

Мазуревичуте несколько секунд изумленно смотрела на Марию.

— Но почему? Что могло такого случиться? Я же наблюдала, как вы к нему относитесь.

— Вот поэтому я к вам и пришла. Поверьте, я долго думала перед этим, сомневалась. Но, в конце концов, решила, что так будет лучше для всех.

— Мне казалось, вы просто идеальная пара.

— Возможно, со стороны. Хотя еще утром я тоже так думала.

— Но что могло измениться за столь короткий срок?

— Однажды Феликс мне сказал: все кардинально меняется тогда, когда наступает прозрение. Именно это со мной и случилось.

— И в чем оно?

— Знаете, я поначалу не придавала этому значение. Когда он смотрел на вас, я думала, что ничего такого в том нет, просто обычная симпатия.

— Так и есть, Мария.

Мария отрицательно покачала головой.

— Теперь я знаю, что это не так. Сегодня, когда он увидел вместе вас и Варшевицкого, он весь переменился. Таким я его еще не видела.

— Что же с ним произошло?

Мария ответила не сразу.

— Это была обычная мужская ревность. Я сразу узнала ее симптомы. Мой первый муж был невероятно ревнив. Но я пришла, чтобы сказать совсем другое.

— Что же?

— Он вас любит, Рута.

— Этого не может быть, все давно прошло. Мы просто друзья.

— Возможно, вы оба так думали. Но это не так.

— Мария, у вас разыгралось воображение. И только.

— Если бы, — с горечью произнесла Мария. — Я ведь искренне хотела за него замуж.

— Ну, так выходите!

— Теперь это невозможно, я прозрела. Выходите за Феликса вы.

— Я?

— Вы оба будете счастливы.

— Это невозможно. Все осталось в прошлом. Нельзя дважды войти в одну и ту же реку.

— А вы попробуйте.

— Поймите, Мария, у меня совсем другие планы.

— Выйти замуж за этого польского писателя?

— И мысли такой нет.

— Тогда не вижу, что мешает.

— Я очень люблю Феликса. Но это не любовь женщины к мужчине, та любовь осталась далеко. И ее невозможно возродить. И я уверена, что такие же чувства испытывает он. И даже если он вдруг почувствовал ревность, это не более чем атавизм. Что-то старое всколыхнулось в нем. Но оно как быстро возникло, так же быстро и исчезнет. Так бывает.

— Вы сейчас почти дословно процитировали мои первоначальные мысли. Я ходила по берегу и думала именно об этом. Но затем поняла, что тем самым я себя утешаю, выдаю желаемое за действительное. Знаете, Рута, существует любовь на всю жизнь, она может затихать, ложиться на дно, но она никогда не исчезает до самой смерти. Между вами именно такое чувство. И сейчас оно снова пробуждается.

— Нет, и еще раз нет, вы заблуждаетесь, Мария, — решительно произнесла Мазуревичуте. — И тем самым совершаете роковую ошибку. Поговорите с Феликсом, он скажет то же самое.

— Уже сказал. Но я не поверила его словам, я верю своим глазам. А они мне говорят именно это. Вам нужно быть вместе. А я буду обслуживать его как врач. Взаимными усилиями мы сильно продлим его жизнь. Я понимаю, все это прозвучало для вас неожиданно. Но подумайте, причем быстро. Желательно решить все к вечеру. В лучшем случае завтра утром. Иначе можно опоздать. И потом уже ничего не исправишь. — Мария встала. — Спасибо, что выслушали.

— Но… — воскликнула Мазуревичуте, вскакивая со стула.

Но было уже поздно, Мария исчезла за дверью. Мазуревичуте снова села на стул. У нее было ощущение, что она проваливается куда-то в бездну.

118

Каманин вдруг почувствовал себя таким опустошенным, каким не чувствовал себя очень давно. То, что он только что совершил, угнетало так сильно, что он не знал, куда себя деть. К тому же не с кем поделиться. Была бы рядом Мария, он в той или иной форме рассказал бы обо всем ей. Но их внезапное отдаление делает это невозможным. Сколько раз он говорил себе: жизнь устроена таким образом, что в какой-то момент все может пойти не так. Она не позволяет человеку быть до конца уверенным ни в одном из его поступков или деяний. Наше маниакальное стремление к предсказуемости ведет часто к тому, что уровень непредсказуемости только вырастает. Мир не может быть стабилен и постоянно устойчив, это противоречит его природе и нужно быть всегда готовым к крутым переменам. Но почему-то всякий раз они нас застают неожиданно.

Каманин вышел из замка, спустился к озеру. У него была надежда на встречу с Марии, но ее нигде не было. Это его удивило, где же она? В замке ее, кажется, нет, на берегу — тоже. Вещи же все в номере, включая чемодан, значит, никуда не уехала. Прямо загадка.

У Каманина мелькнула мысль: а не сделали ли она с собой что-нибудь ужасное? Но он тут же отверг это предположение, у нее совершенно другой характер. К тому же есть сын, требующий много внимания. Иначе есть все предпосылки к тому, что он пойдет по кривой дорожке. Конечно, она сильно обиделась из-за Руты, но это не причина налагать на себя руки. Так что на этот счет можно быть спокойным. А в данном случае это самое важное.

— Феликс! — услышал он позади себя чей-то голос.

Каманин обернулся и увидел Нежельского. Тот быстро шел к нему.

— Я тебя искал, — сказал Нежельский, поравнявшись с ним.

— Нашел, — ответил Каманин. Разговаривать с ним ему сейчас не слишком хотелось. Да и о чем говорить после всего, он не очень ясно представлял.

— Да, нашел. Возможно, после моего признания ты не очень хочешь со мной разговаривать.

— Признание тут ни причем. Я ему не очень удивился.

— Ты знал?

— Нет. Но я догадывался, что кто-то регулярно обо мне доносит, было несколько признаков того. Но я не пытался выяснить, кто конкретно.

— Почему, Феликс?

— Не считал это важным. Доносят, не доносят, я не собирался менять ни свой образ мысли, ни свой образ жизни. Я тогда считал это вообще неизбежным. Такое уж было время. Знаешь, Ваня, власть никогда не жалеет людей, она вынуждает их совершать мерзкие поступки. А мало кто способен противостоять ее напору. Жалко, что этим человеком оказался мой близкий друг. С другой стороны, кому как ни другу доносить на тебя. — Каманин махнул рукой. — Будем считать, что проехали.

Нежельский, словно не веря только что услышанным словам, изумленно посмотрел на Каманина.

— Не думал, что ты так на все отреагируешь. Думал, ты меня проклянешь, разорвешь все отношения.

Каманин задумчиво посмотрел на озеро.

— Скорей всего, некоторое время назад так бы и поступил. Но не сейчас.

— Что же изменилось?

— Почувствовал потребность быть снисходительным. Ты же раскаялся, то есть сам себя обвинил и наказал. Разве этого недостаточно? Или ты почувствовал стремление к мазохизму, чтобы я тебя обвинял, а ты бы каялся и просил прощение. Извини, Ваня, но от меня такого не дождешься. Неси этот крест без самостоятельно. У меня и без того есть, что нести.

— Я, в самом деле, не ожидал, что ты так к этому отнесешься. Мне не хватило твоего осуждения.

— Я так и думал. Присядем, Ваня.

Они сели на поваленное дерево.

— А где Мария? — вдруг спросил Нежельский. — Что-то в последние часы я ее не видел.

— Не знаю, наверное, пошла погулять.

Нежельский удивленно взглянул на Каманина.

— Ничего не понимаю, вы все время были не разлей вода.

— Разве тебе не известно, что людям надо периодически отдыхать друг от друга. Многие браки потому и рушатся, что в них не предусматривается такой порядок. Если на работе обычно дается месячный отпуск для отдыха от нее, то для брака он еще более необходим. Теперь я понимаю, что если бы в свое время предусмотрел такой порядок, может быть, так часто не расставался со своими женами и подругами. Хотя полной уверенности у меня в этом нет.

— Это относится и к Руте? — спросил Нежельский.

Каманин покосился на него.

— Почему ты выделил именно ее?

— Мне казалось, что из всех твоих женщин она идеально тебе подходит.

— Ведь ты ее тоже любил, Ваня?

— Да, — подтвердил Нежельский. — В ней есть что-то такое, что…

— Это уже не имеет значения, — не дал ему досказать Каманин. — Мы никогда не уверенны в том, что это именно и есть то счастье, которое мы искали, когда оно у нас в руках. Только потом это становится ясным. Но уже поздно. И знаешь, это даже очень хорошо.

— Хорошо? — изумился Нежельский.

— Я для себя вывел одну формулу: хорошо все то, что не позволяет останавливаться. И плохо то, что ведет к замедлению и даже остановке. А счастье как раз то, что хочется заморозить. Помнишь: остановись мгновение, ты прекрасно. Но если остановись одно мгновение, то нельзя исключить, что захочется остановись и час, и день, а затем и всю жизнь. Нужно стремиться к счастью, но не дай бог его обрести.

— Но для человека это крайне тяжелая философия. Ты не находишь?

— А быть человеком вообще крайне тяжело. Не случайно же он все упрощает: вместе стремления к счастью стремится к благополучию, вместе поиска истина — накапливает знания. Отсюда его реакционность и конформизм, потому что главная цель — достичь безопасности. И если все это не разрушать, все человечество рано или поздно превратится в стоячее болото. Да оно во многом уже им и является.

— Все же не думал, что ты на все смотришь столь мрачно, Феликс, — покачал головой Нежельский.

— Мрачность тут ни причем, просто можно это понимать, а можно нет. Я понял. Вот и вся разница. Так что не очень комплексуй по поводу того, что ты делал. У тебя же хватило совести во всем признаться. А сколько людей не только это скрывают, но и не испытывают ни малейших неудобств. Вот как с такими быть?

— Не знаю, Феликс.

— И я не знаю. Пойду, поищу Марию.

119

Андрей закончил говорить по телефону, затравлено огляделся, словно ожидая, что откуда-то из-за угла вот-вот появится враги, и бросился бежать. Он искал мать, обшарил весь замок, всю территорию вокруг него, пробежался вдоль берега озера, но ее нигде не было. Он ничего не понимал, куда же она исчезла? И это в момент, когда она ему необходимо больше, чем воздух.

У него вдруг иссякли силы, он сел на скамейку, бессмысленно смотря вокруг себя. Внезапно он увидел, как в ворота замка входить мать. Он тут же помчался к ней.

— Мама, мне срочно нужны деньги! — закричал он. — Я тебя умоляю.

Мария остановилась и с тревогой посмотрела на сына.

— Андрюша, мы уже говорили на эту тему. У меня нет денег.

— Так возьми у него, у него их полно!

— Ты про Феликса? Мы с ним расстались. Мы не поженимся.

От этой новости Андрей едва не упал.

— Почему расстались? Почему не поженитесь?

— Долго объяснять. Да это и не важно. Подожди два дня, вернемся домой, я что-нибудь придумаю. В крайнем случае, займем. У меня есть пару знакомых, которые мне не откажут.

— Мне сейчас нужно.

— Но зачем тебе тут деньги, ты тут на полном пансионе. Успокойся.

Андрей понял, что дальнейший разговор бесполезен. Но что ему в таком случае придумать? Внезапно у него возникла одна мысль. Сначала она показалась ему странной, но затем он решил, что это все же лучше, чем ничего.

Андрей постучал в номер Николая, услышав: «Войти», толкнул дверь. Николай сидел за столом и читал книгу. При виде гостя он е ее отодвинул и Андрей увидел, что это Библия.

— Не помешал? — осведомился Андрей.

— Нет, проходите, садитесь, Андрей, — пригласил Николай.

Андрей прошел и сел на стул, напротив Николая.

— Вы что-то хотите? — спросил он.

— Да, — кивнул головой Андрей. — Я решил уйти в монастырь.

Андрей внимательно посмотрел на Николая, пытаясь определить, какое впечатление оказало на него это заявление. Но Николай оставался так же спокойным.

— Что вас побудило к такому решению? — спросил он.

Ответ на этот вопрос Андрей заранее не продумал и сейчас был застигнут врасплох.

— Захотелось. Надоело все тут.

— Тут — это где? — попросил уточнить Николай.

— Здесь, там, везде.

— Понятно. Вы уверенны, что ваше решение по-настоящему продумано?

— Да, — подтвердил Николай. — И я бы хотел уйти в монастырь прямо сейчас. Вы можете меня отправить в какую-нибудь обитель?

— И вы готовы навсегда расстаться с внешним миром?

— Я же сказал, что все обдумал.

— Если так, то это можно только приветствовать. Вот только быстро такие дела не делаются.

— А сколько нужно времени?

— Месяц, год, десять лет. И иногда и всей жизни не хватает. У каждого по-разному.

— Как десять лет! — охнул Андрей. — Но это же невероятно долго.

— Нет, не долго. Тут время вообще не имеет значения. Важно только одно — внутренняя готовность человека всего себя посвятить Богу. А Он не торопит с этим, когда человек созреет, тогда Он его и примет.

— Но мне надо прямо сейчас, поймите, — взмолился юноша.

— Я сам еще не монах и не наделен правом кого-либо рекомендовать на подвиг послушания. И я уже сказал, быстро не получится. Вы и не подозреваете, какой тяжелый путь Вам предстоит пройти. А вы даже еще не в начале, вы где-то очень от него далеко. Но это важный знак, что в вашу голову пришла такая мысль. На этом этапе я могу стать вашим наставником, но затем вам следует найти настоящего священнослужителя. И уже идти дальше с ним.

— И это займет много лет, — упавшим голосом произнес Андрей.

— Полагаю, что да, учитывая, в каком состоянии пребывает ваша душа.

— И в каком же?

Николай на несколько мгновений задумался.

— Я уже вам говорил и не скажу ничего нового: она во власти греха и порока. И если не изменить ничего, они вас приведут к гибели. Ничего другого сказать вам не могу.

— Я думал, что вы мне поможете.

— Я хочу вам помочь, Андрей. Но первый шаг всегда за грешником, а не за тем, кто готов протянуть ему руку, чтобы войти на праведный путь. Подумайте, стоит ли губить себя ради плотских утех.

— Как вы мне все надоели, — процедил Андрей. Он окончательно понял, что просить помощи тут больше некого. А в других местах — и подавно. Он встал. — Еще неизвестно, кто из нас раньше попадет в ад: вы или я? Праведник херов.

Андрей вышел из номера, с силой хлопнув дверью.

119

Андрей ушел. Николай уже не первый раз ощутил тревогу после общения с ним. Только на этот раз она была особенно острой.

Николай какое-то время сидел неподвижно, затем пододвинул к себе Библию, открыл первую же попавшуюся страницу. «А кто имеет достаток в мире, но, видя брата своего в нужде, затворяет от него сердце свое, — как пребывает в том любовь Божия?» прочел он строку из первого соборного послания святого апостола Иоанна Богослова.

Несколько минут Николай сидел неподвижно, глубоко погруженный в свои думы. Затем решительно встал и вышел из номера.

Отца он застал за работой. Тот набирал на компьютере какой-то текст. При виде сына он прервал свое занятие.

— Ты что-то хотел? — спросил Каманин.

— Прости, если оторвал тебя от работы, — извинился Николай.

— Ничего страшного, допишу позже. Ко мне пришли некоторые мысли по поводу реальности и иллюзии. Оказывается, много лет назад на эту темы мы много спорили с Варшевицким. А я, признаться, забыл об этом. Вот теперь восстанавливаю тот контекст. Это не так-то легко. Знаешь, Коля, мысль обладает весьма странным свойством, очень сильной летучестью. Она вдруг приходит к тебе, и если ее сразу не зафиксируешь, то может совершенно незаметно улететь навсегда.

— Думаю, ты прав. Но я пришел поговорить о другом. А где Мария?

— Не знаю, где-то бродит.

Николай удивленно посмотрел на отца.

— Я думал, вы не расстаетесь.

— Я тоже так думал. Но вот расстались. А почему спросил о ней?

— Я хотел поговорить с вами об ее сыне.

— Андрее?

— Да.

— Странно, какое тебе до него дело?

— Так получилось, что мы несколько раз говорили с ним.

— Странный для тебя собеседник.

— Почему?

— Мне кажется, между вами нет ничего общего.

— И да, и нет. Мы разные, но мы оба люди, а все люди созданы по образу и подобию божию.

— Ну, если только в этом сходство…, — насмешливо протянул Каманин. — А что ты хотел сказать о нем?

— У Андрея больна душа, она все в червоточинах греха и порока. И она ведет его прямо к гибели. И она может случиться совсем скоро. Не знаю, как и почему, но я это ощущаю.

— Предположим, ты прав. Но я тут причем?

— Ты женишься на матери Андрея. Следовательно, он становится твоим пасынком. Да и нам всем — тоже родственником. Мы не можем пройти мимо его судьбы.

