Михаил Александрович Михеев

Корсары Николая Первого

Споемте, друзья, ведь завтра в поход

Уйдем в предрассветный туман.

Споем веселей, пусть нам подпоет

Седой боевой капитан.

Прощай, любимый город!

Уходим завтра в море.

И ранней порой мелькнет за кормой

Знакомый платок голубой.

А. Д. Чуркин. «Вечер на рейде»

© Михаил Михеев, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

– Николай Павлович! Николай Павлович! Да проснись же ты, увалень!

Человек открыл глаза. Голос был отвратительно знакомым. Отвратительно потому, что с похмелья любой звук кажется чем-то средним между расстроенным роялем и ржавой пилой, слегка дополненным ударами кувалды в темечко. А знакомым… Уж денщика-то сложно не узнать. Да и кому еще, как не «дядьке», ходившему за тобой с малолетства, придет в голову обращаться к нему на «ты»?

Осторожно сползя с кровати, он встал и подошел к окну. Раскрыл створки, негромко скрипнувшие. Со стороны и не слышно, однако в нынешнем состоянии чувства у него были обострены.

– Чего тебе?

– Николай Павлович, курьер. Вас срочно в Петербург вызывают.

– Что случилось?

– Не знаю, не говорят. Но что-то важное. Капитан, преображенец[1], важный такой, что аж слова через губу цедит.

Последние слова прозвучали с отчетливо слышимым неодобрением. Все же денщик хоть и происходил из крестьян и в «няньки» был выбран из-за богатырской стати и преданности, а не за ум и образование, таскался за своим подопечным всюду. Много где бывал, многое видел. В том числе и разных людей, и на балу, и на войне. При этом очень часто потомственные аристократы, ведущие свой род чуть ли не от Рюрика, запросто ели в походе солдатскую кашу и рукоприкладством не увлекались. Все по заветам Суворова, с которым «дядька» хаживал в Италию.

Но были и другие. Чаще всего из тех, кто древностью рода похвастаться не мог, зато гонору хватило бы на десяток. Таких изрядно добавилось за последнюю сотню лет, и если основатели родов, получившие офицерские звания из рук Петра за подвиги в боях, по большому счету оставались все теми же солдатами, то их дети, а особенно внуки изо всех сил пытались забыть свои корни. С простыми солдатами такие не церемонились. Правда, здесь и сейчас вряд ли кто-то решился бы на рукоприкладство, понимая, какие могут случиться последствия, но «поставить на место» холопа – это они завсегда готовы.

– Ясно, – подопечный задумался. Потом обернулся на миг, посмотрел на кровать, на спящую женщину, прекрасную в своей юности. – А хотя бы насколько срочно – сказал?

– Говорит, только вам, лично в руки.

– Ну и пусть подождет. Что там могло случиться такого, что среди ночи будят. Скажи, через час… – тут он вновь скосил глаза на кровать и поправился: – Нет, через два буду. Все, иди уж, не стой укором совести.

Он задержался на два часа и больше никогда не возвращался в эти места. Никогда не видел эту женщину, мимолетную подругу в длинной череде таких же. Но, сам того не зная, задержкой этой он перевел историю империи на новый путь. Впрочем, ничуть не менее кровавый.

Май 1854 года. Балтика

«Князь Варшавский», тридцатипушечный корвет, лениво покачивался на темных волнах. Капитан первого ранга Евгений Андреевич Беренс, стоя на мостике корабля, мрачно разглядывал открывающийся перед ним пейзаж. На сердце было неспокойно. Да и вообще, ему все здесь не нравилось.

Начать с того, что он командует далеко не самым мощным кораблем Балтийского флота. Вдобавок еще и не счастливым в плане командования – за чуть более двадцати лет службы на нем сменилось чересчур много командиров. Беренс был уже десятым, точнее, одиннадцатым, поскольку Шлеину пришлось командовать «Князем» дважды. Многовато…

Нет, сам по себе корабль был неплох. Построенный на верфях Филадельфии, он был достаточно быстр, прочен, мореходен. Что ни говори, янки умеют строить корабли. Сказывается кровь предков – еще недавно они были британской колонией, а жители коварного Альбиона кто угодно, только не трусы и не плохие мореходы. В кораблестроении они тоже знают толк. Конечно, там хватает выходцев из Франции, Испании… Но кораблестроители хороши и у них, поэтому неудивительно, что дела у американцев идут вполне неплохо. Нет, сам по себе корабль достойный, если бы не одно «но».

В Кронштадте Евгения Андреевича ждал линейный корабль «Константин», проходящий спешное переоборудование. Сейчас он готовился к выходу из дока, где на него только-только закончили устанавливать паровую машину. От командира линкора всего один шаг до адмиральских эполет, но для этого надо хорошо себя показать на новом месте службы[2]. По сути, Беренсу необходимо было сейчас находиться в Кронштадте, готовясь к приему корабля, но у какого-то штабного умника родилась идея, выглядевшая довольно перспективно. Если конкретно, уничтожить навигационные знаки, в изобилии раскиданные на берегах и островах Балтийского моря.

Вообще, так не воюют, но Беренс признавал, что здравое зерно в этой мысли имелось. Балтийское море негостеприимно. Погода меняется резко, навигационная обстановка сложная. Мели и скалы, изрезанные фиордами берега. В шхерах можно спрятать что угодно. В общем, если еще и навигационные знаки демонтировать, то это изрядно осложнит жизнь британцам, эскадра которых полтора месяца назад прошла Датские проливы и теперь угрожала русскому побережью вообще и Санкт-Петербургу в частности.

Вот и отправили их корвет, до того прикрывавший столицу, занять позицию на северном фарватере. Благо чем заменить его было. На взгляд Беренса, корабль для такого задания не слишком подходил, все же корветы предназначены для выполнения несколько иных задач. Тут больше подошли бы канонерские лодки, мелкосидящие и способные уйти от любой угрозы, просто спрятавшись у берега, пройдя впритирку к скалам. Увы, с канонерками дело обстояло не слишком хорошо.

Все же состояние Балтийского флота перед началом войны описывалось всего одним словом: «бардак!» Если с кораблями первого ранга, зримым символом имперской мощи, дело обстояло еще более или менее приемлемо, то в каком состоянии более легкие корабли и сколько средств необходимо для поддержания их боеспособности, не смог бы сказать ни один чиновник от Адмиралтейства. Вот и получилось… что получилось. И пришлось посылать для проведения диверсии совершенно не предназначенные для этого корветы. У каждого свой курс, своя зона ответственности. И свои риски, чего уж там.

Конечно, приятнее было бы идти в составе эскадры, пускай даже легких сил. Однако логика в решении командования тоже имелась. Со слабым противником и один корвет справится, а от сильного придется улепетывать и эскадре. Не говоря уже о том, что резко ограничиваются возможности охвата побережья. Корветов у русских тоже оказалось маловато, увы, и закрыть все направления эскадрами ну никак не получалось. Вот и приходилось лихим капитанам действовать на свой страх и риск, спать вполглаза и надеяться на лучшее.

Пока «Князю Варшавскому» исключительно везло. Все же русская смекалка, помноженная на русскую же храбрость, творит чудеса. Как ни странно, главной проблемой было то, что людей приходилось высаживать на шлюпке, оставаясь на приличном удалении от берега. В результате каждый этап операции оказывался длинным и рискованным, однако приказы не обсуждают. И приходилось Евгению Андреевичу каждый раз, сжав зубы и изо всех сил не показывая своей обеспокоенности, отдавать приказ, а потом смотреть вслед шлюпке, гадая, вернутся его люди на корабль или нет.

Тяжела доля командира. Каждый день решать, кто из твоих подчиненных умрет сейчас, а кто завтра – такого и врагу не пожелаешь. Лучше уж самому в бой, там хотя бы ты в этом плане ничем не отличаешься от своих людей, смерть для всех одна. Вот только как раз боя ему требовалось избежать любой ценой – как ни крути, а новейшие британские корабли превосходили корвет и в скорости, и в мощи огня. И они – не турки, против которых русские выходили в меньшинстве и почти всегда побеждали. С британцами ситуация, когда один бриг справляется с двумя линкорами, не пройдет в принципе.

Однако пока что судьба щадила храбрецов. Британских кораблей им так и не встретилось, да и вообще море было на редкость пустынным. Разве что пару раз мелькнули на горизонте паруса рыбачьих лодок. Война, этим все сказано.

– Все готово, Евгений Андреевич! Разрешите отправляться?

Беренс обернулся, посмотрел на говорившего. Мальчишка, не прошло и года, как примерил погоны мичмана. По молодости не боится ни бога, ни черта, в глазах огонь! Немногим более двадцати лет тому назад Беренс и сам был таким же. Увы, годы добавили цинизма и притушили огонь, и потому капитан первого ранга иногда чуточку завидовал таким мальчишкам, у которых все еще впереди. Если, конечно, их не подстрелят на взлете.

Конкретно этого представителя славного племени вчерашних гардемаринов Беренс не очень жаловал. Умный – и по молодости не скрывает этого. Но ум… несколько странный. Чересчур увлечен техническими новинками, а паруса над головой его, похоже, не слишком прельщают. Вдобавок совершенно не обращает внимания на авторитеты. Тоже по молодости, конечно. И не умеет следить за языком. Но – храбр, этого не отнимешь. И высаживался в этом походе больше всех. Пожалуй, больше двоих любых младших офицеров корвета, вместе взятых.

– Хорошо, Александр Александрович, отправляйтесь. Кого возьмете?

– Гребешкова.

Беренс медленно кивнул. Гребешков – это хорошо, это правильно. Унтер-офицер, артиллерист. Как наводчик звезд с неба не хватает, но в такого рода вылазках ему пушки не наводить. Зато обладатель саженного роста и поистине медвежьей силы, что не раз доказывал в портовых драках. Отметился не только в Кронштадте, но и в Марселе, Копенгагене и даже Лондоне. Впрочем, невелико достижение. Мало в мире таких портов, в которых русские не разнесли бы пару-тройку кабаков. А главное, спокойный и даже чуточку флегматичный выходец из архангельских поморов своей рассудительностью несколько уравновесит чрезмерно горячего по молодости командира. И мичман это прекрасно понимает, не зря же берет с собой Гребешкова уже пятый раз подряд.

– С Богом, Александр. И возвращайтесь сразу же, как сделаете работу.

Мальчишка четко, как на плацу, щелкнул каблуками, развернулся и через какую-то минуту уже сидел в баркасе. Три пары весел разом поднялись, вспенили воду, и шлюпка медленно, солидно переваливаясь на волнах, двинулась к берегу.

Глядя вслед, Беренс невольно поморщился. Не позавидуешь им. Погода мерзкая – низкая облачность, то и дело налетает дождь. Противный, мелкий, обычный для Балтики. Видимость отвратительная… И как-то неприятно сосало под ложечкой. Нет, Беренс не верил в предчувствия, но все же, все же…

Работа сегодня выпала простая. Деревянный щит, сколоченный из досок. Сами доски толстые, но качеством так себе, да еще и порядком разбухшие на сыром морском ветру. Белая краска сползала лохмотьями. Пожалуй, стоило ее обновить, но сейчас предстояло разрушить сам знак. Что поделаешь, судьба.

Хорошо все-таки, что моряков, как и солдат, набирают в основном из крестьян. Крепкие мужики, образованием, а зачастую и интеллектом не блещущие, зато с топором обращаться привычные с детства. Слегка подгнившие столбы, на которых крепился щит, они срубили в два счета, после чего разбили на досочки и саму конструкцию. Отнесли в сторону, покидали в подходящие ямы. Ну и все. Конечно, можно было бы замаскировать их чем-то, но завядшие листья и трава сама привлекает внимание. Сейчас весна, пройдет не так много времени, и буйная трава самостоятельно замаскирует следы вандализма, сделав это даже лучше человека.

Работали споро – чай, не в первый раз. И впряглись в растаскивание деревянного мусора все, невзирая на чины. Мичман тягал сырые доски вместе со своими матросами и не жаловался. Те, в свою очередь, не обращали внимания – привыкли. Когда это случилось в первый раз, какой-то салажонок, не прослуживший и года, что-то шепотом спросил у боцмана. Гаврилыч, подкрутив седой ус, только рукой махнул, и до Александра донесся обрывок фразы: «…молодой ышшо, не наигрался…» Но матросский телеграф работает быстро, и в следующий раз то, что его благородие пашет вместе со всеми, уже не вызывало удивления. И, что характерно, отношение матросов, убедившихся, что это была не разовая блажь, стало иным. Словно если не растаяла, то очень просела стена, отделяющая офицера от нижних чинов. Во всяком случае, в таких вот десантах, когда нет рядом строгого пригляда старших, так уж точно.

– Ну что, вашбродь, закончили вроде, – Гребешков подошел к Александру, отряхивая широкие, как лопаты, покрытые мозолями так, что кожа напоминала дубовую кору, ладони. Они с мичманом были обладателями примерно одного роста, но канонир выглядел чуть не вдвое шире. Последнему, впрочем, изрядно способствовала мешковатая рабочая одежда. – Пора.

– Спасибо, Егор. Возвращаемся.

Гребешков кивнул, повернулся к матросам, что воспользовались моментом и решили малость расслабиться, но в этот момент раздался короткий резкий свист.

– Вашбродь, смотрите!

Мустафа Сафин, крещеный татарин из глухой деревушки под Казанью, являлся счастливым обладателем сразу нескольких достоинств. Во-первых, несмотря на малый рост, он был опасен в драке, ибо отличался и неожиданной силой, и ловкостью угря. Во-вторых, обладал сочетанием отменного зрения и внимания, из-за которых его часто ставили в дозор. Ну и в-третьих, он никогда не трепался просто так, а потому взволнованные нотки в его голосе заслуживали самого пристального внимания.

– Что там, Муська? – хмуро спросил Гребешков, не отставая от офицера, быстрым шагом направляющегося к дозорному. – Чаек испугался?

– Вашбродь, Егор Иванович, гляньте!

Посмотреть и впрямь было на что. Все же не каждый день корабль, который должен тебя ждать, начинает спешно поднимать паруса. Впрочем, это как раз обговаривалось, и причина для такого может быть только одна.

– Вон туда, туда смотрите!

Александр проследил взглядом за жестом Сафина и уже через какие-то секунды понял, что имеет в виду молодой матрос. Из-за мыса, браво разрезая волну, в их сторону направлялись два корабля, и даже на таком расстоянии можно было понять: каждый из них заметно крупнее «Князя Варшавского». А так как своих тут находиться априори не могло, стало быть, англичане. Или, возможно, шведы, которые пока вроде бы нейтральны. Вот только их «нейтралитет» означает лишь, что они будут пакостить, где только могут, и не преминут под шумок утопить русский корабль, зная, что им за это ничего не будет. Подлый народ. Сколько раз уж их русские за это били – и все равно никак не успокоятся.

Хотя нет, не шведы. Корабли явно паровые, из труб валит густой дым. А вот на корвете их заметили поздно. Видать, из-за погоды. Ч-черт!

Эх, жаль не взял с собой подзорную трубу. Александр мысленно выругался, неосознанно копируя манеру их боцмана. Впрочем, неважно. Он резко повернулся к спутникам и скомандовал:

– Сафин, продолжайте наблюдение. Замаскируйтесь тут, чтоб ни одна муха вас не видела. Егор Иванович, берем матросов и прячем шлюпку. Что-то мне подсказывает, это сейчас может оказаться совсем не лишним.

Пока группа мичмана Верховцева спешно маскировались, на море развивалась маленькая трагедия. Два колесных фрегата королевского флота, «Леопард» и «Один», вышли к месту стоянки «Князя Варшавского» случайно и не были готовы к бою так же, как и он. И теперь обе стороны, одна поднимая паруса, другая разводя пары, спешно готовились к схватке, в которой у каждого из противников имелись козыри. Правда, чуточку разного номинала.

Хотя колесные фрегаты или, по русской классификации, пароходофрегаты и были формально классом выше русского корвета, они несли заметно меньше орудий. «Леопард» – восемнадцать, а «Один» и вовсе шестнадцать. И в этом не было ничего удивительного.

Еще со времен первых серьезных морских баталий, еще до того, как лихие голландские адмиралы преподали британцам хороший урок, а их знаменитый де’Ритер и вовсе ходил по Темзе, наводя орудия своих кораблей на неприятельскую столицу… Да что там! Еще до того, как «Непобедимая армада» с честью выдержала генеральное сражение и лишь жестокий шторм спас Британию от разгрома, кораблестроители поняли довольно простую истину. Лучшего места для размещения артиллерии, чем борта, для парусных кораблей придумать сложно.

И бороздили океаны парусные гиганты, несущие иной раз заметно больше сотни пушек на нескольких палубах. Вот только когда в гонку морских вооружений вмешался пар, ситуация разом изменилась. Пароходы, оснащенные гребными колесами, обладали немалым числом преимуществ, но и серьезные недостатки у них имелись. Одним из этих недостатков оказалось порочное расположение колес, перекрывающих большую часть бортов, не давая устанавливать вооружение. Вторым недостатком являлась общая громоздкость самих двигателей, несовершенных еще паровых машин, «отъедающих» немалую часть полезного объема. Неудивительно, что инженеры работали не покладая рук, и вот машины в кратчайшие сроки научились делать более компактными, а в качестве движителя начали использовать винт. Гребные колеса быстро становились архаикой, но эти два представителя тупиковой ветви гонки вооружений несли именно их.

С другой стороны, по сравнению с обычным парусником такие пароходы имели немалое преимущество в маневренности. Плюс независимость от ветра – это дорогого стоит. В море, да в свежий ветер, Беренс не побоялся бы схватиться с любым из идущих на него фрегатов, дымя, словно графская кухня. Там на его стороне были бы и скорость, и огневая мощь. Не в качестве – Беренс понятия не имел, насколько мощные пушки британцы впихнули на свои самоплавающие камбузы, – но в количестве уж точно. Жаль только, при относительно слабом ветре и узости местных фарватеров ситуация менялась на противоположную. И потом, врагов было все же двое.

Перед Беренсом стоял непростой выбор: уйти, бросив своих людей, или принять неравный бой с невеликими шансами на выживание. Но капитан был умным человеком, и вариант со внезапным появлением врага был заранее обговорен с офицерами. Отчасти еще и поэтому большинство из них не жаждали участвовать в вылазках. Итак, ему предстояло уйти и по возможности вернуться позже. Или не вернуться – в этом случае по прошествии определенного срока морякам придется выбираться самостоятельно. Не очень хорошо оставлять своих, но тут уже никуда не деться, а так шанс будет у всех.

Матросы в лихорадочном темпе ставили паруса. Впрочем, торопливыми их действия не выглядели – по уровню профессионализма русский флот мог кое-чему поучить и заносчивых выходцев из Туманного Альбиона. Работали четко, слаженно, но ветер, ветер…

Сейчас ветер играл на стороне врага. Он не слишком силен, но с этим еще можно смириться. Главное, для того, чтобы наполнить паруса и заставить корвет двигаться, ему требовалось время. А британские пароходы уже шли на шести узлах и продолжали разгоняться. Вряд ли они выдадут паспортные десять, все же дальние переходы не лучшим образом сказываются на состоянии механизмов, да и обрастание днища, пусть в северных морях оно невелико, тоже дает о себе знать. Но они успеют выйти на дистанцию залпа прежде, чем корвет сможет уклониться от боя.

Что же, Беренс был не только «на хорошем счету». Храбрый человек и грамотный моряк, он умел взвешивать шансы и хорошо знал, на что способен его корабль. Идущий головным «Леопард», развернутый к русским носовой проекцией, был не слишком хорошей мишенью. Но точно так же Беренс был уверен в своих людях и не сомневался: русские артиллеристы лучшие в мире. Оставалось лишь обеспечить им максимально комфортные условия для стрельбы, а это уже – обязанность капитана.

– Все зависит от вас, братцы, – сказал он артиллеристам, не погнушавшись собрать всех, и офицеров, и нижних чинов. Кто-то мог быть не в восторге, однако же – какая разница? Если корабль пойдет на дно, все они будут плавать в одной и той же воде. И в том, что сдаваться никто не собирается, тоже понимал весь экипаж. Смерть предпочтительней позора. Случаев, подобных «Рафаилу»[3], в русском флоте быть не должно!

Британцы, очевидно, поняли все и сразу, аккурат в тот момент, когда успевший набрать приличную скорость корвет резко, почти валясь на борт, начал разворот. К тому времени дистанция между кораблями составляла не более семидесяти саженей[4], и носовые орудия британцев уже вовсю перестреливались с кормовыми у русских. Впрочем, без особого эффекта вследствие качки и слабости самих орудий. Реакция британцев была мгновенной, они начали замедляться и, в свою очередь, разворачиваться. Вот только и остановить, и развернуть корабль водоизмещением две тысячи триста тонн – не такое простое дело.

В результате в момент русского залпа «Леопард» оказался в крайне невыгодной позиции, уже подставив борт, но еще не имея возможности ввести в дело свою артиллерию. Да еще и сократил дистанцию почти на двадцать саженей, что позволило «Князю Варшавскому» ударить практически в упор.

Стоит признать, русские артиллеристы показали класс. Полдюжины дырок, проделанных в борту и надстройках ядрами не самого крупного калибра, и одно разбитое орудие… Неприятно, однако совсем не смертельно, даже не слишком опасно. Однако попадание в левое гребное колесо – это куда хуже, для парохода фактически паралич. Фрегат мгновенно потерял управление, и, хотя развернувшийся корвет прошел мимо него встречным курсом на небольшой дистанции, его залп пропал втуне. Попасть куда-то с выписывающего непредсказуемую циркуляцию и быстро теряющего ход корабля – это надо не только постараться, но и крепко поймать за хвост удачу.

Заработав на проходе всего одно практически безобидное попадание в надстройке и успев ответить из кормовых орудий, корвет лихо проскочил мимо противника, продолжая разворот, и, ловя развернувшимися парусами ветер, прошел за кормой британца. Теперь Беренсу противостоял лишь один противник.

Изначально расчет окрыленного первым успехом Беренса был прост, как гвоздь, и надежен, как удар кувалды. Орудия левого борта разряжены? Плевать! Все равно «Леопард» стопорит машину, иного варианта вернуть хоть какой-то контроль за фрегатом не просматривается. Значит, какое-то время он фактически выключен из боя, шансы дотянуться до наглого русского есть только у кормовых орудий, а это несерьезно. Стало быть, противник у него сейчас один.

Оставалось всего два варианта. Или заметно отставший от головного корабля британец будет выдерживать прежний курс, и тогда корвет, повернув, имеет шанс «обрезать» ему нос. В сторону противника смогут работать все орудия ранее не стрелявшего правого борта, а тот ответит разве что носовыми. Удачный продольный залп в упор вполне может нанести противнику серьезные повреждения, и дальнейший ход боя зависит исключительно от его результатов. Или сбежать, пользуясь форой, или добить, если очень повезет, или еще что.

Второй вариант – это если британцы начнут поворот. Тогда держать курс – и проскочить по носу или корме противника. Разумеется, обстрелять его не получится, орудия левого борта только что разряжены, но и он достанет «Князя» разве что из одного-двух орудий вне зависимости от того, куда повернет. Это вполне можно вытерпеть.

Беренс не учел лишь одного нюанса. Британский капитан не уступал ему ни в опыте, ни в тактическом мышлении. Скорее, даже превосходил – столько, сколько британский, не плавал ни один флот в мире. И возможные действия своего визави он просчитал мгновенно.

Хладнокровно дождавшись момента, когда корвет начал поворот, обозначив тем самым свои намерения, англичанин фактически зеркально его повторил, ложась на параллельный курс. Небольшое отставание он компенсировал лучшей маневренностью парохода, и в результате корабли встали борт о борт на «пистолетной» дистанции, после чего обменялись мнениями о происходящем.

Корпус «Князя Варшавского» задрожал от ударов. У русских оказалось больше орудий, англичане брали калибром. И, в принципе, обе стороны пытались обездвижить врага. Русские старались поразить огромное, неуклюжее гребное колесо, и это им вполне удалось. Все же кораблям со столь ярко выраженной уязвимостью клинч противопоказан. Но и британцы не остались в долгу.

Когда грот-мачта его корабля, не пережив удара ядра, начала медленно и величественно рушиться, Беренс не сдержался и выдал такую тираду, что ей позавидовал бы и матерый боцман. Но делу это помогло мало, корабль, неожиданно обретший новую точку опоры, загребающую воду, резко накренило и начало разворачивать. Матросы немедленно принялись рубить ванты, чтобы освободиться от тяжелой конструкции. Повезло еще, что никто не оказался за бортом…

Это был еще не конец. Без одной мачты корабль частично сохраняет ход и даже кое-как может маневрировать, однако на том сюрпризы британца не закончились. На борту «Одина» находился взвод морской пехоты, и капитан использовал этих людей наилучшим образом.

Когда-то давно, при Трафальгаре, французы применили тактическую новинку, стоившую жизни адмиралу Нельсону. На мачтах они расположили стрелков, которые ружейным огнем нанесли серьезный урон британским командам. Правда, решающей роли это не сыграло, но сейчас британцы, имея под рукой хорошо обученных стрелков, повторили сей прием, творчески его дополнив. У них было на борту изрядное количество стрелкового оружия, и каждый из морпехов имел в запасе три-четыре заряженных ружья. Шквал свинца будто жуткая метла прошелся по палубе корвета.

Беренс, как ни удивительно, сохранил хладнокровие. Учитывая, что он был мишенью номер один и получил сразу две пули, одну в плечо, а другую, вскользь, по ребрам, это само по себе удивительно, а он даже не выругался. Наверное, выложился полностью при виде падающей мачты. И, благодаря этому, он сумел сохранить управление кораблем, а матросы, несмотря на потери, видя командира, стоящего на мостике и спокойно отдающего приказы, не превратились в обычную толпу. Более того, Беренс даже всерьез подумывал о том, чтобы продолжить бой, но на мачтах британских кораблей уже суетились матросы. Еще немного – и они поднимут паруса и смогут дать ход. И Беренс сделал, пожалуй, наиболее правильный выбор – ушел, благо фора по времени у него имелась немалая.

В Петербурге его действия признали правильными, наградили орденом Святого Владимира третьей степени, и после лечения он получил под командование вожделенный линкор. Только вот адмиральского чина так и не дождался. Лишь выходя в отставку, он стал контр-адмиралом, что было, несомненно, весьма обидным. Так… подсластили пилюлю. И до конца жизни он считал, что подгадил ему папаша того мичмана, так и не узнав истинных причин высочайшего неудовольствия своей особой.

* * *

– Что будем делать, вашбродь?

Александр повернулся к Гребешкову, стараясь при этом сохранить бесстрастное выражение лица. Стоит признать, это было непросто – все же впервые в жизни он наблюдал настоящее морское сражение. Да еще и осознавал, что самым позорным образом, вместо того, чтобы быть в его гуще и исполнять свои непосредственные обязанности, позорно отсиживался на берегу. Тот факт, что эта ситуация явилась сочетанием приказа командира и стечения обстоятельств, в его глазах мало что менял.

Судя по реакции унтера, ему это вполне удалось. Ну, да и неудивительно, дядя, брат матери, служил в лейб-гвардии Измайловском полку, научил. Как он говорил, умение держать морду кирпичом для гвардейца первое дело. К слову, во время учебы пригодилось не раз – отцы-командиры обожали распекать нерадивых гардемаринов, а Александр был кем угодно, только не образцом дисциплины и прилежания.

– Что делать, что делать… Ждем ночи, потом садимся в баркас и уходим отсюда.

Гребешков молча кивнул. Тянуться во фрунт не было смысла, да и не слишком жаловал подобное мичман. Чай, не императорский смотр. Остальные матросы – а они, движимые любопытством, подтянулись, да так, что увлеченный наблюдением за сражением Верховцев их даже не заметил, – переглянулись.

– Вашбродь, – осторожно влез один из собравшихся, за отсутствием Гребешкова, самый авторитетный. Впрочем, уровень авторитета здесь был, скажем так, относительный. Все, кроме унтера и Сафина, первогодки, примерно одного возраста с самим мичманом. – А как же приказ?..

Ну да, нюансы приказа все знают. Специально никто их до нижних чинов не доносит, однако же специфика их миссии такова, что шила в мешке не утаишь. Да и то сказать, мало ли что может случиться с командиром. Гребешков что-то нечленораздельно рыкнул, показав молодому внушительный кулак, но Александр только отмахнулся:

– Оставь, Иваныч. Пустое… Нам вместе рисковать, лучше, чтобы понимали. Так вот, братцы, основной приказ мы выполнили. Знак уничтожили. Ждать корвет… Сами подумайте, как он сможет за нами вернуться? Грот-мачты нет, значит, и плестись он будет еле-еле. Здесь два английских фрегата, а значит, и что-то посерьезнее может найтись. Вроде целого флота. Я на месте Беренса не стал бы рисковать кораблем, один раз он прорвался, но второй раз уйти ему не дадут.

– Вашбродь, а может, тогда лучше пехом?

– Сдурел, Савелий? Мы на острове. Ты по морю, аки посуху, идти собрался? Так то разве что Христу удавалось. И то, я думаю, дело было зимой.

Громовой хохот был ему ответом. Матросы хлопали товарища, обретшего новое прозвище, по плечам, да так, что пыль летела. Обстановка моментально разрядилась. Что, впрочем, было предсказуемо.

Александров был, по сути, мальчишкой, но субординация – наше всё. И потом, все собравшиеся подспудно сразу поняли – ждать помощи бесполезно. А потому и вопросов больше не возникло. Оставалось замаскироваться, грызть твердые, как камни, сухари да с ненавистью рассматривать силуэты британских кораблей. Жаль только, они, похоже, никуда не собирались уходить.

Их капитаны, очевидно, хорошо понимали, что в незнакомых водах и с поврежденными машинами гоняться за корветом слишком рискованно. Да и бесполезно, чего уж там. До сумерек точно не догонят, а там им придется отдавать якоря и ждать, иначе вылететь на мель проще, чем высморкаться. За это время корвет уйдет далеко, а главное, неизвестно куда. У беглеца одна дорога, у преследователей тысяча. И вывод был прост: незачем тратить время и силы, заняться собственными проблемами куда важнее.

А проблем у них, к слову сказать, хватало. Несмотря на относительно небольшой калибр орудий корвета и, соответственно, их ограниченные возможности, пробоины следовало как можно скорее заделать. Да и с гребными колесами что-то надо было решать. Вот и стучали топоры, звенел и лязгал металл да разносились над морем слова и фразы, смысл которых был понятен любому без перевода. В общем, нормальный процесс ремонта в море, чего уж там.

В результате корабли простояли до вечера, потом нарушали тишину грохотом и руганью всю ночь. Впрочем, измотанным русским морякам не мешали спать ни шум, ни мокрая одежда. Сбившись в кучу и накрывшись всем, чем можно, они спали. А утром снова наблюдали за британцами, благо погода, а вместе с ней и видимость, улучшилась. Британцы, правда, немного утихомирились, но разводить пары начали только ближе к полудню. Русские моряки наблюдали, как они, подпирая низкое балтийское небо столбами дыма из труб, величественно двинулись прочь. Двигались неспешно, уверенные в своих силах. И лишь после того, как корабли скрылись из виду, русские перевели дух. Их не пытались искать, скорее всего, даже не подозревали о том, что на острове осталась группа русских моряков, но все равно присутствие врага на расстоянии прямой видимости изрядно действовало на нервы.

К вечеру они смогли, наконец, чуточку расслабиться, подсушить одежду и поесть горячего. Самой большой проблемой было то, что с собой, высаживаясь, они взяли те же самые сухари, и ничего больше. Все же дело планировалось короткое, и, хоть и понимали, что могут случиться проблемы, все равно многое не продумали.

Однако выручил все тот же многоопытный Гребешков. У помора рыбалка в крови, так что буквально за час он ухитрился добыть разнокалиберной рыбешки достаточно, чтобы если не объесться, то хотя бы заглушить голод. А то грести на одних сухарях, которые вдобавок уже кончились, то еще удовольствие. Так что вечер внушал осторожный оптимизм, хотя, конечно, сомнения закрадывались.

Самое главное из этих сомнений озвучил все тот же Гребешков. Когда гребцы уже садились в шлюпку, он, пользуясь тем, что их разделяет приличное расстояние, осторожно тронул Александра за плечо.

– Вашбродь, разрешите обратиться?

– Давай, Иваныч. И можешь на «ты», пока никто не слышит.

– Спасибо, вашбродь. Александр Александрович, скажи… Мы хоть доберемся?

– Ну, я не Колумб, но и Балтика – не Атлантический океан. Малость поменьше будет.

– А… Ночь?

– Выяснило, так что по звездам пойдем. Я какой-никакой, а штурман. Все, пошли. А то нас заждались уже.

Разговор он, честно говоря, свернул, чтобы скрыть неуверенность. Подчиненные не должны сомневаться в том, что их командир все знает наперед и убежден в своей правоте. В ином случае возможны осложнения, причем очень неприятные. Случались прецеденты. И вот как раз в том, что он прав, Верховцев уверен не был.

В одном он ошибся точно. Рассчитывал, что до намеченного им места они доберутся еще до полуночи, однако потребовалось часа на два больше. Все же молодые матросы не могли грести так же долго и мощно, как отборные крепыши из тех, что составляли команды разъездных катеров. Там капитаны собирали отборных людей, а здесь и сейчас… Хрипят, как лошади, то и дело «ловят щук»[5] и совершают кучу мелких ошибок, обычных для неопытных гребцов. В общем, шли долго, устали сильно, однако же добрались, хотя Александр уже всерьез опасался, что ошибся в расчетах и направляются они куда угодно, кроме того места, что ему требовалось.

А волноваться было о чем. Как ни крути, а такой переход – всегда риск. Если же нарвутся на кого-то… Оружия у них – пара карабинов да пистолет. Много с таким навоюешь?! Тем не менее они дошли до острова, такого же пустого, как и место начала их одиссеи. Более того, они уже здесь бывали, точно так же разрушив навигационный знак, как раз накануне последней высадки. Можно сказать, знакомые места!

Здесь хотя бы нашлось место, где можно было развести огонь, не опасаясь быть замеченными. Свет ночью, с моря, видно далеко, но имелась маленькая, аккуратная ложбинка, зажатая между голыми камнями. Красно-коричневые глыбы местного гранита, словно бастионы старинного замка, надежно отсекали свет, хотя сами при этом искрились, словно усыпанные миллионами крошечных зеркал.

Как говорил один из многочисленных приятелей-собутыльников Верховцева, студент Горного института, созданного стараниями Екатерины Великой и, наверное, лучшего в своем роде учебного заведения в Европе, связано это с огромным количеством слюды. Может, и так, хотя, говоря по чести, Александра тогда его рассказы интересовали поскольку-постольку. Вообще, области интересов молодых людей сходились на выпивке и женщинах, которых студент, на зависть будущему офицеру, ухитрялся находить с легкостью невероятной. Все же горы и моря чем-то близки. Наверное, людьми, которые ими занимаются…

Хорошо еще, с дровами проблем не было, не пришлось среди ночи ползать-искать. Штормами на берег накидало изрядно топляков[6], некоторые, особенно оказавшиеся далеко от уреза воды, лежали, похоже, не первый год. Оставалось только протащить их к месту стоянки, что совсем не сложно даже в темноте. Конечно, до конца дрова не просохли, но умеючи можно разжечь что угодно. С малолетства хаживавший на охоту Александр умел, его унтер – еще лучше, да и остальные тоже не пальцем деланные. В общем, не так и плохо устроились.

Измотанные переходом гребцы заснули практически мгновенно. Добровольно взявший на себя самую тяжелую, «собачью» вахту[7], да следующую – тоже, Александр откинулся спиной на удачно подвернувшееся бревно и хмуро разглядывал костер. Физически переход измотал его чуть меньше остальных, но нервное напряжение было таким, что, наверное, он сейчас не смог бы заснуть, как ни старайся. Ничего, днем отоспится.

Тяжело ступая, подошел Гребешков. Устало сел рядом, поворошил костер длинной палкой. Тот в ответ выбросил сноп искр и волну ровного, сухого жара. Отсветы пламени заиграли на небритых щеках матроса, заставив сверкнуть, как намасленные, шикарные, пшеничного цвета усы.

– Что, вашбродь, не спится?

– Не хочется пока. Иди, передохни.

Гребешков кивнул, вытащил кисет. Сшитый из кожи, с хорошо навощенными швами, он сохранял табак в сухости, несмотря на любой дождь. Александр невольно принюхался… Что же, табак не лучший. Да и откуда у простого матроса деньги на по-настоящему хорошее курево? Не солдатская махорка, и то ладно.

– На, Егор Иваныч, угостись.

– Благодарствую, – Гребешков принял у мичмана кисет, такой же, как и у него, аккуратно зачерпнул содержимое, набил трубку и, выловив из костра подходящий уголек, раскурил. Над землей поплыл мягкий, с едва заметным оттенком вишни, дымок. Глядя на то, как Александр прячет кисет, удивленно приподнял брови: – А сами?

– Не хочется пока. Как-нибудь позже.

В словах Верховцева не было ни тени рисовки. Действительно, не хотелось – он вообще не любил курить. Просто так уж повелось со времен Петра. Не куришь – значит, против нового, против царя, и вообще вроде как не совсем настоящий мужчина. В лицо такого не скажут, конечно, однако подумать могут, а шепоток за спиной – это неприятно. Особенно для мальчишки, едва-едва вступающего во взрослую жизнь.

Нет, конечно, были и те, кто мог отмахнуться от всеобщих неписаных правил. Только это чаще всего люди состоявшиеся, занимающие определенное – и немаленькое – положение. Александр себя к таким отнести не мог при всем желании, а потому иногда вынужден был курить. Хотя бы просто, чтоб не выбиваться из компании. Ну и таскать с собой табак, причем хороший, тоже приходилось. Курить – но не злоупотреблять этим. Вот и сейчас не хотелось совершенно.

Они некоторое время сидели, думая каждый о своем. Потом унтер поинтересовался:

– Александр Александрович, вот ты мне скажи. Доберемся мы?

– А почему нет? – искренне удивился мичман. – Если все нормально, еще переход, и будем на материке. Там найдем лошадей – это быстрее, чем на шлюпке.

– Оно так… Вот ведь не повезло нам. И кто эту затею с навигационными знаками выдумал только…

– Я, – вздохнул Александр.

– Ты? – изумлению в голосе собеседника не было предела. – И кто ж тебя, такого умного, послушал?

– Отец. Он ведь у меня капитан первого ранга, при штабе служит. Я ему сказал, он там сослуживцам пересказал, а дальше автором стал кто-то из адмиралтейства. Ну, ты сам понимаешь, как это бывает.

– И не обидно?

– Чему?

– Ну, старался, придумывал, а награду кто-то другой на грудь повесит.

– Да нет. Главное, чтобы Отечеству на пользу пошло. А награды – да будут они еще. Какие наши годы.

Гребешков хмыкнул, но спорить не стал. В конце концов, у их благородий все не как у людей. Докурил – и отправился спать, чтобы через пару часов сменить мичмана. Как ни крути, а очень скоро усталость возьмет свое, и парень вряд ли выдержит. Так что лучше подменить – и не создавать молодому командиру ситуации, когда придется стыдиться за то, что уснул на посту.

Стоит признать, что учили в Корпусе неплохо. Во всяком случае, до берега к следующему утру они добрались. Впрочем, промахнуться мимо континента вообще затруднительно, так что за подвиг сие достижение мичман не считал. Ну, переход и переход, бывает. А что самому приходилось на веслах сидеть – так что с того? В пору учебы гардемаринов гоняли, в том числе и в гребле.

Рассвет уже начал окрашивать небо, и в его неверном свете они, высадившись, быстро и аккуратно спрятали шлюпку, благо здесь, в шхерах, места для этого хватало. И уже утром обнаружили, что неподалеку стоит невысокая, изрядно скособоченная изба.

– Чухонцы[8], – вынес безапелляционный вердикт Гребешков. – Охотничают тут или рыбу ловят, постоянно не живут.

Спорить с многоопытным унтером ни у кого желания не было. Один из матросов даже выдал:

– Добрались, свои!

Гребешков и Сафин посмотрели на него, как на слабоумного, и мичман отлично понял, почему. Чухонцы – народ своеобразный. Были среди них те, кто верно служил России, но большинство…

Как ни крути, а народ, который вчера жил в землянках и никогда не имел своего государства, народ, который те же шведы считали чем-то вроде говорящих обезьян… В общем, чего от них ждать, непонятно. Они и впрямь словно лет на сто отстали в развитии. Но, с другой стороны, проверить дом все равно нужно. Может, и нет там никого.

Ан нет, имеется. Когда русские моряки подошли к жилищу, скрипнула, открываясь, низкая дверь, и из нее навстречу им вышел человек.

Невысокий, возраста тоже неопределенного. Да и поди, определи хоть что-то, если лицо буквально выдублено холодными северными ветрами. А вот одежда вполне добротная. Ткань рубахи хоть и домотканая, но крепкая, мягкая на вид и даже, похоже, беленая. Хотя как раз это толком не определишь, грязная она изрядно. Да и вообще, дух от хозяина избы шел тяжелый, видно, что в бане он не был давненько. А с другой стороны, чему удивляться? Бани финны научились у русских строить не так и давно, есть они не везде. Ну а мыться просто так… Ручьи здесь холодные, воду придется специально греть.

Здесь же обнаружились лодка и растянутые для просушки сети. И впрямь рыбак. Финн же внимательно смотрел на незваных гостей белесыми глазами и тоже явно делал какие-то выводы.

– Чего надо? – спросил он вместо приветствия. По-русски говорил чисто, разве что слегка растягивая гласные.

Александр вышел вперед. Разговоры, хотел он того или нет, были его прямой обязанностью как офицера. Да и форма, невзирая на некоторую потрепанность, была куда представительнее матросской робы. Гребешков и Сафин будто невзначай подперли его сзади, придавая уверенности и словно бы намекая хозяину избы на то, кто здесь главный. Впрочем, тот смотрел на это представление абсолютно бесстрастно.

– Уважаемый…

Финн не отреагировал на попытку Верховцева быть вежливым и не счел нужным представиться. Ему, похоже, было все равно, кто перед ним. Зато суть дела он уловил мгновенно и о собственной незаменимости тоже догадался. Ну а дальше начался торг, и стоило признать, многим актерам императорских театров стоило бы у него поучиться.

Как мастерски он изображал полное непонимание русского языка – это отдельная история. И занятость, и все прочее… И намекал при этом, что все-все сможет понять, если…

У Александра от материального эквивалента этого самого «если» глаза на лоб полезли. Как ни крути, а понятие «деньги» чухонцу было вполне известно. А вот их реальная стоимость – вряд ли. За такую сумму в столице можно месяц квартировать, питаясь в лучших ресторациях! Мало того что, отправляясь на задание Верховцев деньги с собой вообще не взял, так его месячное жалованье было заметно меньше. И что дальше?

Но на каком-то этапе он заметил, что разговор мягко и деликатно перехватил Гребешков. А он и старше был, причем заметно, следовательно, жизненного опыта успел набраться, и с чухонцами дело раньше имел. Даже знал на их языке несколько расхожих фраз, как выяснилось. Ну а дальше начался спектакль.

Как они торговались! У Александра создалось удивительно стойкое впечатление, что перед ним не русский и финн, а два жида где-нибудь в Одессе. Александр одно время жил в тех местах, когда отец служил на Черном море, а потому имел возможность сравнивать. Так вот, очень похоже. Разговор то шел на повышенных тонах, то звук снижался почти до шепота. То один, то другой участник уходили, потом возвращались… А главное, создавалось впечатление, что обоим происходящее доставляет искреннее удовольствие!

Наконец они закончили, и Гребешков подошел к совершенно потерявшему нить разговора командиру:

– Вашбродь, он согласен взять лодку и смотаться к своим. Завтра утром приведет лошадей и телегу. Отправится с нами, чтобы потом отвести их обратно. Едой нас обеспечить согласен, опять же. Взамен хочет наш баркас, один карабин с патронами и… часы, в общем.

Последние слова он выдал, потупившись. Очевидно, считал, что перешел все пределы допустимого. Так и было, в общем-то. Если баркас и так предстояло бросить, карабин хоть и представлял ценность, но его легко можно списать, как утраченный, то часы – личная вещь Александра. С другой стороны, видать, не было другого выбора, финны – народ чертовски упертый. Верховцев почесал затылок:

– А на кой они ему?

– Перед своими хвастаться.

Что же, это все объясняло. По большому счету чухонцам такие игрушки не нужны в принципе. Как ни крути, они живут совсем иначе. У них другое отношение ко времени, что нормально для примитивных народов. Однако же вещь эта для них статусная, перед своими в деревне покрасоваться – самое то. Для Александра же относительно простые и дешевые, в медном корпусе часы – вещь нужная, однако легкозаменяемая. Вернется в Петербург – новые купит.

Подумав так, Верховцев извлек часы из кармана. Щелкнул крышкой, полюбовался в последний раз на циферблат. Отцепил вместе с цепочкой – тоже медная, да и не нравилась она ему никогда. Протянул Гребешкову:

– Держи, Егор Иванович. Ради хорошего дела не жалко. Но карабин получит, только когда мы будем на месте. Так и передай.

Гребешков кивнул, повернулся к финну, быстро переговорил, и стороны пришли к полному согласию. Полчаса спустя финн сел в свою лодку, небольшую и легкую, и умчался, гребя с такой скоростью, что матросы лишь завистливо вздыхали. Теперь оставалось его лишь дождаться. Ну и поесть, разумеется, благо чего-чего, а рыбы здесь имелось предостаточно.

Пробуждение вышло неприятным. Вообще, сложно представить, что кому-то понравится открыть глаза и увидеть нацеленный тебе в лицо ствол ружья. Ну и морда британского морского пехотинца по ту сторону мушки поднятию настроения не способствует.

Александр посмотрел налево, посмотрел направо, убедился, что его товарищи также взяты на прицел, и смачно выругался. Откровенно говоря, типичным представителем флотских сквернословов он не был, но тут получилось шикарно. Наверное, любой из старших товарищей, услышав его загиб, одобрительно покивали бы головами.

– Встать! – сказано это было по-английски, но этот язык Верховцев знал мало не в совершенстве. Как, впрочем, и Гребешков – поморы, сталкивающиеся с гостями со всего света регулярно, вообще часто становятся полиглотами. Ну и в заграничных походах, даже просто заходя в так любимые моряками пивные, хочешь не хочешь, а чего-то нахватаешься. Сафин, к слову, основы английского именно так и изучил. Сейчас этого хватило. Остальные же… Кто-то потянулся за старшими товарищами, кто-то получил прикладом по ребрам и тоже встал.

Часовой! Где он! Почему не поднял тревогу! Эта мысль метнулась в голове Александра и тут же пропала, когда их выгнали из избы наружу. Хорошо еще одеться и обуться позволили, ироды! Здесь было светло от факелов, которые держали англичане, этих умников собралось человек тридцать, не меньше. И в колеблющихся отсветах пламени Александр увидел матроса. Того, которого они оставили в охранении.

Парень лежал на земле лицом вниз, и из его спины, аккурат там, где находится сердце, торчала рукоять ножа. Не здоровенный тесак из тех, которыми вооружались британские солдаты, что сухопутные, что водоплавающие, а небольшой, аккуратный, с похожей на маленький бочонок рукоятью. Типичный финский нож в общем.

Александр повертел головой и тут же обнаружил его владельца. Тот самый финн-рыбак, которому они заплатили за помощь. Он стоял тут же и спокойно глядел на происходящее, что, в общем-то, не оставляло вариантов для двойного толкования. И понял это явно не только Верховцев.

– Продал, скотина! – Гребешков не говорил даже – он шипел. Разве что ядом не плевался, как, по слухам, умеют какие-то африканские змеи[9].

Финн услышал, безразлично пожал плечами:

– Не обижайся, русский, вы мне никто. Если ваши враги платят, почему я должен отказываться?

Надо же, снизошел до ответа. Гребешкова перекосило. И Александр, сам того не желая, поступил совсем не так, как положено офицеру. Усмехнулся с холодным безразличием и небрежно спросил:

– Ответь мне на два вопроса, финн. Почему все тело моют, а задницу подмывают. И почему все люди моются, а ты подмываешься.

До того слова Верховцева доходили медленно – видимо, не все нюансы русского языка ему были знакомы. А вот среди англичан нашелся знаток, который услышал, хмыкнул и перевел своим. Те расхохотались, глядя на русского с толикой одобрения. Не выживет – так хоть умрет, как мужчина. И когда финн, сообразив, что его оскорбили, сжал кулаки и шагнул вперед, оказавшийся рядом британец просто врезал ему прикладом своего на диво ухватистого морского мушкета в живот. Чухонец разом задохнулся, сложился пополам и бухнулся на задницу. Англичанин же, презрительно скривившись, холодно бросил ему, чтоб сидел и не рыпался. Предателей используют все. И никто не уважает…

– Аплодирую вашему чувству юмора, – раздался голос откуда-то сзади. Александр повернулся – и обнаружил там британского офицера, судя по мундиру и знакам различия, лейтенанта морской пехоты. Высокий, слегка полноватый, с чуть надменным взглядом, тот подошел, внимательно осмотрел пленных и очень четко, явно из расчета, что собеседник может не слишком хорошо знать английский, сказал:

– Лейтенант Уэст.

После этого он посмотрел на Александра так, что стало ясно – ждет, что тот представится в ответ. Что же, стоит проявить вежливость. Хотя бы во избежание конфронтации, грозящей сопутствующими осложнениями.

– Мичман Верховцев.

– Как оказались здесь?

– Высадились на острове для пополнения запасов пресной воды, – эту версию Александр со своими людьми обговорил еще во время перехода – так, на всякий случай. Не стоило рассказывать о себе чересчур много, мало ли что. Тем более что полностью выдуманной она не была – источник воды на том острове имелся, и пару бочонков они с собой взяли. Свежая вода в море лишней никогда не бывает. – Наш корабль был атакован двумя вашими, прорвался и ушел. Мы пытались вернуться к своим.

Говорил он это нарочито рублеными фразами – показывать англичанам, что он может говорить на их языке не хуже какого-нибудь уроженца Лондона, тоже не хотелось. Так, на всякий случай. Британский офицер лишь кивнул – о бое между русским корветом и парой фрегатов он уже, похоже, слышал.

– Думаю, вы можете считать себя военнопленными. Не пытайтесь бежать – охрана стреляет без предупреждения. Следуйте за мной.

– Одну секунду. Вы разрешите мне поговорить с вашим… проводником? При вас, разумеется.

– Извольте, – британец, видимо, сразу понял, как и о чем будут разговаривать, и, хотя старательно удерживал бесстрастное выражение лица, глаза его смеялись. Что же, не будем обманывать ожиданий.

Александр подошел к чухонцу, посмотрел на него сверху вниз, благо рост позволял, а потом резко, без размаха, впечатал ему кулаком в челюсть. Не ожидавший подобного финн закономерно на ногах не удержался. Да что там не удержался, его попросту оторвало от земли и отшвырнуло. Хороший удар получился, отцов денщик, старый матрос и ветеран кабацких драк, барчука в свое время учил на совесть и удары ставил вполне грамотно.

Как ни странно, финн сознания не потерял и неуклюже ворочался, пытаясь встать. Александр посмотрел на него и брезгливо бросил:

– Молись, если мы вернемся – я тебя повешу.

Тот прорычал что-то нечленораздельное, с трудом поднялся на ноги, сделал пару неверных шагов и остановился у трупа часового. Нагнулся, выдернул у того из раны свой нож – и замер под прицелом сразу двух стволов.

– Не делайте глупостей, – чуть брезгливо сказал, как плюнул, англичанин. – Эти люди нам нужны, вы – нет.

– Господин офицер, но я…

– Вам заплатили – будьте довольны. А это… – британец с усмешкой тронул челюсть, – считайте премией за хорошо выполненную работу. Нож бросил, живо!

Как же перекосило финна! Однако приказа ослушаться он не посмел. Пальцы разжались, нож звякнул о камни. Британец кивнул удовлетворенно и сделал Верховцеву жест, не имеющий двойных толкований. Что же, пришлось следовать в указанном направлении. Внутри по-прежнему кипело, но сейчас у Александра имелась цель. Выжить и отомстить – это не то чтоб светоч мыслительного процесса, но все равно много лучше, чем ничего.

Не так долго оказалось и следовать – британский корабль обнаружился от силы в пяти верстах. Стоял в узком, длинном заливе, одном из тех, которыми изобиловало местное побережье. Да и добраться до него оказалось несложно. В одном ушлый финн не соврал, лошади были, причем в изрядном количестве. Как раз чтобы британцы ноги не били. Но и пленным на одной из телег место нашлось. Конечно, тесновато, но лучше плохо ехать, чем хорошо идти.

Английский кораблик был, надо признать, так себе. Александр, конечно, не считал себя всезнающим, но учили его на совесть, и что перед ним, он смог определить сразу. Колесный шлюп «Бульдог». Шесть орудий, вполне приличного для такой скорлупки калибра. Чуть больше полутора сотен человек экипажа. В общем, корабль несерьезный на вид, словно бабочка, и смертельно опасный, как затаившаяся в засаде гадюка.

Чуть в стороне от него расположился другой корабль, раза в три больше и явно не военный. Никаких орудийных портов в бортах, отсутствует даже намек на паровые машины. Очень похоже, «купец», грузовой то есть. И – в этом Александр был готов поклясться – не британский.

Человеку, далекому от моря, это может показаться выдумкой, но на самом деле профессиональный моряк достаточно легко определит, в какой стране и даже на каких верфях построен корабль. Обводы, такелаж, надстройки… Тысяча и одна мелочь имеет свой собственный, ни с чем не сравнимый рисунок. И этот корабль был построен не на английских верфях, тут вопросов быть не могло.

А вот где? Чем-то он напоминал французские из тех, что строились лет этак двадцать, а то и тридцать назад. Но – не совсем то. Да и потом, на палубе корабля видны были характерной расцветки мундиры английских солдат. Учитывая, что французы с англичанами союзники, какой смысл размещать на его борту британскую абордажную партию? Вот то-то!

Впрочем, эта загадка оказалась из тех что разрешаются быстро и походя. Верховцева сразу по прибытии отделили от его людей и отправили на «Бульдог». Шлюпка, благо, имелась, да и вообще на берегу скопилось довольно много англичан, видимо, решивших воспользоваться оказией для мелких надобностей вроде отдыха, помывки, стирки и прочих радостей жизни. Учитывая число котлов, в которых вовсю кипела вода, морячки обустраивались всерьез и надолго.

Так вот, пока шлюпка неспешно дефилировала к кораблю, она прошла совсем рядом с «купцом», и мичману не составило труда прочитать и название корабля, и мелкими буквами написанный чуть ниже порт приписки. «Санта-Изабель», Кадикс[10]. Испанец, значит.

Ну, тогда все логично, в том числе и то, что корабль похож на французские образцы. Французы в массе своей посредственные моряки, но отменные корабелы. В Европе, наверное, лучшие, поэтому их решения не считают зазорным применять на своих кораблях даже британцы, что уж говорить об Испании. Вот и копировали, естественно, со своим колоритом, получая в результате корабли быстрые, мореходные и очень крепкие. На этом, небось, через Атлантику перейти можно запросто. Интересно, с какой радости его занесло в эти воды, да еще и в разгар большой войны? И чем он не поладил с англичанами? Впрочем, те всегда умели тащить все, что плохо лежит.

На борту шлюпа его встретил командир «Бульдога». Высоченный, даже выше совсем не маленького Александра, и худой, просоленный морскими ветрами. На вид ему было лет тридцать или около того, но в темных волосах изрядно седины. Без мундира, в одной не первой свежести рубахе. Шрам на щеке придавал ему сходство с пиратом.

Впрочем, держался он без тени презрения к русскому. Правда, и без признаков вежливости – безразлично, вот самое верное определение. Задал несколько вопросов, услышал ту же историю, что и морской пехотинец. Кивнул и поинтересовался, какая нелегкая занесла в эти воды русский корвет. Пришлось отвечать.

Версию о том, что «Князь Варшавский» проводил разведывательный поход, он сглотнул без каких-либо признаков недоверия. В самом деле, без разведки нельзя, а послать в нее корвет или бриг – нормальное решение. Ну, в самом-то деле, не линкоры же на такие задания гонять. А что подробностей нет – так что может знать самый младший из офицеров корабля? А мичманский чин и молодость Александра об этом прямо-таки вопили. Словом, узнал, что хотел, после чего потерял к русскому интерес и махнул рукой – увозите, мол. И отправили Верховцева обратно на берег. Точнее, не обратно…

Английский капитан оказался таким умным, что аж убить хотелось. Свою ахиллесову пяту он знал прекрасно – даже с учетом приданных морских пехотинцев людей для того, чтобы еще и пленных охранять, у него было маловато. И решение проблем он нашел остроумное – по всему судя происхождение сказалось, не иначе. Все же высаживать людей на необитаемый остров – это нормальная пиратская практика. Ну а пират и англичанин – это, можно сказать, полноценные синонимы.

В общем, русских перевезли на остров. Причем довольно далеко отстоящий в море, и это было логично. Если в шхерах островов масса, но до материка с них вплавь добраться раз плюнуть, то полторы мили[11] по стылой даже летом балтийской воде… Такое препятствие – уже серьезно. Сейчас же когда весна и море еще даже не сделало вид, что нагревается… В общем, хорошая тюрьма. И не надо возиться ни с охраной, ни с кормежкой – рыбы вокруг хватает, а как уж пленные ее будут ловить, британцев не интересовало совершенно. Кроме того, имеется какая-то пародия на лес, опять же, вынесенного на берег плавника хватает. Не сдохнут русские, но и не сбегут, так, видимо, рассудил британский капитан и был со своей точки зрения прав.

Так что высадили их англичане, честно вернули ножи, без которых жить станет не то чтобы весело и приятно, да и свалили в туман. Дело шло к вечеру, и неудивительно, что британские моряки торопились вернуться к своим. И уже после этого выяснилось, что остров этот вполне себе обитаем.

– …Вот так мы здесь и очутились.

Закончив рассказ, который, если выбросить эпитеты и ругань, можно было запросто сокращать вдвое, Матвеев лег на спину и принялся смотреть на звезды. Могучая бородища купца-старовера казалась разросшейся до безобразия моховой кочкой. Вот так… Действительно, вот так.

Население острова составляло человек сорок. Часть команды того самого «испанца», что стоял возле берега, и остатки еще одной команды, только уже русской. Если точнее, люди Василия Матвеева, купца из старообрядцев, что не первый год уже хаживал по торговым делам то в Швецию, то в Данию, то к немцам. И оказались они все здесь практически одинаково – после встречи с английским шлюпом. Только вот за жабры их взяли по-разному.

Испанский корабль вышел из порта Риги. Испанцы искренне верили, что их нейтральный статус защитит корабль от британцев. Наивные! Англичане, завоевав в свое время господство на море, плевать хотели на приличия вообще и чей-то там нейтральный статус в частности. Просто навели пушки, высадили абордажную группу – и все, дело сделано. Теперь британским офицерам полагались неплохие призовые, как-никак испанский корабль шел из неприятельского порта, и груз его можно было считать контрабандой безо всякого досмотра. Тем более зерно – русский хлеб всегда в цене.

С Матвеевым дело обстояло куда круче. Обнаружив, что за ними прет британская посудина, Матвеев сразу же попытался уйти. Будь ветер чуть посильнее – возможно, и получилось бы. В шхерах можно спрятать и корабль посерьезней. Но – не срослось, и вскоре заговорили пушки.

Вот тут и оказалось, что русские купцы – противники опасные. Как ни крути, а предки русских ходили в набеги еще в те времена, когда англичане сидели на своих островах и носа оттуда не казали. Да, на торговом судне пушек не было, но при попытке британцев взять их на абордаж они встретили нахалов плотным ружейным огнем. В общем, дело кончилось потоплением торгового корабля и вылавливанием уцелевших непосредственно из воды. Еще и удивительно, что выловили – запросто могли развернуться и просто уйти. Но, видимо, какое-то понятие о благородстве и морских законах у англичан еще осталось. Не зря их поговорка гласит: «Люди делятся на живых, мертвых и тех, кто плавает по морям». Так что выловили, допросили, выбили Матвееву пару зубов, да и высадили на этот остров. Чтоб, значит, и думать не смели бежать.

Откровенно говоря, чего тут думать-то? До берега добраться можно хоть на плоту, но местные финны за копеечку малую их переловят, и хорошо, если только обратно притащат. А то и просто убьют. Через море? Еще веселее. Словом, некуда деваться, остается сидеть и ждать.

Примерно такого же мнения придерживались и испанцы. Горячие южные парни дрожали от холода, ругались на нескольких языках, проклиная англичан, и… В общем-то, все. Тем более капитана, да и вообще всех офицеров, а также большую часть команды у них предусмотрительно изъяли, оставив частью на шлюпе, частью на захваченном корабле, а потом и вовсе отправили их куда-то. Заходило тут недавно небольшое парусное судно под английским флагом, и как пленных перегоняли на его борт, отсюда было неплохо видно. Без старшего испанские моряки предпочитали сидеть и не дергаться, и вряд ли у кого-то поднялась бы рука их обвинять. К тому же вместе с имеющими опыт жизни в холодных условиях русскими они успели вырыть несколько землянок, наладить какой-никакой быт. Теперь главным раздражителем служила разве что диета исключительно из успевшей набить оскомину рыбы. А это, как ни крути, можно и потерпеть.

– И вы не пытались что-то сделать?

– А что тут сделаешь, ваше благородие?

Это «благородие» звучало настолько издевательски, что Александр едва не сплюнул. В самом деле, этот купец за один рейс зарабатывает больше, чем отец за год. И на офицеров смотрит, как на цепных псов, обязанных защищать его капиталы. О Родине, чести и прочих нюансах и речи не идет. Не будь на том корабле его товаров – вообще на все бы наплевал. А вот за свое и драться будет до последнего, и любому глотку перегрызет. И что-то объяснять ему бесполезно, купцы просто думают иначе.

Встав, Александр пошел прочь от костра. Куда? Да какая разница, в любую сторону шагов сто максимум – и вот он, берег. Огромные каменные глыбы, торчащие из воды… На одну из них Александр и уселся, мрачно глядя в ночь, туда, где темное море сливалось с таким же темным небом. На душе было погано.

– Вашбродь…

– Чего тебе, Иваныч? – спросил Александр, не оборачиваясь.

– Подстели вот. А то простынешь – что мы тогда будем делать?

В голосе унтера звучала сермяжная правда. Они в плену, однако остаются русскими моряками. Вот только если что-то случается с командиром, любое, даже самое гвардейское подразделение становится небоеспособно. Или как минимум теряет эффективность, эта истина верна, наверное, со времен Рима, а может, и раньше. Так что не стоит показывать браваду и морозить пятую точку без нужды. Так что Александр пересел на расстеленный унтером бушлат, Гребешков сел рядом, и на несколько минут воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным шепотом волн.

– Вашбродь, не переживайте вы так, – нарушил молчание Гребешков. – Выберемся.

– Сказал же, наедине на «ты» можно, – Верховцев досадливо махнул рукой. – Выберемся… После войны разве что.

– Да не переживай, может, и раньше что-нибудь получится.

– Может, и раньше. Позор-то какой…

– Да ну… Попали в плен – всякое бывает. Дело житейское.

– Я как представлю, что обо мне отец подумает, когда узнает… Честное слово, самому застрелиться проще.

– Чтоб застрелиться, вашбродь, тебе пистоль нужен.

Александр только вздохнул. Именно так. Даже пистолета нет, из всего имущества только складной нож. Гребешков, сообразив, наверное, что ляпнул что-то не то, поспешно добавил:

– Пока мы живы, все еще можно исправить. А как умрем, только и останется, что на кладбище лежать. Так мой батя говорил.

– А где он сейчас?

– Утонул. Шторм в море застал. У нас шторма – не чета здешним. А твой? Он, наверное, старик уже.

Ну да, раз капитан первого ранга, то наверняка в возрасте. А тем более при штабе – там места хлебные, но и в чинах растут не быстро. Впрочем, исключений тоже хватает. Верховцев снова вздохнул:

– Отец… Он для своего звания довольно молод, всего-то тридцать восемь лет. Так что в чинах рос быстро. Но не потому, что гениальный флотоводец с беспорочной службой. Гения давно бы съели, а так он никому не мозолил глаза. Да и волосатой лапы сверху у нашей семьи никогда не было.

– Разве ж это хорошо?

– Может, и нет. Знаешь, Иваныч, если у тебя есть высокий покровитель, то многое решается проще, но и тех, кто завидует и ненавидит, хватает. А когда с покровителем что-то случается, они пользуются случаем, чтобы сплясать на костях недавнего фаворита.

– Но как он смог быстро построить карьеру, если ему не помогали?

– Просто, как говорил отец, ему везло. Мелкие грешки, которые есть у любого, проходили мимо глаз начальства и не портили формуляр, а крупных ему хватало ума не совершать, вот и продвигался по службе без задержки.

Они еще некоторое время сидели и разговаривали про жизнь, Потомственный дворянин и помор с Севера, волею судьбы оказавшийся на войне. И, как ни странно, постепенно Александр успокоился. В конце концов, как сказал Гребешков, даже Ричард Львиное Сердце был когда-то в плену. Откуда узнал? Так читал, и довольно много, благо еще в детстве батюшка понимал важность грамоты и отвел отрока в церковно-приходскую школу. А там уже другой батюшка, тот, что в рясе, в два счета с помощью розг, гороха и прочих эффективных педагогических приемов научил отрока читать. И тому, что характерно, понравилось.

Ну а когда пришло время служить, грамота и впрямь пригодилась. В принципе, через нее и стал Гребешков артиллеристом. Да и унтер-офицером стал быстрее. В общем, ученье – свет, а неученье тьма, прав был великий Суворов.

Через двое суток жизнь на острове вошла для вновь прибывших в колею. Правда, вначале успевшие здесь обустроиться раньше испанцы и люди Матвеева попытались «строить» новичков. Однако тут же выяснилось, что от военных моряков, с их понятием о дисциплине и умением мгновенно собираться вместе, можно и в зубы получить. В общем. их оставили в покое. Правда, вначале была небольшая поножовщина, когда не в меру горячий испанец попытался ткнуть своей навахой Сафина.

Испанцев вполне заслуженно считают если не мастерами ножевого боя, то уж разбирающимся в нем народом – точно. Однако сейчас испанца подвела самоуверенность. Мустафа, тоже будучи в обращении с ножом далеко не новичком, не стал даже хвататься за оружие. Хладнокровно уклонился от удара и встретил испанца кулаком в кадык. Этого хватило, чтобы следующие четверть часа наглец был занят исключительно пропихиванием воздуха в легкие. И пускай скажет спасибо – таким ударом можно и убить.

От большой драки тогда спасло лишь то, что люди Матвеева встали на сторону военных. Не из большой любви к ним, но все же люди русские, это многое значит. Ну и, слава богу, не было языкового барьера. Дикая смесь подхваченных в кабаках слов, где основа английская и на нее, как бусины на шнурок, нанизаны русские, немецкие, испанские, французские и еще бог знает какие слова, оказалась достаточно понятной для всех. Порычали друг на друга, разошлись, а часа через два уже успокоились и перемешались. А куда деваться, если сидишь на таком вот вшивом островке?

В общем, человек – скотина такая, что привыкает ко всему. Привык и Александр, причем очень быстро. Даже успел кое-какие нововведения ввести, организовав из своих людей дозорную службу. Главным образом для наблюдения за британцами ну и, немножко, чтоб не оставлять без присмотра соседей. И, возможно, так бы и просидел до того, как британцы решили бы отправить их куда-нибудь, но утром третьего дня он проснулся от того, что один из матросов начал яростно трясти его за плечо:

– Вставайте, вашбродь, быстрее!

– Что случилось? – Александр резко сел и помотал головой, пытаясь собрать в кучу разбегающиеся, подобно тараканам, мысли. Полное соответствие с любимой присказкой няньки – поднять подняли, а разбудить забыли. – Толком говори.

– Вашбродь, Егор Иванович зовет. Говорит, срочно.

Ну, срочно или не срочно, а соблюсти какой-никакой обязательный утренний ритуал офицер просто обязан. Иначе сам не заметишь, как скатишься до состояния финна. В общем, на берег Верховцев вышел тщательно умытый, застегнутый на все пуговицы и с тщательно расчесанными волосами.

Впрочем, как оказалось, многоопытный унтер предусмотрел это, да и вообще, на море редко что-то происходит мгновенно. Так что у Верховцева оказалось достаточно времени, чтобы вдоволь поглазеть на выходящий в море шлюп – он как раз проходил мимо острова.

К слову, смотрелся он эффектно, все же англичане по праву считались первыми среди морских наций. Легкий дымок из трубы показывал, что котлы держат под парами, однако колеса в движении корабля пока не участвовали. Явно экономят уголь, вряд ли его у них целые склады. Можно, конечно, и дровами топить, но их тоже надо еще где-то сначала найти, потом заготовить… Так что – экономят. Зато паруса развернулись во всю ширь, словно крылья гигантской бабочки. Завораживающее зрелище, понятное лишь тем, кто сам с ветром на «ты». Изящно развернувшись, шлюп продемонстрировал великолепную маневренность и начал удаляться от острова. И лишь тогда Верховцев спросил:

– Что случилось, Егор Иванович?

– Так что, вашбродь, – при людях, особенно посторонних, ибо здесь собрались практически все обитатели острова, Гребешков старательно изображал тупого служаку, – утром англичане сыграли побудку и развели пары. Теперь уходят…

В следующие несколько минут Александр узнал, что едва не с первыми лучами солнца британцы перевезли с берега всех, кто ночевал не на корабле, оставив лишь группу на «испанце». И вывод был прост: идут на перехват кого-то. Реши они уйти вообще, то увели бы с собой трофейное судно или уничтожили бы, случись им бежать от противника быстрого и опасного. А значит…

План в голове сложился почти мгновенно. Повернувшись к своим людям, мичман распорядился организовать постоянное наблюдение за морем и покинутой стоянкой. Главное, чтобы британцы не вернулись до вечера, а там уже можно будет что-то решать.

Его действия не остались незамеченными, и чуть позже к мичману подошел один из приказчиков Матвеева. Дородный мужик, за время сидения на острове изрядно растерявший брюхо, но сохранивший богатырскую стать и широкие плечи.

А еще он был совсем не дурак, поэтому, в отличие от своего хозяина, не пытался изобразить купеческий снобизм. Просто сказал, что Матвеев желает переговорить с офицером. Что же, можно и поговорить. Вот только мичману и дворянину к купцу подходить не совсем по чину, пускай сам приходит.

Смешно. Островок – переплюнуть можно, однако же у каждой группы свое облюбованное место, и эффект своих стен тут играет вовсю. И Матвееву вряд ли хотелось разговаривать на чужой территории. К тому же он наверняка считал Верховцева мальчишкой, за спиной которого кроме дворянского титула ничего и нет. Однако же подошел, видать, сильно заинтересовался.

Сев напротив Александра, которого ненавязчиво подпирали широкими плечами Гребешков и Сафин, несколько секунд хмуро смотрел на него, а затем спросил:

– И чего же вы задумали, ваше благородие?

– Отомстить, – спокойно ответил Верховцев.

– Как?

Что же, пришлось объяснить, видя, как с каждой минутой наливается кровью лицо собеседника. А когда Александр закончил, Матвеев буквально прошипел:

– Ты чего задумал, мальчишка? Своих людей погубишь – и нас под монастырь подведешь! Или ты думаешь, англичане такое простят? Да я тебя лучше своими руками…

За спиной Александра унтер стиснул кулаки так, что хрустнули суставы. Мичман же остался внешне невозмутим, хотя внутри все кипело:

– Вообще-то, я рассчитывал, что ваши люди примут участие.

– Чего-о? Да ты…

– Молчать.

Александр даже голоса не повысил, но вроде бы спокойно-безразличная интонация, в которую, будто клинок в слой ваты, завернул слова мичман, просто и доходчиво напомнила купцу: они не ровня. Да, Матвеев богаче, и намного, но в сословном обществе это значит куда меньше, чем титул и офицерские погоны. И, пока он обдумывал достойный ответ, Верховцев холодно припечатал:

– У тех людей, которые погибли, защищая ваше добро, наверняка остались жены и дети. И отомстить за них – самое меньшее, что вы обязаны сделать.

– У тех, кто погибнет, тоже есть и жены, и дети.

Это прозвучало вроде бы сурово, но оба собеседника уже поняли: Матвеев сдался. Да, он еще будет надувать щеки, возможно, орать и грозить карами небесными, но на результат это уже не повлияет. Никак. И вечером, когда Александр, толкая перед собой на скорую руку сколоченный плот, шагнул в холодную балтийскую воду, Матвеев и его люди, шепотом ругаясь себе под нос, сделали то же самое.

Проплыть ночью полторы мили даже в теплом море удовольствие так себе. Даже держась за плот. Точнее, лежа на плотике, едва-едва способном выдержать вес человека. А куда деваться? Построишь что-то более крупное – и тебя обнаружат. Хорошо еще, что британцы, уверенные, видимо, в своей безопасности, не погасили огни. Было по чему ориентироваться и, хотя небольшое течение изрядно мешало, ветер оказался попутным и вполне компенсировал это неудобство. Так что к борту испанского корабля их группа в количестве неполных двадцати человек добралась без потерь, что само по себе достижение. Теперь оставалось придумать, как забраться на палубу.

Сделать это надо было кровь из носу. Лучше, конечно, из чужого. Впрочем, не все было так страшно. Якорный канат, толстый, пеньковый, вполне мог заменить трап для привыкшего работать с парусами на огромной высоте и в любую погоду моряка. И неудивительно, что первым наверх полез Сафин.

Вряд ли предки-кочевники могли представить, что их недостойный потомок будет ходить в море. А вот то, что он куда-то полезет по канату – запросто. Крепости татары в своей истории брали не раз и на стены ползали в куда худших условиях. С помощью подручных средств да под градом стрел, камней и прочей смолы. Так что подняться по толстому, надежному канату – это, можно сказать, вполне комфортное занятие, и Сафин взобрался наверх, словно бешеная макака.

Теперь оставалось лишь ждать. Лежать в воде, опершись на мокрое дерево, и чувствовать, как стынут ноги. А потом с борта корабля аккуратно спустился штормтрап.

У Сафина хватило ума не сбросить его, как обычно делают. Сообразил – даже несильный стук дерева о дерево разносится над водой далеко, а ночью он и вовсе способен разбудить спящих британцев не хуже пароходной сирены. На этот раз первым влез Александр, следом потянулись остальные.