Каманин пожал плечами.

— Даже если это и так, что мы все можем сделать. Между нами, довольно мерзкий парень. Меня всегда поражало, как у такой замечательной женщины родился такой сын.

— Какое это имеет значение, отец. Главное — это то, что есть. И мы не имеет морального право не обращать на него внимания. Можно сказать, это наш крест.

— Скажи об этом всему нашему семейству, Антону, например, посмотрим, что они ответят. Впрочем, и так предельно ясно.

— Я говорю об этом тебе, отец. Я бы хотел сказать и Марии, но ее здесь нет.

— Послушай, Коля, я понимаю, ты человек воцерковленный, со своими представлениями о добре и зле, о миссии человека. И я очень уважаю их. Но в данном случае ничего изменить невозможно. Думаешь, я с ним не разговаривал. Как минимум, несколько раз, но все, как о стенку горох. Его интересуют только наркотики, секс, деньги. И, кажется, он еще пристрастился к азартным играм. Так что полный набор. Он не изменится.

— Хочешь сказать, пусть погибает.

— Он сам выбрал свой путь. Если он хотя бы попросил помочь ему сойти с него, я бы еще согласился что-то предпринять. Но он у меня и матери просит только одно: деньги, деньги и еще раз деньги. При этом не желает и пальцем пошевелить, чтобы их заработать. И что в таком случае я должен делать?

— Да ты прав во всем, кроме одного.

Каманин с любопытством взглянул на сына.

— И в чем же одном я не прав?

— В такой ситуации, как ты описал, нужно не отступать, а предпринять дополнительные усилия. Возможно, даже совершить подвиг человеколюбия. Иначе, зачем мы на этой земле?

— Поверь, сын, причин может для пребывания на ней много.

Николай решительно покачал головой.

— Причин может быть и много, но эта самая главная. Не знаю, стану ли я монахом или нет, но я всегда буду помнить о том, что нет важней человеколюбия. А проходить мимо гибнущего на твоих глазах, великий грех.

Каманин невольно вздохнул.

— Что делать, мы все большие грешники.

— Это оправдание, чтобы ничего не делать.

— Оправдание, — согласился Каманин. — Вся жизнь человека состоит из самооправданий. Иначе ему не выдержать морального давления на себя.

— Но это не правильно, отец! Самооправдание — это же постоянный обман. Так нельзя.

— Вот уж никогда не предполагал, что ты станешь таким праведником. Я никогда им не верил, считал, что они самые злейшие обманщики. Но ты искренен в своем стремление улучшить мир.

— Я не думаю сейчас об улучшения мира, я думаю, что Андрею грозит большая опасность. И ее нужно предотвратить.

— Но как? Запереть его в камере в подвале на год. Пусть сидит в безопасности и размышляет о своей жизни. Других путей не вижу.

— Ты сам понимаешь, что это не то.

— Беда даже таких праведников, как ты, что они хотят улучшить мир, но не знают ни одного способа, как это сделать. Я тебе говорил: прекрати все эти бесплодные попытки, останься в миру, делай то, что умеешь, осчастливь не все человечество, а хотя бы одну женщину и тех детей, которых она тебе родит. Для одной жизни этого вполне достаточно. Ну, скажи, зачем тебе взваливать на себя ненужный груз святости. Святые — это самые бесполезные люди на земле.

— А кто же, по-твоему, самые полезные?

— Деятельные. Те, кто меняют этот мир, зачастую даже не думая, что делают его лучше. Они бывают грешниками, людьми весьма несовершенными, но, как ни странно, после них мир становится лучше. А вот после святых он остается почему-то прежним. Согласись, тут есть о чем подумать, Николай.

— Так что же, отец, нам делать с Андреем? — угрюмо спросил Николай. — Если с ним что-нибудь случится, ведь ты себе этого не простишь.

— Даже если я с ним еще раз поговорю, это ничего не изменит. Есть души, которые глухи к увещеваниям, — ответил Каманин. — Знаешь, Коля, чем больше я пытался изменить свою судьбу, тем больше фаталистом я становился. Если судьба Андрея быть раздавленным под тяжестью собственных грехов, невозможно ничего изменить. И не строй на сей счет иллюзий.

— Тогда беда придет очень скоро, — предрек Николай.

— Ты настоящая Кассандра. — Извини, мне хочется еще пописать, не то потеряю мысль.

— Я ухожу, отец. Удачно тебе поработать.

Николай вышел из номера, Каманин снова стал писать. Но почти сразу прекратил это занятие. Он понял, что пока он разговаривал с сыном, мысли успели куда-то убежать. И не спешили возвращаться.

Он выключил компьютер. Внезапно Каманин ощутил симптомы повышения давления. Обычно Мария тут же его мерила и давала препараты. Но сейчас ее рядом не было.

Каманин встал, лег на кровать и закрыл глаза. Он решил, что при данных обстоятельствах, лучшее лекарство для него — это сон.

120

Мазуревичуте вошла в каминный зал. Она была так поглощена своими мыслями, что не замечала ничего вокруг и едва не стукнулась лбом о стену.

— Рута, что с вами? — услышала она чей-то знакомый голос, но не сразу поняла чей. Она повернула голову и увидела Нежельского.

— А что случилось, Иван Михайлович? — спросила она.

— Вы едва не пробили лбом стену. У вас был такой отрешенный вид, что я понял, что вы не замечаете ничего вокруг. Что-то произошло, Рута?

Мазуревичуте некоторое время молча смотрела на Нежельского, словно собираясь с мыслями.

— Иван Михайлович, у вас так бывает, что вы были полностью уверенны, что покончили с прошлым, а оно внезапно к вам вернулось?

Теперь уже Нежельский пристально посмотрел на литовку.

— Только так и бывает, — ответил он.

— Но разве мы живем только прошлым? Нет, я решительно не согласна с вами, Иван Михайлович.

— Конечно, Рута, мы не живем исключительно прошлым, — произнес Нежельский. — Но только прошлое в нас никуда не исчезает, она навсегда остается с нами. Оно может пролежать в нас невостребованным, но если вдруг происходит нечто, что возвращает нас к нему, оно быстро и требовательно восстает со своего ложа. И тогда мы понимаем, что на самом деле ничего не завершилось, а все только ждет своего продолжения.

— Вы действительно так думаете? — с сомнением проговорила Мазуревичуте.

— Я это знаю по самому себе, — с какой-то странной интонацией проговорил Нежельский, не спуская пристального взгляда с женщины.

Мазуревичуте почувствовала, что краснеет.

— Я не хочу возвращаться в прошлое, это возвращение мне будет сильно мешать. Вы меня понимаете, Иван Михайлович?

— Очень даже хорошо понимаю, только это от нас не зависит. В человеке до самой смерти ничего не завершается, все продолжается в том или ином виде. И ничего с этим не поделаешь, так уж мы устроены. Разумнее всего с этим смириться.

— А вот я не уверенна, что это разумно. Нельзя все тащить за собой. Тогда просто надорвешься.

— Тогда вам будет еще сложней, — пожал плечами Нежельский. — Я тоже пытался покончить с прошлым, но оно это не позволило. Вы же слышали…

— Да, слышала, Иван Михайлович. Но не будем об этом.

— Хорошо. Только скажите, вы разочарованы?

— И да и нет. Мне было грустно от вашего признания. Но я порадовалась, что у вас нашлись силы его принести. На это способны немногие. У нас в Литве почти все поголовно, кто был замешан в таких делах, предпочитают это скрывать. И это плохо, не происходит очищения ни общества, ни самих этих людей. Хотя понимаю, как им сложно. — Мазуревичуте на секунду задумалась. — Я рада, что меня обошла эта напасть. Еще неизвестно, как бы я поступила в такой ситуации…

— Я уверен, вы бы признались. Вы кристально честная.

Мазуревичуте посмотрела на Нежельского и покачала головой.

— В таких делах никогда нельзя быть до конца уверенным, — сказала она. — Но спасибо за веру в меня. Мне сейчас это нужно. Пойду, поищу Варшевицкого.

— Я его видел недавно, он сидел у фонтана.

— Спасибо, Иван Михайлович.

Варшевицкий расположился там, где сказал Нежельский. Мазуревичуте подошла к нему и села рядом.

— Ты пришла ко мне с важным разговором, — проговорил Варшевицкий.

— Откуда ты знаешь? — спросила Мазуревичуте.

— Просто помню. Когда ты хотела со мной поговорить о чем-то важном, ты обычно тихо садилась рядом и ждала, когда я обращу на тебя внимание. Вот обратил. Можешь начинать.

— Ты так хорошо помнишь мои привычки? — невольно улыбнулась Мазуревичуте.

— Если начать перечислять все, что я о тебе помню…

— Не стоит, — перебила его она. — Я верю. Я тоже многое помню. Но делиться воспоминаниями не хочу.

— Что же ты хочешь?

— Чтобы ты прямо сейчас уехал. Больше ничего.

Варшевицкий какое-то время сосредоточенно молчал.

— А еще было бы лучше, если бы я вообще не приезжал. Ты это хочешь сказать?

— Полагаю, что да, — согласилась Мазуревичуте.

— Но я уже приехал, назад это не отмотаешь. Что же нам делать?

— Не знаю, Кшиштоф. Ты столько лет жил без Каманина, зачем он понадобился тебе теперь?

— В том-то дело, что не жил. Ты права в том, что рядом его не было. Зато внутри меня он пребывал постоянно. Я все время вел с ним долгие и длинные диалоги. И хотя я оказывался в них победителем, я не верил в эти победы. Это было не более чем способ самозащиты. И когда я узнал, что он в Польше, я ни секунды не раздумывал, сел в машину и помчался. Я никогда так быстро не ездил по нашим дорогам.

— Вот ты приехал и что изменилось?

— Да, ничего не изменилось. Что может измениться за несколько часов.

— Тогда ты можешь безболезненно исчезнуть. Как будто бы тебя тут и не было.

— Прости, но не могу.

— Почему?

— Мы еще не договорили с ним.

— Да, о чем вам говорить, Кшиштоф! — воскликнула Мазуревичуте. — Посмотри правде в глаза. Кто ты и кто он? Ты еще не понял, что вам никогда не понять друг друга, у вас разные уровни мышления. Ты весь переполнен стандартными представлениями. Я тебе не хотела об этом говорить, но именно это и стало причиной моего от тебя ухода. Ты никогда не понимал его. И никогда не поймешь. С этим ничего не поделаешь, это твой удел.

— Вот значит, почему ты ушла. Получается, из-за него.

— Получается, Кшиштоф. Но не об этом речь.

— И о чем же?

— Ты не представляешь, какую кашу заварил. — Мазуревичуте невольно обхватила лицо ладонями.

— И что же такого ужасного случилось?

— Ты разрушил его брак.

— С этой Марией?

— Да.

— Я-то тут причем, — удивился Варшевицкий. — Я на нее не покушался. Хотя женщина, надо признать, очень даже симпатичная. Или тут что-то еще? — подозрительно посмотрел он на Мазуревичуте.

Но она молчала. Возможно, Варшевицкий прав, и ему уже нет смысла уезжать. Все, что могло, уже случилось. И его отъезд ничего ровным счетом не изменит.

— Знаешь, Кшиштоф, у тебя все равно ничего не получится, — сказала она.

— О чем ты?

— Ты хочешь доказать ему, что вы можете быть на равных. Это требует от тебя уязвленное тщеславие и не удовлетворенное честолюбие. В свое время мною тоже владели сходные чувства, но я сумела их перебороть. По крайней мере, мне так тогда казалось. Но это позволило мне провести довольно много спокойных лет. А у тебя, я вижу, не вышло. Но ты здесь лишь сильней разбередишь свою рану. Подумай, зачем это тебе? Тебе будет только хуже. Пока не поздно, уезжай.

— А ты оставаться не боишься?

— Я женщина, и это помогает мне хотя бы частично ослаблять эти чувства. Я все же не так остро реагирую на чужое превосходство. Впрочем, я не уверенна, что от этого можно спастись. Мне только что один человек сказал: прошлое не умирает ни при каких обстоятельствах, мы носим его с собой, как старый чемодан. Вот ты с ним сюда и примчался, чтобы его распаковать. Только сомневаюсь, что это принесет тебе удовлетворение.

Мазуревичуте встала и направилась в замок.

121

Каманин постучался в дверь Лагунова, но никто ему не ответил. Он направился к Майе. Она была в номере. Появление отца ее сильно удивило.

— Папа, что ты здесь делаешь? — воскликнула она.

— Я не могу зайти к своей дочери?

— Зайти-то можешь, вот только зачем?

— Ты меня удивляешь своим вопросом, — произнес Каманин.

— Разве? Ты никогда особенно мною не интересовался. Вот Колей интересовался.

Каманин мысленно признал правоту дочери. Почему-то она всегда была ему не очень интересна. Когда она еще была девочкой, он пытался найти в ней проявления незаурядности. И быстро понял, что их у нее нет. И как-то отдалился от Майи. За это его сильно критиковала Оксана, и, словно бы восполняя нехватку любви к ней со сторону отца, полюбила ее еще сильней. И не удивительно, что ее смерть стала для Майи сильнейшим потрясением. А он даже не знал, как ее утешать. Он признанный мастер использования слов, не находил их для нее.

— Я знаю, Майя, это моя вина.

— Да брось ты, какая сейчас разница. Вот когда была маленькой, то сильно переживала по этой причине. И ненавидела брата за то, что ты уделяешь ему гораздо больше внимания. А сейчас мне уже все равно. Я давно отделила себя от тебя. Мы чужие. Давно хотела тебе сказать, да то обстановка была неподходящей, то не решалась.

— Почему же сейчас решилась?

Майя на несколько секунд задумалась.

— Сама не знаю. Но зачем ты все же пришел?

— Я ищу Лагунова. Мне надо с ним поговорить. А вы все время были вместе. Не знаешь, где он.

— Понятие не имею. Он теперь меня стороной обходит?

— Это еще почему?

— А мы все время спали вместе. Я ему и сказала, что есть большая вероятность, что забеременею от него. Он по мужскому обыкновению сразу в кусты.

Какое-то время Каманин молчал.

— Если у тебя будет ребенок, я готов помогать тебе всем, чем смогу, Майя. Это мой внук.

— Спасибо, папа, но я уж как-нибудь сама. Да и зачем тебя обременять. У тебя новая молодая жена, вы тоже можете сотворить ребеночка. Сейчас женщины рожают поздно. Ну а ты еще для этого вполне пригоден. Или я не права? — Майя с любопытством посмотрела на отца.

— Мы подумаем над твоим предложением, Майя, — ответил Каманин. — Так, где Лагунов, ты не знаешь?

Майя отрицательно покачала головой.

Журналиста Каманин отыскал на скамейке возле фонтана. Он держал в руке бутылку пива, еще одна, но уже пустая валялась рядом на земле.

Каманин сел рядом, пытаясь определить, насколько пьян его сосед по скамейке.

— Вы ко мне? — спросил Лагунов вполне трезвым голосом.

— Да. Хотелось бы дополнить мое интервью, — объяснил Каманин. — Поэтому вас и искал.

— Дополнить интервью? — удивился Лагунов. — Сейчас? Здесь?

— Можно сейчас и здесь. У вас с собой диктофон?

— Он у меня всегда с собой. — Лагунов поставил недопитую бутылку на землю и достал из кармана диктофон. — А о чем будем говорить? Я больше не придумывал вопросы.

— Вопросы я задам сам себе, сам же на них отвечу, если не возражаете.

— А почему я должен возражать.

— Не все любят, когда за них делают работу.

— Никто же не узнает, что эти вопросы не мои?

— Никто не узнает, — заверил Каманин.

— Тогда поехали.

— Первый вопрос: есть ли граница у компромисса человека с самим собой? И когда компромисс превращается в отступничество и даже предательство?

Лагунов удивленно посмотрел на Каманина.

— Почему-то не думал, что вы захотите отвечать на такой вопрос, — произнес Лагунов. — Так что вы скажите?

— Многим кажется, что компромисс является самой разумной стратегией поведения, которая приносит позитивные результаты. Я категорически не согласен с такой точкой зрения. На самом деле компромисс не решает никаких проблем, а только создает новые или углубляет старые. Зато он позволяет многим чувствовать себя порядочными, принципиальными людьми. Но они глубоко заблуждаются, свою принципиальность они разменивают на все, что угодно ради достижения цели. Да, сначала кажется, что достигнуто согласие сторон, но в реальности никто не остается довольным. И это чувство со временем только усиливается. Самые жестокие, кровавые конфликты часто возникают именно после достижения компромиссов. И затем все удивляются, почему это случилось, ведь решение было найдено. Но компромисс — это не более чем иллюзия, что удалось что-то решить. Она может длиться долго, но однажды ситуация непременно взорвется. А потому не доверяйте тем, кто склоняет всех к компромиссам, они просто обманщики. Я ответил на ваш вопрос, Сергей Станиславович?

— Да, — не совсем уверенно произнес Лагунов. — Если считаете, что ответили, значит, ответили.

— Тогда я позволю задать себе следующий вопрос. Как следует относиться к отступникам, к тем, кто ради каких-то благ пошел на службу к власти? Не возражаете против такой формулировки?

— Нет, Феликс Александрович.

— Тогда отвечаю. Отношение к таким личностям однозначно резко отрицательное. Продажа себя ради благ — очень распространенный, но самый гнусный вид торговли. Это самые опасные люди, потому что они готовы на все. Никогда не верьте их заверениям о том, что это связано с некими обстоятельствами, после чего они вернутся в отряд порядочных. Не вернутся, жизнь так устроена, что только стоит хотя бы самую малость занести ногу в эту зону, как все тут же будет потеряно навсегда. Я продолжу мысль о компромиссах. В сфере порядочности их нет и не может быть по определению. Человек либо порядочен, либо нет. Нельзя вернуться назад из одного состояния в другое. Хотя очень многим это очень хочется. И если видите такого человека, подвергните его остракизму, вычеркните из списка своих знакомых. Один раз оступился, оступился навсегда. Если кратно, это все, что я хотел добавить. Можете выключать диктофон.

Лагунов выключил диктофон и спрятал его в карман.

— Вы хотите, чтобы это вошло в ваше интервью? — на всякий случай еще раз осведомился он.

— Не просто хочу, это мое непременное условие. — Каманин поймал на себе недоверчивый взгляд журналиста. — Вас что-то смущает?

— У меня ощущение, что вы это сделали, преследуя какую-то цель. Но не пойму какую.

— Что вам за разница. Я хочу вас еще кое о чем спросить.

— Вас слушаю, Феликс Александрович.

Каманин несколько секунд раздумывал.

— Что вы думаете о Майе? — спросил он.

Лагунов почувствовал смущение, Каманин это заметил.

— Понимаю, что не имею право вмешиваться в ваши отношения. Если мой вопрос бестактный, то простите.

— Она вам сказала…

— Да. Что касается меня, то я буду максимально возможно помогать Майе, если у нее появится ребенок. Поэтому вам не о чем беспокоиться. Если человек не желает иметь детей, лучше ему держаться от них подальше.

— Это не совсем так, — пробормотал Лагунов. — Я хочу иметь детей. Но только все как-то неожиданно. Я не готов вот так сразу.

— Дети часто появляются неожиданно, когда никто к этому не готов. Умение принимать неожиданность отличает развитого человека от примитивного. Последний озабочен одним, дабы ничего в его жизни не менялось. Подумайте на досуге.

— Я подумаю.

Каманин встал.

— Был рад с вами познакомиться, Сергей Станиславович.

Каманин быстро направился к входу в замок.

122

Анастасия Владимировна столкнулась с Марией на террасе. Мария стояла у парапета и смотрела на озеро. Она услышала чьи-то шаги, обернулась, увидев первую жену Каманина, попыталась тут же уйти.

Но Анастасия Владимировна остановила ее.

— Мария Анатольевна, что с вами? Вы, часом, не больны?

— Почему вы спросили?

— У вас такое лицо…

— Какое?

— Словно вы заболели или у вас случилось большое горе.

— Я так выгляжу? — удивилась Мария.

— Да.

Несколько мгновений Мария молчала.

— Вы правы, можно сказать, что случилось большое горе. Мы с Феликсом Александрович не женимся. Я остаюсь только его врачом.

— Не женитесь? — Что-то неуловимо мгновенно изменилось в Анастасии Владимировне, она вдруг выпрямилась, а ее глаза засияли. — А можно узнать, по какой причине?

— Причина всегда одна, я убедилась, что он меня не любит. А все остальное ненужные подробности. Простите, у меня болит голова, я пойду подышу воздухом у озера.

Мария покинула террасу. Анастасия Владимировна некоторое время стояла неподвижно, погруженная в глубокую задумчивость. Затем вдруг встрепенулась и тоже быстро вышла с террасы.

Она ворвалась в номер Антона. Сын сидел за столом и что-то жевал. Он был так поглощен этим занятием, что не сразу обратил внимания на мать. А когда увидел, то удивился, Анастасия Владимировна вся сияла, как новогодняя елка.

— Мама, что с тобой? — немного даже обеспокоенно спросил он.

— Что я только что узнала, ты не поверишь.

Антон перестал жевать.

— Что же ты узнала?

— Они больше не женятся!

— Кто они? — не понял Антон.

— Твой отец и эта медичка.

— Не женятся, — не поверил Антон. — Но почему?

— Она сказала, что твой отец ее не любит.

— Ты про Марию?

— Про кого же еще.

— И откуда она это взяла? Я их видел вместе, они казались счастливой парой.

— Мне тоже так казалось. Но мы ошибались.

— Не женятся, так не женятся, что с того, — пожал плечами Антон.

— Ты не понимаешь, Феликс снова свободен.

— Уж не хочешь ли ты…

— А почему нет, Антон.

Антон посмотрел на мать. Неужели она не замечает, как она выглядит, — самая настоящая старуха. Ни один нормальный мужчина на нее не позарится. А уж отец, тем более, он всегда любил только по-настоящему красивых женщин.

— Мама, невозможно повторить прошлое, даже не думай об этом.

— А я едва об этом узнала, только об этом и думаю, — сказала Анастасия Владимировна. — И отнюдь не считаю, что у меня нет шансов.

Хочет, пусть думает, вяло подумал Антон. Какой смысл ее переубеждать. Это бесполезно, если ей что-то втемяшится в голову, то никакими усилиями оттуда не выбить.

— Ну, если ты так полагаешь, — протянул он и покосился на лежащий на тарелке бутерброд. Он взял его в руки, чтобы отправить в рот, но его остановили слова матери:

— Я прошу тебе мне помочь, Антон.

— В чем?

— Поговори с отцом, разведай обстановку: почему они разошлись сразу же после помолвки? Это странно. И что он в связи с этим думает обо мне? Это для меня гораздо важней. Это надо сделать очень быстро, пока мы все не разъехались.

— Ты хочешь, чтобы я пошел бы к нему?

— Ну а как еще. Сделай это для своей матери. — Анастасия Владимировна умоляюще посмотрела на сына.

Антон же думал о том, как расставание отца с Марией может сказаться на их договоренности? С одной стороны вроде бы никак, но его папаша человек абсолютно непредсказуемый, никогда с ним нельзя быть полностью в чем-то уверенным. Так что просьба матери даже в чем-то, кстати, ему, в самом деле, надо бы кое-что разведать.

— Ладно, я поговорю с отцом, — пообещал Антон.

Анастасия Владимировна в порыве счастья бросилась ему на шею.

— Какой же ты у меня все-таки молодец, — сказала она, целуя сына.

Антон же смотрел на бутерброд и думал, когда же она от него отстанет, и он спокойно его доест.

123

Но едва за матерью закрылась дверь, Антон выскочил из номера вслед за ней, даже не взглянув на бутерброд. Им внезапно овладело сильное беспокойство. Он должен прямо сейчас выяснить у отца, все ли остается по-прежнему?

Отец что-то печатал на компьютере. При виде Антона он с откровенным недовольством прервал свою работу.

— Что тебе, Антон? — не слишком радушно поинтересовался он.

Антон сел на стул и провел платком по взмокшему лбу.

— Отец, тут такие дела творятся, а я не в курсе.

— О чем это ты?

— Я только что узнал, что ты поссорился с Марией. И ваш брак не состоится.

— Кто тебе принес такую информацию?

— Мама сообщила.

— А ей кто сказал?

— Мария.

— Вот значит как. Ну, если Насте об этом сказала Мария, с моей стороны было бы глупо это опровергать.

— Но почему вдруг? Вроде бы у вас все было хорошо.

— А, собственно, почему тебя это беспокоит?

— Ты все же мой отец.

— Вот оно что, — насмешливо протянул Каманин. — Тогда придется отвечать. Наш разрыв целиком связан с прошлым. Мой тебе совет: всегда надо полностью перевертывать прожитые страницы, а не оставлять их полуоткрытыми. А мне кажется, что ты так поступаешь постоянно.

— Возможно, так случается, но сейчас речь идет о тебе.

— А я вот в этом не уверен, в этой ситуации тебя беспокоит то, что, как тебе кажется, может повлиять и на тебя. Признайся?

— Даже если это и так, то, что в том плохого, — неохотно признался Антон.

— Плохого в этом немало, ты сосредоточен исключительно на самом себе. Больше в этом мире тебя по-настоящему никто и ничего не интересует.

— А разве у других не так? Что-то я не встречал человека, у которого все было бы по-другому. Все сосредоточены на самих себя.

— Сосредоточение может быть двояким. Одни, развивая или лучше сказать, расширяя себя, все больше втягиваются в дела мира, стараются принести ему как можно больше пользы. А у других ровным счетом все наоборот, они стараются захватить как можно больше мирового пространства исключительно для одной цели — поставить его на службе себе. И между этими двумя подходами идет непримиримая и непрерывная война. И конца ее не предвижу.

— Не сомневаясь, что по твоей классификации я принадлежу ко второй категории рода людского. А я, между прочим, это не скрываю. Между прочим, ты меня когда-то учил ни при каких обстоятельствах не стесняться самого себя. Вот и я следую твоему завету.

— Я тебя разному учил, не только этому. Но ты освоил лишь то, что тебя удобно. А это всегда плохо. Так что тебе в этой ситуации все-таки беспокоит?

— У тебя жизнь теперь станет немного другой. Не изменил ли ты отношение к нашей договоренности?

Несколько мгновений Каманин внимательно смотрел на сына.

— Что же, законное беспокойство, — сказал он. — Если в жизни меняется что-то одно, то оно способно породить целый каскад перемен. Спешу тебя успокоить, в этом плане — ничего. Ты доволен?

— Да, — не сразу отозвался Антон. — Но как ты будешь без Марии?

— Тебя это действительно беспокоит? Хоть раз в жизни скажи на сто процентов честно. Потом долго и с гордостью станешь вспоминать об этом подвиге.

Какое-то время Антон напряженно молчал.

— Ты прав, не беспокоит, отец, — ответил он и направился к выходу из номера.

124

Эмма Витольдовна узнала о разрыве Каманина и Марии от его первой жены. Анастасия Владимировна с таинственным видом подошла к ней и шепотом поведала новость. При этом глаза у нее так блестели, что Эмма Витольдовна даже обеспокоилось за ее психическое здоровье. Беспокойство только усилилось, когда Анастасия Владимировна ушла от нее какой-то странной подпрыгивающей походкой. Она явно была перевозбуждена и не могла совладать с эмоциями.

Новость заставила Эмму Витольдовну задуматься. Затем она решительной походкой направилась на поиски сына. Это не заняло много времени, Ростислав сидел у фонтана и задумчиво смотрел на незатейливую игру струй. Эмма Витольдовна села рядом с сыном. Тот покосился на нее.

— Мама, у тебя вид, словно тебя что-то сильно взволновало.

— А меня не может ничего взволновать? — с некоторой обидой спросила Эмма Витольдовна.

— Мне казалось, что последние годы — нет.

— Это еще почему?

— Ты словно в коконе, который предохраняет тебя от всех волнений.

Слова сына удивили Эмму Витольдовну, она не ожидала, что Ростислав окажется таким наблюдательным, особенно учитывая, как редко они видятся.

— Ты в чем-то прав, Ростик, — признала она. — Я много сил потратила на то, чтобы упрятать себя кокон. В какой-то момент мне расхотелось жить волнениями этого мира. У меня был такой период, и он меня сильно вымотал. И я решила, что оставшиеся мне годы проживу спокойно. Тем более, все свои проблемы я решила, чего еще надо.

— А я бы так не сумел.

— Ты не только мой сын, но и сын своего отца. А он всегда все воспринимает излишне близко. Но сейчас я несколько взволнована и обескуражена.

— И в чем же дело, мама?

— Тебе известно, что твой отец и Мария больше не пара?

— Это как понимать? — удивился Ростислав.

— Буквально. Они решили, что не будут жить вместе.

— Но ведь буквально несколько часов назад…

— Их хватило, чтобы все кардинально поменять.

— Тебе рассказал отец?

— Феликс ни словом не обмолвился. Я случайно узнала от Анастасии.

— И в чем причина?

— Насколько я уяснила, дело в Мазуревичуте. Хотя не совсем представляю, что именно произошло.

— Ты хочешь сказать, что она их разлучила?

Эмма Витольдовна задумалась.

— Как-то на нее это не похоже. Тем не менее, факт налицо.

— Грустно, если это правда, — произнес Ростислав.

Эмма Витольдовна немного удивленно посмотрела на сына.

— Почему так подумал.

— Мария внушает доверие, с ней отец бы был под присмотром.

— Ты не поверишь, но мне пришла та же самая мысль.

— Да? — удивился Ростислав. — Странно. Хотя почему, скорей закономерно. Мы оба любим отца.

— Вот и я о том. Когда твой отец оставался в жизни один в пересменке между женщинами, он недостаточно следил за своим здоровьем. Когда он был молод, это еще как-то сходило ему с рук. А сейчас в его возрасте это опасно. Нужно чтобы кто-то постоянно наблюдал бы за ним.

— Ты права, — согласился Ростислав. — Надо найти такого человека. А потом еще уговорить отца принять его опеку над ним. Это будет не просто.

— Это моя забота, Ростик. Меня волнует другое, этому человеку надо прилично платить.

— А как иначе, — улыбнулся Ростислав. — Мне кажется, мама, с деньгами у тебя нет никаких проблем.

— Это как посмотреть. Мой муж богатый человек, и он выделяет мне достаточно денег. Но он контролирует мои расходы, особенно крупные. И я знаю, ему не понравится, если я стану оплачивать услуги опекуна твоего отца.

— Не знал, что ты находишься под таким жестким контролем, мама, — изумился Ростислав. — Я думал, ты пользуешься полной свободой. В том числе и в расходование денег.

— Я никогда не афишировала этот вопрос, — смущенно произнесла Эмма Витольдовна. — Если ты сам не зарабатываешь деньги, тебя непременно кто-то ограничивает в их тратах. Можно сказать, что это закон жизни. Поэтому я хочу, чтобы ты взял эти расходы на себя. Для тебя это не слишком обременительно?

— Пока нет, но боюсь, вскоре может стать обременительно. Но это будет позже, а пока главное найти подходящего человека.

— С этим я справлюсь, — вздохнула Эмма Витольдовна. — Но надо чтобы эта женщина пришлась бы по душе твоему отцу.

— Обязательно это должна быть женщина?

Эмма Витольдовна едва улыбнулась одними губами.

— Мужчину он отвергнет сразу. Никогда бы не подумала, что Мазуревичуте может разрушить его союз с Марией. Я должна с ней поговорить. Я хочу знать, зачем она это делает? — вдруг непривычно решительно произнесла Эмма Витольдовна.

— Мама, стоит ли так волноваться. Ты же сама решила, что тебя ничего не может больше беспокоить.

Эмма Витольдовна посмотрела на сына.

— Надеюсь, мы с тобой обо всем договорились, Ростик.

Она встала и быстро пошла к замку.

125

Эмма Витольдовна столкнулась с Мазуревичуте, когда та выходила из замка. Вид у литовки был беззаботный, в руках у нее была легкая пляжная сумка.

— Вы куда-то собрались, Рута Юргисовна? — спросила Эмма Витольдовна.

— На пляж. Такая жара.

— Да, жарко, — согласилась Эмма Витольдовна. — А можно я пройду с вами?

— А разве я вам могу это запретить? Замок мне не принадлежит.

— Вот именно, каждый должен пользоваться только тем, что ему принадлежит, — с запалом проговорила Эмма Витольдовна.

Мазуревичуте удивленно взглянула на нее.

— Вы это о чем?

— А вы не понимаете?

— Нет. Вы как-то агрессивно настроены. Я что-то натворила?

— И вы еще спрашиваете. Как вам не стыдно, Рута Юргисовна?

— Знаете, мы литовцы народ спокойный и терпеливый, но тоже можем выходить из себя. Говорите прямо, в чем я виновата перед вами?

Эмма Витольдовна смерила Мазуревичуте взглядом боксера своего соперника перед боем.

— Зачем вы разлучили Феликса с Марией?

Теперь Мазуревичуте смерила Эмму Витольдовну взглядом.

— С чего вы это взяли?

— А кто еще мог это сделать?

— Вы, например.

Эмма Витольдовна саркастически рассмеялась.

— Я не могу, я для него давно как женщина не существую. А вот вы — нет.