Надо отдать Сафину должное, сработал он чисто. Англичане выставили двоих часовых. Сейчас видны были только ноги одного из них, а второй и вовсе пропал неизвестно куда. Зато Мустафа прибарахлился карабином и широким абордажным тесаком. Второй он протянул офицеру, и Александр, потянув его из ножен, с удивлением обнаружил очень знакомый клинок. Откуда, интересно, у англичан русское оружие?[12]

Дальше все получилось довольно просто. Английские морские пехотинцы – а их и было-то полтора десятка человек – ощутили то же, что попробовали на своей шкуре Верховцев со своими людьми тремя днями ранее. То есть проснулись и увидели перед носом ружейные стволы. Народ они, конечно, не трусливый, однако переть на рожон в безнадежной ситуации не склонный. Тем более в ситуации, когда лично им ничего не грозит – Александр сразу же озвучил, что убивать без нужды никого не планируют и пообещал жизнь тем, кто сдастся и не станет устраивать ненужное буйство.

Возможно, защищай англичане что-то свое, они бы рискнули побузить, в истории таких примеров хватало. Однако где тут свое-то? Особенно учитывая, что офицера, способного отдать команду «Фас!», рядом не было – он ночевал отдельно, в каюте капитана. И в результате морская пехота не стала корчить из себя героев. Солдаты подняли руки, после чего их проводили вниз, где и заперли до поры, до времени в одной из кают.

А вот с офицером получилась накладка. Когда Александр решил первым войти в его каюту, он проснулся, и реакция его оказалась мгновенной. Заряженный пистолет лежал рядом, на полочке, только руку протянуть, и спасло мичмана лишь то, что он успел броситься в сторону, что в тесной каюте само по себе тянуло на маленький подвиг.

Выстрел в замкнутом темном пространстве выдал ослепительную вспышку и прозвучал громко, так, что резанул по ушам, заставив Александра на миг оглохнуть. Левую рука дернуло, а через секунду пришла боль. Англичанин же, не теряя времени, схватил приставленную к кровати длинную прямую саблю, одним движением стряхнул с нее ножны и встретил вломившегося в каюту Гребешкова быстрым, как укус змеи, выпадом.

В тесной каюте длина клинка, с одной стороны, давала преимущество, но с другой – изрядно ограничивала маневр. Унтер встретил удар зажатым в правой руке факелом, отбив клинок вправо, а повторить британец уже не успел. Шаг вперед – и тяжелый русский кулак соприкоснулся с наглой английской челюстью.

Удар был сокрушительным. Теряя по пути зубы, британец отлетел назад и впечатался спиной и затылком в стену. Доски содрогнулись. Удивительно, но офицер не потерял сознания и даже не выронил оружие, но сделать что-либо уже не смог. Двигался он сейчас подобно беременному таракану, и унтер просто ударил его концом своего оружия по макушке. Отбросил ногой в сторону саблю, выпавшую из ставшей безвольной руки, и, повернувшись, бросился к Верховцеву.

– Вашбродь! Вашбродь! Живой?

– Да живой я, живой, – прошипел Александр.

Унтер, быстрый и ловкий в бою, сейчас оказался на редкость неуклюж. Поврежденную руку задел так, что из глаз, кажется, искры посыпались.

– Помоги встать.

Гребешков подхватил его, вздернул на ноги. Голова кружилась, и без того мокрый рукав рубахи стремительно темнел от крови.

– Сейчас перевяжу, вашбродь… А вы что встали? – рявкнул унтер на столпившихся у входа матросов. – Берите этого урода и тащите к остальным. Бегом!

Его послушались беспрекословно. Англичанина подхватили с двух сторон под руки и поволокли по коридору. Но крепок, крепок – уже начал вяло шевелиться, хотя кто другой после такого неделю пролежал бы. Ну а Гребешков занялся наконец раной командира, заставив того уже не шипеть, а в полный голос ругаться от боли.

Стоит признать, Александру повезло. Английская пуля угодила в левую руку чуть повыше локтя, не задев кость. Пробив мышцу, дошла до кожи и… не прорвала ее, заставив руку вспухнуть уродливым желваком, уже посиневшим от прилива дурной крови. Унтер, увидев это, выругался так, что ему позавидовал бы и судовой священник, после чего начал вполне профессионально обрабатывать рану, что в неверном свете факела само по себе требовало немалой сноровки.

Вначале он обыскал каюту и довольно крякнул, найдя в стенном шкафу какое-то достаточно крепкое пойло. На вкус оно оказалось редкостно противным, но замерзший и потерявший изрядную порцию крови мичман не обращал на подобное внимания. Несколько глотков – и голова закружилась, по телу поплыло тепло, и боль отошла. А унтер тем временем принялся активно колдовать над раной.

Аккуратно прокалив на огне лезвие ножа, он ловко вскрыл кожу там, где ее оттягивала пуля. Свинцовый шарик с глухим стуком запрыгал по полу. Не обращая на него внимания, унтер аккуратно очистил входное отверстие от вбитых в рану пулей кусочков ткани. Облил рану из той же бутылки, заставив Александра взвыть. Громко посетовав на отсутствие иглы, он туго перевязал рану куском принесенной кем-то чистой ткани.

– Все, вашбродь, что смог – то сделал. Ложитесь.

– Стоп, Иваныч. Спасибо тебе, но не сейчас. Помоги отсюда выйти, что ли…

Когда они выбрались на палубу, уже светало. Еще не день, однако можно различать детали окружающего пейзажа, не напрягая глаз. Естественно, не там, где берега окутаны туманом. Александра передернуло – опустись туман раньше, черта с два они бы смогли добраться до корабля, огни которого просто не разглядели бы. Зато ветер стих полностью, и было на удивление тепло. Гребешков буквально прислонил мичмана к мачте, и несколько секунд тот просто стоял, наслаждаясь красотой утра. Это было все, что он мог себе сейчас позволить, на большее не оставалось сил, а главное – времени.

Несмотря на выпитое, голова мичмана была ясной. Он прекрасно понимал, что исполнено даже не полдела, а так, самый краешек. И время сейчас утекает, как песок между пальцами. В любой момент может появиться британский корабль, и тогда… Что будет тогда, ему не хотелось даже представить. На борту испанского корабля изрядное количество стрелкового оружия, но пушек – ни одной. А значит, отбиться они не смогут. Остается лишь бежать.

– Егор Иванович, – несмотря на слабость, голос мичмана звучал на удивление ровно и твердо, – готовимся к отплытию. Передай Матвееву, чтоб послал ялик[13] на остров. Если кто-то из испанцев захочет пойти с нами, берем их с собой. Негоже людей бросать.

Унтер бросился исполнять приказ – и тут же все ожило. Народ хоть и был из разных экипажей, но действовал удивительно слаженно. Были вначале сомнения в том, что тот же Матвеев захочет и дальше исполнять приказы, но, видимо, народ хорошо понимал, чем может закончиться промедление. Единственно, к острову отправился не ялик, а шлюпка посерьезней. Как оказалось, правильно сделали – вернулась она перегруженная и очень быстро. Испанцы драпанули с острова полным составом, отлично понимая: британцы их не простят и не станут разбираться, кто и насколько причастен к случившемуся. Веры в то, что они будут вести себя хоть немного по-джентльменски, ни у кого не было.

С прибытием масштабного и вдобавок хорошо знакомого с кораблем подкрепления дела пошли заметно веселее, однако Александр хорошо видел и другое: ветер. Точнее, его отсутствие. Над морем стоял полный штиль, это проклятие всех парусников, и пока не подует хоть какой-нибудь ветер, кораблю с места не сдвинуться. Притом, что пароход сможет дойти сюда в любой ветер.

Накаркал! Появился в небе дымок, а вскоре удалось рассмотреть и его источник. Тяжело шлепая плицами колес по гладкой, словно зеркало, воде, из-за только что покинутого острова показался британский шлюп. Тот самый «Бульдог», Александр узнал его сразу. Впрочем, кто еще мог здесь что-то забыть? А следом еще один корабль, раза в два больших размеров. Парусов на мачтах нет, труб нет – похоже, британцы тянут его за собой на буксире.

Вот ведь сволочи! Александр мог лишь позавидовать их задумке и мастерству ее реализации. Сразу видно – нация пиратов! Устроили здесь базу, раскидали по побережью цепь постов. Как между собой связываются – вопрос открытый, но вариантов хватает. И в нужный момент, когда приходит сигнал, выходят на перехват. Интересно, кого они захватили на этот раз?

– Вашбродь! – голос унтера раздался настолько неожиданно, что Александр едва не подпрыгнул. Засмотрелся, называется. Он обернулся:

– Чего, Иваныч?

– Вашбродь, что делать-то будем?

Верховцев окинул взглядом палубу. Никто не работал, все замерли и смотрели только на него. Вот так. Или он справится и станет для них первым после Бога, или… О втором думать как-то не хотелось.

– Иваныч, для начала пусть принесут мне китель того офицера…

– Он же на вас не налезет!

Действительно, британец был на полголовы ниже и заметно уже в плечах отличающегося богатырской статью мичмана. Александр лишь щекой дернул:

– На плечи накину – и ладно. А теперь смотри, Иваныч. Если он отправится на прежнее место стоянки, то пройдет от нас в десятке саженей, край – в пятнадцати. Там слишком узко, ему придется делать поворот…

Вообще-то, здесь было на одно «если» больше, чем нужно. Конечно, англичане традиционалисты, но вполне может статься, что они выберут для стоянки другую точку. И что делать тогда? Но Гребешков поверил офицеру сразу и безоговорочно. Даже объяснять особо ничего не потребовалось. Не прошло и минуты, как закипела работа, благо каптенармус[14] на этом корабле явно знал свое дело. Во всяком случае, нашлось все, что нужно, и – быстро.

Главное – все надо было делать скрытно, дабы корабль производил впечатление сонного царства. Конечно, это не по уставу, но где, скажите на милость, оказавшиеся в стороне от глаз начальства служивые не расслабляются? Это повод для того, чтобы дать втык всем, от юнги до офицера, но не для подозрений. Обычное разгильдяйство. Ну а окончательно снимал вопросы Александр, развалившийся в специально поднятом на мостик кресле, демонстративно повернутом спинкой к морю. Вот так, лица не различишь но видно, что сидит офицер, судя по расслабленной позе, находящийся в несколько пьяном состоянии, да пускает дым до небес.

К слову, сигара, которую Александр позаимствовал из закромов пленного британского офицера, была хороша. Даже такой паршивый знаток, как он, понимал, насколько качественным табаком удалось разжиться. Ароматная, плотная… И единственное, что портило впечатление, это кружащаяся от крепкого табака голова. Общая слабость, отчаянно ноющая рука, алкоголь, добравшийся-таки до мозга, и как апофеоз – табак. В общем, чтобы не потерять контроль над организмом и не скатиться в беспамятство, приходилось Верховцеву прикладывать немалые усилия. Но дело того стоило.

Британцы ничего не заподозрили до самого последнего момента. Даже без подзорной трубы Александр смог увидеть, как расширяются и лезут на лоб глаза английского капитана. Все, узнал. Дальше медлить нельзя. Картинно подняв руку, он сделал небрежный жест в сторону шлюпа и ровным голосом скомандовал:

– На абордаж.

Тут все и завертелось.

Шлюп еще не поравнялся с их кораблем, но ни остановить, ни сколь-либо заметно поменять курс британцы уже не успевали. Тридцать саженей – расстояние немаленькое, однако же и не запредельное. Из-за высокого фальшборта выскочили, отчаянно раскручивая кошки[15], сразу десяток матросов. Миг – и их снаряды полетели в сторону британского корабля.

Цели достигли всего три, но и этого было достаточно. Отлично понимая, что от результатов их действий зависит жизнь, абордажники тут же начали подтягивать «Бульдога» к своему борту, и тот, разогнанный машинами, не мог уклониться. Практически одновременно все остальные, находящиеся на борту открыли огонь, благо разнотипных ружей имелось в достатке. Дистанция для пули была детская, и жиденького дождика свинца вполне хватило, чтобы отбросить англичан от борта, не дав ни освободиться от намертво впившихся в дерево крючьев, ни организовать сопротивления.

Британцы оказались захвачены врасплох и моментально утратили инициативу на первом, самом рискованном этапе боя. Собственно, происходящее было как раз тем, к чему их никто и никогда всерьез не готовил. Слишком уж они привыкли быть атакующей стороной и сейчас расплачивались за пренебрежение к противнику.

Борта кораблей соприкоснулись с глухим стуком, и абордажники, потерявшие от ответного огня британцев двоих, тут же намертво пришвартовали их друг к другу. И тут выяснилась еще одна проблема англичан – борта шлюпа были заметно ниже, чем у торгового судна. Так что последний ружейный залп ушел по англичанам сверху вниз в комфортных условиях, а потом им на головы посыпалась размахивающая оружием и матерящаяся на русском и испанском живая волна.

Рукопашной схватки как таковой не получилось – англичане так и не успели что-либо организовать или даже просто добраться до оружия. Дрались тем, что было при себе, а этого было немного. Конечно, их было заметно больше, чем атакующих, но на палубе находилась лишь часть команды. Кто-то был у машин, кто-то просто в трюме… Возможно, сохрани они командование, и результат мог быть иным, но как раз этого и не случилось. Вначале Гребешков, человек северный и к топору привычный, метнул сей плотницкий инструмент и раскроил череп английскому капитану, затем Сафин, с разбойничьим посвистом раскручивающий вокруг себя не достигшую в прошлый раз цели кошку, ловко зацепил ей какого-то английского офицера и буквально приколол его к фальшборту. На того лейтенанта-морпеха, что взял в плен Верховцева и его людей, набросились сразу четверо испанцев. Одного он успел рубануть саблей, но трое других буквально истыкали его навахами… На этом, в принципе, все и закончилось. Недавно еще опытная, крепко спаянная железной дисциплиной команда превратилась в толпу испуганную, обыкновенную. И, хотя кое-кто еще пытался сопротивляться, их в считанные минуты загнали на корму, где под прицелом ружей вынудили сдаться. После чего совершенно без боя скрутили машинную команду, на чем бой, собственно, и был закончен.

Ан нет, не закончен. Тот корабль, который тащил за собой шлюп и о котором поглощенный скоротечным боем Александр и думать забыл, напомнил внезапно о себе грохотом выстрелов и воплями. Судя по всему, с него не сняли команду, просто загнали ее в трюм, оставив несколько морских пехотинцев для контроля, плюс рулевого, чтобы он этой махиной, раза в полтора большей, чем «Санта-Изабель», управлял.

Так вот команда, видать, услышала шум боя и пришла к выводу, что это – шанс. И рванула наверх, сметая немногочисленную охрану. Несколько выстрелов в упор по толпе – это кровь и боль, но остановить прущую вперед толпу не так-то просто. Англичан попросту смели. И все бы хорошо, вот только не учли атакующие кое-какие нюансы. Точнее, просто не знали о них.

На тот момент, когда началась атака на английский шлюп, трофейный корабль уже освободился от буксира. Даже не просто освободился, а успел отстать – видимо, планировалось отдать якорь чуть в стороне и дальше от берега. Вот только манёвр пока не начали, идя по инерции, постепенно отставая. Когда «Бульдог» оказался взят на абордаж, британцы на трофейном корабле промедлили. Затем начался бой уже у них, а корабль тем временем, лишившись и намека на управление, постепенно приближался и как-то вдруг догнал своего пленителя.

Все немного ошалели, когда над кормой шлюпа нависла вдруг махина парусника, и он начал медленно и плавно, с приличествующей такой громаде неторопливостью, наваливаться на сравнительно низкобортный боевой корабль. В обычных условиях он получил бы дополнительный импульс и сдвинулся вперед, отделавшись сравнительно небольшими повреждениями, но сейчас его намертво удерживал стоящий на якоре «испанец». И удар получился что надо – огромная масса отличается соответствующей инерцией, и малая вроде бы скорость оборачивается чудовищной нагрузкой. Заскрипело дерево, шлюп, подмятый форштевнем «купца», резко осел на корму. Мутная прибрежная вода с восторгом хлынула ему на палубу и через открытые люки обрушилась в трюм.

В обычных условиях вряд ли можно было бы назвать это серьезной угрозой. Ну, примет корабль внутрь несколько тонн воды. Потом выправится, что в общем-то уже началось, поступление воды через палубу прекратится – и, в принципе, все. Не такая уж долгая работа для корабельных помп, и только. А потому Александр, так и стоящий на мостике «Санта-Изабель», в первый момент не понял даже, почему британские моряки вдруг с воплями кинулись к борту и начали прыгать в море. А потом сообразил, не так и плохо учили в Корпусе. Жаль только, изменить что-либо он уже не успевал.

В трюмах парусника может оказаться что угодно. И теоретически чего угодно не быть. В трюме парохода обязательно есть непременный атрибут такого корабля – паровая машина. А у паровой машины есть котлы под давлением. Раскаленные. И когда на них попадает холодная вода, они имеют обыкновение лопаться. Что, в общем-то, и произошло.

Откровенно говоря, давление было невысокое, а потому и особых эффектов вроде рождественского фейерверка не получилось. Но палуба вспучилась, рванулись через щели струйки горячего пара, обжигая тех, кому не повезло оказаться поблизости. А еще взрывом, пускай и несильным, у корабля вырвало кусок борта, и он начал медленно оседать, заполняемый водой теперь уже по-настоящему.

Это было мучительно – видеть, как корабль, который ты уже пару минут как считал своим, начинает тонуть и одновременно гореть. Хотя и не слишком интенсивно – ясно было, что вода уничтожит его первой. А главное, понимать при этом, что ничего уже не изменишь. Остановить воду, конечно, можно, пластырь подводить русские умели неплохо, вот только корабль после этого восстанавливать… Проще построить новый, а значит, «Бульдог» обречен в любом случае.

Но жизнь продолжалась. Мичман открыл было рот, чтобы отдать приказ – и тут ж захлопнул его обратно. Там, на «Бульдоге», уже и без него поняли, что к чему. И действовать начали быстро и на удивление сноровисто, благо народ был опытный, и азарт боя еще не прошел, сменившись апатией.

В первую очередь вытащили убитых – своих, а раненых – всех, не разделяя на русских, испанцев и британцев. Раненый есть раненый. Может, кто-то и не был согласен, но русские, которых европейцы считали варварами, об этом не забывали.

Потом начали шерстить корабль, благо тонул «Бульдог» медленно, времени хватало. В первую очередь вытащили корабельную кассу, потом оружие, боеприпасы, кое-что из личных вещей… Правда, успели немного – шлюп оседал все быстрее. У кого-то появилась мысль сдернуть с него хоть пару-тройку пушек, но тут уже было ясно, что не успеть. Наконец, на палубе корабля начала плескаться вода, и даже самые решительные и любящие пограбить сообразили – ловить тут больше нечего. И, когда последние матросы перебрались на опасно кренящуюся «Санта-Изабель» и освободили намертво вошедшие в твердое дерево кошки, английский корабль, словно этого и ждавший, начал стремительно уходить вниз. Через несколько минут на том месте, где недавно еще располагалось красивое, хорошо вооруженное судно, остались лишь торчащие из воды кончики мачт – для них глубины не хватило.

Стоило признать, в этом море упокоилось немало кораблей, подчас со всеми экипажами. Волны одинаково принимали и драккары викингов, и ганзейские флейты, и современные многопалубные линкоры. Так что там, на глубине, много чего лежало. «Бульдог» упокоился в достойной компании.

Ну а мичман, пока его люди занимались любимыми делами солдат любого государства и любого времени – грабежом, а потом сортировкой трофеев, вынужден был разбираться со вновь прибывшими, так внезапно обгадившими ему весь финал. Учитывая, что таскать что-либо тяжелее ложки, ну или максимум стакана, он сейчас все равно был не способен, вполне логичное распределение обязанностей. И, надо сказать, тут нашлось, чему удивляться.

Ну, начать стоило хотя бы с того, что портом приписки корабля был все тот же многострадальный Санкт-Петербург. Вот только в команде этого корабля не нашлось ни одного русского. Да и название, честно говоря, на русское не тянуло. «Ольза» какая-то. Ну хоть бы «Ольгой» назвали, право слово – и красиво, и звучит привычно…

Хотя все были граждане Российской империи, тут не поспоришь. Хотя Казимирский и польская фамилия, да. Хотя, конечно, Царство Польское – русская провинция, это факт. А то, что русских там не любят – второй факт, и тоже неоспоримый. Третий факт – те поляки, что верно служили России, достигали порой немалых высот, причем вполне заслуженно. И наконец, четвертый – польские дворяне были помешаны на своей гордости, причем где она кончается и начинается гонор – не смогли бы понять даже они сами. Эти исключением не были. Во всяком случае, капитан изо всех сил пытался смотреть на Верховцева сверху вниз. Получалось не очень.

Хотя, стоило признать, кое-какие поводы для гордости он все же имел. Как-никак сумел, воспользовавшись моментом, отбить свой корабль. И перед этим держался вполне достойно, до последнего пытаясь уйти от британцев. И ушел бы, корабль у него был вполне быстроходный, вот только ветер стих. Так что британцы смогли приблизиться и решить вопрос картечным залпом, изрядно проредившим экипаж и нанесшим серьезный ущерб такелажу. Собственно, из-за этого они сюда и добирались так долго. Вначале приводили трофей в относительный порядок, а когда закончили, то выяснилось, что ветер ушел окончательно. Пришлось тащить трофейный корабль на буксире.

К слову, трофей был не то чтобы очень завидный – так, все подряд. Польский капитан специализировался на торговле со шведами и датчанами, а там продать можно практически любой товар. Вот только с какого перепугу русский корабль рванул через море в разгар войны? Именно этот вопрос Александр и задал.

Поляк в ответ состряпал такую рожу, что за сто лет не оплюешь, и заявил, что поляки, дескать, не русские. На вопрос «А британцы-то об этом знают?» ответствовал, что потом наверняка разобрались бы и все вернули, доплатив за причиненное беспокойство. Правда, вопрос, зачем тогда было устраивать восстание и отбивать свой корабль, теряя людей, если англичане такие белые и пушистые, остался без ответа. Капитан же после этого стал смотреть на Александра волком – в самом деле, кому же приятно чувствовать себя дураком?

Матвеев, принявший участие в разговоре на стороне мичмана, все это время молчал, но хмыкал так выразительно, что Верховцев с трудом удерживался от смеха. Эти хмыки доводили поляка до белого каления. Впрочем, реакция Матвеева была неудивительна – поляков он не любил. Впрочем, кого он вообще любил? Верховцева и его людей просто терпел, ибо все же русские. Так – ничем не лучше иноверцев, тремя перстами крестятся…

Тем не менее, несмотря на тот факт, что иронически смотрит на него лицо абсолютно гражданское, терпения вспыльчивого поляка надолго не хватило. И последней каплей стала ошибка Верховцева, по молодости, впрочем, простительная.

Расклад был прост. До ближайшего русского порта ходу меньше суток. Если, конечно, с ветром повезет. Ну, или немного больше. У британцев силы большие, но далеко не беспредельные, контролировать все море не смогут в принципе. Через их заслон прорваться шансы неплохие. Стало быть, надо идти к своим. Вполне логичное решение. И если бы Александр построил разговор в форме рассуждения, уважительно спрашивая у поляка его мнение, тот, скорее всего, сам предложил бы нечто подобное. Но когда услышал это в приказном порядке, да еще от русского… И плевать, что перед ним офицер!

Возможно, сыграла тут роль и разница в возрасте. Все же Верховцев, как ни крути, был молод, а польский капитан уже дошел до тех лет, когда делу время, кряхтению – час. Правда, ему достало здравого смысла не устраивать бузу – все же шлюп как раз пошел на дно, и теперь по палубе «Санта-Изабель» матросы с шутками и прибаутками перетаскивали трофеи. Хамить человеку, за спиной которого куча только что победившего в бою, хорошо вооруженного народа – глупо. Но вот заявить, что плевать он хотел на чье-то мнение и вообще не является военнослужащим, а раз так, сам решит, куда прокладывать курс – на это поляка вполне хватило.

Что же. Александр, которого в очередной раз замутило, лишь безразлично пожал плечами. Зря, кстати, в руку стрельнуло так, что захотелось взвыть. Но спорить, ругаться… Да оно надо? Каждый сам кузнец своего счастья. Именно это и сказал Верховцев и был поддержан и Матвеевым и присоединившимся к ним Гребешковым. Тот как раз закончил руководить сортировкой трофеев и подошел к мичману, дабы что-то сообщить. А тут поляк словно медный самовар закипает… В общем, отправился Казимирский своей дорогой, получив вслед нейтральное «попутного ветра» от Верховцева и «Якорь тебе в зад!» от Матвеева. И то и другое звучало довольно ехидно, особенно учитывая, что ветер подниматься так и не спешил.

А вот это, к слову, было уже плохо. Наверняка британцы, добравшись до берега, рванули предупредить своих. Быстро это у них не получится, но все равно, рано или поздно, о том, что здесь произошло, станет известно. И британцы наверняка не оставят без последствий столь оглушительную пощечину. Учитывая, что их пароходы от ветра не зависят, можно и не успеть отсюда убраться.

Зато после доклада унтера стало наконец ясно, с чем они остались и на что можно рассчитывать. В строю тридцать пять человек, из них половина – испанцы. Есть несколько легкораненых, но они хлопот не доставят. Еще пятеро ранены тяжело и выздоровеют или нет – вопрос открытый. И четверо англичан, тоже получивших ранения и не успевших бежать вместе с остальными. Их перевязали, конечно, однако, что с ними делать дальше?

Мичман размышлял совсем недолго, буквально пару секунд. Просто потому, что успел кое о чем подумать еще до боя. И приказ его был достаточно простым: высадить британцев, и раненых, и тех, кого ночью взяли в плен, на тот самый остров, с которого они все сбежали накануне. И пусть сидят! Получится прорваться к своим – пришлют за ними кого-нибудь. Нет – сами придумают, как выбраться, не дети, чай. Оставлять же их на борту с учетом малочисленности экипажа и, чего уж там, понимания, что бойцы англичане хорошие, выглядело чрезмерно опасным.

Зато следующее дело оказалось неожиданным и весьма интересным. Гребешков доложил о захвате корабельной кассы, и оказалась та на удивление большой. Тысяча с чем-то фунтов, огромные деньжищи! Правда, там не только фунты были, но и рубли, пиастры, кроны, талеры… Очень похоже, «Бульдог» давно промышлял рейдерством, и далеко не все трофеи заявлялись официально. А судя по тому, что у капитана в каюте нашелся еще один интересный ящичек с деньгами и довольно увесистым мешочком разнокалиберных драгоценных камней, в корабельную казну тоже поступало не все. Интересно живут британцы…

В общем, Гребешков интересовался, что делать с деньгами, и это заставило Александра задуматься. В самом деле, по-хорошему эти деньги требовалось сдать. Вопрос только куда – об этом мичман представление имел весьма смутное. А с другой стороны, суровые и неподкупные (а как же иначе-то) чины из адмиралтейства море ночью без шлюпок не переплывали, да и с врагами насмерть не резались. И потом, половина народу – испанцы, им-то какое дело до русских правил?

Мичман думал. Жизнь на палубе остановилась, зато уши все навострили так, что, кажется они вытянулись на манер заячьих. Наконец Александр вздохнул:

– Поделите между собой. Оставьте только долю семьям тех, кто погиб. И – забудьте о них, иначе проблемы могут появиться.

– Так точно, вашбродь! – унтер вытянулся в струнку, бросил руку к козырьку, по-уставному развернулся и словно бы испарился с мостика.

Сзади раздался смешок Матвеева:

– А ты рисковый человек, мичман. Не боишься?

– Пулю я и здесь могу получить. Да и чего бояться? Может, я так и до завтра не доживу.

– Тоже верно. А теперь иди, отлежись. Я присмотрю, чтоб все в порядке было.

– Это почему еще?

– Все же ты сопляк, твое благородие. Но ты храбрый, везучий, люди за тобой идут. И если что-то с тобой случится, это может стать концом всему. А ты еле на ногах держишься. Так что выспись, если что – позову. И да, красного вина выпей. В капитанской каюте оно точно есть. Для крови полезно.

Что же, Александр подумал – и последовал совету. Правда красное вино он не слишком жаловал, ну да раз уж надо. В общем, уснул он, едва голова коснулась подушки, и проспал часа три, не меньше, после чего был разбужен Гребешковым, сообщившим: ветер поднимается, можно выходить в море.

Можно – это хорошо. Александр почувствовал себя на диво свежим и даже принесенную унтером тарелку какого-то странного супа, в бульоне которого плавали огромные куски оленины вперемешку с крупно порезанным картофелем и морковью, съел как не в себя. Мало того что проголодался, так ведь еще и рыба успела до смерти надоесть. Здесь же с продуктами, причем свежими, дела обстояли неплохо – видать, местные финны не прочь были поторговать с врагами.

А еще Гребешков принес его долю трофеев. Самый настоящий револьвер Кольта, его Верховцев разве что издали видел, а так даже в руках не держал. Как оказалось, его реквизировали у английского капитана – остальные офицеры имели при себе однозарядное старье. Даже у такого промышленного и финансового гиганта, как Великобритания, не хватало ресурсов на мгновенное перевооружение и армии, и флота. Вот и экономили, на чем могли, отправляя новые образцы на действительно важные участки за счет вторичных направлений. А небольшой корвет, как ни крути, судьбоносной точкой для Империи не являлся, и его стрелковое вооружение обновлялось по остаточному принципу.

Еще у капитана же забрали «перечницу», немного устаревший многоствольный пистолет с круговым расположением стволов, сколь грозный на вид, столь и неудобный. И венцом ко всему – деньги. Тот самый ящик из капитанской каюты – матросы, посовещавшись, решили, что это будет командирская доля. Мичман подумал. Затем еще раз подумал. А потом мысленно плюнул и взял. Его люди сегодня получили от боя суммы, которые большинство вчерашних крестьян, да и испанских моряков тоже, не то что в руках не держало, но даже и не видело. И если они решили, что раненому командиру что-то причитается, то с какого переполоху он должен отказаться?

Вот так. Был сыном небогатого помещика из тех, что привыкли жить на одно жалованье. Теперь стал пиратом, и надо привыкать жить на долю в добыче. Позор… С другой стороны, а почему же позор-то? В конце концов, не зря же русские пираты наводили ужас и на Балтике, и на Черном море еще в те далекие времена, когда Британия была всего лишь маленьким и никому не нужным островком в океане. И не зря первым русским адмиралом был пират с каперским свидетельством от Ивана Грозного. Так что можно считать, все по заветам великих предков. Да и грабили не мирных купцов, а самый что ни на есть боевой корабль. А что с бою взято – то свято!

Как известно, самокопание – истинно русская черта. Которая для интеллектуально развитого человека обязательна. Во всяком случае, именно так утверждают те, кто считает себя солью земли русской на том простом основании, что имеют сомнительного качества образование и избыток свободного времени. Александр, наверное, был не очень правильный русский – слишком короткими были его размышления. Ну а потом все завертелось, и стало не до моральных терзаний.

Вывести в море и знакомый-то парусник, у которого из русского, помимо части команды, был только найденный в трюме «Бульдога» и поднятый флаг, для молодого офицера с минимальным опытом задача совсем непростая. Чего уж говорить о крупном и совершенно незнакомом корабле, вдобавок с урезанной командой? А тут еще этот чертов поляк, который кровь из носу желает покинуть бухту первым, и плевать ему на правила кораблевождения. Гонор, небось, взыграл. Александр весь покрылся холодным потом, когда чудом уклонился от столкновения. И ведь смотрит на них и скалится, мерзавец: весело ему – утер нос русским…

Да и черт с ним. Разошлись в море корабли, и скоро очертания парусов пропали с горизонта. И появилась у мичмана задача из тех, которым его учили – довести корабль до родного порта. Вот только делать это он умел пока что лишь теоретически.

Впрочем, играть в великого мореплавателя он не собирался. Особенно учитывая, что створные знаки сам же недавно и разрушал, что многократно увеличивало риск навигационной ошибки. Поэтому он увел корабль дальше от берега, на безопасные глубины, и вел его практически до ночи. Расчет оказался верен, через какое-то время начались знакомые еще по учебным плаваниям места, и выбрать место для ночной стоянки оказалось несложно. И, встав на якорь, они наконец-то смогли дать измученной команде отдых – все равно идти в изобилующих мелями водах ночью было чересчур опасно.

В душе Александра росток надежды затрепетал и вырос в нечто серьезное. Если так пойдет дальше, завтра к вечеру они будут уже под защитой фортов Кронштадта. Взять приступом эту морскую крепость не сможет ни один флот. Британцы, конечно, народ серьезный, но не самоубийцы. Главное, чтобы ветер не стих, однако вроде бы ничего не предвещало такой пакости.

– Александр Александрович! Вашбродь! Проснитесь! – Голос Сафина вырвал мичмана из объятий Морфея. Инстинктивно он сделал попытку еще раз заснуть, но тут его затрясли за плечо. За раненое плечо, гады! Верховцев аж взвыл от неожиданности и боли и проснулся окончательно.

– Что случилось, Мустафа? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Получалось с трудом – после рывка потревоженная рана горела, словно огнем. – Жить надоело?

– Вашбродь, извольте наверх. Егор Иванович вас срочно требуют. Поспешайте, там такое…

От не страдающего паникерством Мустафы ждать подобного без веского повода было сложно. Александр, резким движением головы отвергнув попытку помочь, быстро оделся и вышел на палубу. Здесь, похоже, собралась уже вся команда, и даже в предрассветных сумерках было заметно, что лица моряков встревоженные.

– Что случилось Иваныч?

– Тихо, вашбродь! Гляньте.

Мичман приложил к глазу подзорную трубу. Очень хорошую, из запасов испанского капитана. В какой мастерской ее делали, оставалось только гадать, клеймо давно стерлось от времени, но оптика была отменная. Взятые у британцев трофеи близко не лежали – и слабей, и изображение мутное, да еще и малость искаженное.

Несмотря на темноту, он вполне отчетливо рассмотрел не менее десятка кораблей, стоящих на якорях совсем недалеко. До ближайшего было с полмили, не больше. Александр всмотрелся – все же их многому учили – и опустил трубу.

– Ближайший – линкор «Монарх», восемьдесят четыре пушки, то ли семьсот, то ли восемьсот человек экипажа, точнее не помню. Чуть дальше «Нептун», сто двадцать пушек, народу на борту под тысячу. Там, дальше, что-то более мелкое… вроде бы. Точнее не разглядеть.

– Проклятие! – злобно прошептал Матвеев. – Еще и мелочь… Нам и одного из этих гадов за глаза будет.

– Но эти линкоры, я точно помню, паровых машин не имеют. А ветер – он для всех один. Так что шанс есть. Тихонечко поднимаем паруса и тихо-тихо, на кошачьих лапках, уходим.

Показалось ему, или после того, как он по силуэтам опознал и весьма приблизительно расписал характеристики вражеских кораблей, на него смотрели с легкой толикой восхищения? Неважно. Главное, вопросов никто не задавал. Люди бросились исполнять приказ с такой скоростью, будто от этого зависела их жизнь. Впрочем, почему «будто»?

В считанные минуты грот и фок, нижние и самые малозаметные со стороны паруса развернулись, ловя ветер. Полилось масло на брашпиль[16], чтобы хоть немного убрать скрип, и якорь медленно пополз вверх, освобождаясь от донного ила. «Санта-Изабель» мягко повернулась и двинулась в темноту, по ветру. Куда угодно, лишь бы подальше отсюда.

Им повезло – ушли незамеченными. Вот только курс их сейчас был совсем в другую сторону. Мичман надеялся уйти подальше и вновь направить стопы к своим берегам, но Фортуна, видимо, решила, что хватит с них на сегодня ее милостей. И, едва перевалило за полдень, на горизонте появились еще два корабля, тут же развернувшиеся на пересечение их курса. Что характерно, это никому не понравилось.

Примерно через полтора часа стало ясно, что это фрегаты, идущие под флагом Швеции. И точно так же было ясно, что попадаться им себе дороже. Все же шведы русских не любили, и, честно говоря, было за что.

Как ни крути, а от русских поимели они много горести. Правда, было за что. Все же никто их не просил, воспользовавшись недолгой слабостью Руси, захватывать все балтийское побережье, исконно принадлежавшее именно русским[17]. Однако же захватили, благодаря чему стали процветающей и быстро развивающейся державой, одним скачком вырвавшейся в число европейских лидеров.

А куда им, собственно, было деваться? Нищая страна, известная доблестью своих воинов и мастерством мореходов, ну и кузнечных дел мастерами еще. Последнее, правда, больше проходило по ведомству матушки-природы, разместившей на ее землях отличные рудные месторождения. Тем не менее в легендарные времена драккаров и викингов это давало поистине убойное сочетание. Северные пираты налетали, грабили и бежали прежде, чем им успевали дать отпор. К слову, воинами они были достаточно средненькими, но право выбирать время и место боя компенсировало этот недостаток и давало повод для рождения легенд о непобедимых норманнах.

Однако позже страсть к дальним походам куда-то ушла, самые лихие сорвиголовы пали в далеких походах или же стали элитой завоеванных государств[18]. Оставшиеся же дома жили весьма бедно. До тех пор, пока не откусили русские земли и не наложили лапу на транзит русских товаров.

За счет этого транзита они и богатели. На вырученные деньги развивали промышленность, строили флот и создавали современную армию. Казалось, вернулись грозные и славные времена легендарных викингов, но…

Вначале Петр Великий разбил шведов в долгой и вялотекущей войне. Измором взял, если честно, компенсируя нехватку мастерства на первом этапе превосходством в человеческом ресурсе. И практически сразу после этого, лишившись контроля над морскими торговыми путями, Швеция скатилась к уровню третьеразрядных стран. Большего за счет собственных ресурсов она позволить себе не могла.

Естественно, шведам это не понравилось Так же естественно, что русским на их недовольство было плевать с высокой колокольни. Стремительно развивающаяся империя была намного сильнее, но шведы все же попробовали вернуть утраченное. Что характерно, военным путем.

Последовала череда из трех войн, в ходе которых Швеция лишилась изрядного куска территорий и практически всего флота. Позже, конечно, что-то построили, но малочисленное и паршиво вооруженное, до английских, испанских или русских стопушечников уж точно не дотягивающее. С тысяча восемьсот девятого года они больше не рисковали открыто задирать русского медведя, но при этом желание поквитаться никуда не делось. И если появлялась возможность исподтишка нагадить – то почему бы нет?

Конечно, влезать в схватку гигантов – занятие рискованное, однако если тихонько, чтобы никто не узнал… В общем, ничего хорошего от шведов ждать не приходилось. Два фрегата – это два фрегата. Пушки, люди… Отбиться от них шансов не было, оставалось попытаться уйти, и здесь шансы были.

Все же «Санта-Изабель» шла по ветру, максимально выгодным с точки зрения скорости курсом. Шведские корабли, идя на перехват, вынуждены были держать довольно круто к ветру, что «съедало» толику скорости. Ну и плюс, если вспомнить геометрию, то хотя квадрат гипотенузы и равен сумме квадратов катетов, то гипотенуза сама по себе длинней любого катета. Соответственно, шведским кораблям требовалось пройти заметно большее расстояние, что вкупе с приличной форой давало русским определенную надежду.

Минусом было то, что фрегаты, корабли универсальные, строились в том числе и с расчетом на возможность догнать практически любое торговое судно. Клиперы им, конечно, были не по зубам, но «Санта-Изабель» к таковым не относилась. А потому шведы погоню не бросали, явно рассчитывая, что до темноты смогут настигнуть свою жертву.

– Пожалуй, сразу поднимать русский флаг было задачей опрометчивой, – заметил Матвеев, подойдя к Аександру. – Под испанским был бы шанс разойтись миром.

– Вы сами-то верите?

– Не знаю, – усмехнулся в бороду купец. – Меня больше удивляет, что ты про честь русского офицера и невместность ходить под чужими флагами не пытаешься говорить.

– Во-первых, не вижу смысла. Вы все и сами понимаете. А во-вторых, флаг был мне нужен для поднятия духа матросов. В поход и бой идут под своим флагом, а не крадутся, подобно мыши перед лисой.

Откровенно говоря, врал он сейчас напропалую. Когда поднимали флаг, вовсе ни о чем не думал. Просто есть корабль – значит, над ним должен развеваться флаг. Если корабль русский – значит, и флаг должен быть русским. Все это в молодого офицера намертво вбили еще во время учебы, а потому и действовал он не раздумывая. Тем не менее Матвеев ему поверил, кивнул и отошел к своим людям. Видимо, считал, что отвлекать капитана во время такой гонки последнее, чем стоит заниматься.

К вечеру шведские корабли уже практически настигли беглецов, но, как оказалось, все же чуточку опоздали. Барометр падал весь день, но в какой-то момент он попросту рухнул. Ветер, постепенно крепчавший, к тому времени превратился уже в некое подобие шторма, и вот тут выяснилась интересная особенность испанского корабля. Сравнивая его с корветом, Верховцев сразу ощутил заметно худшую маневренность. Для торгового судна неудивительно. Вот только, как оказалось, построенный для дальних океанских переходов корабль волну держал играючи. А вот «Князя Варшавского», изрядно валяло на волне, это мичман помнил. И шведские фрегаты, похоже, не избежали подобного недостатка. Чему, к слову, не стоило удивляться. Корабли, построенные в не самой мощной державе и предназначенные для вод закрытой со всех сторон Балтики, вряд ли могли рассчитывать на запредельную мореходность. Которая сейчас ой как пригодилась бы!

Ночью шторм разыгрался не на шутку. Убрав все паруса, кроме штормовых, «Санта-Изабель» моталась на волнах, как одинокая ягода в корзине. Шведские фрегаты окончательно исчезли из виду, очевидно, отстав, но легче от этого не становилось. Теперь надо было бороться просто за выживание.

И вот тут лучше всех показали себя испанцы. Опытные моряки, не раз ходившие за океан, с парусами они управлялись лихо. Русским, стоило признать, до них было далеко. Все же дальние походы не самый любимый конек русского флота. Хаживали, конечно, в кругосветки, Антарктиду открыли, но то был удел элитных экипажей. Большинство же занимались тем, что британцы пренебрежительно называли каботажем. А учитывая, что матросы с корвета в большинстве молодежь, зрелище было так себе. Но – труса не праздновали и даже никого не потеряли, что в такую погоду уже достижение.

К утру ветер и не думал стихать. Корабль выдавал сейчас узлов пятнадцать, а то и больше. Ни один пароход не смог бы развить такую скорость. Плохо только, что их волокло прочь от родных берегов.

Лишь ближе к вечеру стало немного спокойнее, но волны пока не унимались, и «Санта-Изабель» приходилось несладко. Зато Верховцев поймал себя на мысли, что ему все это явно пошло на пользу. Раньше у него была одна, как он считал, постыдная особенность. Даже при относительно небольшой качке его мутило, да так, что порой он с трудом сдерживался, дабы желудок не вывернуло наизнанку. Самое смешное, что первоначально этим мучились практически все начинающие флотоводцы, но, в отличие от сокурсников, у Александра это не проходило и, похоже, не собиралось.

Зато после навалившихся на него приключений вдруг оказалось, что он не чувствует ни малейших позывов к морской болезни. Что уж тут повлияло, заплыв в ледяной воде, простреленная рука, о которой он, к слову, уже больше суток не вспоминал, или ночь на мостике в отчаянных попытках удержать корабль? А может, чужие корабли, от которых с трудом оторвались, или осознание того, что в любой момент под днищем корабля может раздаться хруст, радостно сообщающий о подводной скале, на которую они налетели? Трудно сказать, главное, море его бить перестало.

Окончательно море успокоилось только под утро, когда все уже валились с ног от усталости. К тому времени окончательно разошлись тучи, и в неверном свете луны удалось рассмотреть берег. До него оставалось мили две, не больше. И не увидели б, однако в серой мгле слабо замерцали огни какой-то деревушки.

Наскоро померили глубину, обнаружили, что под килем всего-то десяток саженей, и отдали якорь, после чего люди попадали там же, где и стояли. Плевать было и на мокрую одежду, и на твердые палубные доски – как оказалось, все это совершенно не мешало спать. Правда, очень скоро народ как-то незаметно перебрался в кубрик…

Александр проснулся с первыми лучами солнца. Сколько он проспал? Три часа? Четыре? В любом случае немного, однако чувствовал себя на удивление бодрым и отдохнувшим. Настроение не испортила даже мокрая одежда, тем более что гардероб прежнего капитана был практически нетронутым и, что самое главное, чистым. Так что на палубу он вышел, словно только-только гулял по улицам Мадрида.

– Ну, красавец! – прокомментировал Матвеев. Он как раз уминал огромную тарелку яичницы с беконом, устроившись прямо на палубе, в тени мостика. Там же расположились Гребешков, Сафин и здоровенный, до ушей заросший густой черной бородищей испанец. Его, как уже знал мичман, звали Диего, и служил он на «Санта-Изабель» ни много, ни мало, а боцманом. Соответственно, авторитетом у испанской части команды пользовался немалым и, за отсутствием капитана и прочих офицеров, остался у своих за старшего. К слову, и по-русски неплохо понимал, хотя говорил с трудом.

– Мы на вашу долю оставили. Не побрезгуешь?

Александр усмехнулся. Нет, конечно, офицеру с нижними чинами за одним столом трапезничать вроде как бы и не положено. Вот только если ты с ними на одном острове выживал, потом в бою друг другу прикрывал спины… Некоторые условности в такой ситуации кажутся не просто смешными – глупыми.

В общем, на огромной сковороде оказалось еще изрядное количество простого, но вкусного и даже не успевшего остыть жарева. Тарелками, правда, не пахло – обычные железные миски, но это мелочи. Хуже, что вилок не было, ну да и ложкой можно управиться. Особенно когда в комплекте с завтраком идет самая лучшая приправа – голод. В такой ситуации бежать в каюту и потрошить наследство капитана в поисках той самой несчастной вилки, по меньшей мере глупо.

– Ну, что дальше будем делать? – спросил Матвеев, когда они закончили уминать яичницу и перешли к напиткам. Александр пил крепкий до черноты и такой же сладкий кофе, Диего – его же, но без сахара. Как ни странно, Гребешков тоже отдал должное напитку – когда-то пристрастился в дальнем походе, как он сказал. Сафин предпочел более прозаичный чай, а Матвеев и вовсе на кофе посмотрел, как на гадость какую-то, и заявил, что бусурманское пойло он потреблять не станет. Так что – тоже чай, и никакой альтернативы. Старовер, что с него взять.

– Идем домой, что же еще? – слегка удивленно ответил Александр.

– Можно и домой, но… Поверь мне, мичман, не дойти нам.

– Это почему еще?

– Англичане – не дураки. Сейчас они Питер блокировали наглухо.

– Из-за нас? – спросил Верховцев и замолчал. Вопрос был глупый.

– Да нет, что ты. Мы – так, сошка мелкая. Даже если те, со шлюпа, которые разбежались, уже добрались до своих… А так, скорее всего, и есть. Разве что финны их перебили.

– Финны ж вроде на их стороне.

– Э, мичман, какой же ты еще молодой, наивный. Финны – на своей стороне. У них одна мысль в голове: бойся сильного, режь слабого. Знаю я их, те еще поганцы. Ладно, будем думать, что добрались. И что, флот за нами погонят? Не стоим мы этого, поверь. Но вот порты наши они блокируют, для них сейчас главное торговлю нашу разрушить.

– А столица? Они ж на нее попрут.

– Ага. Британский капитан об этом тоже говорил. Мол, форты с утра расстреляем, обедать уже на Невском будем. Пустое это, бахвалятся и только. Ты на меня не смотри, что мирный человек, я флотскому интендантству много чего поставлял, знакомства имею и понятие о том, что флот может, а что нет, тоже. Кронштадтские форты они не пройдут.

– Я это и сам понимаю.

– Тогда зачем ерунду говоришь? Британцы, чай, не глупее тебя. Ясно же – постараются блокировать флот и начнут грабить. Собственно, уже начали. И проскочить мимо них будет сложно.

– Он дело говорит, – хмуро буркнул Гребешков. – Я так мыслю, не то что к Кронштадту не прорвемся – не дойдем до него. Несло нас далеко, тащиться долго, чужих кораблей здесь, как собак нерезаных. И все постараются нами поживиться под шумок. Война все спишет.

Возразить было нечего, только вчера от шведских фрегатов бежали. Мичман хмуро кивнул:

– Знать бы еще, где мы сейчас. Я еще не определился, даже секстант не нашел. И не искал пока, честно говоря.

– Это я тебе и так скажу, – махнул рукой Матвеев. – Хаживал в эти места, и не раз.

– И где?

Матвеев сказал. Александр быстро сходил в каюту, вернулся с картой – чего-чего, а этого добра у испанского капитана имелось, кажется, на все случаи жизни. Александр еще до того, как с английским флотом столкнулись, ее нашел. Посмотрел на нее, ткнул пальцем в то место, на которое указал купец, неверяще поднял глаза и, убедившись, что с ним не шутят, совсем по-мальчишески удивленно присвистнул:

– Ничего себе…

– Вот-вот. И как нам, спрашивается, быть дальше?

– Ни за что не говорите, что у вас не родилось никаких идей, – хмуро ответил Верховцев, нутром чуя: то, что сейчас предложат эти четверо, ему вряд ли понравится. Так и получилось.

– Я… – Матвеев оглянулся на остальных и поправился: – мы предлагаем уходить в обратном направлении.

– То есть? – не понял Александр.

– Выйти в океан, обогнуть Скандинавию и идти в Архангельск. Я так хаживал не раз, льдов там не особо много сейчас, корабль у нас крепкий. Справимся.

– Чтоб в океан выйти, надо Датские проливы как-то проскочить. Там наверняка британцы…

– Ночью пройдем. Говорю же, хаживал не раз. Справимся.

Вот так вот. Судя по лицам остальных присутствующих, их такой расклад более или менее устраивал. Нет, конечно, если сейчас Александр прикажет, то пойдут и в Петербург, все же дисциплина никуда не делась, но… Матвеев был прав. Не дойдут. Это не старые времена, когда торговое судно отличалось от военного разве что тем, что в драку лезть не стремилось. А так и пушек не меньше, и команда – головорезы те еще. Сейчас же они на практически безоружном корабле, людей тоже мало. Ладно, Архангельск – значит, Архангельск.

Правда, сразу им отправиться не удалось. С якоря-то снялись быстро, но едва обогнули мыс, длинным каменным языком вырывающийся в море, как их глазам открылось весьма интересное зрелище.

Корабль, причем очень знакомый. Далеко же ушли поляки, сумели, видать, проскочить мимо англичан, шведов и кто там еще вышел охотиться на русские корабли. Вот только, по всему видать, их захватил тот же шторм, что принес сюда «Санта-Изабель», и, в отличие от русских, поляки с ним не справились.

Корабль раскорячился на камнях, до половины выброшенный на берег. Что с ним случилось, и гадать было не нужно. Грот-мачту сломало в шторм, она свалилась за борт, но повисла на вантах. Обрубить их вовремя не успели, корабль практически лишился управления, и его вынесло сюда. Обычное дело, в общем-то. Александру подобного видеть еще не приходилось, а вот слышал не раз. Бывает.

Куда больше его заинтересовало другое. От корабля к проходящей тут же, вдоль берега, дороге и обратно сновали многочисленные люди, вытаскивающие из трюма груз. Вот только это были не поляки. Что называется, близко не лежали. Это и по одежде определить можно, и по манере держаться. Даже издали, в подзорную трубу посмотрев. А вот самих поляков он разглядел не сразу. Было их немного, человек десять от силы, и сидели они на песке чуть в стороне. Александр присмотрелся. Связаны, похоже. Очень интересно.

– Что думаешь? – спросил он у Матвеева.

Тот взял у него подзорную трубу, посмотрел и безразлично пожал плечами:

– А что тут думать? Местные корабль грабят. Это у них здесь традиция такая, королями древними пожалованное право грабить выброшенные на берег корабли. Некоторые даже специально костры-обманки разжигают так, чтоб их за маяки приняли и не туда свернули ночью. Обычное дело.

– И что дальше?

– Дальше? Утопят их, скорее всего, и концы в воду. Сейчас такие привилегии – дело сомнительное, лишние свидетели тут ни к чему.

Верховцев задумчиво кивнул. Мерзко, если вдуматься, но – логично.

– А почему сразу не прибили?

– Да пес их, гадов, знает. Может, что по грузу узнать хотят, может, еще чего.

– Кстати, вашбродь, – вмешался Гребешков. – Не сочтите за дерзость, но вы же не собираетесь туда лезть?

– Зачем? – не понял мичман.

– Этих, – унтер кивнул в сторону поляков, – спасать.

– Да нет, конечно, – Александр поморщился. – Во-первых, нас слишком мало, а во-вторых… Что-то не помню, чтоб они нам хоть что-то хорошее сделали.

– Вот-вот. От этих ляхов только проблемы.

Стоило признать, унтер был прав. Конечно, поляки вроде были гражданами Российской империи, но, по-хорошему говоря, с такими согражданами врагов не надо. Продадут все скопом и кому угодно, лишь бы сделать гадость русским. Нет, среди поляков нашлось немало тех, кто стал русскими солдатами и офицерами, честно сражающимися за Империю. Далеко не худшими офицерами, стоит признать – храбрыми, образованными, готовыми умереть, но не потерять честь. Вот только их, к сожалению, не так и много, и на этом корабле таких пока что не наблюдалось.

Возможно, такой ход мыслей мог показаться недостойным русского человека. Русского офицера – в особенности. Вот только Александра привели в Корпус пример отца и романтика моря, а не желание осчастливить человечество. Последние же приключения и вовсе изрядно добавили ему цинизма. Не в отношении моря, но людей так точно.

Говорят, в жизни всегда есть как минимум две дороги. Одна первая, другая вторая. Но куда они приведут, зависит от самого человека. Вот только если ты командир, ответственность за выбор пути возрастает многократно. И пусть его потом, дома, когда все закончится, будут попрекать, но рисковать кораблем и своими людьми ради тех, кто не был ни верным, ни другом, и в большинстве своем просто не умел таким быть, мичман не собирался.

И все же судьба распорядилась чуть иначе, чем думали собравшиеся на мостике «Санта-Изабель». Так вообще случается – люди на самом деле отнюдь не столь умны, как сами о себе думают, и потому рождаемые ими планы, от элементарных до грандиозных, частенько летят в тартарары. Хотя, признаться, чьей-либо вины в этом не было – просто кое-кто решил не умирать.

То ли поляки не заблуждались насчет своей дальнейшей участи, то ли узнали проходящий мимо корабль, а может, то и другое вместе, но как-то вдруг дружно вскочили на ноги и бросились в море. Судя по тому, как они двигались, связаны у них были только руки. Правда, с руками за спиной плыть не слишком удобно, однако это бравых моряков не смутило.

– Вот ведь бисовы отродья! – смачно прокомментировал происходящее один из матросов. – Вашбродь, гляньте, что творят!

– Паруса долой, шлюпку на воду, – сказал это Верховцев негромко и очень спокойно, однако перечить ему ни у кого и мысли не возникло. Корабль лег в дрейф с похвальной скоростью, но еще прежде в воду натурально бухнулась шлюпка и, сгибая весла в дугу от натуги, гребцы погнали ее навстречу пловцам.

Местным происходящее не очень понравилось. Точнее говоря, совсем не понравилось. Перехватить поляков они не успели, будучи слишком увлечены грабежом и слишком поздно заметив их бегство. Теперь они бегали туда-сюда по берегу и потрясали кулаками. Их вопли долетали до «Санта-Изабель», и, хотя местного языка Александр не знал, звучали они на редкость похабно. По мнению любого хоть что-то повидавшего в этой жизни человека, означать они могли исключительно грязную ругань.

Но ругань руганью, а погоня беглецам не грозила. Лодок у местных под рукой не нашлось, а устраивать стрельбу, имея в зоне видимости корабль, они не рискнули. Зацепив шлюпку, можно и на ответную плюху нарваться. О том, что пушки на «Санта-Изабель» отсутствуют в принципе, здешние мелкотравчатые пираты понятия не имели, а потому и рисковать не стали. А потому шестеро поляков, редкостные везунчики, были вытащены из воды. За одним, к слову, пришлось нырять – силы оставили моряка буквально на последней сажени.

Увы, спасли не всех. Кое-кому не повезло, и они захлебнулись, не добравшись до шлюпки. Со связанными руками – неудивительно. Что же, оставалось лишь мысленно посочувствовать им да разворачиваться к кораблю – здесь незваным гостям были не рады, и дай бог, чтобы местные не поняли, кто именно прошел мимо их берегов.

Обратно гребли с чуть меньшим энтузиазмом, но все равно очень быстро. И пока шлюпку сноровисто поднимали, корабль уже начал одеваться парусами. Несколько минут – и вот они уже уходят прочь от негостеприимных берегов. А еще через полчаса Александр разговаривал со спасенными поляками.

Выглядели они довольно жалко, хотя успели переодеться, напиться горячего чая, крепкого до черноты, и поесть. Но все равно, видны были и запредельная усталость, и лютое недоверие ко всему происходящему. Казалось, поляки не могут поверить в то, что остались живы.

Говорил за всех один – крепкий малый с широким добродушным лицом. Он, как оказалось, был единственным в этой компании, кто мог выдать больше, чем пара расхожих фраз и вдвое больше ругательств. Российские подданные, черт бы их подрал! Хорошо, один более или менее нормальный попался. Акцент поляка звучал ужасающе, но понимать его не мешал.

В принципе, ничего нового они не узнали. Действительно, «Ольза» проскочила мимо опасностей в лице человека – никто польский корабль даже не пытался перехватить, море будто вымерло. Зато шторм навалился, как слон на Моську. Капитана смыло за борт… В общем, все было так, как и предполагали русские. Корабль выбросило на берег, и команда бухнулась спать. Осуждать их не имело смысла, устали все страшно, однако, как оказалось, спокойно отдыхать на чужом берегу несусветная глупость. Местные взяли их сонными, кто попытался сопротивляться – убили на месте, ну а остальных скрутили. Остальное русские и сами видели, даже поучаствовали в меру сил.

Александр некоторое время стоял, задумчиво глядя на поляков, затем сказал задумчиво:

– Значит так. У вас сейчас выбор из двух вариантов. Не бледнейте зря, никто вас за борт выкидывать не собирается. Не для того вылавливали. Или идете с нами, такими же матросами, как и остальные, делаете что скажут и не кривитесь, либо мы высадим вас на какой-нибудь остров, а там уж как повезет. И даже не знаю, где больше риска.

Поляки переглянулись, затем тот, что рассказывал об их приключениях, перевел товарищам сказанное мичманом. Некоторое время в воздухе тяжелым облаком висело молчание, а потом один из поляков, самый молодой, вскочил, едва не ударившись головой о низкий потолок, и начал что-то говорить. Очень громко, эмоционально, разве что рубаху на груди не рвал, хотя и совершенно непонятно.

– Он говорит, что его брата убили англичане. Второго брата зарезали этой ночью. Он говорит, что пойдет куда угодно и с кем угодно, чтобы отомстить.

– С ним ясно. Остальные?

Поляки быстро переглянулись, недолго переговаривались, а потом единодушно решили, что на корабле – оно как-то и спокойнее, и комфортнее. Оставалось показать им, где разместиться, и приказать отдыхать. Все же устали эти шестеро страшно, и толку от них сразу ждать не приходилось.

Уже когда они вышли, Гребешков, как обычно следовавший за мичманом, негромко сказал:

– Александр Александрович, я по-польски немного понимаю. Там один…

– Что? – повернулся к нему Верховцев.

– Он все говорил, что нельзя с москалями вместе быть. Остальные его заткнули и пообещали набить лицо, но…

– Предупреди остальных об этом умнике. И приставь кого-нибудь, чтоб присматривал за ним незаметно. Может, он сейчас просто от всего, что с ними случилось, а может, бунтарь. Всякого ждать можно.

– Слушаюсь!

– Не тянись зря. Иди, отдыхай, пока есть время, а там видно будет.

Проливы они, как и рассчитывали, прошли ночью, и получилось это на удивление спокойно. Кораблей в море они не видели, хотя пару раз замечали на фоне берега силуэты, украшенные частоколом мачт. Но, очевидно, эти корабли стояли на якоре. Оставалось только не шуметь лишний раз. Матвеев, сам встав к штурвалу, уверенно вел корабль – не соврал, чувствовалось, что не первый раз здесь и где можно идти – знает. Остальным, конечно, выпала бессонная ночь, однако ничего страшного, потерпят. Словно лиса из обложенной охотниками норы, медленно и осторожно выбирался корабль из ловушки Балтийского моря.

Но выбраться – это полдела. Балтийское море – проторенная дорога, по которой ходит превеликое множество кораблей. И, соответственно, большинство стремится в него войти или же выйти. Встречаться с ними было сейчас категорически противопоказано. Эх, были бы на борту пушки! Но какой смысл мечтать о несбыточном?

Несколько раз они видели на горизонте паруса и старательно уходили с их дороги. Впрочем, учитывая, что никто за ними не погнался, это были обычные купцы. А потом и их не стало – «Санта-Изабель» уходила все дальше на север, а туда мало кому хотелось. В нищую Норвегию, пребывающую, тем более, под властью шведской короны, корабли ходили не то чтобы часто, а дальше, в русские воды, сейчас лезть купцы хотели еще меньше. Льдов пока хватало, и повредить корабль можно было запросто.

Кое-что они, правда, не додумали. На севере холодно, особенно зимой, но и весна в высоких широтах не самое жаркое время. А теплой одежды на корабле имелось очень мало – все же идти испанцы планировали на юг. Им же, рожденным под ярким солнцем у теплого моря, пришлось хуже всего – мерзли все страшно и старались без нужды на палубу не выходить. Русские были привычнее, однако легенды о том, что русские умеют зимой спать в берлогах, как медведи, так сказками и остаются. В общем, мерзли все.

Грелись, как могли, а это, в свою очередь, приводило к стремительному уменьшению запасов вина. Гребешков и Диего свирепствовали, однако помогало это мало. Даже авторитет Верховцева и Матвеева тут оказался бессилен. И выпороть кого-нибудь для острастки рука не поднималась.

К счастью, это оказалось единственной серьезной неприятностью. Чужих кораблей не наблюдалось, ветер был достаточно ровным, что позволяло управлять кораблем без лишних усилий, а ледяных полей им пока не встречалось. Отдельные льдины не в счет – испанцы на диво прочно строили корабли, и форштевень легко подминал изрядно подтаявшие куски. В общем, жить можно.

Александр, несмотря на то, что мерз не меньше других, почти все время проводил на палубе. Все же он впервые шел северным путем, и это было ему невероятно интересно. Кроме того, раз уж выпала оказия, он пользовался моментом, чтобы освежить навыки штурмана и заодно уж постараться узнать как можно больше о навигации в этих местах. Мало ли, в будущем, которое он еще в детстве решил связать с морем, пригодится.

Самое интересное, что Матвеев, обычно снисходительно отзывающийся о «барских причудах», на сей раз отнесся к интересу мичмана с пониманием. Гребешков же и вовсе родился и вырос в этих местах, так что рассказать мог еще больше. Александр, к собственному удивлению, узнал от них не просто многое, а то, чему в Корпусе не учили в принципе. К примеру, как по цвету (они как раз проходили мимо довольно обширного ледового поля) определить толщину льда. Или какие ветра и в какой период здесь бывают. В первый раз в жизни Александр увидел огромных, выстреливающих в небо искрящиеся фонтаны, китов. А белые медведи скоро и вовсе стали настолько привычной деталью пейзажа, что на них даже смотреть не хотелось.

А когда идти оставалось всего ничего и не больше половины суток до острова Сосновец, исключительно удобно расположенного в горле Белого моря, они, спрямляя курс, приблизились к берегу и заметили густой столб дыма, упирающийся, кажется, прямо в небеса. И как-то сразу все поняли, что спокойная жизнь закончилась.

Первой реакцией Александрова было скомандовать: «Паруса долой!» Как ни крути, а мачты без парусов издалека заметить несколько сложнее. Однако он тут же сообразил, что если противник еще здесь и успел их засечь, то поставить паруса вновь они уже не успеют и станут легкой добычей. Поэтому «Санта-Изабель» просто отвернула, уходя подальше от возможных неприятностей. Получилось, надо сказать, чересчур резко – по накренившейся палубе начало скатываться все, что не закреплено. Однако корабль почти сразу выровнялся и больше строптивого коня не изображал, с каждой минутой удаляясь от подозрительных мест.

– Есть здесь, где укрыться? – спросил Александр у подоспевшего Матвеева.

Уточнять не стал, но купец и сам все отлично понял:

– Точно не знаю. Я здесь проходил, было дело, но не пытался что-то искать на берегу. Торговать тут особо не с кем.

Оно и понятно. Купцу интерес ради интереса не то чтобы не нужен, а часто вообще противопоказан. Времени и сил занимает много, а толку чаще всего ноль. Это вам не первопроходец на государственной службе вроде Беринга или Крузенштерна. Те могли удовлетворять интересы свои, политиков и ученых, не думая о том, где взять средства – казна платит. Главное, суметь деньги из цепких лап чинуш выдрать, но они есть. А вот купец сам зарабатывает, и, хотя риск может иной раз принести немалую прибыль, все же люди, живущие торговлей, в тратах предпочитают проявлять осмотрительность.

– Здесь нет, – Гребешков подошел бесшумно, и оттого голос его прозвучал внезапно. Настолько, что и Александр, и Матвеев аж подпрыгнули. К слову, выглядел он очень взволнованным. – Но если отойти миль на пятнадцать, то есть удобная для якорной стоянки бухта. Там кругом скалы, между ними можно линкор укрыть – никто не заметит.

– Фарватер знаешь?

– Да.

– Ну, тогда уходим…

До места они добрались без приключений – видимо, англичане их все же не заметили. Бухта и впрямь оказалась удобной. Голые скалы, разве что кое-где поросшие местными неприхотливыми соснами, образовывали такое количество закутков и поворотов, что от беглого взгляда можно было скрыть не линкор даже – эскадру. Ну а от тщательного, систематического поиска не укроешься нигде, можно даже не стараться. Немного подумав, бухту решили использовать для стоянки, а к месту пожара охотников[19] послать пешком, благо напрямик идти было не так и далеко, миль шесть-семь, не больше. Конечно, семь миль по нехоженым местам совсем не то, что они же по дороге, но и, в принципе, ничего особенного. На охоту, чай, все хаживали. И потом, Гребешков заявил, что бывал в этих местах – как-никак, помор, местный. Стало быть, ему и карты в руки.

Разведка отправилась сразу же. «Санта-Изабель» еще не закончила разворот, чтобы встать на якорь, а шлюпка уже перебросила на берег Гребешкова, двоих матросов из молодых и… Верховцева. Мичман, по молодости имевший изрядное шило в заднице, не усидел на месте. Это, конечно, неправильно, командир не должен высунув язык бегать по лесам, но тут все отнеслись с пониманием. Да и недалеко тут, откровенно говоря. И, пока оставшийся за старшего Матвеев маскировал корабль и отправлял людей за пресной водой – старая еще не протухла, но пополнять и обновлять запасы следовало как можно чаще, – четверо охотников бодро шли по лесу.

Идти, надо сказать, оказалось не так уж просто. И сам Верховцев, и его люди были родом из куда более южных мест. Здешний лес, поросший низким, но густым кустарником да перемежающийся каменными россыпями, был им незнаком, ходить по нему они толком не умели. Гребешков умел, но и ему приходилось несладко – дома не был давно, отвык. В общем, потратили часа четыре, не меньше. А когда пришли, обнаружили картину сколь печальную, столь и показательную.

Еще недавно здесь была деревня. Ну, как деревня – скорее, это походило на разросшийся до безобразия хутор из тех, что в Малороссии встречаются на каждом шагу. Впрочем, по меркам славного просторами, но бедного людьми Севера вполне серьезное поселение. Десяток больших, это видно по занимаемой площади, домов с пристройками. А вот какими именно уже не сказать – на месте деревни теперь остались дымящиеся руины. Валялись тут и там обугленные бревна из сгоревших и рассыпавшихся стен, торчали в небо, словно уродливые пальцы, закопченные печные трубы, да поднимался вверх легкий дымок. Большой пожар уже кончился, затух сам собой, все же влажный климат не дает огню распространяться с запредельной скоростью, но подавить его полностью тоже сразу не может, и тлеть все это будет еще долго.

Сколько же здесь народу жило? Вряд ли очень много, хотя… Дома на Севере часто строят не только большие, но и двухэтажные, благо здесь нет проблем ни с бревнами, ни с землей. В каждом таком доме может жить несколько поколений одновременно. А потому народу было, вполне может статься, и под сотню человек. Где они, интересно?

А еще было ясно, кто виноват в случившемся. Банально потому, что сотворившие это англичане еще не ушли далеко. Александр в подзорную трубу смог в деталях рассмотреть и Юнион Джек на мачте, и сам корабль. Ничего особенного, паровой шлюп, весьма напоминающий издали затонувший «Бульдог». Учитывая одну школу кораблестроения, ничуть не удивительно – даже если верфи разные, основа одна и та же. Правда, шел он под парусами, видать, экономил уголь. Дым над трубой еле теплился – видать, котлы топят по минимуму, только чтоб иметь возможность быстро дать ход.

А еще у него не было гребных колес. Винтовой, значит. Такой может оказаться неприятным противником, уйти от него точно не получится. И в бою обездвижить, разбив гребные колеса, тоже. В отличие от них, винт находится глубоко под водой, и поразить его не так просто. Впрочем, это все теоретические измышления, пушек все равно нет.

Александр поймал себя на мысли, что пушки все больше становятся его идеей фикс, и поморщился. Мечтать о несбыточном глупо и бесперспективно. Тут надо думать, как с тем, что есть под рукой, выкрутиться. А то запросто можно начать измерять собой глубину северных морей. Не хотелось бы…

Зато понятно теперь, почему британцы их не заметили. Небось, заняты были здесь, в море не смотрели. Да и то сказать, много отсюда и не увидишь. Хотя этому месту было далеко до бухты, в которой схоронилась «Санта-Изабель», деревня все же располагалась на берегу небольшого залива. Море здесь дугой глубоко врезалось в сушу и с берега… ну, или находясь на малом расстоянии от него, видимость получалась очень ограниченная. Румбов семь, край восемь, не больше.

Сзади раздался хруст – так трещит, ломаясь, ветка под сапогом. Александр обернулся – и увидел перед своим носом два ружейных ствола. Держали их крепкие, кряжистые мужики в простой, но добротной одежде, сейчас, правда, изрядно изгвазданной в саже. У одного лоб перевязан серой тряпкой, на которой выступило небольшое пятно крови.

Еще четверо стояли позади, тоже при оружии. Единственно, применять его не спешили. Верховцеву стоило немалых усилий сохранить внешнее спокойствие. Явно местные, только-только безуспешно пытались защитить свои земли, потеряли все нажитое… Наверняка злы, пальцы на курках пляшут. Выстрелят, просто от полноты чувств, и поминай, как звали. В упор пуля такого калибра разорвет человека пополам.

– Руки вверх, – скомандовал тот, что с перевязанной головой. – Бросай пистоль.

И что тут делать? Разве что воспользоваться советом отца: если не знаешь, что сказать, ори погромче. Что же, пришло время испытать совет в деле.

– Кто такие? – рык получился вполне ничего, солидный. И «петуха» не дал, хотя и был очень близок к этому. – Вы на кого руку подняли, остолопы?

Вот такой разговор был местным знаком, наверняка сталкивались. В том же Архангельске народу, готового так же рыкнуть по поводу и без, хватает. Жаль только, не подействовали командные нотки в голосе. Хотя чему тут удивляться? В этих местах народ резкий, привыкший надеяться на себя, а о крепостных и вовсе не слыхали. Так что вместо того, чтобы опустить ружья, они лишь приподняли их чуть выше, предоставив незваному гостю возможность получше рассмотреть и оценить и калибр этих переносных гаубиц, и глубину тьмы в стволах, готовой в любой момент вспыхнуть огнем сгоревшего пороха.

– Стоять! – прозвучало так внезапно, что все вздрогнули. А потом дружно развернулись – и обнаружили перед собой новое действующее лицо. Гребешков стоял всего в дюжине шагов от них, и лицо его не предвещало ничего хорошего. Да и вообще, сейчас он был похож не на русского матроса, а на какого-то пирата из далеких морей. Вместо форменки испанский камзол, весьма богатого кроя, к слову, в таком бы по Мадриду разгуливать. На голове – бандана из тех, что частенько таскают в тропиках. Здесь, к слову, тоже небесполезная – несмотря на то, что лето только началось, комары уже гнусно звенели в воздухе. Кусались, гады, словно индийские тигры, но пробиться сквозь плотную, в два слоя наложенную ткань не могли. В поясе перетянут шарфом ярко-красного цвета, за которым уютно разместились пистолет, кинжал и абордажный тесак. Словом, хоть картину с него пиши – основатель уважаемого английского рода делает первые шаги к успеху…

– Ты кто такой? – сразу четыре ствола разом оказались наведенными на Гребешкова, но тот, вопреки ожиданиям мичмана, даже не моргнул. – Откуда такой ряженый на нашу голову выискался?

– А ты, дядька Игнат, совсем уже озверел, на своих с ружьем кидаться? – не обращая внимания на ружья, спросил Гребешков?

– Кто тут свой?

– Я, например. Ты чего творишь?

– А ты кто таков?

– Что, уже забыл, как меня хворостиной порол?

– Что?..

– То! А как на моих проводах напился и в собачьей будке уснул? Забыл?

– Егорка, ты, что ль?

– Егорка – это десять лет назад было. А сейчас Егор Иванович, унтер-офицер корвета «Князь Варшавский». Челюсть подбери, упадет. И ружья опустите, а то стрельнет невзначай…

Полчаса спустя мичман сидел у еле теплящегося костра и слушал рассказ земляков и родственников Гребешкова. Игнат, все поглаживающий висок (рана там ерунда, царапина, но ударившая вскользь тяжелая пуля изрядно контузила помора, и болела голова нещадно), приходился унтеру двоюродным дядей, по местным меркам родня вполне себе близкая. Сам Гребешков был из соседней деревни, расположенной совсем рядом – верст тридцать, не больше. И так уж получилось, что он остался самым авторитетным мужиком среди уцелевших.