— Такое чувство, что вы все посходили с ума. Я к этой ситуации отношения не имею. Разрешите, я все же пойду на пляж. Жарко.

— Нет! — Эмма Витольдовна загородила литовке дорогу. — Мы должны все обсудить.

— Обсуждать абсолютно нечего. Дайте пройти.

— Не дам.

Женщины мерили друг другу взглядами. Внезапно Мазуревичуте усмехнулась.

— Никогда вас не видела столь сердитой. Даже не предполагала, что вы можете быть такой. Вот как вас задевает все, что связано с Феликсом.

— Возможно. Но речь сейчас не о том. Вам надо их помирить.

— Это не в моих силах, — пожала плечами Мазуревичуте. — Я разговаривала с Марией, она ни в какую. И вообще, эта история меня не касается. Они взрослые люди, пусть сами разбираются в своих отношениях. Так что пропустите меня.

Мазуревичуте сделала очередную попытку прорваться сквозь заградительный заслон, но Эмма Витольдовна схватила ее за руку.

— Я так вас не оставлю, вы должны исправить ситуацию. Мария — это идеальный выбор для Феликса. Именно это вам и не нравится. Воспользовались тем, что у него остались к вам еще какие-то чувства. И решили нажать на них. Думаете, я не видела, как вы это последовательно делали. И как вам не стыдно!

— Ваши обвинения абсолютно беспочвенны. И мне надоело их выслушивать. А если у Феликса что-то ко мне и сохранилось, пусть он и решает, что с этим делать. Я отвечаю только за себя. У меня к нему чувств нет, если не считать дружеских.

— Я всегда подозревала, что вы их тех, кто думает только о себе. Это с виду вы хотите прослыть большим общественным деятелем, который печется об интересах своей страны, а то и всей Европы.

— Думаете, как хотите, — пожала плечами Мазуревичуте. — Я давно поняла, что по возможности не надо никому и ничего доказывать, а просто делать то, что считаешь нужным.

— Говорите, говорите, — процедила Эмма Витольдовна. — Только я вам не верю. Более того, я вижу, что вы не меняетесь. Тогда вы ловко увели у меня Феликса. Но на этом не успокоились, теперь решили его увести от другой женщины. Я вам этого сделать не позволю!

— Эмма Витольдовна, давайте закончим этот бессмысленный разговор, — предложила Мазуревичуте. — Феликс и Мария не мальчик и девочка, а взрослые люди. Они во всем сами разберутся. И больше на эту тему я говорить не намерена.

Мазуревичуте попыталась в очередной раз обойти Эмму Витольдовну, но та вдруг вцепилась в нее и попыталась ее не пустить. Между женщинами завязалась потасовка.

Ростислав все это время наблюдал со стороны за собеседницами. До него доносились лишь обрывка разговора, и они все больше вызывали у него беспокойство. Внезапно он увидел, как женщины вцепились друг в друга. Он помчался их разнимать.

Ростислав обхватил талию матери и оттащил ее от противницы.

— Мама, да что с тобой? Немедленно успокойся.

Почувствовав, что находится в крепких объятиях сына, Эмма Витольдовна пришла в себя. Она освободилась из рук Ростислава. Посмотрела по очереди на него, потом на Мазуревичуте и пошла в сторону ворот замка.

Первый импульс Ростислава было броситься вслед за матерью. Но он сделал один шаг и остановился.

— Я прошу у вас за маму извинения, — сказал он Мазуревичуте. Он нагнулся и подал ей выпавшую во время стычки пляжную сумку.

— Спасибо, — поблагодарила она. Мазуревичуте застегнула расстегнувшуюся пуговицу на блузке и стала отряхивать брюки.

— Что между вами произошло? — спросил Ростислав.

Мазуревичуте несколько мгновений внимательно смотрела на него.

— Выброс прошлого в настоящее, — усмехнулась она. — Этого прошлого оказывается невероятно много в каждом из нас. По большому счету мы из него и состоим, так же как и из клеток.

— А может быть иначе?

— Теперь уж и не знаю. Но очень трудно продвигаться вперед с таким грузом.

Ростислав, соглашаясь, кивнул головой.

— Я сам пытаюсь избавляться от излишнего скопления прошлого, но не всегда выходит. И все же не совсем понимаю, что случилось с мамой?

— Вы хотите это знать?

— Всегда лучше знать, чем не знать.

— Ревность. Тогда много лет назад ваша мать не позволила себе выпустить ее наружу, задавила в себе. А вот сейчас она неожиданно вылезла на поверхность.

— Через столько лет? — с сомнением произнес Ростислав.

— Срока давности не существует. Мне эту мысль внушил ваш отец, и я много раз видела ее подтверждения на практике.

— Рута Юргисовна, все же извините маму, — попросил Ростислав. — Когда она остынет, ей станет стыдно за свое поведение.

— Не думайте об этом, Ростислав. Мы еще помиримся.

126

Лагунов нашел Варшевицкого на террасе. Агата принесла ему пиво и орешки, и писатель наслаждался этим сочетанием.

— Можно присесть рядом с вами? — спросил журналист.

Варшевицкий окинул его оценивающим взглядом.

— Садитесь, — разрешил он. — Хотите пиво?

— С удовольствием. В такую жару нет напитка лучше.

— Согласен. Пейте прямо из горла, — пододвинул к Лагунову Варшевицкий бутылку. — Вы что-то от меня хотите?

— Я собираю материал о Каманине. Хотелось бы о нем поговорить.

Варшевицкий снова оценивающе оглядел Лагунова.

— Почему именно о нем? — поинтересовался он.

— Мне кажется, он очень необычный человек. Таких на земле совсем немного. Разве не так?

— Полагаю, вы несколько преувеличиваете, — после паузы ответил писатель. — Таких, на самом деле, совсем немало. Хотя многие действительно им ослеплены. Но, поверьте мне, молодой человек, это действительно ослепление. Люди нередко принимают какие-то необычные черты за общую необычность. Хотите дам вам совет?

— Разумеется.

— Не пишите о нем. Большого интереса вас материал не вызовет. Есть много других более достойных тем. Хотите написать обо мне?

— О вас? — удивился Лагунов.

— А почему нет. Я известный польский писатель, несколько моих книг переведены в России.

— Честно говоря, я не слышал о вас. Но я могу поговорить с владельцем нашего журнала. Если его вы заинтересуете, то могу приехать к вам домой. А сейчас у меня задание написать о Феликсе Александровиче. Либо мы будем говорить о нем, либо извините за то, что отнял у вас время.

— Ну и что же вы желаете о нем узнать?

— Ваше мнение о нем, как о человеке. Перед тем, как идти к вам, я кое-что прочитал в Интернете. Оказывается, вы вместе преподавали в университете в Кракове, — вопросительно посмотрел Лагунов на писателя.

— Интернет не соврал, этот факт действительно имел место.

— Но в Интернете еще написано, что между вами возник конфликт. Хотя, в чем он заключался, об этом ни слово. В чем же его суть?

— Почему непременно конфликт. В Интернете любят любые разногласия интерпретировать в качестве непримиримой ссоры. На самом деле, все люди по-разному смотрят на мир. Нас тоже это не обошло стороной. Поверьте, молодой человек, вы ищите там, где ничего не сможете найти. Нет смысла продолжать разговор. — Варшевицкий отвернулся и демонстративно поднес бутылку к губам.

— А мне кажется есть!

Мужчины одновременно обернулись на голос. Рядом с ними стояла Мазуревичуте. Ее волосы были мокрые после недавнего купания.

— Вы не возражаете, Сергей, если я присоединюсь к вашему разговору?

— Буду только рад, — ответил Лагунов.

Женщина села.

— Так значит, вы бы хотели больше узнать о Каманине? — спросила она.

— Да, — подтвердил Лагунов.

— Вы обратились по адресу. Кшиштоф знает о нем немало, как недавно я выяснила. Гораздо больше, чем хочет продемонстрировать.

— Но только вот разговор у нас как-то не получается, — заметил Лагунов.

— Я бы удивилась, если бы он получился, — усмехнулась литовка.

— Почему? — спросил Лагунов.

— Потому что в этом случае придется во многом себе признаться. А кому хочется признать свое поражение.

Варшевицкий хмуро взглянул на Мазуревичуте.

— Ты не права, Рута, мы всегда с Феликсом общались на равных.

— Ты знаешь, что это не так. То, что он понимал, тебе было недоступно. Мне это известно как никому другому, мы с тобой тоже общались много. У меня тогда постоянно возникало ощущение, что ты все время с кем-то споришь. Я не понимала с кем. Если помнишь, пару раз спрашивала об этом. Но ты неизменно отмечал, что это мои фантазии. Теперь я знаю, что так оно и было.

— И что это был за спор? — поинтересовался Лагунов.

Мазуревичуте перевела на него взгляд.

— Это был вечный спор низшего с высшим. Мне когда-то Феликс упрямо внушал, что жизнь — это поиск смыслов. Это то занятие, на которое обречен человек, но при этом в полной мере найти их нам не дано. Религии, идеологии пытаются их задать, дабы избавить человека от этого тяжкого занятия. Вот по этой причине люди очень падки на них. Стал чьим-то адептом — и сразу обрел все смыслы. Легко и просто.

— Что из этого? — спросил Варшевицкий.

— А то, что ты всегда хотел использовать готовые полуфабрикаты. И, как я теперь понимаю, он в этом упрекал твое творчество, что оно начисто лишено первозданной оригинальности, талантливо, но целиком вторично. Я хорошо помню, как ты приводил мне эти аргументы, как какого-то критика, от которого ты не оставлял камня на камне. Меня даже утомляли эти твои бесконечные споры непонятно с кем. Я тогда не осознавала, насколько ими ты был переполнен. Они преследовали тебя, как гарпии. И, боюсь, ты обречен спорить до конца своих дней.

— Вот как ты думаешь обо мне, — саркастически сжал губы Варшевицкий. — И что же мне в такой ситуации делать?

— Лучше всего, Кшиштоф, принять ситуацию такой, какой она есть. И не комплексовать по этому поводу. У тебя есть талант писателя, радуйся и гордись им, и не мучайся от того, что кто-то выше тебя. Феликс мне любил повторять: всегда есть некто, кто находится над тобой, это пирамида, у которой нет конца. Вот я тебе и советую: займи в ней свое место и будь доволен, что есть огромное число тех, кто внизу тебя. Ну а те, кто вверху, смотри и внимай им. С моей точки зрения в этом во многом и состоит человеческая мудрость.

— А глупость? — спросил Лагунов.

— Это когда мы тщеславию и честолюбию позволяем нас оседлать. Нет ничего разрушительней зависти. Подумай об этом, Кшиштоф.

— Обязательно как-нибудь подумаю на досуге, Рута. — иронически скривил губы Варшевицкий. Он вдруг резко встал и быстро вышел с террасы.

— Он, кажется, сильно обиделся, — заметил Лагунов.

Мазуревичуте, соглашаясь, кивнула головой.

— Он сам в том виноват. Его гложет сознание своей неполноценности. В своей стране он очень известный писатель, чуть ли не классик. А в сравнении с Каманиным ощущает себя ничтожеством. И никак не может с этим смириться. Теперь я понимаю, что это ощущение длится у него уже очень долго. Даже странно, что он еще не заболел от своих переживаний. Но если он с собой не совладает, боюсь, для него все плохо кончится. Будут грустно, — вздохнула Мазуревичуте. — Он, в самом деле, хороший автор. Я с удовольствием в свое время читала его книги. Пойду готовиться к вечернему приему. Надо погладить платье. Хочу запомниться всем ослепительной, — улыбнулась она.

127

Каманин печатал на компьютере, когда в номер вошла Мария. Он тут же перестал работать и с надеждой посмотрел на вошедшую женщину.

— Мария, ты вернулась?

Мария села на стул.

— Нет, Феликс, мое решение окончательное. Я не смогу жить с человеком, который будет думать о другой. Я пришла в последний раз помочь тебе собраться к вечернему приему. Наверное, надо погладить костюм. Да и мое платье. И еще, я хочу, чтобы мы объявили всем о разрыве наших отношений. Хотя, почти все уже знают, но надо сообщить официально. Ты не возражаешь?

— Если отношения разорваны, было бы нелепо это скрывать, — пожал плечами Каманин. — Но у нас еще есть пару часов, все можно переиграть.

— Ты меня удивляешь, Феликс, — пристально посмотрела она на него.

— Чем же?

— Меня в тебе всегда восхищало твое понимание сути явлений. Ты всегда точно знал, когда можно вернуться назад, а когда нельзя. И объяснял мне, почему это так, а не иначе. А сейчас не желаешь понять очевидную вещь.

— Потому что считаю, наш разрыв ошибкой. Через месяц мы забудем обо всем, что к нему привело. И будем жить счастливо.

— Ты обманываешь себя и меня. Не надо так поступать, это снижает твою ценность в моих глазах. Ты становишься обычным человеком. А это тебе совершенно не идет.

— Теперь я начинаю прозревать. Если я был бы по твоему мнению обычным человеком, ты бы не стала разрывать нашу помолвку. Это так?

Несколько мгновений Мария молча размышляла.

— Возможно, действительно так, — сказала она. — Хотя не уверенна. Но с самого начала я к тебе относилась ни как к простому человеку. И все свои поступки равняла по тебе. А теперь ты ведешь себя как самый заурядный обыватель. Меня это огорчает даже больше, чем наш разрыв.

— Вот оно как, — горько рассмеялся Каманин. — Получается, я попал в ловушку, которую сам же и создал. Но почему надо во всем стремиться к каким-то неведомым высоким образцам. Знаешь, Маша, в большинстве случае, чтобы обрести счастья, следует не подняться, а спуститься.

— Я это уже опробовала в первом своем браке, спускалась, насколько это было возможно. И кроме страданий мне это не ничего принесло. В этот раз я решила подняться. Тоже не получилось. И все же ты меня убедил, что магистральный путь человека вверх, а не вниз. И я не стану менять направление движения. Даже ради тебя. Так я однажды решила. В тот момент почувствовала себя счастливой. И сейчас я убеждена, что поступаю правильно. Давай смиримся с тем, что в итоге получилось. И больше к этому разговору не возвращаться. Будем считать, что сейчас была последняя попытка. Ты сам мне говорил: убеждать другого в чем-то — это совершать по отношению к нему насилие.

— А ты хорошая ученица. Я даже не предполагал. Столько всего запомнила из того, что я тебе говорил. Хорошо, больше на эту тему говорить не стану.

— И правильно. — Мария встала. — А теперь давай готовиться к вечернему приему. Хорошо, что он последний. Честно говоря, хочу домой.

128

Каминный зал был освящен свечами. Каманин и Мария вошли в него, идя не под руку, как утром, а просто рядом друг с другом. На Марии было новое вечернее платье, она его купила специально для этого приема. Но теперь она думала, что при нынешних обстоятельствах оно смотрится нелепо. У нее даже возникла мысль его не надевать, но потом передумала, стало жалко потраченных немалых денег и времени на поиски. Один раз уж надо использовать.

Пара остановилась посреди зала. Все было, как и утром и все было иначе. Это ощущали все собравшиеся тут.

Каманин и Мария переглянулись.

— Мои родные и близкие, — произнес Каманин. — Начну с самой главной на данную минуту новости. Возможно, вы уже кое-что о ней знаете, но это, так сказать, слухи, а сейчас я сообщу официальную информацию. Наш брак с Марией Анатольевной отменяется, с этого момента каждый из нас пойдет своим путем. Разумеется, всех интересуют причины. Скажу только то, что как выяснилось, наши взгляды на жизнь не совпадают в большей степени, чем мы предполагали изначально. Решение каждому из нас далось нелегко, но будучи зрелыми и многоопытными людьми мы пришли к выводу, что лучше все остановить прямо сейчас. На этом разрешите эту тему закрыть. И сказать совсем о другом. Наша семья впервые собралась почти в полном составе. И вряд ли ошибусь в предположении, что нем мы больше уже не встретимся. Так что можно говорить о том, что произошел смотр всех нас. Лично я был поражен, какие мы все оказались разными. Пока все не сошлись в одном месте, я по-настоящему не представлял, насколько велико это различие. Не стану лукавить и говорить, что всех я вас люблю одинаково. Это не так, да вы это отлично знаете. Но по-другому и быть не может, в любви, как нигде, огромную роль играет избирательность. Нас подводят к тем, кто нам требуется, для того, чтобы ощутить свою цельность. В жизни люди редко понимают смысл этого чувства, оно очень сильно загромождено различными наслоениями. И надо много усилий, чтобы суметь освободиться от них. Это стало одной из причин, почему я пригласил вас сюда. Честно сознаюсь, я переоценил свои возможности, боюсь, что процесс покатился в противоположную сторону. Но я ничуть не жалею об этом. В этом тоже есть свой глубокий смысл; правда предстала передо мной во всей своей неприкрытой наготе. А вот когда ее нет перед твоим взором, какие только иллюзии не возникают. Не хочу утомлять вас длинными речами, давно замечено, что с какого-то момента их перестают слушать и воспринимать, а только делают вид, что внимают им. Поэтому скажу предельно коротко: да, мы семья. Но в нашей семье бушуют едва ли не большинство противоречий, которые раздирают человечество. В определенном смысле для меня это стало шоком, но с другой стороны я сознаю, что это неизбежный способ жизни человеческого сообщества. И в какой-то момент я понял, что так и должно быть. И нет смысла по этому поводу расстраиваться. А сейчас я всем хочу сказать только одно: спасибо, что вы приехали.