Он-то и поведал, что же здесь произошло, и картина выходила неприглядная. Английский шлюп заявился сюда рано утром. До того местные поморы с британцами сталкивались, но, так сказать, опосредованно. В Архангельске собирались купцы со всей Европы, и вездесущие англичане были там частыми гостями. С ними торговали, дрались в кабаках – в общем, все как везде. И поморы, что приезжали в большой город по своим торговым делам два-три раза в год, британских моряков, конечно, видели, но дел с ними не имели и что это за народ, по большому счету знали только с чужих слов.

Ну, в этот раз британцы показали себя во всей красе. Высадили десант, хозяев выгнали из домов, после чего начали просто и незатейливо грабить. Мужики возмутились. Тогда самых горластых английские морские пехотинцы тупо пристрелили, как собак. Остальные рванули в лес – их не преследовали.

Английская уверенность в собственных силах оказалась глупой, поскольку люди тут жили не робкого десятка. Иные на Севере и не нужны, не шли сюда слабые духом, а потому за много поколений сформировался фактически отдельный народ. Поморы были отменными мореходами, хорошими рыбаками и охотниками. Оружия хватало, и не только в домах. В общем, не прошло и нескольких минут, как в британцев полетели пули.

В первые минуты поморам сопутствовал успех, но и британцы оказались не лыком шиты. Не зря над Британской империей никогда не заходило солнце. В многочисленных колониях они не раз схватывались и с регулярными армиями, и с разных сортов партизанами, имеющими куда более серьезный опыт, чем местные охотники. В общем, как это часто бывает с иррегулярами, местным героям ничем не удалось их удивить.

Ну а дальше… Личная храбрость значит многое, но в бою не меньший вес имеют дисциплина, четкое и грамотное командование, готовность не раздумывая выполнить любой, пускай и самоубийственный приказ. Не зря стойкость регулярного армейского подразделения куда выше, чем у толпы, а ею местные сейчас, по сути, и были. Ну и плюс, британцев было все же заметно больше.

Неудивительно, что спустя четверть часа британцы ценой десятка убитых и примерно такого же количества раненых подавили сопротивление. Уцелевшие мужики бежали в лес, а англичане, распаленные боем, еще раз прошерстили деревню. Вывезли все, что смогли. Скот забили на мясо и отправили на корабль. Нашли несколько человек, которые сдуру решили спрятаться в погребах – их попросту убили за исключением нескольких женщин помоложе. Их забрали с собой – понятно для каких целей. Ну а уходя спалили деревню дотла. В общем, все как привыкли делать в своих колониях, им не привыкать.

И сейчас перед Верховцевым в полный рост вставал вопрос: а что делать дальше? Как офицер, профессиональный военный, который живет для того, чтобы враг не смел и шагу ступить на русскую землю, случившееся он воспринимал как собственную вину. Да, никто, даже самый придирчивый судья не решился бы обвинить его в трусости, но вот совесть не обманешь. Он должен был защитить людей – ну, или умереть, пытаясь это сделать. За это страна и содержит военных в мирное время. А он увел корабль прочь, скрылся. Притом, что, теперь он это понимал, в тот момент имелись реальные шансы на победу. Корабль на якоре, с минимумом экипажа, ветер благоприятствует. Атаковать, взять на абордаж в момент, когда британцы просто не успеют ни дать ход, ни пустить в ход артиллерию… Невеликие шансы – но все же!

А еще – что делать с людьми? Они лишились крова, средств промысла – британцы уничтожили даже сети и лодки. Выживание под вопросом даже сейчас, а там и холода недалеко, северное лето короткое. Нет, взрослые, молодые и сильные выживут, конечно, но старики и дети… До города не дойдут точно. До соседней деревни? И кто сказал, что британцы туда не доберутся? Вон, Гребешков места себе не находит…

И что делать самим? Прорываться в Архангельск? Но если там британская эскадра, риск становится велик. Осенью, зная пути-дороги, прошли бы ночью, но сейчас в разгаре полярный день. Солнце не заходит месяцами, а значит, о скрытности можно забыть. Вот ведь… Тяжела ты, участь командира. Первый после Бога ответствен за всё.

– Так, – решение принято, и разом стало легче. Правильное или нет, но теперь хотя бы есть понимание того, что делать дальше. – Собирайте людей, уходить будем вместе.

– Идти?

– А вы ждете, что я вам корабль сюда пригоню? – окрысился Александр. – Сейчас он в надежной бухте, а пока я сюда подтягиваться буду, меня десять раз обнаружат и, если захотят, перехватят. Давайте, давайте, время дорого.

Следующие несколько минут гудел активный спор на тему «а почему это». Все же образ мыслей крестьянина хоть на юге, хоть на севере достаточно схож. Любую власть не любят, и чем она от них дальше – тем лучше. Обжитое место покинуть – кощунство. И вообще им все должны! Где-нибудь в Малороссии или Царстве Польском и вовсе бы не получилось их ломом сдвинуть, притом что выторговать себе что-нибудь, желательно в денежном эквиваленте, они пытались бы до последнего. Здесь же над ними довлели опыт и совсем другие условия жизни. Ну и понимание того, что все, нажитое поколениями предков, сейчас ушло дымом, и никто не поможет. Начинать придется с чистого листа. Так что, поломавшись немного, мужики пошли собирать своих. Ну а Гребешков, воспользовавшись моментом, тронул мичмана за плечо:

– Александр Александрович, можно попросить?

– Иваныч, я ж тебе сказал уже: наедине без чинов.

Откровенно говоря, не вполне наедине, однако же какой смысл теперь цепляться за формальные мелочи. Гребешков кивнул:

– Спасибо. Я попросить хотел. Можем мы к нашей деревне подойти? Если эти… Если не побывали еще там, чтоб хотя бы предупредить. Ну, или хотя бы дайте мне эту ночь, я до них добежать успею и вернуться.

– Не мели чепухи, Егор Иваныч, – Александр досадливо дернул щекой. – Никуда ты среди ночи не пойдешь. На корабле мы туда быстрее доберемся. Корабль к берегу подойти сможет?

– Как не смочь? Места там хорошие, глубокие.

– Ну, вот и решили. Иди лучше, поторопи своих родственников, а то они сейчас всю ночь собираться будут.

Торопи, не торопи, а собирались все равно долго. Неудивительно, что к «Санта-Изабель» они вернулись уже к утру, буквально на руках неся раненых. Мужчин, способных держаться на ногах, а главное, идти самостоятельно и что-то еще нести оказалось совсем немного. Те шестеро, что попытались взять в плен Александра – и все. Так что основная тяжесть перехода, включая перенос жалких остатков чудом сохраненного скарба, раненых, детей, стариков, многих из которых приходилось если не нести, то поддерживать, легла на плечи женщин.

Александр не был ни наивным, ни ребенком. Немалую часть детства он провел в поместье отца, небольшом, но ладном и довольно прибыльном. И видел, как его крепостные, в первую очередь все те же женщины, целыми днями работают в полях. Беременные, не беременные, здоровые, больные – какая разница? Страда ждать не будет. И это притом, что отца Александра считали «добрым барином», не высасывающим из крестьян все соки и не издевающимся над ними почем зря, не мордовал, как некоторые соседи. Но все равно, многие женщины от такой жизни годам к сорока выглядели, как древние старухи, да и мужчины, честно говоря, тоже.

Здесь дело обстояло, конечно, не столь печально, хотя бы потому, что женщины были и ростом выше, и физически сильнее. Александр этому, кстати, не удивлялся ничуть. Все же, было дело, читал новомодную книгу Чарльза Дарвина о происхождении видов и даже кое-что понял. Если кратко, то, когда в одном месте оказываются люди крупные и сильные, то и потомство у них будет таким же. А слабые на Севере просто не выживают. Ну и плюс, здесь питались лучше. Как минимум в рационе присутствовало заметно больше мяса и рыбы. Вот и крепче люди. Но все равно, глядя на то, сколько бабы прут на руках по лесу, причем не только молодые и здоровые, но и совсем еще девочки, и уже изрядно пожившие старухи, мичману поневоле становилось не по себе.

И это притом, что стыдиться ему было, в общем-то, нечего. Всю дорогу тащил носилки с раненым, плюс еще что-то туда навалили, он не разбирался, что, просто тащил наравне с остальными. При этом мичман быстро убедился – женщины явно превосходят его в выносливости. Тащили они груз ничуть не меньший – и не жаловались, а он уже на полдороге был готов бросить все и рухнуть. Гордость не позволила.

На корабле изумились, когда весь этот табор выполз на берег, но, к чести своей, моментально сориентировались. Шлюпки гигантскими сороконожками двинулись к берегу. Им пришлось сделать несколько рейсов, перевозя людей, а Верховцев уже готовил «Санта-Изабель» к отплытию. Испанцы восприняли приказ без воодушевления, но и без ропота. Зато русским морякам ситуация была понятна. Требовалось спасти своих, а именно умением стоять друг за друга русский человек всегда был силен.

– Вот ведь… – пробормотал Матвеев. Александр промолчал, но мысленно полностью разделял мнение купца. Но куда ярче в его голове билось совсем другое: судьба дает ему еще один шанс, и упускать его – преступление!

– К бою! И тихо, тихо! Чем позже они нас заметят – тем лучше.

Народ засновал по палубе, как наскипидаренный. От взгляда Александра не укрылось, как один из поляков, тот самый, что пытался играть в польский гонор и, судя по докладам Гребешкова, никак не мог угомониться в своей ненависти к «москалям», словил в зубы от Диего и грохнулся на палубу. Рука у боцмана тяжелая… Впрочем, поляк тут же вскочил и начал двигаться с удвоенным энтузиазмом. Что он там натворил? Впрочем, плевать. Сейчас у капитана были совсем другие заботы.

Сложно сказать, повезло им или совсем наоборот. Попросту говоря, англичане пришли сюда раньше. Могли вообще не приходить. Могли прийти как раз в момент, когда «Санта-Изабель» стояла бы на якоре, и поймать русских «со спущенными штанами». Но получилось то, что получилось.

Англичане, судя по всему, творили то же самое, что и в прошлый раз. Ну да, понравилось гадам. Знают: самый простой способ что-то приобрести – это у кого-то отнять. Так что повторили тот же манёвр. С одним исключением – людей на время грабежа согнали в кучу и тщательно охраняли. Учитывая вчерашние потери, разумная предосторожность. Тем более что народу здесь было, наверное, поболее, все же и деревня посолидней. Хотя кого-то пристрелили – в подзорную трубу Александр рассмотрел несколько лежащих тут и там человеческих тел. Сволочи!

Он перевел взгляд на свой корабль. Порядок. Женщины с детьми укрылись в трюме, сверху остались лишь те, кто готов драться. С вооружением дела обстоят нормально, все же трофеи на «Бульдоге» взять успели богатые. Что же, вперед!

Англичан, как это уже не раз случалось, подвела самоуверенность. Похоже, они даже предположить не могли, что с моря им кто-то может угрожать, за что и поплатились. Слишком поздно увидели идущий к ним под всеми парусами корабль, высокие борта которого, еще недавно черные, а ныне выцветшие, от чего силуэт «купца» словно размывался, могли стать хорошей мишенью. Но – не срослось.

Первый залп британцы дали чересчур торопливо, издали. Правый борт шлюпа окрасился густым облаком дыма, впрочем, почти сразу рассеявшегося. Никто на борту «Санта-Изабель» даже испугаться не успел, как все началось – и закончилось. Развернутый носом к англичанам, их корабль был не самой лучшей мишенью. В результате из семи орудий четыре благополучно промахнулись, одно ядро зацепило борт и рикошетом ушло в море. Все же хотя на обшивку корабля пошло не славящееся своей прочностью красное дерево[20], а более простой дуб[21], толщины борта и прочности досок хватило, чтобы выдержать удар по касательной.

Второе ядро ухитрилось скользнуть вдоль палубы, на последних саженях буквально прокатившись по ней, и, проломив фальшборт, вылетело за борт. Лишь последнее смогло пробить обшивку корабля в носовой части, но, слава богу, высоко над ватерлинией. Выбитой щепой ранило двоих укрывшихся в трюме, но это были неприятности, которые можно перетерпеть.

Прежде чем британцы успели перезарядить и вновь навести орудия, для чего им стоило бы вначале сняться с якоря, «Санта-Изабель» уже оказалась рядом. Александр сознательно шел на риск. Идущий со скоростью восемь узлов корабль опередил вражеских артиллеристов, и это позволило избежать залпа в упор. Начни они замедлять ход, могло и не повезти. Но теперь вся громада парусника натурально обрушилась на борт шлюпа. Оставалось надеяться на прочность корпусов. За «Санта-Изабель» Александр практически не боялся – все же испанцы строят крепко, в чем он имел не раз возможность убедиться. А вот шлюп более крупный «купец» мог и раздавить – запредельной прочностью британские суда не отличались. Впрочем, это было бы неприятностью отнюдь не фатальной. Да и минимизировать последствия еще было можно.

В последний момент Александр успел чуть довернуть. С положенным до упора влево рулем корабль ударил своего визави не форштевнем, а под углом, и попер вдоль него. Борта терлись с такой силой, что начал подниматься дымок от содранной и растертой в труху краски. Шлюп накренился так, что, казалось, сейчас зачерпнет противоположным бортом воду, но все же устоял. И в следующий момент с нависшего над ним борта «купца» полетели «кошки», цепляясь за борта, надстройки и ванты. Никто охнуть не успел, как корабли оказались намертво связаны друг с другом.

Дальше все прошло невероятно четко. Все же не в первый раз… Два ружейных залпа сверху по британским морякам позволили сразу же внести панику в их ряды и изрядно уполовинить численность. А потом удивили испанцы…

Когда-то Испания была сильнейшей морской державой мира, да и на суше ее пехоту не зря называли грозной. Бравые идальго тогда способны были на многое, гоняя формально куда более сильных противников. Закончилось это, правда, несколько веков назад, и с тех пор испанцы не слишком блистали, но храбрости им все равно было не занимать. Сейчас они доказали это, буквально посыпавшись на палубу вражеского корабля и увлекая за собой остальных.

Британцев взяли в ножи, и на этот раз Александр принял в абордаже самое деятельное участие. Несмотря на то, что простреленная недавно рука, после ночной прогулки застуженная и уставшая, разболелась, как сволочь. Но в бою это разом отошло на второй план, зато трофейный револьвер пришелся как нельзя кстати. Да и многоствольный пистолет, к слову, тоже. Мичман ни разу не скрестил с кем-либо саблю, зато настрелялся от души и на свой счет мог уверенно записать шестерых. Четверых из револьвера и двоих из «перечницы».

К слову, если первого он застрелил как положено, то на втором уже выстреле произошло самопроизвольное воспламенение зарядов в стволах[22], и пистолет буквально выплюнул весь боезапас единым залпом. Британскому матросу, вооруженному здоровенным, явно неуставным шотландским палашом, которым он намеревался смахнуть русскому офицеру голову, от неправильного срабатывания оружия пришлось не легче. Эффект получился, как от снопа картечи в живот. Александр запустил разряженным пистолетом в ближайшего англичанина, промахнулся, но не расстроился. Перешагнул через тело умирающего, скорчившегося в луже крови, выхватил саблю, но… бой закончился. Уцелевшие англичане торопливо бросали оружие, явно не желая умирать. Что же, это радовало.

Пока злые, разгоряченные боем испанцы сгоняли пленных в кучу, Александр поспешил к орудиям. На залитой кровью палубе вповалку лежали убитые и раненые, однако мичман не испытывал никаких эмоций. Сознание будто отстранилось от происходящего. До ухоженных, аж блестящих тридцатидвухфунтовых[23] орудий он добрался практически моментально. Здесь уже возился Гребешков – как ни крути, а это была его основная специальность. Торопливо осматривал орудия, заглядывал куда-то. Александр подошел, тронул его за плечо:

– Справишься?

– Выстрелить смогу, а вот попасть…

– Ты уж постарайся, – проникновенно сказал Александр.

– Сам знаю, – огрызнулся унтер. – Только чем они ее зарядили, а? Вот и я хотел бы знать. Вашбродь, отойди, сейчас грохоту будет…

Ну, это он мог бы и не говорить. Александру приходилось слышать грохот орудий не раз. Да что там – сам тоже стрелял, офицер должен уметь если не все, то максимум возможного. Конечно, эти орудия отличались от русских, но ничего принципиального в том не было. Так что пренебрегать мнением подчиненного мичман не стал. Отошел, зажал пальцами уши и даже рот открыл. Плевать, что вид глупый – здоровье дороже.

Стрелять из незнакомого орудия, да еще и с сильно накренившегося корабля, задача не из самых приятных. Неудивительно, что Гребешков промахнулся. И хорошо промахнулся, ядро не долетело до берега саженей десять, если не больше. Впрочем, ничуть не обескураженный артиллерист просто отошел к другому орудию и повторил попытку. На сей раз получился неплохой перелет. В смысле небольшой, ядро прошло над самыми головами морских пехотинцев. Классическая «вилка». Теперь можно было начинать бить на поражение.

Британские солдаты на берегу тоже это понимали и отреагировали быстро и грамотно – отступили. Именно отступили, четко, дисциплинированно и слаженно, а не рванули со всех ног, бросая ружья и теряя амуницию. Оставалось лишь позавидовать их подготовке.

– Егор Иванович, – Верховцев как-то сразу устал. Азарт боя сменился апатией и усталостью. Тяжелый день вчера, бессонная ночь, с утра бой… Но требовалось держаться, и это – тоже одна из обязанностей офицера и командира. – Бери людей, организуй там своих – и гоните англичан. Если получится – убейте всех. Если нет – черт с ними, пускай бегут. Главное, чтобы не нашли дороги обратно. Наших, главное, береги.

– Сделаем, – унтер хищно усмехнулся. – Я эти места знаю.

На берег он отправился буквально через пару минут, прихватив с собой четверых поморов и пообещав, что его односельчане в стороне точно не останутся. Здесь, конечно, не Кавказ, но что такое месть, понимают не хуже. Что же, оставалось пожелать ему удачи.

Самому Верховцеву сейчас больше всего хотелось рухнуть где-нибудь и поспать. Лучше всего, конечно, в постели, но и гладкие, отполированные матросскими ногами доски палубы тоже подойдут. Жаль только, времени на это не было совершенно. Для начала требовалось понять, с чем он остался и что приобрел после этого боя.

Надо признать, схватка обошлась им совсем непросто. Погибших, к счастью, оказалось немного. Двое испанцев – ну, они первыми ринулись на абордаж и рисковали больше всех. Один из поморов, имени которого Александр так и не узнал. Две пули угодили ему в грудь, и он умер уже после окончания рукопашной. Сейчас над ним стояли на коленях жена и две дочери. Не плакали даже – выли, словно волчицы, тоскливо и безнадежно. Надо будет как-то помочь… А как тут поможешь? Разве что денег дать, так, чтоб не пропали. В каюте лежит его доля добычи с «Бульдога», значит, из нее и дать… Но боже, как страшно их слышать!

Если погибших оказалось относительно немного, то ранены были практически все. Даже сам Александр с удивлением обнаружил длинную царапину на щеке. Не заметил даже, когда зацепило и чем. Впрочем, это была мелочь, недостойная внимания, максимум небольшой шрам останется. С остальными же дело обстояло по-разному, но тех, у кого ранения оказались действительно серьезными, было всего двое. Поляк, тот самый, что рвался отомстить за братьев, получил пулю в грудь, навылет, и сын Игната, совсем еще молодой, едва четырнадцать исполнилось, парень, которому под конец боя вырвало кусок мяса из ноги. Выживет поляк или нет – все в руках божьих, а жизни помора ничего не угрожало. Главное, чтобы рана не воспалилась, а так – даже крови потерял немного, вовремя ногу перетянули. Вопрос только, будет ли ходить.

С людьми понятно. Что с кораблем? А ничего страшного. Пробоина в носовой части. Небольшая, расположенная высоко над ватерлинией и ничему особо не угрожающая. Заделают, процедура обычная, еще с петровских времен освоенная. Паруса убрать – это обязательно. Такелаж слегка поврежден и перепутался с английским. Тоже неприятно, однако далеко не смертельно.

Это, как говорила сестра матери, обладательница неуемной энергии, взявшая в свои хрупкие, но крепкие и цепкие руки все хозяйство в фамильном имении, убытки. А что там по прибыли? Для начала – сам корабль. Винтовой шлюп «Миранда», совсем новенький, три года как построен, о четырнадцати пушках. Повреждения такелажа – незначительные. Угля полные ямы. В трюмах все как положено – оружие, припасы, ну и взятые с разграбленных деревень трофеи. Судя по тому, сколько их, занимались грабежом англичане уже не в первый раз и тащили все, что плохо лежит, отличаясь редкостной мелочностью.

Кстати, вытащили из трюма и тех незадачливых девах, которых британцы уволокли вчера. М-да… Не позавидуешь им. Слушая их рассказ, у многих моряков возникало желание тут же добить уцелевших британцев. Удерживали их от этого только дисциплина и понимание того, что без нее они моментально превратятся в сброд, который британцы рано или поздно переловят и перевешают. Так что приказ командира «Отставить!» они, скрипя зубами, выполнили. Александру же оставалось утешать себя мыслью, что случившееся его, в общем-то, не касается. Так себе отговорка, совесть грызть не перестала, но был хотя бы формальный повод не устроить резню. Пленные могли еще пригодиться.

Пленных немного, человек пятнадцать – в момент начала атаки большая часть экипажа была на берегу, а тех, кто остался, вначале изрядно проредили ружейным огнем, а потом добили в рукопашной. Правда, среди пленных тоже хватало раненых, однако Александра их состояние беспокоило сейчас меньше всего.

Правда, офицеров среди пленных практически не было. Английский капитан сражался доблестно, как и подобает настоящему офицеру, и пал на мостике своего корабля. Штурману прострелили голову. Артиллериста ткнули навахой в печень и выкинули за борт. В плен угодили только механик, получивший по голове эфесом абордажного тесака и ныне пребывающий в бессознательном состоянии, и корабельный врач. Тот даже не сопротивлялся, а потому и телесных повреждений не получил. На взгляд Верховцева это была немалая удача.

– Привести.

Двое матросов умчались выполнять приказ. Александр устало сел и отложил трофейный палаш, которым его сегодня пытались зарубить. Отличное оружие, такое не стыдно будет повесить на стену гостиной, чтобы в старости показывать внукам и рассказывать о своих похождениях. Только и до старости, и до внуков надо еще дожить. У него пока и невесты-то нет, да и возраст с чином невелики, Устав жениться запрещает… Э-эх! Верховцев плюнул на неуместные мысли и принялся отстраненно наблюдать за тем, как его люди под командованием боцмана возятся с парусами. Убрать их требовалось максимально быстро – «Санта-Изабель» по-прежнему наваливалась на борт шлюпа, от чего тот изрядно накренился. Пока это было не опасно, однако один хороший шквал – и «Миранда» ляжет на борт. Погода на Севере бывает непредсказуема, и Диего, опытный моряк, понимал это, а потому начал работы, не дожидаясь приказа.

Кстати, вот и он, легок на помине. Увидел, что капитан на него смотрит, и подошел, чуть прихрамывая. В бою ранен не был, но ухитрился скатиться по ступеням в трюм и немного повредить ногу. Само пройдет, не страшно, однако ходить пока что мешает.

– Александр Александрович…

Говорил он с таким акцентом, что Верховцев только рукой махнул:

– Диего, давай уж по-английски.

Боцман кивнул. Уж вражьим языком он владел практически в совершенстве, хотя и весьма специфично. Язык портовых кабаков не провоцирует говорить фразами Шекспира и Байрона.

– Мы практически закончили, но у нас не хватит людей, чтобы нормально управляться с парусами двух кораблей. Случись бой… – тут он развел руками.

– На шлюпе паровая машина.

– Никто из моих людей в ней не разбирается.

– Мои тоже, – вздохнул мичман. – Надо будет уговорить их механика сотрудничать.

– Я это и хотел предложить, – осклабился Диего.

– Только он ведь может и не захотеть.

– У меня захочет.

Похоже, играть в благородство и изображать культурного человека испанец не собирался. Верховцев его, впрочем, понимал и не осуждал. И потом, выбор-то у него был? Ни бросать шлюп, ни топить его он не собирался, слишком ценный это приз. А потому… Что же, пускай Диего поговорит с механиком, рожа у него для этого достаточно разбойничья.

– Хорошо. Да, кстати, – это было не слишком важно, однако же вспомнилось, – ты за что матросу в зубы дал тогда, перед боем?

Диего, вообще-то, на зуботычины был щедр, но о чем речь – понял сразу.

– А он заявил, что не нанимался за москалей в бой идти.

– А сам-то?

– Я не за москалей, а против бритишей. И за своим капитаном. Вы хороший капитан. Молодой только, но это быстро пройдет. Но храбрый. И удачливый. А с хорошим капитаном и деньги всегда в кармане звенеть будут, и сам живым останешься.

– Однако же двое твоих погибли.

– Судьба… – пожал плечами Диего. – Но в бой идут все. Если какой-то против, он получит в зубы и пойдет. Или пойдет за борт.

– Если дурак, может и не понять.

– Помолиться за него, значит, нужно. Он католик, Господь поможет.

– Еще не придумали молитвы, помогающей от глупости.

Их содержательный разговор прервало появление Сафина. Тот, не поняв, кого именно ему надо привести (ну, косноязычный вестовой попался, бывает), логично рассудил: простого матроса не затребуют, и привел офицеров, причем обоих. Что же, получилось как нельзя кстати. Александр кивнул боцману, и тот, сцапав за шиворот механика, молодого еще человека в очках, уволок его за собой. Очень хорошо, они наверняка договорятся. Александр кивнул своим мыслям и повернулся к врачу.

Да, стереотипный англичанин. Не в смысле внешности, она-то как раз самая обычная. Но вот взгляд… За Каналом людей нет, и этим все сказано. Тяжело с таким будет разговаривать. А может, и нет.

– Я – мичман Верховцев, командир «Санта-Изабель», а теперь и вашего корыта. Вы?..

– Я – британский подданный, и…

В другое время Александр, возможно, дослушал бы его. И, скорее всего, вел бы долгие душеспасительные беседы, скорее всего, тщетные. Сейчас он устал. Саднила щека. Рука, не до конца зажившая и растревоженная, отвратительно ныла. Совсем рядом, руку протяни, лежали раненые. И говорить ну совсем не хотелось.

– Мустафа!

Сафин все понял правильно, и в следующий момент англичанин от боли согнулся вдвое. А когда он поднял голову, взгляд его был удивленный. Его, чистокровного британца, ударил какой-то грязный русский…

Александр протянул руку, взял его снизу за челюсть и вдавил щеки так, что они, наверное, размазались о зубы. Сил у потомственного русского дворянина было предостаточно.

– Значит так, британский подданный. У нас тут раненые. Сейчас ты пойдешь и будешь их лечить. Если откажешься, я каждый час буду топить по одному пленному. Если умрет хоть один наш раненый – утоплю тебя. Я доступно объясняю?

– Да как вы смеете! – возмущенно забулькал доктор.

– Мустафа!

От хлесткого удара по почкам британец рухнул на колени. Александр подождал, пока в его глаза вернется осмысленное выражение:

– Неужели мой английский недостаточно хорош, и ты меня не понял? Мустафа!

Увещевания продолжались минуты две или три, после чего англичанин «потек». Его, наверное, никогда не били просто так, чтобы причинить боль. К тому же, если искренне веришь, что имеешь дело с варварами, на многое смотришь иначе. В общем, договорились.

К слову, Диего тоже справился. Правда, не так изящно – у механика появилась изрядная ссадина на левой скуле и заплыл один глаз. Но какая разница? Главное, результат. А к тому моменту, когда готовые сотрудничать офицеры воссоединились, подошел Матвеев. Он, конечно, военным не был, зато житейской сметки хватало на двоих, а потому кое-какие вопросы, очень важные, но о которых усталый и занятый совсем иными мыслями Верховцев забыл, у него появились сразу же. Разговор продолжился в расширенном составе и прояснил многое.

Почему-то Матвеева пленные боялись даже сильнее, чем остальных. Хотя он вроде бы не корчил свирепых рож и кулаки не распускал. Даже ранен не был, оказавшись на удивление хорошим бойцом. Одежду, правда, менять пришлось – кровью оказалась заляпана так, что отстирать уж точно не получится. Во время абордажа Матвеев положил троих, и всех в ближнем бою. Одного из пистолета, во второго через всю палубу метнул плотницкий топор, ну а третьего располовинил от плеча до задницы, причем таким же топором. Вроде бы это не самое удобное оружие – топорище короткое, вес большой, однако владел им Матвеев виртуозно. Как говорится, мог и дом построить, и побриться, и, как сейчас выяснилось, кишки недругу выпустить. Дикий все же народ, староверы эти.

Вопросы Матвеев задавал тоже весьма толковые. И очень скоро прояснились многие расклады. К примеру, выяснилось, что британских кораблей здесь всего-то три – «Миранда», еще один шлюп «Бриск» и аж целый фрегат в качестве усиления.

Правда, «Бриск» выглядел несерьезно. Не по вооружению – орудий на нем изначально было всего десять, что по сравнению с четырнадцатью у русского трофея было вроде как меньше, но аккурат перед войной их число довели до четырнадцати. Вдобавок два орудия тянули аж на восемьдесят семь фунтов. Серьезный аргумент. В общем, с артиллерией у британцев было все в порядке. Зато скорость под парами чуть более семи узлов, тогда как «Миранда», по заверениям механика, уверенно держала почти одиннадцать. В общем, не бегун.

А вот фрегат… Интересный фрегат. Вооружен, правда, так себе, всего-то двадцать шесть пушек калибром все те же тридцать два фунта. Зато очень быстроходный и мелкосидящий. Паровой машины, правда, нет, но в свежий ветер обставит кого угодно, пройдя там, куда другие сунуться не рискнут. В общем, классический колониальный фрегат, мечта любого корсара.

Но сами по себе корабли – ничто. Любому флоту нужны базы, и имеющие богатый опыт в такого рода делах англичане прекрасно это понимали. На острове Сосновец, о котором Александр был уже наслышан, они организовали базу со складом угля и теперь могли шастать по всему побережью. В общем, для того, чтобы испортить торговлю, силы достаточные. Для чего-то более серьезного – непонятно. Если фрегат имел большие возможности, но оставался связан ветром, то шлюпы с осадкой не менее пятнадцати футов[24] для серьезной поддержки десанта чаще всего не годились, попросту не имея возможности подойти близко к берегу. Вести же огонь с дальней дистанции… Ну, стрелять-то можно, а вот попадать – это вряд ли.

Вот такие были расклады, и теперь Верховцеву, всего-то мичману, предстояло решать, как противостоять Эрзамусу Омманни, капитану фрегата «Эвридика» и, по совместительству, старшему офицеру британской эскадры. Очень, к слову, опытному моряку, прославившемуся своими географическими достижениями, и храброму офицеру. Имеющему, помимо серьезного преимущества в артиллерии, полностью укомплектованные и хорошо подготовленные команды. Словом, грозный противник. Вдобавок в любой момент могла подойти спешащая на подмогу англичанам французская эскадра, и тогда положение русских стало бы совсем невеселым.

Гребешков вернулся только утром. Уставший, грязный, словно во главе отряда свиней штурмовал болото, и довольный, как кашалот. Рассказывая о своих приключениях, обычно сдержанный, практически невозмутимый помор не скрывал эмоции. Веселье из него просто фонтанировало.

Когда он ушел в погоню за британцами, с ним было два десятка человек. Морских пехотинцев – в два с лишним раза больше. В открытом бою они прошли бы через стихийно организованное ополчение и не заметили. Однако сейчас диспозиция была не на их стороне, бой в лесу, да еще и против тех, кто в этих местах знает каждую ветку, занятие неблагодарное.

Британцев обстреливали, ухитряясь оставаться незамеченными, что для охотников и неудивительно. Равно как и меткость – эти люди хладнокровно выходили один на один с медведем и умели снять с дерева белку, не портя шкуры. Не такой и частый огонь достаточно быстро «нагрузил» англичан убитыми и ранеными. Залповая стрельба в ответ оказалась неэффективной, и морские пехотинцы вынуждены были отступать. Медленно, шаг за шагом, в единственном направлении, откуда не велся обстрел.

Когда англичане поняли, что их загнали в болото, было уже поздно. Единственная тропа, та, по которой они сюда пришли, простреливалась насквозь. Британские нарезные ружья были заметно дальнобойнее русских, гладкоствольных, но здесь, в лесу, это не играло роли. Их хозяев просто убивали…

Кто-то из британцев погиб, словив пулю. Кто-то утонул в болоте, пытаясь хоть как-то вырваться из-под гибельного огня. Не выжил никто, и сегодня поморы отквитались и за гибель родни, и за страх, и за унижение. Трофеи – так, довесок, хотя и приятный.

– Приведите себя в порядок, Егор Иванович, – усмехнулся Александр, выслушав доклад унтера. – Вы же русский моряк.

– Слушаюсь, вашбродь!

– А когда закончите, прошу к нам. Будем решать, что делать дальше.

Обсуждение велось тем же составом, что и в прошлый раз, когда было принято судьбоносное решение о прорыве в Архангельск. На сей раз, впрочем, расклады были намного проще. Все же здесь и сейчас перед ними был не флот, частой сетью перекрывающий невеликую Балтику. Три корабля (ой, пардон, уже два) не та сила, которая способна контролировать Ледовитый океан. Ну, или хотя бы одно море. Правда, базу англичане расположили очень уж грамотно – в горле Белого моря, что позволяло контролировать довольно узкий пролив. Однако возможности двух кораблей, из которых только один паровой, сильно ограничены. В общем, шансы неплохие.

Единственным, кто сомневался в правильности решения, оказался Матвеев, хмуро напомнивший о том, что ночей сейчас нет, и засечь могут. Уклониться же от боя в этом случае можно и не успеть. Все задумались, а Сафин лишь рукой махнул:

– Если б я не видел, как ты сражаешься, подумал бы, что боишься.

Он был немного навеселе. Заполучил в бою неглубокую, но крайне неприятную рану. Клинок одного из британцев чиркнул ему по ребрам. Рану зашили, сверху полили тем же пойлом, что в свое время Верховцева. Заодно влили толику и внутрь. Сафин сначала отбрыкивался, мол, Коран не позволяет. Но потом вспомнил, что он крещеный, а потому все законно. И потом, когда обрабатывали рану, делали это в помещении, а значит, Аллах не видит…

– Боюсь, – хмуро ответил Матвеев и так посмотрел на окружающих, что у тех моментально пропало желание шутить по этому поводу. – А кто не боится, тот первый и умирает.

Философская мысль. Все разом замолчали, обдумывая. Только мичман, дабы разрядить обстановку, брякнул:

– Да брось. Кто не рискует – тот не пьет шампанского.

– Во-во. А кто рискует – идет домой без штанов. Вашбродь, ты меня знаешь, надо будет – пойду. Но как бы хуже не стало.

Что же, пускай вот так, но о дальнейших планах договорились. Куда сложнее было решить, что делать с поморами. Идти с кораблями в Архангельск они вряд ли согласятся. Русский мужик, когда надо, сметлив, когда надо, храбр, и вообще обладает многими выдающимися достоинствами, подчас недоступными жителям любой другой части света. Но при этом он привязан к родному дому, заставить его идти куда-то и делать то, что не вписывается в крестьянское мировоззрение, практически нереально. Тем более когда непосредственной угрозы жизни нет.

Откровенно говоря, испытывающему острый дефицит людей Верховцеву хотелось бы, чтоб поморы пополнили его команду. Но вот зачем это было самим поморам? Да, им помогли, их спасли, но зато они перебили английский десант, так что – квиты. Тем более что несколько человек получили серьезные ранения. Британцы, конечно, угроза, однако отступить, уйдя на время опасности со всем скарбом в глубь материка, они вполне могли. Куча лесных заимок, найти которые – уже достижение, пересидеть угрозу есть где, а к зиме враги, так или иначе, уберутся отсюда. Другого варианта у них просто нет, в закованном льдами море англичанам ничего не светит. Именно так озвучил позицию своей родни Гребешков.

Оставались разве что несколько горячих по молодости парней, увидевших в ситуации возможность вырваться из-под родительского крыла. Мир посмотреть, себя показать, на городских девушек полюбоваться и не только… Ну и те, кого вывезли из разграбленной деревни. Конечно, их бы и отсюда не выгнали, однако и жить нахлебниками не слишком хотелось. У помора своя гордость. А так, убедившись, что долю в трофеях мичман не зажимает, да и то, что британцы вывезли из их деревни, разрешил забрать, они поняли: офицер по молодости недотепист, но в бою умел и к своим людям справедлив. Следовательно, идя с ним, появлялся шанс не только еще разок поквитаться с англичанами, но и получить в карман что-нибудь весомое, способное перекрыть материальные потери от грабежа и пожара. Грешно таким не воспользоваться, право слово.

С одной стороны, в сумме восемь человек – лучше, чем ничего. С другой же, приобретение это весьма сомнительное. Хотя бы потому, что теперь предстояло еще принять на себя ответственность за всех, кого мичман вытащил из разграбленной деревни хотя бы до Архангельска. И, случись бой, что делать с пассажирами? Детьми, женщинами, ранеными?

Гребешков, правда, заверил, что проблем с женщинами не возникнет. Больше того, сгодятся в качестве палубных матросов – женщины в этих местах, было дело, и в море, помогая мужьям, хаживали. Звучало это столь непривычно, что Александр только головой покрутил. С другой стороны, читал он про женщин, ставших пиратскими капитанами. Может, конечно, это и выдумки писателей, но все же вероятность того, что работники пера и чернильниц не соврали, допускал. Подумал немного, да и махнул рукой – пускай остаются. Если деваться совсем уж некуда будет – возьмутся за работу с мужиками вместе. А что? Тонуть-то всем. Но если надобности не будет, пускай сидят тихонечко и без нужды на палубу не лезут, мужчин не смущают и жилы не рвут.

Как ни странно, остальные его решение приняли без пререканий. Хотя бы потому, что еще вчера так и было – ничего, справились. И сейчас пассажиры будут на борту недолго, как-нибудь потерпят. Заодно пускай кашеварят. Матвеев, усмехнувшись, сказал, что насчет запрета без нужды таскать тяжести – оно верно, а то надорвутся, понести не смогут, а что за баба без дитяти? От такой циничной прозы жизни Александр даже слегка покраснел, но потом решил не обращать внимания. Ничто человеческое не чуждо даже самой утонченной натуре, а он и сам за последнее время изрядно загрубел.

Вместо того, чтобы предаваться размышлениям о жизненных нюансах и поворотах, Верховцев занялся своими непосредственными обязанностями – распределением людей между двумя кораблями и подготовкой к отплытию. Это только кажется, что все просто, а на самом деле в море невероятное количество мелочей и нюансов, со стороны невидных, но притом жизненно важных. Так что капитанский пригляд нужен. Постепенно мичман втянулся и вовсе перестал обращать внимание на периодически снующих туда-сюда женщин. Работа – она того, лечит.

Это продолжалось аккурат до момента, когда ему потребовалось спуститься в трюм. Он и спускался, в полумраке – по случаю дневного времени фонари не зажигали – да по трапу, уверенный, что уж на ставшем практически родным, осмотренным и ощупанным от киля до клотика судне ему опасаться нечего. Как же он ошибался!

Когда из-под ног с диким мявом вылетело что-то непонятное, Александр от неожиданности не устоял. Удар! Следующее, что он увидел, когда спала с глаз багровая пелена, были доски трюма, изрядно стертые матросскими ногами. Пощупал лоб – горячо. Похоже, будет шишка. Вот ведь… Что здесь творится, черт побери!

В следующий момент ожил слух. Оказывается, он тоже отключился после удара. И по ушам мичмана буквально резанули чьи-то азартные крики. А ведь когда он спускался, все было тихо и спокойно.

На палубу он выбрался быстро, хотя и пошатываясь при этом, словно пьяный. И тут же увидел причину воплей. По ровным, тщательно пригнанным доскам настила туда-сюда металось что-то рыжее, а матросы, как дети малые, с веселыми криками пытались его поймать. Вот ведь… Не зря говорят, солдаты – как дети, только хрен большой и ружье настоящее. Матросы, как выяснилось, мало чем от них отличаются.

Еще один мяв – и Верховцев икнуть не успел от неожиданности, как по его штанам, протыкая их насквозь когтями и больно царапая ногу, буквально взлетело вверх то самое недоразумение, что так долго ловили матросы. Затрещала рубаха, но ткань выдержала, и мичман ощутил на плече неожиданную тяжесть, после чего раздалось громкое и на редкость грозное шипение.

– Эт-то что еще здесь происходит? – рявкнул мичман.

Пожалуй, матросы в первый раз вне боя услышали командный рык в его исполнении. Подействовало, надо сказать, как ушат холодной воды на девку в бане. Разом наступила тишина, а потом раздался знакомый голос Сафина:

– Вашбродь, извиняемся. Тут это…

– Васька! Васька! – на палубу выскочила какая-то женщина из пассажирок.

Хотя подол юбки был едва не до пят, при движении он открыл немного больше. Совсем чуть-чуть, примерно по щиколотку, но этого оказалось достаточно, чтобы воображение уставших в походе матросов тут же дорисовало все остальное. К своему стыду, Верховцев понял, что исключением не является, и ощутил, как приливает к щекам кровь. Впрочем, с этим он справился, просто начав думать о чайках. Отец так учил, главное, переключить сознание на что-то другое, и нехитрый этот прием Александр в свое время успешно освоил.

– Твое?

– Да. Ой, дяденька, не бейте его, пожалуйста, он хороший. Озорной только…

Девушка – а на вид, как оказалось, она если и младше Верховцева, то максимум на год-два – подскочила и принялась стягивать с плеч мичмана нежданный груз. Получалось с трудом. Кот, а кто ж еще это мог быть, отчаянно сопротивлялся, вонзая когти в рубашку, а заодно и в кожу под ней. Теперь настала пора мичмана зашипеть.

– Кошка на корабле – к несчастью, – наставительно поднял палец один из людей Матвеева. Был там один такой – степенный и обожающий всех поучать. – За борт ее…

Хозяйка зверя сжалась, словно боясь удара. Александр посмотрел на нее, потом на зверя, который был, пожалуй, несколько крупнее обычной кошки, и усмехнулся:

– Панкратыч, ты б глаза разул. Где ты кошку видишь? Это, к твоему сведению, мальчик. И притом, самая настоящая рысь.

Действительно, на руках у хозяйки уютно устроился и тут же довольно заурчал совсем еще молодой рысенок. Народ приблизился, и настроение у всех дружно переменилось. Следующие несколько минут на палубе царил смех, в котором утонуло бурчание Панкратыча о том, что рысь – тоже кошка.

В один миг зверь превратился из объекта охоты в любимца команды, которого все желали погладить, потискать и угостить. Вот так оно и бывает, оказывается. Мичман улыбнулся про себя и тихонько, пока никто не видит, отправился в свою каюту промокать трофейным виски многочисленные царапины. Кое-какие из них были длиннее и глубже полученной в последнем бою, а потому пренебрегать этим действом точно не стоило.

В дверь негромко постучали.

– Войдите, – буркнул Верховцев. Царапины, прижженные алкоголем, неприятно саднило. А ведь это он только запястье, по которому когти слегка прошлись, осторожненько протер. Что он будет чувствовать, когда займется ногой и плечами! Предвкушение никаких радужных мыслей не вызывало. И это еще не говоря о том, что рубаха превратилась в окровавленные лохмотья. Да и штаны кровью тоже испачканы, не отстираешь. Одни убытки с этими домашними любимцами.

– Ваше благородие, я… вот… Не побрезгуйте.

Голос был женский. Верховцев повернулся и обнаружил ту девушку, что упустила своего котенка. И что ей тут надо? Именно этот вопрос он и озвучил, правда, максимально мягко. Все же она хоть и из простых, но – женщина, а этикет в Александра вбивали с детства и наглухо.

Как оказалось, гостья пришла, чтобы исправить то, что натворил ее котофей. Ну, как исправить… Время назад не отмотаешь, но вот помочь в обработке многочисленных царапин она и впрямь могла, притащив какую-то мазь. Что именно вошло в ее состав, для Александра так и осталось тайной, однако она приятно пахла хвоей с морошкой и чуть холодила кожу.

Кстати, это Верховцеву очень понравилось. Имел он дело с врачами, и еще в детстве пришел к выводу: они старательно, изо всех сил стараются, чтобы их лекарства были как можно более горькими и противными на вкус. А мази, соответственно, вонючими донельзя. Судя по запаху из лазарета «Миранды», английские врачи придерживались аналогичной философии. По сравнению с ними, то снадобье, что втерла ему в пострадавшие плечи (ногу он все же решил обработать сам) гостья, ощущалось как изысканное блюдо.

А еще этот визит заставил мичмана долго раздумывать после ухода гостьи. Как ни странно, не о том, как бы приударить за красоткой. Она, конечно, симпатичная, но Александр понимал: после долгого перехода моряку и кикимора принцесса. Нет, думал он совсем о другом.

Александр был молод, но не был наивен. За не такую и долгую жизнь в силу того, что отца не раз переводили с одного места службы на другое, он успел немного посмотреть Россию. Природная же наблюдательность вкупе с детской незашоренностью дала возможность не только многое увидеть, но и кое-что понять. А когда он вошел в возраст, пробуждающий интерес к противоположному полу, Александр присмотрелся и к ним. И сделал выводы.

Дворянки. Девушки его круга. Большинство из них смотрели на окружающих чуть свысока. Чем больше денег у родителей – тем больше высь, в которую они мысленно залетали. Встречались среди них романтичные особы, но чаще всего, вне зависимости от своего положения, они смотрели на окружающих оценивающе. Так, словно размышляли, кому и за какую цену себя продать. Возможно, тут играл роль юношеский максимализм, но поворачиваться к ним спиной не хотелось – прыгнут сзади и сожрут. Равно как и открыть душу – плюнут запросто.

Крестьянки из крепостных. Пока дети – непосредственны, однако, чуть подрастя, начинают выглядеть полностью забитыми. Еще вчера они с тобой играли в чижика, а сегодня глаза поднять боятся. И понятно было бы, если б это относилось только к барину, но они и к родителям начинают относиться так же. Александру было их искренне жаль.

Горожанки. Те опускали взгляд, вот только частенько Верховцеву казалось, что все это показное смирение не более чем маска, скрывающая здоровенную фигу в кармане. Мол, не для тебя краса такая. Учитывая, что многие горожане, особенно из купцов, были куда богаче провинциального дворянина, удивляться тут нечему.

А вот здесь ему, похоже, попался новый типаж. Сильные, уверенные в себе… Да вот хоть эту взять. Как там было вначале? «Ваше благородие»? Небось, после сурового внушения Гребешкова. Освоилась – мигом перешла на «ты», без панибратства, но и без смущения. Притом, что формально сама крестьянка. Вот только на виденных Александром ранее совершенно не похожа. К слову, оказалось, что рысенка она сама из лесу принесла зимой, отбив от волков, против которых не побоялась выйти с отцовской двустволкой. Зачем в лес пошла? Да капканы проверять. В общем, совершенно неожиданные тут люди, и по всему выходило, что взгляды на жизнь стоит пересмотреть.

Все же на «Санта-Изабель» было комфортнее, отстраненно подумал Александр, глядя на переливающиеся всеми оттенками синего океан. Оспорить эту мысль было сложно – более крупный торговый корабль был заметно лучше приспособлен к походу. И устойчивее, и просторней. Однако, как ни крути, но место офицера на мостике боевого корабля, а потому Александр вынужден был перебраться на «Миранду». С собой взял своих людей, в помощь им поляков, ну и у Матвеева несколько человек выцыганил.

Купец, оставшийся командовать «Санта-Изабель» во главе почти одних испанцев да единственного помора, хорошо знавшего эти воды, громко матерился по этому поводу, но правоту мичмана понимал. А куда деваться? Не бросать же трофей. Теперь, пусть и с урезанными донельзя экипажами, оба корабля двигались вперед под парусами. Раскочегаривать машину Александр пока не рискнул, да и уголь берег, так что она хоть и была под парами, но по самому минимуму.

Море было спокойное, ветер слабый, и корабли едва делали три узла. Ну, пускай хоть три. Конечно, хотелось бы добраться до Архангельска побыстрее, а не тащиться со скоростью беременной улитки, но пусть так. Главное, чтобы англичан не встретить – с такими экипажами, как сейчас, в бою им точно ничего не светило.

Именно эта мысль раз за разом проскакивала в мозгу Александра. И, как скоро выяснилось, если долго думать о какой-то гадости, она вполне может сбыться. Так что лучше гнать дурные мысли прочь. Об этом не раз говорила мать, а она, как известно, плохого не посоветует. Ну или хотя бы морально подготовит к неприятностям. Во всяком случае, крик сигнальщика о корабле на горизонте мичман воспринял без удивления и на редкость спокойно.

Ну, корабль. Мало ли их тут ползает? Эти места – достаточно оживленная морская дорога. Суда, нагруженные хлебом – одним из основных товаров русского экспорта, – ходят здесь с завидной регулярностью. Правда, сейчас вроде бы до урожая еще далеко… Ну, значит, дерево, пенька, железо и мало ли чего еще. Россия поставляет в Европу огромное количество товаров. Увы, в основном не тех, что производит на заводах, а ресурсов, добываемых из своей богатой земли, но сейчас это неважно. Главное, их много, и капитаны из тех, что похрабрей, могут плюнуть на английскую блокаду. Русское авось – наше всё!

Однако подзорная труба, к которой Александр уже привык, словно к продолжению руки, действительно была хороша. И корабль на горизонте совершенно не походил на создания русских мастеров. На архангельских верфях строили неплохие корабли – надежные, хорошо приспособленные к плаванию во льдах, но притом не самые быстроходные. И, что характерно, купцы не ставили на них паровые машины. Зачем им эти громадины, отнимающие объем, требующие дорогого угля и обслуживания и притом не добавляющие какой-то запредельной эффективности?[25] А над мачтами чужого корабля плавал дым и, судя по тому, как он густел, механики сейчас поднимали пары.

– Вот ведь черт! – пробормотал себе под нос Александр. – Если это британец…

В самом деле, английский шлюп мог оказаться проблемой. «Миранда», случись нужда, могла бы от него уйти, не зря же котлы держали под парами. Ветер слабый, паруса не помощники, а ход у русского трофея на три узла больше, чем у англичанина. Даже с учетом неопытных кочегаров – как минимум такой же. Стало быть, не догонят. Но вот «Санта-Изабель» уйти не сможет – она чистый парусник. Паршиво.

Мысли прыгали в голове, словно зайцы. «Санта-Изабель» набита беженцами. Пересадить их на «Миранду» требует времени. Учитывая неизбежную для гражданских сумятицу и неорганизованность, довольно много. За это время англичанин может и догнать. С полным экипажем Верховцев не побоялся бы вступить в бой, но с тем, что у него было сейчас, это выглядело изощренной формой самоубийства. Да и бросать корабль, столько времени честно им прослуживший…

Глаза лихорадочно заметались, осматривая все вокруг. Увы, только море, далекие скалы… «Санта-Изабель» идет впереди… А почему бы и нет?

– Рупор мне, быстро.

Искомое, сиречь жестяной рупор длиной почти в сажень[26], форма которого не меняется уже почти два века[27] принесли моментально. Кстати, довольно увесистая штука, такой и нерадивого вестового приласкать можно, да так, что на всю жизнь запомнит.

До «Санта-Изабель» саженей двести, с такой дистанции говорить можно, не напрягая голос, и слышать при этом ответ вполне отчетливо. А вот чужой корабль – кстати, отчетливо видно, что он поворачивает в их сторону – далеко. Миль пять будет, а то и больше. Не услышит[28].

Разговор, конечно, получился… своеобразный. Однако главное, Александр смог узнать у Матвеева и подоспевшего от своих пушек Гребешкова все, что его интересовало, и согласовать действия. Оставалось надеяться, что эти орлы не выдали желаемое за действительное и хорошо знают эти воды. Иначе всем им будет мучительно больно об этом вспоминать. Ну а пока… Вместо Андреевского флага над «Мирандой» развернулся Юнион Джек. Матросы спешно натягивали трофейную британскую форму. Игра началась.

«Санта-Изабель» торопливо одевалась в паруса. С учетом малочисленности команды это выглядело только попыткой экипажа добавить себе трудностей, но англичане-то этого не знали! Приняв чуть к югу, «купец» начал смещаться в сторону берега, не спеша, но неотвратимо.

Через некоторое время вслед ему громыхнуло носовое орудие шлюпа. Ядро ушло далеко в сторону и бессильно зарылось в волны, подняв тучу брызг, эффектно засверкавших под солнцем всеми цветами радуги. Вряд ли такое расходование боеприпасов вызвало бы одобрение и понимание у суровых чиновников из Адмиралтейства, наверняка обративших бы внимание, что эстетическая прибыль от этой красоты перекрывает материальную в лице утонувшего ядра и израсходованного пороха. Но при всей бесполезности выстрела, свою задачу он выполнил, продемонстрировав британцам, что перед ними соотечественник, ведущий погоню за русским торговым кораблем. Почему только под парусами? Ну, мало ли, может, в машинном отделении проблемы. Паровые двигатели надежностью не отличались и порой доставляли больше проблем, чем вражеские ядра.

Вскоре стало ясно, что перед ними и вправду «Бриск». Английский шлюп лихо рассекал волны и был красив той особой, хищной красотой, что присуща легким военным кораблям. Три мачты, сейчас без парусов, доведенные до совершенства обводы и могучие клубы дыма. Похоже, механик старался выжать все из машины, дабы утереть нос «Миранде». Англичане – народ азартный.

Британский корабль прошел чуть меньше, чем в полумиле от «Миранды», и кто-то с кормы «Бриска» показал русским конец веревки. Мол, готовы взять на буксир, обычная флотская издевка. Боже, прости их, ибо не знают они, что творят. Александр даже глаза закатил, как делал один из офицеров Корпуса, столкнувшись с особо гонористым, но притом тупым недорослем. Впрочем, плевать. Главное, чтобы британцы не поняли, кто стоит на мостике шлюпа.

Не поняли. Скорее всего, не присматривались даже, продолжая уверенно нагонять жмущуюся к берегу «Санта-Изабель». Теперь главное было, чтоб Матвеев не наскочил на камни. И чтоб его не нагнали раньше времени. И… Господи! Да проще перечислить не главное!

С «Бриска» ударила пушка. Артиллеристы британца не стали рисковать, пальнув так, чтоб гарантированно не попасть в «купца». Им нужен был «приз» и деньги за него, а не рапорт о потопленном корабле. Матвеев, ожидаемо, не стал спускать флаг, а еще больше прижался к берегу. Увы, даже сейчас, подняв практически все паруса, больше четырех узлов он не выдавал. И ответить ему тоже было нечем.

Англичане тоже отлично это видели и, не торопясь, зашли «Санта-Изабель» с кормы. Вновь грохнула пушка, на сей раз куда более прицельно. Ядро вспенило волны всего в нескольких саженях от борта корабля. Ну что же…

Верховцев ждал этого маневра, но все равно он начался неожиданно. Матвеев, сам вставший за штурвал, положил руль влево до упора. Корабль, скрипнув корпусом от возмущения на столь грубое обращение, начал удивительно резво для такой громадины поворачивать. Британец, логично рассудив, что такой маневр русские начнут делать исключительно из нежелания наскочить на скалы, тоже начал поворот. При этом он ожидаемо решил «срезать угол»…

Ра-аз! А вот этого британцы не ожидали. Нос шлюпа, дающего сейчас не меньше шести узлов, подбросило, будто легендарный кракен, ужас морских глубин, решил проснуться и толкнул его снизу. Нос корабля задрался вверх, после чего киль надломился. Корма напротив, осела, и одна из мачт, не выдержав сотрясения, накренилась, удержавшись только благодаря вантам. Александр перевел дух и вытер лоб рукавом. Все, ловушка сработала. Теперь британец крепко сидел на подводной скале, куда его с невообразимым изяществом заманил Матвеев. Вот что значит ходить без лоцмана, да еще и на корабле с большой осадкой.

Вряд ли после такого «Бриск» подлежал восстановлению. Но теперь стоило закончить дело. И, главное, не пострадать при этом самим – в этих водах, с небольшими глубинами и многочисленными скалами и мелями, напороться на что-то было легче легкого. Оставалось лишь радоваться опыту лоцмана «Санта-Изабель» и мастерству ее нового капитана.

Когда над подошедшей с кормы «Мирандой» взлетел Андреевский фла, и с нее проорали требование сдаться, британцы ответили беспорядочным ружейным огнем. Для пушек «Бриска» русский корабль находился в мертвой зоне, однако сдаваться враг не собирался. Дистанция была невеликая, и пули зашлепали по бортам и надстройкам, выбивая щепки. Англичане – враги храбрые, так что реакция была ожидаемой, но, когда кусок свинца выбил щепки у самого виска, мичман понял, что играть в благородство сверх меры вредно для здоровья. И прозвучал залп!

С дистанции чуть более пистолетного выстрела снопы картечи буквально смели все с палубы «Бриска». Сквозь клубы дыма и звон в ушах до экипажа «Миранды» донеслись вопли раненых. Артиллеристы, не дожидаясь приказа, начали заряжать орудия. Не такое и простое дело, но справились они довольно быстро. И огненные вспышки снова окрасили борт шлюпа.

После такого стоило бы ожидать капитуляции, и рухнувший вниз британский флаг ушел вниз, но как-то уж очень быстро. Кто другой поддался бы эйфории, вот только Александр оказался на удивление спокоен. Указав повернувшемуся к нему Гребешкову на вражеский корабль, он хрипло, перекрикивая звон в ушах после канонады, крикнул:

– Слишком резко флаг упал. Мы им, кажется, фал перебили. Ждем!

Словно в доказательство его правоты, на мачту, дергаясь от резких рывков, поднялся и затрепетал на ветру Юнион Джек. Сдаваться команда шлюпа не собиралась.

Ну что же, русские, если их кто-то не понимает, всегда могут повторить. Столько раз – сколько требуется. Возможно, еще пара залпов, и…

Как раз в этот момент Верховцев осел на палубу, и тут выяснилось, почему он все время прижимал руку к груди. Мундир был в крови. Какая-то из английских пуль нашла свою цель.

– Командир!

Вопль прокатился над палубой корабля. Несмотря на молодость, Верховцева уважали. Особенно свои – матросы ценят тех, кто умеет командовать, не мордуя почем зря подчиненных. Спустя какие-то секунды, над ним склонились сразу несколько человек.

– Живой!

– Ага, – в наступившей тишине голос Сафина прозвучал, как лязг сработавшего капкана. – Иваныч, наводи!

На борт «Бриска» русские высадились после двухчасовой обработки корабля в упор из всего, что могло стрелять. К тому времени сопротивляться им было некому, корабль представлял собой полуразрушенный остов. Флаг англичане спустили после третьего залпа, но на это никто не обратил внимания, и только пришедший в себя Верховцев прекратил побоище. В плен попало всего около двадцати британцев, все раненые. И, как ни крути, произошедшее выглядело настоящей победой, сравнимой с той, которой добился Бутаков[29]. А то и превосходящей ее – у черноморского капитан-лейтенанта была полная, отлично обученная команда, а не жалкие ее огрызки. Правда, стоит признать, что саму идею построения боя Александр у Григория Ивановича честно позаимствовал[30], но что возможность для ее реализации он организовал сам, никто возразить не смог бы.

Надо сказать, залитая кровью палуба произвела на команды «Миранды» и «Санта-Изабель» удручающее впечатление. Она была буквально залита кровью – как оказалось, в момент начала боя на корабле находилось чуть меньше двухсот человек – экипаж и отряд морской пехоты. Продольный огонь буквально вымел тех, кто находился на верхней палубе и мачтах.

Шанс был разве что у находившихся в трюме, но, когда русские стали бить ядрами, произошел взрыв паровой машины, от которого погибли все находившиеся поблизости. Ядро, проломив борт, повредило котел. Те, кто выжил, получили тяжелейшие ожоги. Многие выбрались из заполненного раскаленным паром трюма на палубу – аккурат под картечь. В общем, побоище было образцово-показательное.

Русские корабли задержались здесь на двое суток. За это время с изувеченного шлюпа ободрали все, что можно. Судовую казну, содержимое кают и трюма, части судовой машины, которые можно было еще использовать, уголь, пушки… С ними провозились особо. Все же каждая из тридцатидвухфунтовых пушек весила около ста тридцати пудов и имела длину больше сажени[31]. А еще станки, порох, ядра… В общем, даже одно такое орудие снять – та еще работенка. И это в море, когда никто не отменял пусть легкую, но качку, и все подручными средствами.

Снять удалось десять тридцатидвухфунтовых орудий. Еще два были разбиты прямыми попаданиями. Два тяжелых орудия, к сожалению, тоже оказались уничтожены – одно вышибло за борт вместе с куском борта, а второе было так исковеркано, что стрелять из него взялся бы только самоубийца. Хорошо еще, не взорвался порох – по какой-то счастливой случайности русские ядра миновали крюйт-камеру. Рвани она – и обломки корабля раскидало бы на милю вокруг. Когда Гребешков сообразил, чем бы это закончилось для «Миранды», он лишь вытер разом выступивший пот и с двойным усердием продолжил разграбление трофея.

Увы, Александр всем этим безобразием заниматься не мог. Хотя и стоило бы, конечно – отец не раз говорил ему, что офицер должен знать и уметь все, что только делается на корабле, в том числе руководить погрузкой и разгрузкой, знать, как цеплять грузы, понимать, сколько времени займет та или иная операция. Увы, все это сейчас было ему недоступно – мичман отходил от операции, и ощущения при этом были мерзопакостные.

Английский врач, разумеется, был совершенно не в восторге от того, что ему придется лечить наглых русских, пока его соотечественники лежат на палубе, ожидая своей очереди. Все так, но, впечатленный кулаком унтера у своего носа, он предпочел делать, что сказано, и не вякать. Так что операцию провел, и качественно – что с ним будет, если мичман умрет, ему объяснили популярно.

К слову, проводил он ее, предварительно усыпив раненого эфиром. В результате Александр ничего не чувствовал, но пробуждение… Такого и врагу не пожелаешь, Сто похмелий рядом не лежало.

С другой стороны, ему, можно сказать, повезло. Тяжелая пуля из британского нарезного мушкета несла тому, в кого попадала, изрядную опасность[32]. Однако пуля ударила вскользь, капитально разворотила грудную мышцу, повредила ребро, но дальше не пошла. Доктор извлек ее, зашил рану. Увы, хотя англичанин и был неплохим специалистом, сделать что-либо с ушибом внутренних органов он не мог. Однако это было в любом случае меньшим злом по сравнению с пробитым легким. Можно сказать, Верховцев легко отделался, разве что крови потерял изрядно.

Неудивительно, что участие в работе он мог принять разве что на второй день, в качестве наблюдателя, сидя в специально вынесенном на палубу кресле, и замотанный бинтами. Ну, посмотрел – тоже хорошо. Многое увидел, еще больше услышал – в части ругани моряки изобретательны донельзя. Особенно впечатляла работа людей Матвеева и испанцев – те и другие привыкли иметь дело с самыми разными грузами, так что получалось у них ловчее всех. А вот поляки, напротив, тщательнейшим образом увиливали от работы. Впрочем, кулак Диего оставался для них хорошим стимулом, и отсидеться в сторонке у хитрых ляхов не получалось.

Правда, и плюс у раненых – а Верховцев был не единственным пострадавшим – тоже имелся. Их опекала вся женская часть пассажиров. Можно сказать, раненые купались в женском внимании. Это, к слову, вызывало у остальных даже серьезную зависть – как ни крути, а в русском флоте мужеложество не прижилось, хотя британцы, по слухам, этим не брезговали. Ну да ничего, потерпят. Скоро Архангельск, а там, как и в любом портовом городе, можно найти развлечения на все случаи жизни.

Раненым английским морякам тоже перепала толика заботы, все же русские люди отходчивы. Иногда даже чересчур. Но, конечно, основное – своим, и Александру, как капитану, максимум. За то, чтобы возле него дежурить, у молодок случались даже перепалки. Как минимум одну он случайно наблюдал своими глазами. Для совсем молодого офицера подобное было внове, однако тяготы службы надо переносить достойно, и он… гм… терпел. Правда, когда к вечеру второго дня работы были закончены, и командный состав собрался в большой капитанской каюте «Миранды», выпроводили помощниц, невзирая на протесты. Все же кое-какие мужские дела их не касаются.

Сначала вопросы шли чисто технические – они под стопочку-другую хорошего вина отлично идут. Особенно учитывая, что большинство присутствующих устало, а один и вовсе двигался с трудом и хрипел отбитым легким, как паровая машина. Так что взбодрились – и начались нудные обсуждения всякой предпоходной мелочовки. Самым важным и сложным вопросом при этом было обсуждение возможности установки трофейных пушек на «Санта-Изабель». Очень полезно, знаете ли, иной раз выставить по пять стволов на борт, дабы объяснить супостату, как он не прав.

Правда, от возникшей было идеи заняться этим еще по пути в Архангельск пришлось отказаться. Слишком много работы – и пушечные порты соорудить, и палубы подкрепить – отдача у трофейных монстров отнюдь не маленькая. Плюс, орудия ставятся не просто так, система креплений, гасящих ту самую отдачу и удерживающих пушки во время шторма, это целая наука. Оснастку с «Бриска» содрали, разумеется, едва не подчистую, но все же просто так, да еще и имея недостаток людей, ее не установишь. Авторитетное мнение Гребешкова и Верховцева заставило увянуть на корню все мысли на этот счет.

А вот потом, когда Александр думал, что разговор уже окончен, Матвеев внезапно кинул в рот стопку (ну, как стопку – сосуд чуть-чуть не дотягивал размерами до Кубка Большого Орла[33]) неплохого красного вина из запасов бывшего капитана «Миранды», по-простонародному вытер губы рукавом и негромко сказал:

– Вот что, Александр Александрович, ты мне скажи, что ты собираешься делать дальше?

– Воевать, разумеется, – удивленно посмотрел на него Верховцев.

– А где и кем?

– Куда пошлют.

– Эх, молодой ты еще, – как-то печально вздохнул купец. – Хочешь, я скажу тебе, что дальше будет?

– Конечно, – пренебрегать мнением человека, с которым многое прошел и которого по-настоящему уважал, мичман не собирался.

– Для начала у тебя отберут корабли. Просто потому, что ты молодой. Похлопают по плечу – это все, что ты получишь в благодарность. Мы – тоже. Ты делишь трофеи между людьми – это правильно. Но это будет все, что у морячков осядет в карманах. А у твоих и вовсе отобрать могут – служивым вроде как не положено. Потом тебя покажут на паре-тройке особо важных приемов, как героя. Только окажешься ты там, скорее, дрессированным медведем, на которого будет смотреть важная публика. Ну и отошлют от греха подальше, чтоб глаза не мозолил. В общем, самое большее, на что ты можешь рассчитывать, это медалька на грудь. А остальные и того не получат.

– Но…

– Не пытайся самого себя убедить, что так не будет. Будет, и ничего ты сделать не сможешь. Это здесь ты для нас почти адмирал, а там – мичманенок, на которого любой чинуша сверху вниз смотрит. И даже с начальством своим ты не свяжешься – телеграфа в Архангельске пока нет[34]. Иваныч, что глаза таращишь грозно? Здесь ты за офицерским столом равный среди равных, а там – живо линьков[35] попробуешь. И не посмотрят, что ты весь героический. Унтер – это ведь даже не мичман, для больших начальников с эполетами ты меньше, чем ничто.

Сказано все это было так внушительно, что все замолчали и невольно задумались. В самом деле, прожженному купчине, разбирающемуся в жизни получше их всех, вместе взятых, стоило верить. Как-никак, природу человеческую не обманешь, и слишком часто слово чиновник становится равносильно слову подлец. Это в любой стране так. И собравшиеся понимали: так оно, скорее всего, и будет, иллюзий никто не строил – чай, не дети малые.

– Что предлагаешь? – хмуро прервал затянувшуюся паузу Верховцев.

Купец хмыкнул в бороду и сказал. Остальные задумались. Потом Александр медленно кивнул:

– Я думаю, может получиться.

– Может, хотя и не обязательно. Главное, ты мне скажи, пробуем, или…

Вот так, взгляды скрестились на нем, самом молодом. И ему приходится выбирать. Потому что он – командир, именно его признали в этом качестве люди, с которыми он прошел огонь и воду. И на плечи словно давит чугунная плита, но решать надо прямо сейчас.

– Егор Иванович?

– Я с тобой, вашбродь. При любом раскладе.

– Мустафа?

– Нам, татарам, все равно, – блеснул зубами Сафин. – Мустафа своих не бросает.

– Диего?

– Лучше быть пиратом, чем нищим.

– Что же, тогда будем считать, что решение принято. На тебе, – он повернулся к Матвееву, – организация. Люди, провиант, в общем, все. Сможешь?

– Да. Знакомых у меня в Архангельске хватает. Вряд ли купцов радует английская блокада. Их корабли мы уполовинили, но и один фрегат – проблема. Ничего, скинутся.

– Вот и решили. Остальным – слушать Сергея Павловича, как отца родного. Корабли должны быть готовы к выходу в любой момент. А на мне, – тут Александр криво усмехнулся, – политика. И еще. Если меня арестуют – лучше уходите, а то и вас заодно прихватят.

– Александр Александрович, – чуть укоризненно покачал головой унтер. – У нас два корабля и пушек, наверное, больше, чем в Архангельске. Мы тебя отобьем – местный гарнизон воздух испортить не успеет.

– Не будь дураком, Иваныч. Вас задавят числом, и будете вы государственными преступниками. На каторгу захотел? Это меня отец прикроет… В общем, лучше уходите и действуйте сами. Или сдавайте корабли, если вам не по нутру. Так хоть репутацию будете неиспорченную иметь, с нижних чинов никто не спросит. Все, закончили. А теперь спать – завтра утром отходим.

* * *

– В таком случае, мичман, я вас больше не задерживаю.

Ох, как это было сказано! Будто плевок в лицо. Верховцев лишь плечами пожал:

– Благодарю.

Повернулся, как на плацу – и вышел. Уже на улице перевел дух – пожалуй, в бой идти легче, чем на провинциальных паркетах такое устраивать.

А ведь как все красиво выглядело вначале. Они вошли в порт, можно сказать, триумфально. Не в последнюю очередь потому, что русские дозоры, организованные довольно паршиво, их проворонили. Так что жители города могли лицезреть два больших корабля, один из которых ощетинился пушками, и, в довесок, панику среди местных чиновников, и военных, и гражданских.

Стоит признать, ничего удивительного в случившемся не было. В распоряжении вице-адмирала Романа Платоновича Бойля попросту было слишком мало сил. Он, конечно, был неплохим моряком, участником полярной экспедиции и толковым администратором. Не зря же, когда здоровье вынудило его уйти со службы, его направили сюда, в качестве главного командира Архангельского порта и архангельского военного губернатора. Огромная, практически неограниченная власть – и огромная ответственность. Еще до войны он сделал все, чтобы подготовиться к обороне, но… И вот в этих двух буквах таилась сложившаяся ныне ситуация. У Бойля попросту не хватало ресурсов.

Единственным полноценным военным кораблем, имевшимся в Беломорской флотилии, оказался построенный здесь же, на Соломбальской верфи, бриг «Новая Земля». Причем, с учетом новых реалий, полноценным его можно было назвать довольно условно. Шестнадцать орудий – это, конечно, приятно, однако отсутствие паровой машины делало корабль устаревшим еще на стапелях. В общем, лезть с этим на британскую эскадру – самоубийство. Брандвахтенная служба – вот его предел.

Надо признать, Бойль старался исправить ситуацию, организовав целую флотилию канонерских лодок, но собранные с бору по сосенке мелкие суда, вооруженные парой легких орудий, годились в лучшем случае для патрульной службы, которую еще не успели толком организовать. Пожалуй, ударь враги сейчас, когда строительство береговых батарей еще не было завершено, у них был шанс[36]. Но теперь у них просто не осталось кораблей для такой операции.

Следующую неделю корабли просто стояли у причала, вызывая недовольство абсолютно всех. Чиновников, офицеров, самого Бойля. Но вот незадача, они не могли даже попасть на борт. Вахтенные матросы, все как один здоровые и тупые, отказывались впускать кого бы то ни было, перекрывая требования всего одним аргументом – приказом капитана. Отданным еще до того, как тот впал в беспамятство из-за последствий ранения. Капитан же, как известно, первый после Бога, и матросам теперь плевать, кто там на борт рвется. С одной стороны, нарушение субординации, с другой же – такое неукоснительное исполнение приказа и преданность командиру достойны уважения.

Как ни странно, это сработало. Корабли решили не трогать до того, как ситуация не рассосется сама собой. Или когда придет в себя Верховцев, или когда он умрет. В конце концов, черт их знает, моряков этих, насколько они там чокнутые. Наверное, очень, если два корабля у англичан отбили, а третий потопили – матросы на берег сходили регулярно, вели себя на редкость дисциплинированно, но языки при этом в узде не держали. О том, как они воевали, слухи теперь ходили самые разные, порой к реальности отношения не имеющие. Их же подогревали многочисленные пленные, которых передали местным властям, и беженцы, привезенные с собой.

Последних взяли под свою опеку местные купцы. Вообще-то, благотворительность им не свойственна, однако тут разговор особый. С кораблей выгружали трофеи, распоряжался всем этим хорошо известный в Архангельске купец Матвеев, и именно он, видимо, руководил финансовыми делами. Очевидно, он и заплатил за размещение беженцев.

Матвеев же и пришел уже к вечеру первого дня в резиденцию губернатора и подтвердил: да, все так и есть. Командир стихийно организованного отряда кораблей вообще и «Миранды» в частности, будучи не в себе после ранения, действительно приказал никого на борт не пускать. А так как матросы ему преданы, да и часть из них вообще не русские, то исполнять этот приказ они будут неукоснительно. Отменить его, шагнув через голову командира, он, Сергей Павлович Матвеев, не в состоянии. Живо голову отвернут и скажут, что так и было. Надо просто чуть подождать.

Для губернатора, вице-адмирала и вообще офицера это звучало дико. С другой стороны, он уже стал немного политиком. Для политика же хуже нет устраивать публичный скандал. А именно так и произойдет, учитывая намерение команд любой ценой выполнить приказ своего командира. Да и мало ли чем все это обернется, у них на борту орудия найдется дурак, что решит пальнуть – и что дальше?

И потом, отца Верховцева он знал. Не то чтобы очень, но помнил: вроде бы всего лишь капитан первого ранга, он занимал какую-то серьезную должность при штабе. Лаяться со штабными? Нет уж, боже упаси! А ведь сын, даром что герой, неизвестно каков в плане кляузы писать. Так что лучше и впрямь подождать, тем более купец обещал, что все необходимое на корабли доставит, а рассчитаются потом. Конечно, звучало это малость наивно, всем известно, что у казны снега зимой не допросишься, но если человек хочет лезть в эту яму со змеями, какой смысл ему мешать?