Каманин сделал жест, появились официанты с подносами, на которых стояли бокалы с шампанским. Все быстро их разобрали.

— Минуточку внимания! — снова громко произнес Каманин. — Я хочу чокнуться с каждым. Я каждому приготовил свое пожелание. Это что-то вроде моего завета членам моей семьи и всем, кто находится сейчас здесь. Нет возражений?

— Нет, отец, — почему-то за всех ответил Ростислав.

С шампанским в руке Каманин подошел к Анастасии Владимировне.

— Спасибо, Настя, за то, что была рядом. Это были прекрасные годы. Но очень тебя прошу, никогда не пытайся возвратиться в прошлое, туда не вернешься, это не удавалось еще никому, зато настрадаешься по полной программе. Ты мне обещаешь?

— Я попробую, — упавшим голосом произнесла Анастасия Владимировна.

— Выпьем за все хорошее, что у нас было, — провозгласил тост Каманин. Они чокнулись и выпили.

Каманин подошел к Эмме Витольдовне.

— Я очень рад, Эмма, что после стольких поисков ты нашла для себя те занятия, которые позволяют чувствовать себя, если не счастливой, но тесно связанной с мирозданьем. Нет ничего страшнее скуки, она означает утрату человеком соединения с ним. Хочу выпить за то, чтобы ты никогда не теряла бы этой связи.

— Спасибо, Феликс, я постараюсь, — поблагодарила Эмма Витольдовна.

Каманин повернулся к стоящему рядом с матерью Ростиславу.

— У меня к тебе очень короткое пожелание, Ростислав: раньше выстрела не падай. И тогда ты все преодолеешь, у тебя все получится.

— Они этого не дождутся, отец, — ответил Ростислав.

Каманин подошел к официантке, поставил пустой бокал с шампанским, взял новый и двинулся к Антону.

— Хочу, Антон, прочитать тебе небольшое стихотворение. К нему мне не прибавить, не убавить.

— Я слушаю тебя, — настороженно произнес Антон.

— «Совесть, благородство и достоинство,

вот оно святое наше воинство.

Протяни ему свою ладонь,

за него не страшно и в огонь.

Лик его высок и удивителен.

Посвяти ему свой краткий век.

Может, и не станешь победителем,

но зато умрешь, как человек».

— Каманин быстро чокнулся с сыном и отошел от него.

— Майечка, мне очень хочется видеть тебя счастливой, — сказал Каманин, подойдя к дочери. — А лучший рецепт счастья вывел один человек: дай бог каждому быть с тем, с кем сердце не ищет других. И больше ничего не надо.

Он чокнулся с девушкой и сделал шаг в направление к Николаю.

— Я тебе хочу сказать: Бог есть? Бога нет? — самый бессмысленный вопрос на земле. Никогда не размышляй о нем, в любом случае в голову придет глупый, бессмысленный ответ. С моей точки зрения наиболее оптимально поступать так: лучше всего думать, что Его нет, а жить так, как будто бы Он есть.

— Я подумаю над твоими словами, — пообещал Николай.

Каманин подошел к Мазуревичуте.

— Ты тоже заготовил для меня наставление? — спросила она.

— Это не наставление, это всего лишь мои мысли о том, что важно для каждого из здесь присутствующих, — возразил Каманин. — Но если ты хочешь, могу ничего не говорить.

— Нет, почему же, говори. С большим удовольствием послушаю.

— В молодости я вывел одно правило, которому старался следовать всю жизнь. Мне кажется, оно вполне подходит и тебе: жить нужно так, чтобы твое присутствие было необходимо, а отсутствие заметно. Для политика это крайне важно.

— Мне нравится твое правило, Феликс. За него я не только готова выпить, но взять его и на вооружение.

Каманин и Мазуревичуте выпили.

Каманин подошел к Небельскому.

— У одного философа я когда-то прочел: пока у нас свежее знание, оно непобедимо, но, старея, оно теряет свои достоинства. Это потому, что Бог всегда движется вперед. А мы почему-то думаем, что Он неподвижен. Возможно, это наша главная ошибка, Иван.

— Не знаю, Феликс. Мне всегда казалось, что в мире должно быть нечто, что является постоянным. А все движется благодаря нему. Но теперь я уже так в этом не уверен.

— Вот видишь, ничего не сохраняет всегдашнюю неподвижность. Даже наши представления о постоянном. Выпьем за вечное движение. Даже неподвижное должно двигаться.

— Давай выпьем, — согласился Небельский. — Даже если это и не так, все равно это ничего не меняет.

— А вы мне что-нибудь скажите? — спросил Лагунов.

Каманин живо обернулся в его сторону.

— Скажу, Сергей Станиславович. Пишите правду — и все остальное окажется второстепенным.

Каманин приблизился к Варшевицкому.

— Знаешь, Кшиштоф, большинство писателей пишут свои произведения для других. А надо — для себя. А уж потом, как получится. И если тебе собственное творение не интересно, оно точно не заинтересует читателей. А если и заинтересует, то очень быстро забудется. Писатель — это тот, кто разговаривает с тем, кто неизмеримо выше него и переносит это общение на бумагу. А если общение не получается, так о чем же писать. Это то, что я всегда хотел донести до тебя.

Каманин подошел к Андрею. Несколько мгновений он грустно смотрел на юношу.

— Честно говоря, не знаю, что тебе сказать. Не потому, что сказать нечего, а потому, что никакие слова до тебя не доходят. Они отскакивают от твоего сознания, как мячики от стены. Пожалуй, я повторю тебе одну фразу, которую услышал однажды в молодости, хотя, возможно, тебе нужны совсем другие слова. И все же: мы никогда не получим то, что хотим, пока не будем благодарны за то, что имеем. Подумай, вдруг тебя это наведет на конструктивные мысли.

Каманин снова вернулся к Марии в центр зала.

— Это все, что я хотел вам сказать, дорогие мои, — произнес он. — На этом вся формальная часть завершена. Будем веселиться.

— Феликс, а мне ничего не скажешь? — вдруг спросила Мария.

Каманин повернул в ее сторону голову.

— Нет, Мария, тебе я ничего сказать не хочу. Все, что хотел, уже сегодня я произнес, но никого воздействия мои слова на тебя не оказали. Так что думаю, что-то еще говорить, нет никакого смысла.

129

Стемнело так, что горящие в каминном зале свечи уже не компенсировали нехватки природного света. Все невольно потянулись на террасу, вслед за ними туда направились и две официантки, разносившие на подносах шампанское, вино, водку и легкие закуски.

Эмма Витольдовна с двумя бокалом вина в руке подошла к Мазуревичуте. Один из них протянула литовке.

— Рута, я хочу с вами выпить, — сказала Эмма Витольдовна. В ответ Мазуревичуте настороженно посмотрела на нее. — Я понимаю ваши чувства, — продолжила Эмма Витольдовна. — Но не хочется расставаться на такой ноте. Прошу меня извинить. Сама не понимаю, что на меня нашло. Все эти году тщательно старалась сохранять спокойствие, смотреть на свое прошлое, как на давно прочитанный роман. И тут такая вспышка. Получается, столько лет я себя обманывала. Глупо как-то.

— Готова считать эту сцену недоразумением, — ответила Мазуревичуте. — Давайте выпьем — и все забудем. Мало ли что в жизни случается. Главное вовремя понять, что произошло что-то не то. А вот с этим у многих бывают затруднения.

Женщины чокнулись и выпили.

— И все-таки я до сих пор не могу до конца успокоиться, — произнесла Эмма Витольдовна. — Не могу отделаться от ощущения какого-то краха. Вы понимаете меня?

— Пожалуй, не совсем, — подумав, ответила Мазуревичуте.

— А я думала, что у вас точно так же. Раны не заживают, обиды не проходят, нереализованное все так же требует реализации. И так до бесконечности. Мы только накапливаем все это, и однажды наступает момент, когда весь этот загашник выходит на поверхность. И тогда понимаешь, что не представляешь, что с этим делать. А делать что-то надо, потому что мешает. И не знаешь, как избавиться от этого чувства.

— Я думаю, это в основном от безделья. Мне, честно говоря, некогда даже рефлексировать на эти темы.

— Полагаете, что я бешусь от скуки? Вы не представляете, насколько я занята. Дни проходят незаметно.

Мазуревичуте пожала плечами.

— Возможно, это не та занятость.

— О чем вы? — удивилась Эмма Витольдовна.

— Я это давно поняла. Есть занятия, цель которых состоит главным образом не в том, чтобы что-то сделать, чего-то добиться, а чтобы заполнить пустое время. Но всегда есть риск, что однажды окажитесь именно в такой ситуации, как вы сейчас.

— Что же мне делать?

— Я не знаю. И даже Феликс, боюсь, не даст толкового ответа. Единственное, что он советует в такой ситуации: не превращать свои проблемы в свое несчастье, они не стоят того. Как-нибудь примиритесь с этим; до сих пор ведь получалось. А там и возможно другого раза не представится, когда все снова выйдет на поверхность. Извините, но при всем желании больше ничего посоветовать не могу.

Эмма Витольдовна посмотрела на свою собеседницу, кивнула головой и отошла от нее.

Антон все это время находился возле матери. Он опасался необдуманных действий с ее стороны. Она же постоянно порывалась подойти к Каманину. Тем более, ситуация благоприятствовала этому, он стоял в одиночестве посреди террасы с бокалом шампанского в руке, словно это был не его праздник.

Анастасия Владимировна сделала очередную попытку вырваться из рук сына. Но Антон успел вовремя ее схватить.

— Пусти! — прошипела она.

— Мама, успокойся, пойдем, пройдемся вокруг замка, — предложил он.

— Я никуда не пойду, — решительно отказалась женщина. — Ты ведешь себя некрасиво. Вспомни, сколько я для тебя всего сделала. — Я все прекрасно помню, но это не имеет отношения к тому, что ты хочешь сделать сейчас, — возразил Антон. — Давай, принесу тебе еще вина, — заметил он, что ее бокал пустой. Он знал, что она легко пьянеет и становится вялой и покорной. Пусть уж напьется и успокоится, решил он.

Антон, не дожидаясь, согласия, подозвал официантку, и обменял пустой бокал вина на полный.

— Выпей! — приказал он.

Анастасия Владимировна испуганно посмотрела на сына и послушно выпила. Он тут же снова подозвал официантку и почти насильно всучил матери очередной бокал.

— Пей! — тем же тоном произнес он.

— Хочешь меня споить, — жалобным тоном произнесла Анастасия Владимировна.

— Не говори глупости, я хочу, чтобы тебе было бы весело. Разве ты этого не желаешь?

— Совсем не желаю, я желаю поговорить с Феликсом. Позволь мне это сделать.

— Сначала выпей, а потом посмотрим, — произнес Антон, крепко сжимая запястье матери.

Она выпила и с надеждой посмотрела на сына.

— Теперь я могу подойти к нему?

— Рано. Ты еще не готова.

— Я не понимаю, чего ты хочешь, — захныкала, словно девочка, Анастасия Владимировна.

Антон почувствовал раздражение. Эта сцена с матерью выводила его из себя. И он еще сильней уверился, что по приезду надо с ней что-то делать, отправлять то ли в дом престарелых, то ли в психическую больницу. Иначе она однажды вытворит что-нибудь ужасное. Да и вообще, ему до чертиков надоело с ней возиться. Больше делать что ли ему нечего.

Антон снова подозвал изумленную официантку. Она явно не совсем понимала, что происходит, зачем этот толстый мужчина спаивает эту пожилую женщину.

— Выпей, — повелительно протянул Антон матери бокал.

— Но я больше не хочу. Ты с ума сошел, я так много не пила лет двадцать.

— Так двадцать лет не было такого повода. А сейчас грех не выпить.

— Да, да, ты прав, — пробормотала Анастасия Владимировна. — Давай я выпью за Феликса еще. Попроси, чтобы дали.

Антон вновь жестом подозвал официантку. Он потянулся за бокалом, ослабил хватку, этим воспользовалась Анастасия Владимировна, она вырвалась из рук сына и помчалась к Каманину.

— Феликс, спаси меня! — задыхаясь, произнесла она, хватая его за руку.

— Что случилось? — спросил удивленный Каманин.

— Он нарочно спаивает меня.

— Кто?

— Антон.

— Зачем?

— Не хочет, чтобы я общалась с тобой.

В этот момент к ним подошел Антон.

— Мама, ну что ты делаешь, — с укоризной произнес он.

Анастасия Владимировна еще крепче вцепилась в Каманина.

— Антон, оставь мать в покое, — произнес Каманин.

— Отец, но ты же видишь, в каком она состоянии, — возразил Антон. — Ее надо отвезти в номер и уложить спать.

— Я не хочу спать, я хочу оставаться здесь, — испуганно проговорила Анастасия Владимировна.

— Оставь ее в покое, Антон, — сказал Каманин. — Иди, подыши немного воздухом.

Антон неохотно отошел от них.

— Что между вами произошло, Настя? — спросил Каманин.

Анастасия Владимировна прижалась к нему.

— Я стала бояться его, — прошептала она.

— Антона?

— Да.

— Вы же всегда жили душа в душу.

— Раньше, да, но сейчас все как-то изменилось. Я чувствую, он думает избавиться от меня. Только ты можешь меня спасти.

— Но как?

— Возьми меня к себе. Ты же порвал с Марией.

— Это она со мной порвала, — вырвалось у Каманина.

— Не может быть!

— Все может. Но это уже не важно.

— Я тебе заменю. Вот увидишь, не пожалеешь.

— Настя, это невозможно. Давай не обсуждать эту тему. А с Антоном, если хочешь, я поговорю, он будет заботиться о тебе. Иначе…

— Что иначе?

— Ничего. И, пожалуйста, Настя, больше не пей. На сегодня тебе достаточно. Давай я тебя посажу в кресло. Заметно, что ты сильно утомилась.

— Я не хочу сидеть.

Каманин не обратил внимания на ее слова, он взял бывшую жену за руку и подвел к легкому из пластика креслу.

— Посиди и отдохни. Полюбуйся на этот замечательный вид. Ничего так не летит наши душевные раны, как красота. Ты это поймешь уже через десять минут.

Он усадил Анастасию Владимировну в кресло и поспешно отошел от нее. У него было такое чувство, что он только что совершил предательство. Но и по-другому не мог, больше пяти минут терпеть ее невозможно. От прежней красавицы и умницы Насти не осталось ровным счетом ничего.

130

Каманин почувствовал, что ему тут душно. Он быстро спустился с террасы на землю, прошел несколько десятков метров. Затем вдруг резко остановился и вернулся назад.

Каманин подошел к Ростиславу.

— Папа, куда ты пропал? Я тебя искал.

— Я хочу с тобой поговорить, Ростислав. Только не удивляйся. Я понимаю, что не имею право просить тебя об этом, но больше некого.

— Слушая тебя, — удивленно произнес Ростислав.

— Я хочу поговорить с тобой о Насте, вернее, об Анастасии Владимировне. Ты не возражаешь?

— Ну, если тебе это надо… — неуверенно произнес Ростислав.

— Получается, что надо. Она в плохом состоянии, как физическом, так и психическом.

— Я это заметил, но чему тут удивляться, ей столько лет.

— Она всего на два года старше меня. Но не в этом дело. Понимаешь, сын, я беспокоюсь за нее.

— Но у нее есть Антон.

— Именно потому и беспокоюсь. Антон — это человек, который может думать исключительно о себе. Больше ни до кого ему нет дела, а уж до престарелой матери — тем более. Я не исключаю, что он ее отправит в какое-то заведение доживать свои дни.

— Вполне возможно, — согласился Ростислав. — По крайней мере, я бы этому ничуть не удивился.

— В том-то и дело. А мне было бы больно, если бы Настю постигла подобная участь. Но с Антоном говорить на эти темы бесполезно.

— Но что я могу сделать?

— Понимаю, что не имею право просить тебя об этом. И, тем не менее, прошу. В меру своих сил пригляди и позаботься о ней, не позволь Антону куда-то ее сбагрить. Я бы и сам, но у меня уже не хватает на все сил. К тому же в самое ближайшее время у меня будет много дел. И мне нужны на них силы.

— Ты плохо себя чувствуешь?

— Нельзя сказать, что плохо, но история с Марией в какой-то степени меня подкосила. Но давай не будем об этом.

— Как скажешь, отец, — согласился Ростислав.

— Это не просьба к тебе, это мое пожелание. Если сможешь, проследи за Настей. А если вдруг Антон взбеленится, упрется рогом, тут же сообщи мне. Я сумею его заставить не совершать подлостей. Тем более, у него достаточно средств, чтобы нанять сиделку.

— Хорошо, я попытаюсь проследить за ситуацией. Не уверен, что получится, у нас и без того с Антоном напряженные отношения. А тут еще возникнет и этот конфликт.

— Не беспокойся, Ростик, Антон не причинит тебе вреда. По крайней мере, существенного. О чем ты хотел со мной поговорить?

— Да, теперь уже не важно. — Ростислав невольно перевел взгляд на Анастасию Владимировну, которая с отрешенным видом сидела в кресле. — Мда, непростой случай.

— Был бы простым, не обращался к тебе. Я люблю тебя, сынок.

— Я тоже тебя, папа.

Каманин почувствовал, что немного успокоился, на Ростислава можно положиться. Он единственный из его сыновей, в котором он может быть уверен.

Он увидел, как к нему направляется Николай.

— Папа, можно тебя на несколько минуточек? — спросил Николай.

— Конечно, Коля. Только давай присядем, я что-то немножечко притомился.

— Конечно.

Они сели и стали смотреть на постепенно скрывающееся в темноте озеро.

— Красиво, — сказал Каманин.

— Да, красиво. Мир вообще очень красив.

Каманин посмотрел на сына.

— Ты хочешь сказать о чем-то другом.

— Да. Я все думаю… — Николай замолчал.

— Говори.

— Если не Бог создал этот мир, то кто?

— А почему ты думаешь, что его создал не Бог.

— Я полагал, это ты так думаешь.

— Совсем так не думаю. Вполне возможно, что его создал Бог. Но мы это не знаем доподлинно, как и то, а что скрывается под словом Бог. Эти загадки, разгадать нам не подвластно. Этим религия и пользуется; раз есть тайна, можно дать ей объяснения, а проверить его невозможно. Очень удобная и почти беспроигрышная позиция. Поиск смыслов — это то занятие, на которое обречен человек. А так как далеко не все смысла можно найти, то взамен предлагается некое решение. И все же сразу становится просто и ясно.

— Что же в таком случае делать?

— И иногда, Коля, самое лучшее — это ничего не делать. Надо представлять, что тебе хоть до какой-то степени дано познать, а что не дано. И вот то, что не дано, пусть остается непознанным. Но ни в коем случае это непознанное нельзя заменять какими-то постулатами. Мир не должен быть закрыт куполом наших знаний, это нереально, в него всегда должны просвечивать звезды. Не верь тому, кто уверяет, что ему известно конечная или высшая истина. Смотри на него, как на обманщика. И беги от такого человека подальше. Эти люди умеют искушать, как никакие другие, но это совсем не причина для доверия к ним.

— Ты считаешь, что в церкви нет ни грамма истинного.

— Осколки истины разбросаны повсюду, но отдельные осколки не превращают их в нечто истинное. Наоборот, только еще дальше отдаляет от нее, особенно если их абсолютизировать. Не помню, у кого, но однажды я прочитал: Бога искать остается, раз любовь не нашли. Мне кажется, этот твой случай. Когда человек находит того, кому может подарить свою любовь, у него подспудно возникает ощущение, что он на пути к Богу. Ведь это самое главное — найти свой путь к Нему. И тогда не нужны ни вера, ни учение, ни молитвы, ни храмы. А когда человек не может выйти на свою дорогу, он спасается от разочарования с помощью всей этой атрибутики. Такие люди постоянно находятся в поиске того, как себя обмануть. И не жалеют для этого ни средств, ни усилий. Не знаю, насколько сумел тебе ответить на твой вопрос. Знаешь, Коля, я против бесконечных разговоров на эту тему, они ни к чему хорошему обычно не приводят. Начинаются бесконечные спекуляции. Реши для себя что-то и делай так, как решил. И постарайся об этом потом не жалеть.

— Да, папа, спасибо. Не знаю только, получится ли?

Каманин посмотрел на сына.

— Главное в этом вопросе — не мучить себя. Не случайно церковь так любит мучеников — самую бессмысленную породу людей. В радости всегда больше божественности, чем в печали и в горе. Я это неоднократно проверял на себе.

— Спасибо, отец, за разговор. — Николай встал и резко направился к выходу с террасы.

131

Внезапно Лагунову стало скучно. Он отчетливо ощутил, что к этому празднику не имеет никакого отношения, он тут случайный гость, который попал сюда по недоразумению. Надо было уезжать отсюда после обеда: снял бы гостиницу в Варшаве, послонялся по городу. Когда он еще в него попадет. Ему даже не совсем понятно, что тут его удержало, особенно после всех обстоятельств.

Лагунов вышел из замка, подумав, направился к фонтану. Сел на скамейку и закурил. Странная собралась тут кампания, иногда ему даже казалось, что все эти люди играют какие-то заранее расписанные роли, как это происходит, когда снимают фильм. Ну не могут быть они в жизни такими. Даже Мазуревичуте временами казалась ему неестественной, хотя при мысли о ней у него всякий раз учащенно билось сердце. Однажды он поймал себя на том, что если бы она позвала, то все бы бросил и, сломя голову, помчался бы за ней в любое место на планете, даже в самое дикое. А ведь это же просто удивительно, он знаком с ней всего пару дней. И не понятно, что с ним творится. По крайней мере, уж точно раньше с ним не то, что ничего подобного не происходило, но он и помыслить не мог, что может произойти. С женщинами он всегда был предельно прагматичен, если даже не циничен, смотрел на них, как на инструмент для получения удовольствий. А все остальное считал несущественным. И вдруг такое. Есть от чего прийти в недоумение, заглянуть в себя поглубже. Вот только желания это делать никакого. Никогда не испытывал стремления покопаться в себе. А зачем, что там такого особенного можно найти? Он не сомневался, что ничего хорошего, ничего такого. Чем бы можно гордиться. Так, всякая ерунда.

Сигарета догорела, Лагунов тут же закурил другую. Черт его разберет, что с ним произошло за эти дни? То, что он был уверен, не могло случиться, случилось. Все это кажется какой-то абсолютной глупостью, но он не может выбросить из головы всего того, что он тут слышал, чему был свидетелем и даже в какой-то степени участником. И надо же такое случиться, что судьба забросила его в этот уголок мира, в котором происходит нечто такое, чему он не в силах дать определения. Если честно, он едва ли не впервые за всю свою журналистскую карьеру не знает, как и что писать. Он уже предчувствует, что любой написанный им текст окажется фальшивым, не отражающим то, что тут творилось и творится.

А что собственно творится? Вот вопрос, на который он не знает ответа. Зачем эти люди тут собрались, чего они выясняют? О чем без конца разговаривают друг с другом. С формальной точки зрения вроде бы все ясно, да только она мало чего объясняет. Он постоянно ощущает, что все не так, все как-то по-другому. До того, как он попал сюда, у него не возникало затруднений с объяснениями окружающего мира, он ему казался ясным и простым. Конечно, в нем масса загадок, необъяснимого, но все они не имеют касательства к нему. Он отдельно, они отдельно. А сейчас он не может отделаться от чувства, что он вошел в какое-то незримое пространство, в котором он с ними как-то связан. И что теперь делать с этой связью, как он должен себя в этих обстоятельствах вести, совершенно не понятно. И кто в таком случае ему это объяснит? Рута, Майя? Каманин? Не может же он все время пребывать в неведении.

Вспомнив о Майе, Лагунов ощутил замешательство. Он так и не решил, как ему поступать с ней? Хотя думал об этом довольно много. А если, в самом деле, будет ребенок? А он даже не в состоянии понять, как он относится к ней? Вроде бы она ему нравится и вроде бы не нравится. Что-то среднее между этим. И как с в таком случае ему быть? Он приехал в этот проклятый замок спокойным, уверенным в себе, а уезжает отсюда переполненным сомнениями. Лучше бы отказался от этой командировки, ничего ужасного бы не случилось. Возможно, послали бы другого или вообще бы отказались от этой затеи. Теперь-то он понимает, что последний вариант самый лучший. Но что говорить, все уже случилось. В таком случае самое лучшее, что можно сделать, это отправиться спать. А завтра утром он навсегда покинет это место. И он надеется, что все вернется на круги своя.

Лагунов хотел уже встать со скамейки, как услышал чьи-то шаги. Через несколько секунд из темноты вынырнула Майя.

— Вот ты где? А я тебя ищу.

— Уже нашла. Что дальше? — не слишком дружелюбно отреагировал Лагунов не ее появление.

Майя села рядом с ним.

— Дай закурить.

Лагунов протянул ей пачку сигарет. Майя закурила.

— Хочешь знать, что дальше? — спросила она.

— Человека всегда интересует будущее.

— Не всегда, многие не хотят его знать, так спокойней. Мало что тебя в нем ждет. Разве не так?

— И такое случается, — согласился Лагунов.

— А ты хочешь знать будущее?

Вопрос заставил Лагунова задуматься. А, в самом деле, так ли он жаждет его знать? Если в будущем все хорошо, то это даже очень приятно. А если — нет, то скорей всего лучше о нем не ведать. Он вспомнил астрологический прогноз Эммы Витольдовны.

— Я так и предполагала, что у тебя нет мнения на этот счет, — сказала Майя. — Мне вообще кажется, что у тебя нет четкого мнения ни по одному вопросу.

— Ты пришла мне это сказать? — обиделся Лагунов.

— Нет, это случайно вырвалось. Я пришла сказать совсем другое. Я приняла решение: будет ли у меня от тебя ребенок или не будет, я больше не собираюсь иметь с тобой никаких дел. Если рожу, то ты даже не узнаешь об этом. Вот, собственно, и все, о чем хотела тебе сообщить.

— Но послушай… — вдруг вырвалось у Лагунова.

Майя встала со скамейки.

— Ничего слушать я не собираюсь. Тебя для меня больше не существует.

— Но почему?

— Ты хочешь это знать?

— Да.

— Я поняла простую вещь: ты меня никогда не полюбишь, я буду для тебя обузой. А это чертовски неприятно ощущать. Папа обещал, что если я рожу, он мне станет помогать. Так что выкручусь. А с тобой я прощаюсь навсегда.

Майя помахала рукой и пошла в сторону замку. Лагунова охватило противоречивое чувство: с одной стороны, огромного облегчения, с другой — потенциальной катастрофы. Будто бы он только что лишился чего-то такого, что могло бы сделать его жизнь совсем другой. И он никак не мог выбрать из этой дихотомии то, что являлось для него главным.

132

Варшевицкий тяжело плюхнулся на стул рядом с Мазуревичуте. Женщина пристально посмотрела на него.

— Кшиштоф, что с тобой? Ты пьян?

Поляк не без труда кивнул головой. Было заметно, что каждый жест ему давался не просто.

— Да, я как-то незаметно нахлебался. Виски очень крепкий напиток.

— Но здесь все пьют вино, где ты отыскал виски?

— Кто ищет, тот всегда найдет. Кажется, так говорят русские. Вот я и нашел. Просто надо было, как следует попросить официантку. Учись.

— Непременно. Хотя с другой стороны не всему следует учиться.

Варшевицкий задумчиво взглянул на женщину.

— У меня возникла проблема, — не без труда ворочая языком, проговорил он.

— Что за проблема, Кшиштоф?

— Я хотел сегодня вечером вернуться домой в Варшаву. Но в таком состоянии я не могу сесть за руль.

— Да, это действительно проблема, — согласилась Мазуревичуте.

— Нет, проблема в другом. Мне негде спать. Я спросил у Марии, где тут можно прилечь. Она сказала, что свободных номеров нет. И не представляет, как мне помочь. Это ее дословная цитата.

— Это тоже серьезная проблема, — снова согласилась Мазуревичуте. — Она задумалась. — Я знаю, как тебе помочь.

— Знаешь? — удивился Варшевицкий. — И как же?

— Мы можем эту ночь спать в одной постели в моем номере. Кровать не слишком широкая, но уместимся.

Варшевицкий изумленно уставился на литовку.

— Мы будем спать вместе? — недоверчиво спросил он.

— А что тут такого, — пожала она плечами. — Сколько раз мы с тобой спали вместе. Поспим еще один. Ничего с нами не случится.

— Но это значит, мы будем…

— А вот этого мы как раз не будем, — усмехнулась Мазуревичуте. — Этот этап наших отношений завершен навсегда. Мы будем просто спать считай, как брат и сестра. Если принимаешь мое условие, тогда у тебя есть, где сегодня заночевать.

— А что мне остается делать, — пробормотал Варшевицкий. — Ты из тех, кто дает надежду, и тут же отнимает, — капризно произнес он.

— Перестань. Кстати. У меня есть еще одно условие.

— Какое?

— К тому моменту, как мы пойдем с тобой спать, ты должен протрезветь. Я не собираюсь спать с человеком, кто не в состоянии себя контролировать.

— Но как? Я выпил целую бутылку виски.

— Не знаю, Кшиштоф. Прими холодный душ, а лучше искупайся в озере.

— Но сейчас темно.

— И что из того. Тебя никто не заставляет плавать. Просто окунись у бережка. И вообще, что с тобой случилось? Ты и раньше пил, но никогда не напивался. Мне нравилось это в тебе.

Некоторое время Варшевицкий молчал.

— Я почувствовал, что это мне сейчас необходимо, — неохотно сказал он.

— Прежде ты этого не чувствовал.

— Прежде я на что-то надеялся, а теперь — нет.

— Но ты написал новую книгу, а это всегда и новая надежда.

— Да, — замотал он головой и так низко наклонился, что едва не упал. Мазуревичуте едва успела его удержать в сидячем положении. — Меня что-то качает, — констатировал он.

— Еще бы, после такой дозы виски!

— О чем мы говорили, Рута? — сморщил он лоб.

— Раньше у тебя была надежда, а сейчас нет, — кратно напомнила Мазуревичуте.

— Ах да, все правильно. Он у меня ее отнял.

— Феликс?

— Кто же еще? Он у всех отнимает надежду.

— Главное, найти виновного — и сразу становится легче. Так?

— А разве не так?

— Очень комфортно винить другого в своих бедах. В свое время мне тоже нравилось это делать. Но потом я все же поняла, что это одна из самых страшных ошибок человека. По большому счету она ставит на нем крест.

— Вот как ты размышляешь, — пробормотал Варшевицкий. — Ну, да, ты же всегда за него.

— Ошибаешься, — покачала головой Мазуревичуте, — я всегда за себя. Просто в отличие от тебя я не иду у себя на поводу. Давай прекратим этот спор. Уже скоро всем идти спать, а ты помнишь, что тебе еще надо протрезветь. Иначе придется ночевать под звездами. Впрочем, это весьма романтично, хотя и прохладно.

— Хочешь, чтобы я искупался? Но у меня нет даже плавок.

— Зачем они тебе в темноте. Окунись — и хмель быстро пройдет.

— Да, ты права. — Варшевицкий попытался встать, но с первого раза не получилось, он плюхнулся снова на стул. — Не поможешь? — жалобно посмотрел он на свою собеседницу.

Мазуревичуте встала и помогла ему приподняться со стула. Варшевицкий помахал ей рукой и не твердой походкой пошел к выходу с террасы.

Несколько секунд Мазуревичуте смотрела, как он удаляется, рискуя в любую минуту растянуться на земле. А если он утонет? вдруг подумала она. Надо его подстраховать, поработать спасателем. Только лучше ему об этом не знать.

Мазуревичуте решила подождать, пока Варшевицкий скроется из вида и только затем последовать за ним.

133

Каманин вышел из замка, остановился и стал жадно вдыхать в себя теплый вечерний воздух. Внутри здания он вдруг почувствовал, что задыхается и поспешил его покинуть. Возможно, опять подскочило давление. Обычно в таких случаях он тут же обращался к Марии, но сейчас ему не хотелось это делать. Справится сам, решил он.

Ему стало лучше, но он решил пока не возвращаться назад, лучше еще немного побыть на свежем воздухе. Он медленно двинулся к фонтану, решив посидеть рядом с ним на скамейке.

— Феликс, постой! — услышал он позади себя.

Каманин обернулся и увидел, что его догоняет Нежельский.

— Я тебя искал там, а ты, оказывается, здесь, — сказал он, поравнявшись с Каманиным.

— Захотелось подышать свежим воздухом, — сообщил Каманин.

— Ты хорошо себя чувствуешь?