В результате корабли разгрузили, приняли на борт продовольствие, вели какой-то ремонт. Топоры звучали каждый день… А к исходу недели мичман Верховцев сошел-таки по трапу и двинулся по улице к резиденции губернатора.

Вот тут он волей-неволей привлек внимание. Корабли-то успели стать привычной деталью пейзажа, приесться. Обыватели на них и внимания уже не обращали, разве что вездесущие мальчишки… Эти, конечно, частенько глядели на трофейные корабли, воображая себя капитанами и мечтая о подвигах. И, естественно, они первыми увидели, как по трапу спускается высокий, широкоплечий офицер, на мундире которого, на груди, была видна аккуратная штопка. Кровь женщины застирали, но скрыть полностью дырку не смогли. При всем их мастерстве, если присмотреться, все равно было видно – очень уж качественно поработала английская пуля.

Александр шел по улице и ловил на себе взгляды – удивленные, восхищенные, много реже снисходительные. Не было только равнодушных. И как пройти ему не просто сказали – один из вездесущих мальчишек всю дорогу шел рядом и показывал. К слову, Александр обошелся бы без посторонней помощи. Все же объяснили дорогу ему еще на корабле, а Архангельск – не такой большой город, чтобы в нем заблудиться. Тем более в самом центре. Но надо было спрашивать, иначе это выглядело бы подозрительно, а это в их ситуации могло оказаться лишним.

Приняли его сразу же, а дальше… В общем, Матвеев оказался прав. Его приняли как героя и высыпали кучу добрых слов. Только вот Александр за свою короткую вроде бы жизнь успел послушать разное – сказалось то, что отец таскал его с собой, иной раз где надо и не надо. Лишь позже пришло к нему понимание – все для того, чтобы научить видеть суть витиеватых предложений. И сейчас он видел то же самое, что и собравшиеся здесь люди, считающие себя опытными политиками.

Витиеватые словеса, поздравления герою… Ты свое дело сделал, мальчик, а теперь отойди и знай свое место. Ага, то самое, что соответствует твоему возрасту и чину. А на мостики кораблей встанут те, кто этого достойны – офицеры, которых здесь в избытке, а должностей согласно чину нет. Но орден тебе выхлопочут, обязательно, как же без него-то. Ты лечись пока, на паре-тройке приемов побывай, больше в Архангельске все равно не ожидается, не столица, чай…

Природа всегда стремится к равновесию. Плохо слышишь? Будешь иметь хорошее зрение. Слеп? Будет у тебя абсолютный слух. Мозгов нет? Зато получишь умение трепать языком о чем угодно и когда угодно. Александр дураком себя не считал, но говорить все же умел. И после его вежливой ответной речи всех перекосило – очень уж изящно он их обошел на повороте.

А ведь просто все. Захватом вражеских кораблей занимались в основном гражданские лица. Часть вообще гражданами России не являлась. Мичмана привлекли как офицера, но корабли-то ему не принадлежат. По сути, это простые матросы, ни разу к военному флоту не относящиеся, истребили английских пиратов. И корабли – их трофеи. Никакого отношения к ним флот вообще и Архангельский порт в частности не имеют. Какие офицеры на мостике, вы о чем?

Нет, разумеется, корабли можно конфисковать. И насмерть рассориться с местным купечеством. Дальше волна прокатится во все стороны, дойдет до Санкт-Петербурга. И будет так нелюбимый всеми скандал. А при чем тут мичман Верховцев? Он просто довел корабли до порта…

Словом, все были в диком раздражении от его выходки. Можно было не сомневаться, они найдут выход из ситуации завтра-послезавтра. Но Александр ждать не собирался. Ночью они покинут порт, и никто им помешать не сможет. Корабли подготовлены, ремонт произведен, артиллерия на «Санта-Изабель» установлена – русские плотники делают чудеса.

Главное, сформированы экипажи. Раненые сошли на берег, но их место заняли другие – молодых сорвиголов в России всегда хватало, не зря в свое время завоевали всю Сибирь и уже полтораста лет ставят на уши Европу. А купцы расстарались, людей набрать смогли. За долю в добыче, но – малую, больше для того, чтобы показать свое участие. Делать что-то бесплатно им просто нельзя – свои же не поймут. А так все на своих местах, вложение капитала в рискованное предприятие. Но не добыча их интересует, нет. Главное, купцам нужна возможность продолжать торговлю, и английский фрегат им как кость в горле. Так что людей набрали с легкостью – и тех, кто сам рискнуть хочет, и просто должников, которым никак не выкупиться. За возможность отработать долг они кому угодно глотку перегрызут.

Сброд, конечно, ну да ладно, пооботрутся. Жаль, готовить экипажи придется уже в походе. С другой стороны, большинство в море бывали, а значит, что-то умеют и могут. Хотя, конечно… Александр едва не рассмеялся, вспомнив, как на палубу степенно поднялись четверо молодых послушников Соловецкого монастыря. Тоже в море хотят. Ну да парни крепкие, а что монахи… Слухи ходили, этот монастырь когда-то сам снаряжал корабли, чтоб соседей пограбить, так чему удивляться?

Главное, костяк экипажа сохранился. Испанцы, как и обещал Диего, остались. Матвеев тоже своих людей удержал. Те матросы, что изначально были с Александром, тем более. Поморы, оставшиеся без жилья и потерявшие родных, совсем не против были и отомстить, и заработать. Даже поляки не разбежались. Только раненого и отправили лечиться, пообещав, что как выздоровеет – заберут. У него, кстати, были все шансы – английский доктор свое дело знал. А остальные остались. Даже тот, что на москалей ругался – сообразил, видать, что золото в обмен на риск лучше, чем ехать домой через полстраны с небольшой суммой в кармане. Особенно учитывая, что, ляпнув здесь про москалей, запросто в морду получишь. В общем, кривился, но остался со своими.

Даже с механиками вопрос решили, просто не высадив английского специалиста. Чтоб, значит, учил русских матросов. Тот и не протестовал, если честно. Понимал, видать, что его мнения никто и спрашивать не будет. Конечно, это не самый лучший вариант, но другого просто нет.

Единственный, пожалуй, крупный минус – отсутствие на кораблях врача. Англичанина высадили вместе с пленными, замолчать его наличие не получилось бы при всем желании. И набрать втихую кого-то на его место не получалось – в этой глуши врачи на вес золота. Плохо… Ну да ладно, авось справятся, благо поход у них в планах недолгий, а там, глядишь, купцы еще подсуетятся.

– Ваше благородие…

Вырванный из своих мыслей, Александр не сразу понял, что происходит. Лишь секунды через три он сообразил, что прямо перед ним стоит, вытянувшись во фрунт, немолодой матрос. Явно не строевой – возраст не тот, однако смотрится браво и одет чисто и опрятно.

– Слушаю.

– Его превосходительство вас к себе требуют.

Та-ак! Похоже, открутиться не удалось. Но и деваться некуда – от адмиральского приглашения так запросто не отказываются. Мичман вздохнул, однако постарался остаться бесстрастным хотя бы внешне. Ладно, посмотрим, что будет дальше.

– Веди.

Матрос четко развернулся и зашагал впереди. Судя по четкости движений, отслужил он не один год, и шагистику в него успели вбить намертво. Ну да в этом Александр изначально не сомневался. А вот легкая хромота… Похоже, ногу повредил, его списали с корабля, но оставили на непыльной должности вестового. А с другой стороны, какая разница? Александр обнаружил, что, несмотря на хромоту, матрос идет заметно быстрее, разозлился на себя и прибавил ходу.

К его удивлению, они подошли не к парадным дверям, которые мичман только что покинул, а к неприметной боковой двери. А еще через пять минут Александр сидел в небольшой гостиной за столом и слушал адмирала.

– …Я, откровенно говоря, все думал, что вы, Александр Александрович, такое придумаете, чтоб корабль не отдавать, хотя бы один. Но вы извернулись и отстояли оба. Честь вам и хвала.

– Вы знали, что я…

– Ну, разумеется, – Бойль развел руками. – Я еще не забыл ни мичманские годы, ни первый корабль, на мостик которого поднялся. Отдавать его кому-то? Пфе!

– Но зачем тогда было устраивать спектакль?

– Видите ли, – адмирал тяжело вздохнул. – У меня здесь офицеров больше, чем кораблей. В большинстве – далеко не самых лучших офицеров. Многие – хорошие исследователи севера, но боевого опыта им это не добавляет. Остальные же чаще всего оказались здесь потому, что на серьезных флотах от них толку не было. Вот и спихнули к нам. И брать под командование канонерку они не хотят – ценз им, видите ли, не идет. Я им что, каждому по фрегату рожу? Но и просто так вас оставить… В общем, не поняли бы меня. Ну и вдобавок можете считать это своеобразным экзаменом. Как бы хорошо ни командовал офицер в бою, если он не может отстоять свой корабль у сухопутных моряков, то до капитанского мостика он еще не дорос. Теперь же все зависит только от вас, Александр Александрович. Ночью выходите?

– Да. А как вы догадались?

– Не догадался – просто мне сообщили, что вы полностью готовы к походу. Да вы ешьте, ешьте. В море такой роскоши у вас не будет.

Александр кивнул и приступил к трапезе. Нельзя было назвать ее чем-то исключительным, но вкусно, сытно, вино хорошее, а сама возможность поесть за нормально сервированным столом доставляла определенное удовольствие.

– Итак, – продолжил Бойль, когда Александр устало откинулся на спинку стула, – продолжим. Сейчас у нас есть возможность поговорить без чужих ушей.

– А слуги?

– Их немного, и Семена они боятся – нрав у него крутой.

– Семен, это тот матрос, который меня догнал?

– Да. Служил у меня на «Александре»[37], во время погрузки сломал ногу. Хромота осталась, но куда деваться матросу, которого уволили со службы? Милостыню просить? Я его оставил при себе – и ни разу об этом не пожалел.

– Ясно. А почему так важно наедине?

– Ну, не пытайтесь строить из себя дурачка. Меня не поймут, если я вам попытаюсь хоть чем-то помочь. Увы, на этой должности приходится лавировать и со всеми поддерживать хорошие отношения. Поэтому вскоре они узнают, что я пытался вас уговорить и не смог, только и всего. Но, повторюсь, дальнейшее зависит только от вас. Сможете победить… Вы ведь английский фрегат ловить собрались?

– Да, – отрицать очевидное было глупо.

– Задача непростая… Главное, постарайтесь вспомнить все, чему вас учили в Корпусе. Не изобретайте своего без меры. Методом проб и ошибок можно научиться только пробовать и ошибаться. Но и не избегайте нового – никогда не знаешь, что может пригодиться. И помните, победите – никто не осмелится на вас рот открыть. Проиграете – ну, тут даже объяснять не буду. И защищать тоже, сами все понимаете.

– Понимаю…

Действительно, чего уж тут понимать. Сожрут – и костей не оставят. Адмирал же продолжал:

– Уйдете ночью – направитесь к Соловкам. «Новая Земля» выйдет за вами утром. Официально – догнать и развернуть обратно в порт. Фактически – у Соловецкого монастыря точка рандеву, там бриг присоединится к вам. Втроем у вас шансов поболе будет. И не смотрите на меня так удивленно. Чем лучше вы справитесь – тем выгоднее в глазах его величества буду выглядеть и я. Что-нибудь надо?

– Пожалуй, только доктора.

Выслушав несколько сбивчивый рассказ Александра о возникшей проблеме, Бойль лишь вздохнул:

– Быстро не найду. Зато если вернетесь с победой, смогу прикомандировать к вам кого угодно.

– Я понимаю.

Разочарования Александр не испытывал. Если докторов просто нет, откуда же адмиралу их взять? А так, глядишь, и впрямь что-нибудь придумает. Главное, с победой вернуться, она все спишет.

– А как у вас с машиной?

– Работает.

Пришлось рассказать об английском механике. Бойль усмехнулся:

– Я об этом ничего не слышал. Но поступили вы, я думаю, правильно. Опять же, победите – постараюсь выписать из Кронштадта пару-тройку обученных матросов.

– Я думаю, к тому времени и мои научатся. Они у меня ребята смышленые.

– Рад, что вы цените своих людей, мичман, – серьезно кивнул адмирал. – А теперь давайте обсудим детали.

С якоря они снялись, как и планировал Верховцев, ночью. Ветра почти не было, но для парохода это не очень большая проблема. Паровая машина требует времени для того, чтобы заставить ее работать, но уж когда начнет, никакой парус с ней не сравнится. Взяв на буксир «Санта-Изабель», «Миранда» (ох, стоило переименовать, но все как-то недосуг) неторопливо двинулась к выходу из порта. Никто даже не пытался их остановить, а большинство, скорее всего, просто не заметили их ухода.

Честно говоря, Александр до последней минуты переживал, что Бойль передумает. Или, может статься, изначально решил спровоцировать его на действие, за которое можно капитана арестовать, а корабли конфисковать. Но – нет, адмирал был человеком слова, и ни один часовой, которых на берегу хватало, даже не посмотрел в их сторону.

– Нервничаешь, Александр Александрович? – Гребешков подошел к изображающему памятник самому себе мичману.

– Да, Иваныч, так и есть. А ты как, на моем месте, не нервничал бы?

– Это верно. Со своими всегда труднее, чем с врагами. Тех хоть убивать можно.

– Во-во.

Они помолчали немного, затем Александр вздохнул:

– А ведь все только начинается.

Тут не поспоришь. Даже если они сделают все, как надо, и даже если бриг, обещанный адмиралом, их поддержит, по силам они в лучшем случае окажутся примерно сопоставимы с англичанами. Да, у тех всего один корабль, и пушек на нем меньше, однако индивидуально он сильнее любого из русских. Шанс есть, только если выйти как минимум двое на одного. Да и сами орудия при равном калибре более тяжелые. А значит, способны нанести урон русским на дистанции, когда орудия «Миранды» вообще не дотянется до противника. Да и борта они прошивают куда лучше.

Плюс команда – разумеется, у русских сейчас больше людей, они разозленные, физически сильные мужики, но на стороне британцев сила и выучка. Это вам не турки, яростные на кураже, но легко впадающие в панику. Словом, бой предстоит тяжелый.

Единственным преимуществом выглядело то, что «Миранда» все же пароход. Если получится обнаружить противника во время штиля, этим можно и нужно воспользоваться. Но что гадать сейчас? Все равно наперед не предскажешь.

– Э-эх, Александр Александрович, – унтер, похоже, угадал его мысли. – Зачем раньше времени грустить? Справимся.

– Справимся… Разве что как Давид с Голиафом.

– Говорят, тех, кто ставил на Голиафа, от разочарования хватил Кондратий.

– Ты хорошо в этом разбираешься, – усмехнулся Верховцев.

– Когда я маленьким был, у нас батюшка в деревне любил сказки рассказывать. Из Библии тоже. Мы все к нему по вечерам прибегали, – в голосе проскочили внезапно грустные, с оттенком ностальгии, нотки. – Он добрый был, всех чаем поил. И лечить умел хорошо.

– А потом что? – не задумываясь даже над словами, поскольку в этот момент голову посетила совсем иная и куда более важная мысль, спросил мичман.

– Умер. Он ведь старый был уже. Говорят, ему за восемьдесят лет уже перевалило тогда.

Он еще что-то говорил, но Александр думал о своем. Батюшка умел лечить. Монахи – они ведь не какие-то немытые песнопевцы из Европы. В Соловецком монастыре, как он слышал, встречаются такие, что образованней иных профессоров. Почему бы среди них не оказаться людей, разбирающихся во врачевании? Вряд ли, конечно, там окажутся специалисты уровня дипломированного доктора, но даже если они смогут хоть что-то, это уже лучше, чем ничего. Попробовать, во всяком случае, не мешает.

Ближе к обеду ветер посвежел, а позже и вовсе превратился в небольшой шторм. Тут же выяснилось, что, несмотря на все преимущества, что дает паровая машина, шлюп в такую погоду уступает более крупному и устойчивому на волне торговому кораблю. «Санта-Изабель» уверенно держала волну, а вот «Миранду» валяло, как метко выразился один из поляков, словно боцман портовую шлюху. Однако, несмотря на это, корабль уверенно выдержал непогоду и даже не потерял из виду своего мателота[38]. Александр, честно говоря, опасался, что их раскидает, и придется встречаться у монастыря, и был приятно удивлен результатом. Единственно, их отнесло далеко в сторону от курса, из-за чего короткий переход разом превратился в настоящую эпопею, но все это были мелочи, не стоящие внимания.

На рейде у монастыря они простояли трое суток. Занимались мелким ремонтом – шторм лучшая проверка, сразу видно, где непрочно и что стоит улучшить. Верховцев в это время разговаривал с настоятелем монастыря, архимандритом Александром.

Как ни странно, тезки нашли общий язык. Несмотря на разницу в возрасте, архимандриту весной исполнилось пятьдесят пять лет, архимандрит понимал мичмана. Сам отслуживший больше двадцати лет полковым священником, никакого пиетета в отношении британцев он не испытывал. Надо выпустить им кишки – так почему бы нет? И с врачом помог – нашлись у него подходящие люди. Конечно, самоучки, но все же умели они немало. Да и, признаться, многое из того, что использовали местные знахари, ничуть не уступало патентованным лекарствам.

А потом до них добралась быстрая парусная лодка, и прибывший на ней помор, степенный мужик с бородой лопатой, привез дурную весть. Помощи не будет – «Новая Земля» в шторм напоролась на подводную скалу, и бриг с трудом дотащили до гавани. Рассчитывать теперь вновь приходилось только на себя.

В тот же вечер Александр собрал у себя «ближний круг». Матвеев, Гребешков, Сафин, Диего. К ним попытался было примазаться какой-то умник, доверенное лицо поучаствовавшего немного в подготовке экспедиции купца, но его завернули сразу же. Вначале словами, а когда он не понял, то взяли под белы ручки и отправили на палубу подышать воздухом. А заодно, чтоб не зря гулял, выдали необходимый инвентарь для мытья палубы и приказали драить «от мачты и до отбоя». Разумеется, особой радости это не вызвало, но и перечить наказанный не посмел, ибо для контроля выполнения приказа к нему приставили двух лбов из числа военных моряков с «Князя Варшавского». Учитывая, что купеческого приказчика в команде не любили, Верховцев мог не сомневаться – присмотр будут осуществлять со всем тщанием.

Ну а собравшийся командный состав принялся решать важную проблему: что делать дальше. По поводу того, что возвращаться в Архангельск не стоит, возражений не было. В конце концов, Бойль открытым текстом дал понять: они там нужны только в одном статусе – победителей. А в ином случае им припомнят все, и былые заслуги тут не спасут.

Вариантов было несколько. Атаковать британский фрегат – за это стояли мичман и его матросы. Подождать, когда он сам явится, и дать бой под прикрытием батареи монастыря – сюда как раз доставили несколько легких орудий в довесок к имеющейся в монастыре паре старинных пушек. Вернее, было их куда больше, но время и условия хранения сделали свое дело, не пощадив металл. Почти все пушки за долгие годы стояния без дела превратились в труху, так что подкрепление оказалось весьма кстати.

Батарея, конечно, получилась хиленькая, но резон в предложении Матвеева имелся. Какое-никакое, а прикрытие, плюс бой на небольшом расстоянии от берега, где русским известна каждая мель, давал им преимущество. Вопрос только, сунется ли сюда британец? По всему выходило, что нет – капитан Омманни не идиот и понимает расклады не хуже доморощенных стратегов.

Диего и вовсе предлагал идти в открытый океан и заняться там каперством. В Архангельск потом и вовсе можно не возвращаться, пара-тройка призов – и в Петербурге их встретят как победителей. Как получится туда прорваться – вопрос открытый, но, если что, есть много мест, где можно выгодно сбыть трофеи. И в Европе найдутся, и за океаном. Уж что-что, а они многоопытному боцману были известны.

К слову, на первом этапе – прорыве в океан – реализовывался план запросто. Можно не сомневаться – перехватывать их британцы не рискнут. Они хорошо понимают, что такое риск, а что – безрассудство. Победить, может, и победят. Если догонят, конечно. А вот риск получить серьезные повреждения, ставящие крест на возможности блокировать Белое море, оказывается неприемлемо высок.

Все так, но это уже не устраивало русских. В конце концов, основной их задачей было ликвидировать угрозу морской торговле. Поэтому, обменявшись мнениями, решили сделать перерыв. Заодно поужинали, приняв на грудь для живости ума по небольшой, но приятной винной порции. Естественно, без излишеств, вода точит камень, а водка – печень. В походе злоупотреблять этим точно не стоит. Но, как ни странно, пинок, который дало им сие действо, добавил храбрости колеблющимся и окончательно снял сомнения у верных долгу. Решение было принято.

– А вот и он, красавец…

Британский фрегат действительно был красив. Совершенное оружие, вершина развития кораблей этого класса, он даже при слабом ветре пластал волны не хуже отточенного ножа. И даже в одиночку такой корабль был способен парализовать местное судоходство. Не зря его боялись купцы…

Александр лихорадочно крутил в голове варианты, не отрывая взгляда от британца. Перед тем как выйти в море, они всю ночь разрабатывали план боя на все случаи жизни. Из их пятерки только от Сафина толку было мало – татарин умел жестоко и эффективно резаться в абордажной схватке, но в тактике по молодости разбирался слабо. Александр, правда, тоже не считал себя блестящим офицером, но его хотя бы всерьез этому учили.

На удивление, остальные члены их дружного коллектива были в морском бое неплохо подкованы. Все же моряки, с немалым опытом, где-то что-то видели, а кое в чем и сами успели поучаствовать. Гребешков – тот и вовсе ухитрился продемонстрировать навыки, сравнимые с мичманскими. И в результате они предусмотрели вроде бы все расклады, чтобы их совместное маневрирование позволило справиться с фрегатом.

Пускай фрегат сильнее, но их все же двое. Да, он при свежем ветре не уступит в скорости «Миранде» и как стоячего уделает «Санта-Изабель». По сравнению с «испанцем» он что породистый рысак рядом с тяжеловозом, увезет вроде меньше, но зато с ветерком. Все так, однако при грамотном маневрировании «зажать» его вполне реально.

Но главное – понимание того, как будет действовать враг. Априори британцы считают себя лучшими моряками в мире. Очень может статься, так оно и есть. Но обратной стороной уверенности будет шаблонность. А противника британцы наверняка презирают. Более того, они будут гореть желанием отбить свой шлюп. И их самоуверенности есть оправдание.

Русские моряки до сих пор дрались лишь со сравнимым противником вроде турок и шведов, причем с переменным успехом[39]. Их тактика в чем-то напоминает неогранённый алмаз, грани которого сверкают, но во многом его надо доводить и доводить. Принципы британцы наверняка изучили хорошо, а значит, и опираться будут на них. Но любое нарушение шаблона может дать русским преимущество. Главное, суметь его использовать.

Впрочем, есть и еще один момент. Александр не сомневался: британский капитан знает, кто его противник. В конце концов, агентура островитян в Архангельске действовала всегда, еще со времен Ивана Грозного, когда первые английские корабли нашли туда путь. Так что доложили, к бабке не ходи. И вряд ли возраст мичмана прибавляет уважения к нему в глазах противника. Скорее, на него смотрят, как на удачливого выскочку. Может, они и правы, но такое отношение расслабляет, и Александр намерен был использовать этот факт. Любая малость, которая могла бы помочь, должна быть учтена!

Но, хотя продумано вроде бы все и до мелочей, Верховцев нервничал. Британский капитан опытен, за свою жизнь он видел столько, что мичману остается лишь молча завидовать. И, может статься, он выдаст решение, которое просто не пришло в голову ни мальчишке-командиру, ни опытному, но все же унтеру, ни торговым морячкам, пускай даже намотавшим по кругосветке на брата… в каботажный рейсах туда-сюда, как Матвеев, и через океан по одному курсу, как Диего. В плане морского сражения то и другое одинаково, если честно. Теперь все покажет только бой, и пускай он хотя бы быстрее начнется.

«Миранда» шла на пяти узлах. Можно больше, но «Санта-Изабель» и их-то давала с трудом. Не тот ветер. Англичанин шел встречным курсом и, хотя ему Эол[40] тоже не благоприятствовал, ход фрегата был явно выше. Правда, ненамного, но все же. Александр прикинул – и усмехнулся в юношескую поросль, которую незаслуженно считал усами. Если все пойдет так, как он рассчитывает, британец вполне может попасться.

Фрегат первым дал залп. С очень приличной дистанции – русские на такую даже не стреляли[41]. Но – на удивление точно, ядра легли кучно. Учитывая, что на «Эвридике» орудия были разных систем, мастерство их артиллеристов внушало уважение. А тот факт, что одно из ядер ухитрилось сделать пробоину в борту, к счастью, неопасную, уважение вдвойне. Как сообщил вестовой, никого даже не убило, но, судя по всему, противник у них оказался действительно серьезный.

– Вот так, – пробормотал Александр. – Вот так… А теперь мы его удивим! Самый полный!

Переговорная труба на мостике хрюкнула в ответ неразборчиво, но явно утвердительно, и несколько секунд спустя вода за бортом вскипела. Шестьсот с лишним лошадиных сил, до этой минуты сдерживаемые в узде, рванулись на волю и теперь неумолимо разгоняли шлюп навстречу британцам.

С мостика фрегата это выглядело как попытка выйти на привычную для залпа дистанцию прежде, чем англичане перезарядят орудия. Александр дорого бы дал за то, чтобы узнать, какие мысли бродят в голове британского капитана. Увы, обладать этим знанием Бог его не удостоил. Однако он, возможно, услышал беззвучные молитвы обычно достаточно равнодушного к сверхъестественному молодого человека. И отразилось это на том, что соратники Верховцева не стали пытаться изобрести что-то свое, а четко отыграли утвержденный накануне сценарий.

Когда «Санта-Изабель» начала отклоняться от курса, забирая влево, это вначале не приняли всерьез. Однако спустя какую-то минуту Омманни сообразил, что происходящее – не ошибка рулевого, а сознательная попытка встать поперек курса фрегата. Продолжать двигаться вперед означало оказаться носом к борту русского парусника, причем в момент, когда его артиллеристы окажутся на привычной для себя короткой дистанции. К тому же орудия левого борта уже будут разряжены – вот-вот фрегат окажется борт о борт с «Мирандой», опять же на короткой дистанции, а на огонь шлюпа придется отвечать. Риск получить повреждения рангоута, которые приведут к снижению хода и сделают фрегат легкой добычей парохода, выглядел чрезмерным.

Отворот влево приводил к сближению с русскими. Да, была возможность отработать правым бортом по «Санта-Изабель», после чего вернуться на прежний курс и ударить по «Миранде», либо проскочить за ее кормой. Тогда вообще можно было бы обработать шлюп продольным огнем в упор, что при удаче давало шанс нанести обнаглевшим русским серьезные повреждения. Но не факт, что они успеют перезарядить опрометчиво разряженные орудия, слишком уж быстро приближался русский корабль. А и удастся даже… Одним залпом, даже в упор, корабль из строя вывести трудно. Зато получить на пароходе по такелажу можно, опять же, легко. И британец положил руль вправо, разрывая дистанцию. Это и стало его ошибкой.

Пренебрежительное отношение к врагу и убежденность в том, что инициатива при маневрировании всегда принадлежит англичанам, – весьма пагубные характеристики для любого офицера. Сейчас это сыграло с Омманни злую шутку. Отворачивая, он встал носом к ветру. Совсем ненадолго, но этого хватило, чтобы скорость фрегата скатилась до совсем уж несерьезных полутора узлов. И прежде, чем он смог исправить ситуацию, идущая под всеми парами «Миранда» оказалась рядом.

Обмена залпами избежать не удалось, и корпус шлюпа загудел от проламывающих обшивку ядер. Вопли раненых, густой сочный мат, команды – все это смешалось в сплошную какофонию, густо приправленную пороховым дымом и запахом крови. Какие повреждения от ответного огня получил шлюп, было не видно, да и не влияло это уже ни на что. Русские применили еще один тактический прием, совершенно выпадающий из их обычного образа действий, и вновь удивили врага.

Так уж получилось, что последнюю сотню лет тактика русских строилась в основном на артиллерии. Абордажи были редки и являлись, скорее, исключением из правил. Это в уже ставшие легендарными времена Петра Великого, когда флот выглядел больше посаженной на корабли пехотой, абордаж был в чести. Тогда и впрямь творили чудеса, ухитряясь с обычных баркасов захватывать шведские корабли и с никогда не видевшими моря командами устраивать дерзкие рейды. Однако впоследствии все изменилось. Дерзость никуда не делась, но к ним добавились мастерство и расчет. Теперь над морем властвовали пушки.

Есть ли смысл удивляться, что никто не ожидал от мальчишки-мичмана действий в духе лихих корсаров прошлого? Встать борт о борт, дать залп и сразу же намертво сцепиться в абордажной схватке – такого уже давненько никто себе не позволял. Особенно учитывая, что и морская пехота, и обычные матросы на борту английских военных кораблей опытные, хваткие головорезы, сами готовые взять на абордаж кого угодно. В принципе, этим они занимались не раз – и потому не сообразили, что из охотника мгновенно превратились в добычу. А через секунду на них с ревом обрушилась толпа здоровенных русских мужиков, готовых отомстить и за погибших товарищей, и за только что пережитый страх. Тесную палубу фрегата мгновенно затопила толчея рукопашной схватки.

Британцы не были трусами. Они превосходили русских, по сути, ополченцев подготовкой и вооружением. Наконец, их было попросту больше, но на стороне мичмана оставалось преимущество внезапности. И, заставив противника увязнуть в свалке, он звучно шлепнул по столу последним козырем. Пока британцы вытесняли со своей палубы абордажников «Миранды», с кормы фрегата подошла «Санта-Изабель». И, не теряя времени, сцепилась с врагом.

Расклады поменялись мгновенно. Теперь численность была на стороне русских, и уже британцев, несмотря на их отчаянное сопротивление, оттеснили вначале от бортов, а потом на нос корабля. Они еще сражались, но то была уже агония и, когда какой-то помор ударом приклада отправил в беспамятство английского капитана, воля к победе окончательно покинула экипаж фрегата. Александр, воспользовавшись короткой паузой, крикнул, предлагая британцам жизнь. Его поняли все, и враги, и свои – для русских в портовых городах вроде Архангельска владеть двумя-тремя языками не достижение. Бой сам собой остановился, и англичане, быстро переговорив между собой, начали бросать оружие.

Вот и все. Мичман вытер пот со лба и устало сел на бухту лежащего тут же пенькового каната. Все, они победили. Теперь можно не волноваться. Он даже не понял, кто сунул ему в дрожащую руку бутылку с каким-то вонючим пойлом. Немного позже Верховцеву сказали, что это был ром, настоящий, ямайский, но сейчас он высосал содержимое, не чувствуя вкуса, и отправил опустевший сосуд за борт. Как ни странно, выпивка помогла – в голове не то чтобы прояснилось, но мысли перестали скакать подобно бешеному кузнечику. А через несколько минут вернулось и восприятие окружающей действительности, оказавшейся вполне неплохой.

Ни один из кораблей не получил серьезных повреждений. Больше всего досталось «Миранде», но это и неудивительно – бортовой залп фрегата в упор еще никому не добавлял здоровья. Пробоины в надводной части борта выглядели страшно, однако серьезной угрозы пока не представляли. В шторм, разумеется, это может стать проблемой, но уже стучали топоры – плотники заделывали пробоины досками. До Архангельска этого хватит, а там есть все, что нужно для нормального ремонта.

Фрегат получил хорошую плюху, но все же залп из немногочисленных и далеко не самых мощных орудий лишь незначительно повредил обшивку. «Санта-Изабель» и вовсе не пострадала, царапины, полученные в момент абордажа, не в счет.

Куда хуже пришлось людям. Убитыми и ранеными экипажи русских кораблей потеряли больше половины личного состава. Победа досталась им дорогой ценой, но мичман понимал, что иного с набранными с бору по сосенке, непривычными к абордажу командами сложно было ожидать. Скорее уж, потери выглядели сравнительно небольшими, хотя, конечно, получившие в грудь порцию свинца или абордажной саблей по голове с этим вряд ли бы согласились.

Что же, мертвое – мертвым, живое – живым. Погибших аккуратно складывали вдоль борта, не деля на своих и чужих. В монастыре погибших отпоют и предадут тела земле. Раненым в меру сил оказывали помощь, но здесь, конечно, вначале своим. Впрочем, на фрегате тоже нашелся врач, и работал он сейчас не покладая рук. Можно надеяться, что смертей много не будет, хотя, конечно, кто-нибудь наверняка умрет. Слишком от многого врачи лечить пока не умеют.

К своему удивлению и, чего уж там, радости, Александр узнал, что никто из пришедших с ним в Архангельск не погиб. Раненые были, но не тяжелые, да и не всем досталось. Видимо, опыт сказался – у кого-то из них один, у кого-то два, а у многих и три абордажа за спиной.

Да уж, наверное, и впрямь опыт. Александр в бою за спины не прятался – и что? Офицер – приоритетная цель для любого врага, но мичман не получил ни царапины. Или вон Диего. Боцман первым бросился с высокого борта «Санта-Изабель» на палубу английского фрегата. Первым, рыча, врубился в толпу врагов. И что? Царапина на предплечье? Это даже не смешно. Сейчас Диего ходил по «Эвридике», осматривая трофей, и ругался под нос, что научили испанцы островитян строить корабли на свою голову – а сейчас те деградировали так, что какую бы лоханку на воду ни спустили – все равно корыто получается[42].

С остальными членами экипажа было примерно то же самое. И это радовало – костяк экипажей сохранился, остальное наживное. Как говорится, были бы кости – а мясо нарастет. Но пока что требовалось закончить начатое – база англичан в горле Белого моря должна быть уничтожена.

Вышли к острову Сосновец они только на следующий день. Долго провозились с ранеными, провели мелкий ремонт, да и командам надо было дать отдых. Но ранним утром подняли паруса – и часа через три уже имели счастье лицезреть сию частичку территории Российской империи, временно оккупированную британцами. Впрочем, счастье в данном случае было весьма относительным. Ибо частичка эта была из тех, про которые говорят «ни уму, ни сердцу».

Больше всего Сосновец напоминал каменный прыщ, незнамо с какими целями выперший со дна моря. Камни и мох, ни единого деревца. Еще куча угля и палатки, в которых разместились несколько британских солдат, оставленных этот импровизированный угольный склад охранять. В принципе, это были единственные достопримечательности Сосновца, достойные внимания. Неудивительно, что ими и занялись в первую очередь.

Меньше всего британцы на острове ожидали, что так хорошо знакомый им фрегат поприветствует остров картечным залпом. Наверняка ведь уверены были – Омманней победил и сейчас ведет за собой трофеи. На самом деле британский капитан лежал под замком в каюте и мучился острыми приступами мигрени, пронизывающими его голову при каждом неловком движении. Правда, русский флаг над «Эвридикой» Александр приказал пока не поднимать, да и над русскими кораблями они не развевались. Не стоило настораживать врага. Конечно, на острове англичан всего-то человек двадцать, но выковыривать их из-за камней, служащих неплохим естественным укрытием, и терять при этом людей не хотелось.

Вообще, так вот прийти и смести с берега все внезапным огневым налетом было не вполне в духе русских. Да и, честно говоря, косо на подобное смотрели все. Официально, во всяком случае. Но, во-первых, никто британцев сюда не звал, а во-вторых, с пиратами и разговаривать надо соответственно. Как выяснилось, британцы успели перехватить несколько русских торговых судов и с призовыми командами отправить их в Англию. Гнаться за ними сейчас бесполезно, в океане корабль найти можно разве что случайно. В любом случае любви к англичанам случившееся не добавляло. А потому нечего церемониться – так молчаливо, но единогласно решило общественное мнение.

Была еще и третья причина. Александру очень не хотелось терять своих людей. Если англичане будут сопротивляться – а они будут, храбрость свою и преданность долгу островитяне доказывали не раз – потери при высадке неизбежны. Нет уж, пускай он, как командир, возьмет грех на душу, решил мичман – и по борту фрегата прокатилась цепочка дымных вспышек, обрушивших на британцев поток смерти.

Аккуратные металлические шарики, летящие с большой скоростью – оружие страшное, особенно на открытой местности. Уцелевшие британцы выкинули белый флаг уже после второго залпа. Их и уцелело-то всего пять человек, все раненые. Причем все рядовые. Некому стало принять командование – большинство находившихся на острове погибли сразу же. Теперь Верховцеву оставалось лишь выдохнуть облегченно и перекреститься – его миссия в этом походе была завершена.

Нет, конечно, им предстоял еще переход в Архангельск, да и с угольным складом надо было что-то делать. То ли запалить его, то ли организовать вывоз топлива. Все так, но это, и морские походы, и дела хозяйственные, уже стали рутиной. А вот воевать им сейчас было уже не с кем.

Возвращение в Архангельск получилось триумфальным. Особенно с учетом того, что город успел подготовиться – корабли на трое суток задержались у Соловецкого монастыря. Честно говоря, лучше бы без этого, но отпеть павших героев и достойно похоронить их – дело чести. Равно как и выделить долю трофеев их семьям. Кое-кто из команд попробовал возмутиться по этому поводу, но их тут же, даже не привлекая к столь досадной мелочи внимания командиров, выбросили за борт свои же товарищи. Ну, ничего, доплывут – берег в тот момент был всего-то в полумиле. А не доплывут – туда им и дорога. Впрочем, их и было-то всего двое.