— Нормально, — ответил Каманин. Ему сейчас не хотелось жаловаться на недомогание Нежельскому.

— Ты не против, если я постою немного рядом с тобой? — спросил Нежельский.

— Не против. Только пойдем, сядем.

Они дошли до фонтана, сели рядом на скамейку.

— Я хотел с тобой поговорить, — произнес Нежельский.

— Говори.

Нежельский посмотрел на небо, затем перевел взгляд на Каманина.

— Я хочу сделать признание, — сказал Нежельский.

— Разве ты уже его не сделал? — слегка удивился Каманин.

— Я должен его дополнить.

— А нужно ли?

— Нужно, Феликс.

— Тогда давай.

— Когда я писал на тебя доносы, я не просто так писал. Я хотел, чтобы тебя посадили.

Некоторое время мужчины молчали.

— И почему ты этого хотел? — спокойно спросил Каманин.

— Ты не понимаешь?

— Нет, раз спрашиваю.

— Ты мне жутко мешал, из-за тебя все, что я делал, казалось мне убогим. С тобой я чувствовал себя вечно неполноценным. Это было ужасное ощущение.

— Весьма стандартные чувства, — пожал плечами Каманин. — Но что было, то прошло.

— Ничего не прошло, — резко возразил Нежельский. — Это чувство по-прежнему во мне сидит. И я не сомневаюсь, что оно не уйдет никуда до самой моей смерти.

— Но что ты хочешь от меня? Если могу чем-то помочь, подскажи.

— От тебя мне ничего не надо. Я пришел не за этим.

— Неужели это еще не все твои признания?

— Я не о признании.

— Тогда о чем? — Каманин в упор посмотрел на старого друга.

— Я пришел сообщить, что больше никогда не увижусь с тобой. Я твердо это решил. И так будет лучше и для тебя и для меня.

— Откуда ты это знаешь?

— Знаю и все. Решение окончательное и бесповоротное.

— Честно говоря, совсем не ожидал такого завершения моего юбилея. Сначала меня покинула Мария, теперь уходишь ты. Я остаюсь совсем один, ведь кроме тебя у меня нет больше настоящих друзей.

— У тебя столько детей.

— У каждого из них свою жизнь. Им не до меня. Но что делать, коль твое решение окончательное. Уходи.

— Окончательное, — подтвердил Нежельский. — Мне очень жаль, что так завершается наша многолетняя дружба. Я долго размышлял том, что нас связывало все эти долгие годы. И пришел к выводу, что по-другому она не могла закончиться. Всю жизнь я тебя в равной степени любил и ненавидел. Неужели ты этого не замечал?

— Не поверишь, Ваня, не замечал. Вернее, замечал, что любил. А вот ненависти твоей не видел.

— Даже странно.

— Так бывает. Я дорожил нашими отношениями — вот и не видел очевидного. И, кстати, нисколько об этом не сожалею. В нашей дружбе было немало хорошего.

— Да, было, но меня угнетала моя неискренность. Впрочем, больше нет смысла говорить на эту тему. Теперь ты все знаешь, и мы больше не встретимся.

Несколько секунд Каманин о чем-то напряженно размышлял.

— Раз решил, значит, так тому и быть. Я всегда старался выполнять все свои решения, даже не самые разумные. Мне казалось, что если этого не делать, то ты привыкаешь вообще ничего не доводить до конца, отступать из-за любой причине. Человеку легко уговорить себя отказываться от собственных планов, если это становится ему трудно или невыгодно. Но это самый плохой вид компромисса — компромисса с самим собой.

— Знаешь, Феликс, мне всегда восхищало в тебе умение очень ясно видеть суть любого явления. Я завидовал тебе, у меня так не получалось.

— Ты преувеличиваешь, Иван. На самом деле, я мало что понял. Хотя, возможно, я понял главное: как мало вообще человек способен что-то понять. И честно говоря, меня это в какой-то момент обескуражило.

— Что же, по-твоему, истина непостижима?

— Я столько раз задавал себя этот вопрос, что, в конце концов, мне стало просто скучно от него. А что такое вообще истина? Некая магическая формула, посмотрев на которую ты все сразу поймешь. Как-то глуповато, тебе не кажется?

— Кажется, — признал Нежельский. — Но что-то же должны мы принимать за истину.

— Все такие попытки в лучшем случае кончались ничем, а в худшем — большим провалом.

— Но тогда я вообще ничего не понимаю.

— Я — тоже, ну и что. Я давно осознал, что не понимать гораздо плодотворней, чем понимать. Понял и успокоился и продолжил поиск того, чего понять невозможно.

— Но чем такой поиск может завершиться?

— Ничем, Ваня, он просто обязан завершиться ничем. А зачем тебе, чтобы он чем-то непременно завершился бы. Тебе чего-то не хватает? — усмехнулся Каманин.

— Если мы всю жизнь с тобой чего-то искали, значит, не хватало. Нас объединяло общее стремление постигнуть этот мир.

— Ты прав, Ванечка. Но искали, не искали, конец один — полная непостижимость.

— Феликс, мне странно слышать от тебя такие речи.

Каманин посмотрел на Нежельскому и улыбнулся.

— Несколько лет назад я бы и сам удивился таким речам. А вот теперь нахожу их естественными. Знаешь, я думаю о другом.

— И о чем же?

— Не знаю, что человеку делать с человеком. Ничего путного не получается. У него огромные возможности для развития, а он не развивается, он обладатель уникального дара Вселенной — разума. А он его в основном использует, чтобы быть глупым. Он верит любым небылицам и готов защищать их до последней капли крови, а по-настоящему умных, независимо мыслящих людей готов гнобить и уничтожать. Подлости, мерзости, жестокости он совершает в огромных количествах и с большим желанием, а на добрые дела его приходится многократно призывать. При этом он откликается так редко и неохотно, что приходится срывать голос. И эту тему можно и продолжать.

— Но ты же, Феликс, другой, к тебе все это не относится.

— Тебе же не знать, что в любом правиле есть исключения. Они лишь подчеркивают общий тренд. Я все это отчетливо вижу на примере своей семьи. Я впервые созвал ее почти в полном составе. И что я увидел? Да ты сам все знаешь.

— Не преувеличивай. Твоя семья не идеальная, но ничего ужасного в ней нет.

— Ужас не на поверхности, в обычной ситуации он скрывается где-то внутри. Но он ждет своего часа, чтобы проявить себя. К счастью, далеко не всегда дожидается. Ладно, раз решил расстаться, давай, Иван, попрощаемся по-братски. В некоторые годы, особенно молодые я считал тебя своим братом.

Нежельский отвернул голову, чтобы скрыть слезы.

— Я тоже так думал. — Его голос, словно стекло от удара, внезапно треснул.

Мужчины встали и обнялись. Несколько мгновений они не разрывали объятия. Первым это сделал Нежельский.

— Я пойду в номер спать, — произнес Нежельский. — А ты?

— Я еще побуду здесь.

— Тогда, Феликс, прощай.

— Прощай Иван.

Нежельский быстро направился к входу в замок. Каманин несколько секунд смотрел ему вслед, затем снова сел. Он опять почувствовал себя не очень хорошо.

134

Мария почти весь вечер искала сына. Он куда-то исчез, а она и не заметила, когда это произошло. Она прочесала весь замок, вышла из него, обшарила все окрестности, даже сходила к озеру. Но Андрея так не обнаружила.

Ее охватило беспокойство. Где он, что с ним? В последнее время он вел себя странно, был очень напряжен, ей даже казалось напуган. Хотя непонятно, что могло тут испугать его, здесь он находится в полной безопасности.

Мария чувствовала определенную вину перед ним. Весь тот период, что они готовились к юбилею, она была поглощена связанными с ним бесчисленными делами. К тому же Каманин требовал от нее постоянной заботы. И на Андрея уже не хватало ни времени, ни сил. Она видела, что он обижается от такого к себе пренебрежения, но исправить ничего не могла. Она признавалась себе, что будущий муж в ее мыслях и чувствах доминирует над сыном. Это было неприятно осознавать, но что-то изменить в своем поведение была не в состоянии.

Но теперь все изменилась, ее брак отменился. И пора снова обратить полноценное внимание на сына. Причем, не откладывая; в таких делах, если упустить даже немного времени, потом его уже не наверстаешь. Дети очень быстро отдаляются от родителей. В принципе она не видит в том ничего ужасного, это в природе вещей. Но Андрей это делает как-то не так; он не просто отдаляется от нее, а уходит в свою жизнь, которая ей не только не нравится, но и вызывает большую тревогу.

Они несколько раз обсуждали с Феликсом поведение Андрея и приходили к общему выводу, что с парнем надо что-то немедленно делать. Иначе можно его упустить. Но за всеми делами так по-настоящему ничего и не предприняли. Все оставили на самотек. Но Мария все больше убеждалась, что этот самотек тек не туда.

Она решила, что по возвращению в Москву, самым непосредственным образом займется сыном: его учебой, его друзьями, его времяпрепровождением. Правда, каким образом будет это делать, пока ясно не представляла. Так он и пустит ее в свой мир, для этого он слишком взрослый. И при этом совсем дитя. Хочет быть независимым, но так, чтобы его обеспечивали материально. Ей давно надо было ему объяснить, что так не бывает, рано или поздно придется перейти на полное самообеспечение. Нельзя постоянно клянчить у нее деньги, а в последнее время — и у Феликса. Напрасно он давал их ему. Она понимает, что он это делал из-за нее, но вред причинял Андрею.

Мария уже все обошла, но сына так и не обнаружила. Она подумала, не поднять ли тревогу, попросить, чтобы его стали бы искать всем миром, но решила, что еще немного обождет. Люди собрались здесь совсем ради другого и заставлять их все бросить о отправиться на поиски с ее стороны некорректно.

Внезапно Мария услышала какой-то шум, похожий на всхлипывание. Ей показалось, что оно раздавалось из кустов. Она поспешила в ту сторону. Было темно, и она почти ничего не видела, острая ветка больно оцарапала руку. Но Мария почти не обратила на это внимания.

— Андрей! — на всякий случай крикнула она.

— Я тут, мама, — после короткой паузы раздался голос сына. И через пару мгновений он вышел из кустов.

— Ты что там делаешь? — спросила Мария.

Андрей не отвечал, он стоял рядом с ней, и ей показалось, что его плечи вздрагивают.

— Что с тобой?

Внезапно Андрей уткнулся ей в грудь.

— Мама, увези меня отсюда, — прошептал он.

— Мы завтра утром уедем, сынок, — ответила Мария.

— Нет, сейчас.

— Машина придет только утром. Нам сейчас не на чем ехать. Потерпи совсем немного. — Она обняла сына за плечи. — Что-то случилось, скажи мне?

— Ничего, все нормально, — едва разборчиво пробормотал он.

Но Мария ему не поверила, весь его вид указывал на обратное.

— Не скрывай от меня, скажи все, как есть. Я не стану тебя ругать, чтобы ты не совершил.

Андрей посмотрел на мать, Марии показалось, что сын хочет ей все рассказать. Но это был лишь краткий порыв.

— Ничего, все нормально, отстань, — грубо проговорил он.

— Андрюша, давай где-нибудь сядем и поговорим, — предложила Мария. — Я же вижу, что ты чем-то обеспокоен. Я виновата перед тобой, в последнее время уделяла тебе мало внимания.

— У тебя было кому его уделять. Надеюсь, ты осталась довольной, — усмехнулся Андрей.

— Пожалуйста, не хами. Но ты прав, я должна была распределит время поровну между вами. А я не смогла. Но теперь хочу исправить эту несправедливость. Я заблуждалась, теперь я точно знаю, что ты мой главный мужчина.

Марии показалось, что сын снова колеблется, но вновь он принял решение в пользу отчуждения.

— Да ты что! Этого не может быть.

— Может, Андрюшечка.

— Я тебе не нужен.

— Очень нужен.

— Это одни слова. Я к тебе сколько раз обращался, а ты твердила одно — ничего не дам.

— И я, и Феликс Александрович давали тебе много денег, но они у тебя куда-то быстро исчезали. — Мария сразу пожалела о своих словах, не надо сейчас его упрекать.

— Если вы мне дали денег, я могу их тратить, куда считаю нужным. Разве не так?

— Так, но… — Мария запнулась. — Понимаешь, Андрюша, деньги даются тяжело и тратить их нужно разумно.

— Это ты считаешь, что не разумно, а я считаю по-другому. Свои деньги я имею право тратить, как хочу. Я уже взрослый.

— Взрослый сам зарабатывает деньги, — вздохнула Мария. — А ты не хочешь этого делать. Это всегда плохо кончается, тебе нужно изменить свое отношение к этому вопросу.

— Я уж как-нибудь сам решу, как мне к нему относиться. И вообще, терпеть не могу, когда меня учат. А вы только и делали это. Почему ты думаешь, что я должен быть таким, каким хочешь ты. А я хочу быть таким, каким хочу быть я.

— Я только за это, но я не могу спокойно смотреть, как ты делаешь неверные шаги. Я все же твоя мать.

— А откуда ты можешь знать, какие шаги верные, а какие неверные? — У меня есть опыт, я могу об этом судить.

— А меня твой опыт не устраивает. Я хочу иметь свой опыт. И учиться на собственных ошибках.

Теперь Андрей смотрел на нее упрямым взглядом, который она чувствовала, несмотря на темноту. Мария понимала, что разговор не получается, они фатально не могут найти общий язык. Хорошо, если это не приведет к печальным последствиям. И уж точно сын сейчас не станет перед ней исповедаться.

— Может, я чем-то сейчас могу тебе помочь? — спросила она. — Очень прошу, скажи.

— Нет, я сам справлюсь. Да и зачем это тебе?

— Как зачем? Ты мой сын.

— Ну и что. Что я не вижу, что я тебе не нужен.

— Это не так! — возразила Мария. — Ты мне очень нужен. Кроме тебя у меня никого нет.

— А Феликс?

— Он уже в прошлом. Моя семья — это ты.

— Не он, так другой. Что я не знаю.

— Слово даю, больше никого не будет.

— Ты этого не можешь знать. Это сейчас так думаешь, а потом кого-нибудь встретишь — и все изменится.

— Давай сейчас не будем об этом.

— Потому, что я сказал правду?

— Сейчас у нас другие задачи.

— Нет у нас никаких задач. Пойду спать. Надоели мне тут все.

— Андрей!

Но он не обратил внимания не ее возглас, даже не посмотрев на нее, стал быстро удаляться. И уже через несколько секунд растаял в темноте.

Мария почувствовала, как навалилось на нее что-то тяжелое. Почему-то она надеялась, что ей удастся найти понимание с сыном. Но он не желает даже пытаться это сделать. Неужели она его окончательно потеряла? Сначала Феликса, потом Андрея. Или наоборот. Хотя какая это разница, кто был в этом коротком списке первым.

135

Антон отворил дверь и ввалился внутрь номера. Он был настолько пьян, что едва держался на ногах. Они неожиданно заплелись, и вся его туша упала прямо на сидящего на кровати Ростислава. Тот оказался так сильно придавленный ею, что у него на миг остановилось дыхание. Из-за всех сил он уперлся в грудь Антона и с большим трудом сбросил его с себя, в результате чего тот оказался на полу.

Антон сидел на полу и бессмысленным взглядом смотрел на брата. Антон сделал попытку встать, но не смог даже слегка приподняться.

— Помоги мне, — попросил он.

— Ты меня чуть не придавал, — сказал Ростислав.

Несколько мгновений Антон сосредоточенно молчал, пытаясь понять смысл услышанного.

— Ну, не придавил же.

— Но мог. В тебе сто пятьдесят кило живого веса.

— Чушь! — возмутился Антон. — Всего сто двадцать.

— Этого тоже вполне хватит.

— Помоги мне встать, — снова попросил Антон.

Ростислав неохотно протянул ему руку, с помощью нее Антон встал, затем плюхнулся на свою кровать, от чего под тяжестью его веса она протяжно заскрипела, словно бы жалуюсь на свою несчастную судьбу.

— Очень хочется пить, — промычал Антон.

Несколько мгновений Ростислав колебался, затем налил из графина стакан и протянул брату. Тот выпил его одним залпом.

— Здорово! — оценил он.

— Зачем ты так наклюкался? — поинтересовался Ростислав.

Антон не без труда сел на кровати.

— А что было еще тут делать. Глядеть на весь этот цирк.

— Это твоя семья.

Какое-то время Антон смотрел по очереди то в потолок, то на дверь. При этом он громко сопел, но Ростислав видел, что брат постепенно приходит в себя. Он уже не казался таким пьяным.

— Не смеши, какая семья. Ни ты, ни я не имеем ничего общего с этими людьми. Даже по большому счету — с отцом.

— Я так не считаю.

— Считаешь, только не хочешь в этом признаться. Ты и я давно живем в другом мире.

— И что это за мир?

— Эти люди умеют только молотить языками. А мы с тобой занимаемся делом. Может и разным, но это не столь уж важно.

— Я не считаю, что ты занимаемся делом, — произнес Ростислав. — А вот отец занимается очень важным делом.

— Это я заметил. По бабам он великий спец. Вот как на него смотрят бывшие жены, хоть сейчас готовы с ним в постель, — сально хмыкнул Антон. — Это и твоей матери касается.

— Я бы тебя попросил укоротить свой язык. У моей матери давно новый муж.

— Можно подумать, что это помеха, — усмехнулся Антон. — Или ты в правду такой наивный?

— Слушай, братец, — вскочил Ростислав, — мне плевать, что ты говоришь и думаешь обо мне. Но мою мать оставь в покое. Я про твою ни слово плохого не сказал.

— Да, говори, сколько влезет, мне глубоко наплевать. Она вот-вот окончательно спятит. А твоя еще в самом соку. Я бы и сам от нее не отказался.

— Я тебя прошу заткнись. Не то…

— А не то что?

Ростислав молчал, он нависал над Антоном, готовый в любую секунду броситься на него. Антон с опасением посмотрел на него.

— Ладно, не будем ссориться перед отъездом. Завтра разъедимся и забудем обо всем, что тут произошло.

Ростислав снова сел на свою кровать.

— В этом ты прав, единственное, что радует, что завтра утром мы сядем в автобус, приедем в Варшаву и разойдемся в разные стороны. Я спать. — Ростислав сорвал с постели одеяло и растянулся на простыни. — Надеюсь, ты не будешь храпеть.

Он повернулся спиной к Антону. Последняя ночь в этом замке, подумал Ростислав. А затем начнется для него совсем другая жизнь. Брат помог ему окончательно понять, что с такими людьми можно только бороться, никакого ни примирения, ни компромисса с ними быть не может. И, возможно, это даже и к лучшему. По крайней мере, цель предельно ясна.

136

Каманин направлялся в свой номер. Чувствовал он себя неважно, одолевала слабость и слегка кружилась голова. Он думал, что его недомогание вызвано тем, что день выдался чересчур напряженным, и ему элементарно не хватило на это сил. Все же как-никак семьдесят лет, а по-прежнему хочется жить так, словно остался молодым. Но это иллюзия, годы не обманешь. И они то и дело дают о себе знать. И с каждым днем это будет все чаще и чаще.

Неожиданно дорогу ему перегородила Эмма Витольдовна. Он остановился и удивленно посмотрел на нее.

— Ты что, Эмма? Я думал, что ты уже спишь.

— Мне не до сна, Феликс, — ответила женщина.

— Что-то случилось?

— Нет, но может случиться.

— С тобой?

— Нет, с тобой.

— Ты это о чем? Что тут может случиться? Мы в полной безопасности.

— Занятие астрологией убедило меня, что никто не находится в полной безопасности, — возразила Эмма Витольдовна.

— Возможно, ты и права. Но давай оставим эту дискуссию хотя бы на утро.

— Нет, я должна сказать все тебе прямо сейчас.

Каманин невольно вздохнул. Больше всего ему сейчас хотелось прилечь, вместо этого придется выслушивать Эмму.

— Говори, только коротко, — сказал он.

Эмма Витольдовна кивнула головой.

— Ты не знаешь, что на протяжении многих лет я отслеживала изменение твоей судьбы на астрологическом уровне. Когда я делала прогноз на этот год, то уже видела что намечаются какие-то неприятные события. Это может быть травма или что-то иное опасное для здоровья. В общем, ты мог пострадать. Не вдаваясь в подробности, скажу только, что опасный транзит Марса и Урана, который заденет управителя первого дома. А кульминация этого транзита должно случиться вот-вот. Вдобавок луна без курса, а ведь мы все ходим под луной. И когда она без курса, все становится непредсказуемо. Поэтому в эти дни надо быть очень осторожным, не ввязываться в ссоры и конфликты, а так же лучше отложить какие-то важные дела.

— Спасибо, Эмма, за предупреждение, я непременно его учту. А теперь с твоего разрешения пойду к себе в номер.

— Феликс, ты так ничего и не понял! — воскликнула Эмма Витольдовна. — Все указывает на то, что событие случится в самое ближайшее время. Пойми, я не просто так тебе это говорю, эта реальная опасность.

— И что за опасность? — спросил Каманин.

— Этого я тебе не могу сказать, астрология таких подробностей не показывает. Иначе бы жизнь утратила всякий смысл, все бы все заранее знали. Но тогда бы ничего не происходило. А значит все бы и остановилось. Миром движет неопределенность.

— В этом ты права. А сейчас извини, я не очень хорошо себя чувствую. Может, именно об этом предупреждают небеса?

Эмма Витольдовна покачала головой.

— Нет, Феликс, речь идет о какой-то другой угрозе. Я прошу лишь об одном: будь осторожен.

— Спокойной ночи, Эмма.

— Спокойной ночи, Феликс.

137

Каманин вошел в свой номер. Мария уже была там и готовилась ко сну. Она внимательно посмотрела на него.

— Феликс, ты хорошо себя чувствуешь? — спросила она.

— Не очень. Голова как будто чужая.

— Сейчас измерю давление.

Мария взглянула на показание тонометра, и ее лицо переменилось.

— Очень высокое давление. Сейчас дам таблетку. И немедленно ложись. И пожалуйста, не думай ни о чем неприятном. Любое волнение тебе противопоказано. И почему раньше не пришел, я бы давно бы дала тебе лекарство.

Каманин вспомнил о только что состоявшемся разговоре. Но он решил ничего о нем не говорить Марии.

Он лег в постель. Рядом заняла место Мария.

— Последний раз спим в одной кровати, — сказал Каманин.

— Не думай сейчас об этом. Лучше вообще ни о чем не думай. Как себя чувствуешь?

— Немного лучше.

— Это сильное лекарство, раньше я тебе его не давала. Но с таким давлением, как сейчас, нужно такое средство. Не напрасно взяла его с собой.

— Мария, я принял решение. — Каманин замолчал.

— И что за решение?

— Ты не останешься моим личным врачом.

Мария не отвечала довольно долго.

— Из-за того, что я отказалась выходить за тебя замуж?

— Да, — подтвердил Каманин. — Мне будет тяжело видеть тебя только в качестве врача.

— Что ж, это твое право. Я могу найти для тебя другого доктора.

— Не надо, я сам найду.

— Но это неразумно, Феликс, я лучше разбираюсь в специалистах.

— Не сомневаюсь, но я это сделаю сам.

— Как-то это похоже на мелкую месть.

— Нет, это способ избежать негативных эмоций. — Каманин задумался на несколько мгновений. — Хотя, возможно, ты в чем-то права. Завтра мы расстанемся навсегда. Я хочу начать последний этап своей жизни, по возможности полностью освободившись от прошлых наслоений.

Мария внимательно посмотрела на него.

— Не думала, что у нас с тобой так все завершится.

— Жизнь еще раз доказала, что она непредсказуема. — Каманин снова вспомнил предупреждение Эммы. — Нельзя никогда быть уверенным ни в чем.

— Да, уж, — согласилась Мария. — Я строила столько планов. И теперь ясно, что ни один не исполнится.

— Тебе их жалко? — спросил Каманин.

— Жалко, — призналась она. — Но я их уже похоронила.

— Чем же ты будешь теперь заниматься?

— Андреем. Я уделяла ему мало внимания и, боюсь, что упустила. Если еще не поздно, надо исправлять ситуацию.

— Да, парень идет куда-то не туда. Я все хотел с тобой серьезно о нем поговорить, но так не собрался. А сейчас это уже поздно.

— Да, поздно. Да я бы и не стала теперь с тобой говорить на эту тему, ты нам отныне чужой.

— Как все быстро происходит: еще утром был своим, а к ночи стал чужим, — усмехнулся Каманин. — Как ты думаешь, о чем это говорит?

— И о чем?

— О том, что все наши чувства крайне поверхностны. Бывает достаточно дуновение слабого ветерка, чтобы они целиком изменились.

Мария задумалась.

— Знаешь, а вот тут я с тобой не соглашусь, возможно, в первый раз. Далеко не все наши чувства столь поверхностны. Если они были бы таковыми, я бы не стала отменять наш брак. Я это сделала, как раз потому, что поняла, насколько все это серьезно. И пока не поздно, надо принимать решение.

— Не буду спорить, может, ты и права. Давай спать, завтра снова тяжелый день, мы проведем его в дороге.

— Ты прав, давай спать. Спокойной ночи, Феликс.

— Спокойной ночи, Мария.

Мария вытянула руку и выключила ночник.

138

Это был самый молчаливый завтрак за все время нахождения в замке. Никто почти не только не говорил, но все сидящие за столом по возможности старались не смотреть друг на друга. И ели неохотно; даже Антон довольно безразлично смотрел на свою тарелку с овсяной кашей. Он довольно лениво окунал в нее ложку, а затем, не торопясь, подносил ее ко рту, словно бы выполняя давно заученный ритуал.

Всеми владела не понятно откуда взявшаяся подавленность, у всех было ощущение, что вот-вот завершится какое-то важное событие, смысл которого упрямо ускользает от них.

Первым из-за стола встал Каманин. И сразу же за ним последовала все остальные. И тут же разбрелись по террасе и каминному залу.

Каманин вышел на террасу и посмотрел на дорогу, краешек которой был виден с нее.

— Автобуса пока нет, — сказал он стоящей рядом Марии.

— Еще рано, но он придет совсем скоро, — пояснила она.

— Всем уже хочется поскорей уехать.

— У всех свои дела.

— Не у всех, — возразил Каманин. — Какие могут быть дела у Насти? Да и у Эммы вряд ли они есть. А как с этим у тебя?

— Я собираюсь вернуться в больницу, если возьмут. Мой уход сильно расстроил главного врача. Боюсь, он на меня в большой обиде.

— А если не возьмет, что тогда?

— Больниц в Москве много, где-нибудь да пристроюсь. Ты же меня знаешь, я ни за престижем, ни за большой зарплатой не гонюсь. Для меня главное — лечить пациентов. Знаешь, я в некоторой степени даже рада, что так все получилось.

— Что ты имеешь в виду? — поинтересовался Каманин.

— Что у нас с тобой не сложилось. В этом случае у меня был бы всего один пациент, а для врача его мало. Больных должно быть много, только тогда он приобретает настоящую квалификацию.

— Я всегда был уверен, что не бывает худа без добра, — усмехнулся Каманин. — С другой стороны, будучи моей женой никто не мешал бы тебе работать в больнице. Да что теперь говорить.

Каманин отвернулся от Марии. К нему подошел Варшевицкий.

— Хочу попрощаться с тобой, Феликс, — сказал он.

— Автобус еще не пришел, так что успеешь.

— Я еду прямо сейчас на своей машине в Краков.

— Счастливого пути, Кшиштоф! Да, кстати, а где ты ночевал? Марии говорила, что не могла найти тебе места.

— Я ночевал в номера Руты.

У Каманина невольно вытянулось лицо. Варшевицкий понял, о чем тот подумал.

— Не беспокойся, мы занимались только двумя делами: сначала говорили, потом спали. Ничего другого между нами не происходило. Ты доволен?

— Ты даже не представляешь, как, — насмешливо произнес Каманин.

Варшевицкий недоверчиво покачал головой.

— Тебе меня не обмануть, Феликс. Как и мне тебя. По крайней мере, в этом мы с тобой равны. Прощай, я поехал. С удовольствием кого-нибудь взял с собой, но никому со мной не по дороге.

— Помнишь, Кшиштоф, я тебе когда-то говорил, что человек обязан быть одиноким путником. Только в этом случае он целиком принадлежит себе. А если он путешествует даже только в паре, то половины его уже как бы и нет. А это большая потеря.

— Но ты постоянно пребывал с кем-то в паре. Разве не так?

Каманин невольно посмотрел на Марию, внимательно слушавшая разговор.

— В этом ты прав. С моей стороны это была постоянная борьба за независимость. И, возможно, это была глупость с моей стороны. А впрочем, кто может знать.

— В этом весь ты, Феликс, — проговорил Варшевицкий. — Однажды я понял, что смысл твоей жизни — это постоянно опровергать самого себя.

Варшевицкий стал спускаться вниз. Его автомашина стояла немного в стороне от главного входа в замок и хорошо была видна с террасы. Каманин видел, как писатель сел в автомобиль и выехал на дорогу. Через пару минут его уже не было видно.

— Уехал, — констатировал Каманин. — Навсегда.

— Тебе грустно от этого? — спросила Мария.

— Да откуда мне знать, — с несвойственным ему раздражением произнес Каманин. — Я тебе уже говорил: я знаю и понимаю гораздо меньше, чем ты думаешь.

Раздался шум мотора, и в ворота въехал автобус. Он остановился перед входом в замок.

— Автобус приехал, выходите на посадку — громко объявила Мария.

Все мгновенно оживились, взяли за ручки чемоданы и покатили их к выходу.

Все быстро заняли места в автобусе.

— Można przejść? — спросил шофер.

— Подождите, — вдруг воскликнула Мария. — Нет моего сына. — Она выскочила из автобуса. — Андрей! — крикнула она. Но Андрей не появился.

Каманин тоже вышел из автобуса.

— Где же Андрей? — спросил он.

— Я его видела минут десять назад в каминном зале, — ответила Мария. — Ему кто-то позвонил, и он выбежал.

— Значит, он где-то по близости, — сделал вывод Каманин.

— Я его поищу, — произнесла Мария.

— Я с тобой.

— Зачем тебе это нужно, Феликс?

— Он все же не совсем мне чужой. Довольно долго мы жили с ним рядом. Ты обогни замок с правой стороны, а я — с левой. — Мария что-то хотела возразить. — И не спорь, нас все ждут. Если сильно задержимся, можем опоздать на самолет.

— Хорошо, — согласилась Мария.

Они направились в разные стороны. Каманин шел вдоль стены замка. Вперед он услышал какие-то непонятные звуки. Буквально через несколько метров каменная кладка поворачивала, поэтому он не видел, что происходит впереди.

Каманин быстро преодолел несколько десятков метров и оказался на небольшой площадке. Трое незнакомых парней избивали Андрея. Его лицо было в крови.

— Прекратите! — закричал Каманин.

Парни перестали бить Андрея и уставились на него.

— Убирайтесь отсюда немедленно, я позову полицию! — снова крикнул Каманин.

— Это еще что за дедушка, — произнес один из парней, возможно, их главарь.

— Оставьте Андрея! — Каманин почти вплотную подошел к незнакомцам.

— Он задолжал нам кучу бабок. И вместо того, чтобы отдавать, сбежал сюда, — пояснил все тот же парень. — Канай отсюда дед, и не мешай нам возвращать долг. — Он снова повернулся к Андрею и носком ботинка ударил его в живот.

Андрей закричал от боли и повалился на землю.

Каманин схватил лежащую под ногами палку и бросился на парня. Тот не ожидал нападения и пропустил удар по голове. Из рассеченной брови брызнула кровь. Это вызвало у него ярость, мгновенно из кармана он достал нож и пырнул им в бок Каманина.

На тенниске Каманина быстро стало образовываться большое кровавое пятно.

— Что ты натворил, идиот! — воскликнул один из парней. — Нас же загребут. Бежим! — Все трое помчались по направлению к выходу из замка.

Каманин чувствовал, как стремительно вытекают из него силы. Перед глазами все поплыло. Он упал сначала на колени, затем растянулся на земле.

— Дядя, Феликс, что с вами? — бросился к нему Андрей. На его лице лица были большие кровоподтеки.

— Я ранен, — едва хватило у Каманина сил прохрипеть ответ.

— Помогите, дядя Феликс ранен! — что есть мочи завопил Андрей.

Каманина осторожно положили на сиденье в автобусе. Мария только что перевязала рану, и она больше не кровоточила. Но женщина понимала, что он потерял много крови и теперь все зависит только от одного: успеют ли они довезти его до ближайшей больнице?

— Поехали в больницу! Та, что ближе всех, — крикнула она шоферу. — Сколько до нее времени?

— Nie mniej niż trzydziestu minut, — ответил шофер.

— Так езжайте! Чего стоите! — снова закричала Мария.

Автобус мчался по узкому шоссе. Николай сидел рядом с лежащим на двух сидений отцом и не отрывал взгляда от его бледного лица с закрытыми глазами.

— Господи, спаси его, умоляю Тебя, спаси, — иступлено шептал он. — Бог ты есть, Тебя нет, ты есть, Тебя нет, ты есть, Тебя нет. Я ничего, ничего не знаю. Но только спаси отца.

24.11.2108 — 15.07.2019

Content

Владимир Гурвич
ЗАМОК

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

113

114

115

116

117

118

119

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

138