На Соловках всех тяжелораненых перевезли в монастырь – архимандрит пообещал, что уход и лечение смогут обеспечить лучше, чем в городе. Что же, ему стоило верить. Туда же отправили пленных англичан. Уже много лет монастырь использовался в том числе и как главная тюрьма севера Империи. Как смиренно улыбнулся в бороду настоятель: «От нас не сбегут». Учитывая, что монастырь располагался на острове, да и опыта у персонала хватало, данное обещание выглядело более чем выполнимым.

Отпевание, похороны, короткая панихида… За это время весть о победе достигла Архангельска, так что в гавань корабли заходили под артиллерийский салют. В порту собралось, наверное, все население города, включая младенцев и стариков. Где-нибудь на Черном море или на Балтике случившееся тянуло разве что на мелкую стычку, но в этом тихом захолустье смотрелось по меньшей мере победой ангелов над силами ада. Бравым морякам сейчас были открыты двери всех кабаков и сердца любых красавиц.

При виде этого Александр мысленно хмыкнул и непроизвольно улыбнулся. Какой шок будет у местного общества, когда оно увидит физиономии кое-кого из этих моряков! Пожалуй, ради одного этого стоило простить случившееся безобразие, хотя, откровенно говоря, когда сам Александр в первый раз его обнаружил, более всего ему хотелось кого-нибудь убить.

А получилось все случайно. Когда после захвата острова Александр, оценив вместе с Гребешковым и Матвеевым ход работ, возвращался на «Миранду», он решил вначале побывать на «Санта-Изабель», куда вчера отправили раненых. Все же более крупный и устойчивый на волне бывший грузовой корабль позволял обеспечить им немного лучшие условия. Вместе с ними отправили туда и врачей, включая пленного британца, и все запасы медикаментов. Так что сегодня превращенная в плавучий госпиталь «Санта-Изабель» держалась позади основных сил и в драку не лезла.

Ну а раз уж все раненые там, захваченных на острове британцев тоже отправили к ним. Александр же поднялся на борт, чтобы оценить обстановку, раз уж все равно оказался рядом. И первым впечатлением от его пребывания был кошачий мяв, очень похожий на слышанный совсем недавно.

И что же он увидел? Аж четырех женщин! Все лица знакомые по переходу в Архангельск. Одна так даже очень знакомая. И откуда они, спрашивается, здесь взялись?

Как оказалось, ушли в море вместе со всеми, при попустительстве Матвеева. Понять можно и его, и женщин. С одной стороны, у них сейчас ни дома, ни мужей-отцов-братьев, кто-то погиб, а кто-то в море, на этих же кораблях. Разумеется, без крова они в Архангельске не останутся, Матвеев организовал все, что нужно, однако же быть приживалкой… Не самый лучший выбор, честно говоря.

С другой стороны, кто лучше женщины сможет обиходить раненых? Приготовить еду? Вот потому Матвеев и согласился взять их с собой, когда эти четверо пришли к нему, слезно прося об этом. Тем более что в море они с ним уже бывали, обузой не оказались… Вот только мичману купец ничего не сообщил – понимал, что Верховцев будет против. И оказался прав!

Откровенно говоря, гнев командира был вызван не тем, что от него что-то утаили. Когда-то еще отец говорил ему: капитану не стоит лезть в секреты трюма, на то у него должен быть хороший боцман. Точно так же не собирался он лезть в дела командира другого корабля, пусть тот и у него в подчинении. Матвеев у себя теперь «первый после Бога» – вот сам пусть и решает. И уж тем более не верил он, что женщина на корабле приносит беду.

Все так. Но на боевом корабле, по которому ведут огонь из всего, что может дотянуться, женщине все равно не место. Потому хотя бы, что картечи все равно, кого убивать. И подставлять под огонь женщину…

Нет, слыхал он, конечно, о кавалерист-девице. Надежда Дурова, конечно, героиня, офицер и все такое, но все равно это неправильно! И ругался мичман, когда узнал о незапланированных членах экипажа, так, что даже старшие товарищи уважительно кивали, слушая особо удачные многосложные перлы.

Но потом, хорошенько выговорившись, он ожидаемо остыл. В конце концов, ничего же не случилось, все живы. Да и испуганные женские физиономии оставляли надежду, что отповедь все же дошла до их мозгов и принесла результат. А потому он несколько раз глубоко вздохнул, окончательно успокаиваясь, полюбовался напоследок на женские лица (а ведь красивы все как одна, этого не отнять, он по молодости даже смущался немного) и удалился. Погладив напоследок рысенка и подумав, что красота – страшная сила. Особенно в сочетании с хитрой мордой.

Представив, как обалдеет чопорный купеческий Архангельск от вида добровольных помощниц медиков, Александр вновь улыбнулся. К слову, доли в добыче он их лишать не собирался – без них очень многие раненые до ночи бы не дотянули, не то что до Соловков. Так что – заслужили, но повторять эксперимент не стоило. А потом пришлось отбросить в сторону мысли и заняться прямыми делами. Завести корабль в порт и пришвартоваться так, чтобы все видели – и корабль, и команда хороши – его прямая обязанность. Учитывая же, что опыта у Верховцева было не то чтобы много, не так это и просто.

Стоит признать, получилось все неплохо. И у мичмана, и у Матвеева, в опыте которого Верховцев даже не сомневался. Правда, командовал ныне купец-старовер ни много, ни мало, а целым фрегатом, но – кто ж лучше него справится-то? «Санта-Изабель» осталась на Диего, которого повышение с боцмана до капитана не то чтобы огорчило, но весьма озадачило. Все же, как ни крути, быть начальником над парусами – это одно, а командовать всем кораблем – совсем другое, тут нужны иные навыки. Одно штурманское дело чего стоило, а ведь это всего лишь одна из грядущих проблем. Теперь перед Александром уже маячил призрак вопроса, как в дальнейшем решить проблему и где найти необходимых специалистов. Впрочем, все это не сегодня. В данный момент стоило пережить встречу, а зная (спасибо, папа!) повадки чиновников, хоть гражданских, хоть военных, это само по себе могло стать тем еще приключением.

Едва Александр ступил на трап, заиграл оркестр. «Боже, царя храни!» разнеслось над бухтой, заставив в испуге взлететь огромную стаю чаек. Стоило признать, музыканты играли не только с энтузиазмом, но и довольно умело. Не Петербург, конечно, однако для провинции более чем достойно.

А вот лица встречающих вызывали опасения. Нет, простой люд пребывал в состоянии, близком к эйфории. Купечество в подавляющем большинстве выглядело довольным. Еще бы, торговые пути свободны, можно посылать корабли. Разве что те, чьи суда успели перехватить британцы, не слишком радовались – убытки-то никто не компенсирует. С другой стороны, британцы свое получили, а потому хотя бы чувство мести удовлетворено. Так что основная масса населения была полна радостного энтузиазма. А вот дворянство и чиновники…

Александр не был прожженным интриганом, способным мгновенно определять чувства и мысли людей, но природная наблюдательность и отцовские уроки, которые тот с непонятным упорством вдалбливал в голову сына, помогали видеть общую картину достаточно цельно. Так вот, здесь радовались его возвращению только Бойль и еще несколько офицеров. Похоже, из тех, кто делу предан, но занять место на мостике не претендовал. Их не то чтобы много – но, судя по тому, как они скучковались вокруг адмирала, именно эти люди поддерживают губернатора.

А вот остальные… Часть, правда небольшая, состоящая в основном из офицеров флота, выглядела откровенно враждебно. Ну да, они-то рассчитывали еще в прошлый раз отобрать корабли. Потом наверняка думали, что их отберут у вернувшегося после неудачного похода. Сейчас же все их надежды пошли прахом. Героя не сместят без большого скандала, а он не нужен никому, и в первую очередь губернатору. Так что надежда дотянуться до наглого выскочки истаяла, как дым. Но их хотя бы можно было понять…

Самой многочисленной выглядела третья группа, состоящая в основном из гражданских чиновников. И в их глазах можно было увидеть лишь самую страшную во время войны эмоцию – равнодушие.

Аккуратненькие жирные свиньи. Добротно одетые, постриженные так, словно только из петербургской цирюльни. Вежливые…

Вежливость – это хорошо организованное равнодушие. Так говорил отец, и он был прав, черт возьми! От таких не дождешься никакой помощи, они найдут тысячу причин ничего не делать. И будут хорошо жить при любой власти, хоть своей, хоть чужой, главное, чтобы воровать не мешала. А самое паршивое, даже отхлестать их по щекам не получится. С одной стороны, формально вроде как и не за что, а с другой – врагом эта братия, особенно когда объединится, может быть страшным. Поэтому нельзя. Пока, во всяком случае. Не в его мичманском чине.

Откровенно говоря, Александр в свете мгновенно испортившегося настроения мог бы послать всех. Что ему до Архангельска? Он вернется в Санкт-Петербург. Но чем виноваты те, кто искренне радуется его победе? И нельзя забывать, что за спиной – его люди, на которых зло выместят запросто. Пришлось улыбаться и выслушивать приветственные речи. И первую, не по бумажке, а от души, выдал Бойль.

Кстати, хорошо говорил! И финал получился отменный, неожиданный и приятный. Адмирал торжественно вручил мичману новенькие эполеты лейтенанта и «клюкву»[43] на кортик. А вот это было уже удивительно. Правда, Бойль сразу пояснил, что случилось. Как оказалось, в день их первого прибытия кто-то отправил курьера в Петербург. Кто именно, так и осталось невыясненным. Сам Бойль ждал, когда они вернутся из похода к Сосновцу. Тем не менее курьер, проявив невероятную расторопность, успел не только добраться до столицы, но и вернуться, хотя обычно времени требовалось вдвое больше.

Но самым удивительным было даже не это. Россия – страна неторопливая. Любое, даже самое простое решение приниматься может годами, неспешно гуляя по не имеющим к нему вроде бы прямого отношения инстанциям. А тут… По словам курьера, все решилось в течение суток. Оперативность на грани сказки, иначе сформулировать не получается.

Судя по реакции окружающих, сказанное стало для них полнейшей неожиданностью. Меньше стало равнодушных, это можно было заметить даже краем глаза. Но зато больше стало недоброжелательных взглядов, густо замешанных, впрочем, на опаске. Это ж какую лапу в верхах иметь надо, молчаливо вопрошали они. Впрочем, мичман… Ах да, теперь уже лейтенант, и сам был шокирован не меньше.

Впрочем, куда большим шоком для него стал последовавший за пышной встречей прием в резиденции губернатора. Не потому, что он был чем-то особенным. Дослушав речи (каждый, считающий себя хоть что-то значащим в этом городе, постарался сказать хоть что-то, как правило, витиевато и многословно), они проследовали за стол, огромный и способный без проблем вместить местное высшее общество. Еще и место останется. Но тут вдруг выяснился интересный нюанс. Александр настолько привык за время походов к своим людям, что в одиночку, среди чужих, не слишком расположенных к нему людей, ощутил подобие иррационального страха. Будто кто-то постоянно целится в спину.

Пренеприятное, к слову, ощущение. Еще и мундир сидел неловко. Бойль, памятуя о том, что у мичмана всего один мундир, за время перехода донельзя истрепанный, выцветший и вдобавок штопаный, распорядился заказать ему новый. Местные портные опыт имели, и построили форму без столичного лоска, но вполне добротно. Однако по описанию точно не подгонишь, да и не обмялась еще форма… В общем, все вместе привело к тому, что Александр пил, не пьянея, вкуса блюд практически не чувствовал и по окончании торжественной части под предлогом усталости сбежал обратно на корабль. Хозяин предлагал гостевую комнату, однако Верховцев максимально вежливо отказался – в маленькой каюте шлюпа ему было куда спокойнее.

Утро началось с непривычной тишины и больной головы. Память упорно отказывалась рассказывать, что же вчера было, но сухость во рту и непреодолимое желание выпить хоть чего-нибудь настаивали: праздником у наместника вечер не ограничился. В глаза словно насыпали песку… Словом, праздник удался.

– Что, ваше благородие, нажрались вчера?

Голос не был осуждающим, скорее, в нем звучала констатация факта. А еще была в нем какая-то странность. Однако какая именно, Александр в тот момент не понял. Куда больше его внимание занимала кружка с огуречным рассолом, которую он незамедлительно высосал до дна. Лишь после этого он нашел силы не только сесть на кровати, но и, всмотревшись в полумрак каюты, понять, кто же здесь о нем так позаботился. И лишь тогда свежеиспеченный лейтенант понял, в чем причина дискомфорта: голос был женский.

Впрочем, как оказалось, помимо минуса (стыдно стало, покраснел) были и плюсы. Например, вечером с него сняли-таки обувь, иначе ноги с утра были бы совсем деревянными. Приготовили воду, чтоб умыться. Одежда тут же – чистая и аккуратно сложенная. И, вершина цивилизации, горячий завтрак и обжигающий кофе! В общем, как оказалось, поморские женщины знали, как помочь мужчине, которого мучает похмелье. А также понимали, когда надо тихонечко уйти. К окончанию завтрака лейтенант внезапно обнаружил, что в каюте он один. Оставалось лишь развести руками и, закончив трапезу, выйти из каюты.

На палубе было удивительно чисто и мирно. Людей практически не наблюдалось, что, в общем, и неудивительного – практически все сейчас на берегу, проверяют глубину пивных кружек или… гм… других мест, благо в Архангельске, равно как и в любом другом портовом городе доступную женщину найти проще, чем священника. А скорее всего, отсыпаются сейчас после бурной ночи. Ну, ладно, он им сам честно дал аж три дня на отдых и разврат, поэтому нечего возмущаться.

– А я тебе говорю, их благородие отдыхают. Пускать не велено.

– Да пусти ты, дурья башка. Я от адмирала!

– Их благородие отдыхают…

Александр слушал и гадал, то ли выходить из благодушного настроения, то ли, наоборот, активно буйствовать по этому поводу. Впрочем, услышанное, скорее, развлекало. Янек, тот самый поляк, что не так давно не хотел иметь ничего общего с москалями, теперь стоял насмерть, виртуозно изображая идиота и не пуская на борт какого-то гражданского шпака. Предлог железный – командир приказал. Александр, правда, не помнил, отдавал ли он такой приказ, но наблюдать за происходящим было забавно. Интересно, Янек-то как, внутренне ухохатывается или в самом деле серьезен? Да ну! Он же, в самом деле, не дурак.

Вот так и бывает – меняет людей море. А всего-то и надо спиной к спине с русскими рубиться с лезущими со всех сторон оскаленными харями, владельцы которых обряжены в красные мундиры и стараются тебя убить. А потом ощутить на губах соленый вкус крови. И сладкий – победы. Вот так и рождается из кучки случайно прибившихся друг к другу людей экипаж. Однако же стоит заканчивать эту комедию.

– Янек, отставить, – фамилию матроса Александр никак не мог запомнить, слишком уж они у поляков зубодробительно-непроизносимые. Впрочем, обращение по имени его люди принимали как должное. Удивительно, но ощущения панибратства это не вызывало – наверное, все же когда что-то рождается в бою, восприятие немного другое. – Пропусти его.

Посланник адмирала ступил на борт, с недоумением глядя на возникшего словно ниоткуда одетого по всей форме офицера. Александр мысленно похвалил себя. Все же умение быстро одеваться и приводить себя в порядок, вдалбливаемое в Корпусе даже лучше обязательной (и проклинаемой всеми) для человека военного шагистики, на самом деле очень хорошая штука. Все же офицер в мундире, застегнутый на все пуговицы и свысока глядящий на окружающих, производит должное впечатление. Даже лицо становится вроде как шире и представительней.

– Итак? – Верховцев постарался вложить в слова как можно больше сарказма. Впрочем, на вновь прибывшего это впечатления не произвело. Как-никак, служба при губернаторе позволяет видеть эполеты каждый день, и посерьезнее лейтенантских.

– Их превосходительство просят вас явиться к нему по готовности.

– Всё?

– Всё.

– Свободен.

Что же, посланник удалился с достоинством, но быстро. Явно чувствовал себя не в своей тарелке на аскетичной и суровой палубе боевого корабля, причем не парадного, а совсем недавно вернувшегося из похода. Такого, где могут и убить, Александр задумчиво посмотрел ему вслед, почесал подбородок, юношеский пушок на котором превращался потихоньку в юношескую же бородку. Нет, все же придется побриться. А так не хотелось!

Спустя час, сверкая гладко выбритым лицом, «клюквой» и новеньким мундиром, Верховцев уже входил в кабинет губернатора. Как ни крути, а в провинции есть своя прелесть. Где-нибудь в Петербурге для подобного пришлось бы за месяц записываться. А потом долго ждать в приемной, пока Очень Высокое Начальство соблаговолит оторваться от Очень Важных Дел (например, общения с дамой или чашки с кофе) и принять тебя. Здесь же было проще. Ты пришел – тебя пропустили. Красота!

Вице-адмирал Бойль сидел в наполовину расстегнутом мундире и выглядел удивительно довольным жизнью. Впрочем, от Александра не укрылась наполовину опустевшая бутыль вина, одиноко стоящая на столике в углу. Похоже, адмирал уже успел принять толику «лекарства» и теперь мог позволить себе наслаждаться жизнью.

– А, это вы, Александр, – Бойль махнул рукой. – Проходите, присаживайтесь. Завтракали?

– Время-то уже обеденное, – усмехнулся Верховцев, опускаясь в глубокое мягкое кресло.

– Шутите? Это значит, и впрямь пришли в себя. Тогда к делу, – адмирал вдруг стал очень серьезен. – Как вам Архангельск, лейтенант?

– Замечательный город, – искренне ответил Верховцев.

– Признаться, мне он тоже нравится. И очень хочется, чтобы он оставался таким и впредь. Вне зависимости от желания ваших людей снести его до основания.

– Вот как? – Александр удивленно приподнял брови. – Неужели все так страшно?

– Развлекаются они так, что стены ходуном ходят. Ну да ладно, сил держать буйство ваших людей под контролем у меня достанет. Но имейте в виду, кое-кого вам придется потом вытаскивать из «холодной».

– Погуляли морячки?

– Ладно, они герои, им положено. Скажите мне лучше другое. Что вы намерены делать дальше?

– Мелкий ремонт – и в море, – твердо ответил Верховцев. – У меня есть корабли, но нет эскадры. Людей надо тренировать во всем, от артиллерийского огня до совместного маневрирования.

– Вот как? Похвальный ход мыслей. Сколько вам надо офицеров?

– Ни одного. Они будут чужими, а начинать с самого низа вряд ли захотят.

– Я подозревал, что вы скажете нечто подобное. Признаться, был бы против, но… Из Петербурга, помимо ваших регалий, получен приказ не мешать вам. С формулировкой «один раз справился – глядишь, и дальше чести не уронит», – процитировал он. – Признаться, не ожидал, что ваш отец на такое способен. И не кривитесь так, дело, в общем, житейское, протекцию сыну оказать. Тем более, пока что аванс доверия оправдывается. Но вообще, имейте в виду: недоброжелателей у вас здесь куча, и они постараются использовать любой повод, чтобы сожрать вас. Любую промашку.

– И не сомневался даже, – хмуро ответил Александр.

– И вновь похвальное здравомыслие. Хотя… Я не очень вас удивлю, если предупрежу, что некоторые уже рассматривают вас совсем в ином качестве…

– И в каком же? – искренне удивился Александр.

– Ну, например, перспективной партии для своей дочери. И не делайте удивленное лицо. Вы – мужчина видный, род ваш не бедный, так что наследуете немалое состояние. По меркам столицы, разумеется, ничего особенного, не обижайтесь, но это так. Но вот в нашей глуши, да у тех, кто живет на жалованье… А у нас здесь – ну никаких перспектив. Так что – сами понимаете. Будьте осторожны, лейтенант, это опаснее вражеской шрапнели.

– Догадываюсь, – пробурчал Верховцев.

– Это хорошо. А то, знаете ли, бывали прецеденты. И добро бы красавицы, а то ведь… Знаете. Девушки – они ведь всякие бывают. Глянешь на какую-нибудь и видишь: с одной стороны, она прекрасна. Но с другой – лицо! И прожить жизнь с крокодилом – не самая лучшая перспектива.

– Вы откровенны.

– Разумеется. Не хочу, чтобы чьи-то матримониальные планы мешали делу. Обставить любой, даже самый невинный разговор можно так, что вы и охнуть не успеете, как вас потащат под венец. Конечно, можно будет вывернуться, но отношения с родителями несостоявшейся невесты испортите. А они в отместку начнут вставлять вам палки в колеса, причем так, что у меня не будет даже повода вмешаться. В общем, будьте осторожны, Александр Александрович.

– Благодарю за предупреждение.

– Это и в моих интересах тоже, – махнул рукой Бойль. – Совет примете?

– Слушаю вас внимательно, Роман Платонович.

– Не перестарайтесь, обучая своих людей.

– Не совсем понял.

– Это естественно, – Бойль улыбнулся. – Сейчас объясню. Для начала, не стоит на меня смотреть столь настороженно. Да, у меня английские корни, но сам я русский и предавать Родину не собираюсь. Моветон это. На самом же деле все просто – я хочу рассказать вам одну… скажем так, историю. Возможно, это знание и впрямь вам пригодится. Когда-то давно, в молодости, я имел честь беседовать с Федором Федоровичем Ушаковым. Да-да, тем самым, что стал легендой еще при жизни. И рассказал он мне весьма занимательную вещь.

Дело в том, что, когда создавался Черноморский флот, кадры для него собирали с трудом – никто не хотел ехать из столицы на задворки Империи. Пожалуй, если б не железная воля Потемкина, так бы те места захолустьем и остались. Но так уж получилось, ее величество сказала: «Флоту – быть!», и возражать никто не рискнул. Перечить ей… Дураков императрица при себе не держала. Посредственности, говорят, были, а вот дураков точно нет. Однако же я отвлекся.

На Балтийском море стали формировать экипажи. К сожалению, моряки там были, скажем так, сомнительного качества. Ни один нормальный командир не станет отдавать хорошего офицера. И пошли на юг те, кого держать не хочется, а списывать вроде как не за что. Безынициативные, пьяницы, дебоширы, недостаточно грамотные… В общем, люди, которых не жалко. К слову, многие там, на Черном море, довольно быстро добились высоких чинов, и вполне заслуженно, но это уже не столь важно. Главное, такими офицерами можно было укомплектовать корабли, но флот с ними создать было крайне сложно. По сути, результатом такого расклада стало то, что на Черном море у России был набор кораблей, которые неплохо управлялись сами по себе, могли держать ордер в походе, но в строю воевать попросту не умели. В первую очередь, на уровне капитанов. И Федор Федорович, царствие ему небесное, придумал, как превратить эту слабость в силу.

Он не пытался выстроить весь флот в классическую линию – его подчиненные в то время попросту не справились бы. Расползлись бы кто куда при первом развороте. Вместо этого он разбил флот на небольшие группы, позволяя командирам кораблей при нужде действовать самостоятельно. Его капитаны не боялись принимать решения и умели лихо работать поодиночке, а вот турки были привязаны к классической тактике настолько, что при разрушении линии впадали в панику. Ну а результат знают все. Конечно, через какое-то время обучились люди, сплавались корабли, и нужда в подобном пропала. Но на первом этапе именно эта вынужденная мера оказалась тем козырем, который побил главного туза турок – их численность.

В общем, Александр Александрович, не переусердствуйте. Времени на то, чтобы нормально обучить капитанов и экипажи, у вас слишком мало, а вот инициативу задавить на корню успеете запросто. Пускай они у вас лучше останутся лихими корсарами, чем снова превратятся в купцов, способных лишь бездумно и неумело выполнять приказы.

– Я вас понял, – задумчиво ответил Верховцев. – Наверное, вы правы. Но почему мало времени?

– О-о! – глубокомысленно ответствовал Бойль, поднимая вверх указательный палец. – Теперь я поделюсь с вами кое-какой любопытной информацией, которую передал нам ваш британский визави. Я с утра, знаете ли, не стал пренебрегать своим долгом и побеседовал с пленными.

– И они стали говорить с низшим существом? Или помогли ваши британские корни?

– Ну что вы. Конечно, они предпочли смотреть на меня свысока и цедить через губу. Особенно их капитан.

– И?..

– Уж не думаете ли вы, что я опущусь до ваших варварских методов? – искренне развеселился Бойль. – Тоньше надо действовать, тоньше.

– А как? – на сей раз в голосе Верховцева сквозил неподдельный интерес.

– Я просто вызвал горниста и приказал сыграть «Зарю».

– Это подействовало?

– Рот закройте, лейтенант. Разумеется, подействовало. Вы помните себя этим утром? Как вас разбудило звонкое тиканье песочных часов и топанье тараканов?

Ну, тут он утрировал, конечно, однако же ощущения и впрямь были далеко не самыми приятными. Александр кивнул:

– Помню, разумеется.

– А Омманни так мучается со дня вашей встречи. Кто-то его здорово приложил. Тяжелая рука у вашего матроса.

Да уж, Александр вспомнил того помора. Крепкий такой мужик, на полголовы ниже лейтенанта, но в плечах заметно шире. И рожа такая, что можно детей пугать. Ну, или лошадей – те не хуже шарахаются. Но, конечно, Бойль изобретательный и умный… изувер.

– Он долго продержался?

– Минут десять, – небрежно махнул рукой адмирал. – Не так уж он и крепок.

– И… как?

– Если верить нашему… гм… дорогому гостю, – тут адмирал поморщился и со вздохом пожаловался: – Фамилия у него такая, что язык сломаешь… Так вот, если ему верить, то на подмогу эскадре, которую вы, молодой человек, так невежливо прихлопнули, идут еще французские корабли. Всех нюансов он не знает, но вроде бы два. Здесь будут ориентировочно через две недели, но могут прийти и раньше, и позже. Командует ими некий капитан Жильбер. Понятия не имею, кто это такой и чем знаменит, но, судя по тому, что его отправили в нашу Тмутаракань, да еще и совместно с англичанами, характеризует капитана не слишком блестяще. В принципе, это все, что мне удалось узнать.

Александр задумался, потом осторожно произнес:

– Французы, значит… Моряки они так себе. Зато корабли строят хорошо.

– Это да, – согласно кивнул адмирал. – Но флот у них не столь велик и, сколь мне известно, задействован в основном на других театрах.

– А точнее? – тут же поинтересовался Верховцев.

– Понятия не имею. Я же не разведкой командую. Скажите спасибо, что хоть это знаю. И отдельно за то, что разговариваю сейчас с вами, а не отдал приказ «найти и уничтожить», а там крутитесь, как хотите.

– Спасибо, – без малейшей иронии ответил Александр. На самом деле, он практически восхищался адмиралом. Вот так, запросто разговаривать с тем, чье звание уступает твоему… Да чего уж там, у Бойля третий класс в Табели о рангах, а у него всего девятый. Тут иные, коим до таких чинов расти и расти, не стесняясь подчиненных, хоть там они семь раз герои, матом кроют и иных слов не знают, а этот даже голоса ни разу не повысил, и разговаривает, как с равным. Или на него приказ из Петербурга так подействовал?

– Пожалуйста, – а вот в голосе адмирала иронии хватало. – Ладно, Александр Александрович, давайте подумаем, что они могут сюда послать.

– То, что два корабля, это логично, – задумчиво сказал Верховцев. – Британцы не потерпели бы, если б они явились большими силами – тогда возник бы вопрос о том, кто кому подчиняется. А так, у британцев три корабля, у французов два – ясно, кто сильнее.

– И, полагаю, это будут не пароходы. Во-первых, нельзя быть сильным везде, и потому в современных кораблях у Франции наверняка дефицит. А во-вторых, пароходам нужен уголь. Вряд ли британцы пожертвуют ради них своими запасами.

– Дровами топить будут… И ползти на двух узлах. Да, вы правы. Ждать стоит парусники. А вот что у них будет с орудиями…

– Понятия не имею. Но, я уверен, это будут хорошо вооруженные корабли. Так французы постараются компенсировать недостаток численности. Линейных кораблей, полагаю, ждать не стоит – в дельте реки их слишком легко посадить на мель. Осадка, да и неповоротливые они… Стало быть, не крупнее фрегата.

– Как бы не мельче. Даже у моей «Миранды» осадка великовата[44].

– Меньше? Возможно. Однако в любом случае это будут очень хорошо вооруженные корабли.

– Может быть, и так… В этом случае у них будет перевес в артиллерии, а у меня тактическое преимущество в виде парохода.

– Именно так. Давайте подумаем, что мы можем сделать, и… Знаете, я отправил в столицу реляцию о вашей победе. Если вы справитесь еще и с этими, то имеете шанс высоко взлететь. А главное, тогда любой офицер пойдет на ваш корабль кем угодно и не рискнет чересчур ставить себя над остальными. Вы же формально пиратская эскадра.

– Добровольческая… А так да, вы правы. Инструкторы мне точно не помешают. Но для этого вначале надо победить.

– Вот именно. А потому наливайте себе кофе. Лучше сами – звать кого-то еще не стоит. Карты я приготовил, будем думать.

Сегодня Александр поймал себя на мысли, что в море ему стало намного спокойней, чем на берегу. Здесь хотя бы понятно, кто друг, а кто враг. Другу – защищай спину, врага убивай, просто все. А вот на берегу… Иногда кажется, что попал в клубок змей. И это – в маленьком чопорном, провинциальном Архангельске. Пожалуй, вновь привыкать к столичным реалиям будет ой как сложно. Особенно теперь, когда он привык смотреть на происходящее с другой стороны…

Добро бы только настойчивые попытки всех подряд его женить. Ох, прав был адмирал, когда предупреждал Верховцева об этой угрозе. Интересно, зачем ему это? Хотя нет, как раз тут причина вполне понятна. Бойль – опытный моряк и не менее опытный офицер. Но притом он еще и чиновник, который беспокоится о собственной карьере. Да он и не скрывает этого. Будет успешна оборона Архангельска – соответственно, он станет хорошо выглядеть в глазах начальства, вплоть до самого государя. И раз волею случая они с Верховцевым оказались тесно связаны, то скандалы, портящие картину, Бойлю точно не нужны. Так что к советам адмирала точно стоило прислушиваться, и это уже спасло лейтенанта от пары-тройки неприятных моментов.

Смешно. Кое-какие родители, обеспокоенные будущим дочерей, которым сложно подыскать достойную партию в этой глуши, вокруг перспективного (и, скажем честно, весьма обеспеченного) офицера разве что кругами не ходили. На приеме в Дворянском собрании, куда пришлось тащиться и где Верховцев чувствовал себя чем-то вроде диковинного зверя, на которого явились поглазеть все кому не лень, он весь вечер страстно мечтал только об одном: чтобы все это поскорее закончилось.

И ведь не пошлешь, используя малый боцманский загиб, в совершенстве изученный еще в Корпусе. Будь добр вежливо улыбаться, целовать ручки дамам (некоторые, сразу видно, от слова «дам»), поддерживать разговор, да еще иногда слушать изящно завуалированные подначки от некоторых старших по возрасту и званию, но менее успешных коллег. Таковых, к слову, оказалось на удивление много – спонтанно организовавшийся праздник решил посетить, наверное, весь незанятый офицерский состав губернии.

При этом он так и не смог отвертеться от знакомства по меньшей мере с дюжиной дочек особо напористых мамаш. Тот факт, что младшей из них едва-едва исполнилось двенадцать, родителей ее, похоже, не смущало. Равно как и то, что офицеру до двадцати пяти вообще жениться не положено, да и потом – только с согласия вышестоящего начальства. Ну а что? Помолвку-то не запрещали, а там уж подсуетиться всегда можно.

Разумеется, отцы тоже прикладывали усилия, главным образом пытаясь споить молодого офицера и ненавязчиво зазывая его в гости, но первую скрипку в могучем, почти суворовском натиске все равно играли матери. Каждая была уверена, что уж ее-то дочка сияет, как звезда, и будет сочтена достойной кем угодно. И тот факт, что имущественный ценз[45] Александр легко проходил как по праву рождения, так и благодаря своей доле от продажи трофеев, лишь подогревал страсти.

Но здесь-то все обстояло хотя бы в рамках приличий. Относительных, конечно, но все же. Однако к Верховцеву симпатию испытывали не только они. Купеческие семьи тоже были совсем не против породниться с ним путем брака с какой-нибудь из дочерей. Семьи у них всех были многочисленные, и дебелых кровиночек подходящего возраста имелось в избытке.

Главным достоинством этих коров – по телосложению, воспитанию, а часто тому и другому вместе – было, как правило, немалое приданое. И совершенно не волновал родителей тот факт, что для офицера, тем более флотского офицера, подобный мезальянс был моветоном. Не запрещено – и этим все сказано!

Откровенно говоря, браки подобного рода в Российской империи чем-то исключительным никогда не были. Не правило, отнюдь, но… Когда мелкопоместный дворянин женился на собственной крепостной, общество от него не отворачивалось. Дело житейское, род продолжать надо, а за откровенно бедного жениха дочь свою мало кто отдаст. Более солидные люди тоже, бывало, женились. Скандалы, конечно, бывали грандиозные, но если человек действительно был готов к такому, то, опять же, почему нет? Ее величество любовь иной раз способна на чудеса. В конце концов, даже граф Шереметев на актрисе собственного крепостного театра женился – и что с того?

Один нюанс – эти люди не были на службе. Офицерство же, особенно морское, на подобное посмотреть могло по-разному, и отнюдь не всегда положительно. Конечно, опять же, исключения имелись, но то были, как правило, люди, имеющие определенный вес. Были капитаны первого ранга, встречались адмиралы, но то, что могли себе позволить такие люди, вряд ли сошло бы с рук простому лейтенанту, пусть даже и героическому. Так что пришлось Верховцеву проявлять чудеса изворотливости, уклоняясь от встреч и выдумывая кучу предлогов для того, чтобы игнорировать приглашения. В конце концов, если город охватило массовое помешательство, это не значит, что лейтенанту хотелось стать его жертвой.

По сравнению с этим вторая задача, то есть подготовка кораблей к выходу в море, оказалась не столь и сложной. В конце концов, любой купец понимал: дочери отдельно, а деловые интересы отдельно, так что на поставках припасов, наборе новых людей и ремонте происходящее никак не отражалось. Из холодной не в меру загулявших моряков вытаскивать ему тоже удавалось без особых проблем. Тем более что ничего серьезнее драк пока не происходило. Среди русских моряков поножовщина со смертоубийством все же была не слишком принята. Испанцы с поляками тоже знали разницу в последствиях и… В общем, выбитые зубы и свернутые набок челюсти в те дни были делом обычным, но ничего по-настоящему проблемного не случилось. Так что это, плюс негласное, но весомое распоряжение адмирала – и все решилось в кратчайшие сроки.

Но, конечно, Верховцеву никогда бы не справиться со всем, если бы не помощь товарищей. Особенно Матвеева, опытного в делах подготовки кораблей к походам. Впрочем, и Диего в этом разбирался, да и матросы были уже не новичками. А потому к исходу четвертого дня их эскадра покинула Архангельск и уверенно взяла курс к острову Сосновец.

В море дорог много. Но есть точки, которые не получается обойти, и узкое горло Белого моря – одна из них. Французы, идут они к точке рандеву или жаждут действовать самостоятельно, окажутся здесь в любом случае. А значит, если не время, то хотя бы место предстоящего боя известно.

Второй момент – французы не знают, что их английских приятелей уже разгромили. Бойль, человек предусмотрительный, закрыл на время выход из Архангельска для всех кораблей, а потому, хотя утечку информации не остановить, замедлить процесс вполне можно. Ну и третий. Здесь, на острове, все еще оставалась часть угля, а значит, «Миранда» не останется без топлива. Словом, можно спокойно ждать и готовиться, чем эскадра Верховцева и занялась.

Увы, за неделю отработать совместные маневры трех столь разных кораблей оказалось по меньшей мере сложно. Быстроходный, но хрупкий фрегат, могучая, но плохо вооруженная и тихоходная «Санта-Изабель» и единственный в их компании пароход изначально предназначались для разных целей. Как говорил ныне уже немного подзабытый Пушкин[46], в одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань. А тут даже не конь и оленуха, а лебедь, рак да щука. В общем, задачка, оказавшаяся для вроде бы уже опытного и даже немного знаменитого молодого офицера совершенно непосильной.

Но, как ни странно, нельзя было сказать, что настроение Александра скатилось в закат. Индивидуальное маневрирование у всех трех кораблей было вполне сносное. Порядок действий они обсудили и, как и в предыдущей операции, распределили между собой роли. Численность, и в кораблях, и в людях, была на их стороне – и они справятся! Во всяком случае, лейтенант, как и положено командиру, старательно убеждал в этом всех и, даже не заметив, поверил в это сам. Тем более орудия вполне освоили – Бойль успел подобрать для своего протеже несколько неплохих фейерверкеров[47]. Во всяком случае, Гребешков о них отзывался вполне уважительно. Конечно, народ это был сухопутный, да и без многочисленных стрельб с незнакомыми орудиями полноценно управляться не научишься, но потренироваться успели. В упор, бог даст, не промахнутся.

Корабли лежали в дрейфе в полумиле от острова. Команды отдыхали и готовились к ужину. Над палубами витал запах еды. Очень приятный, кстати. Все же кок у них был что надо.

Когда Александр узнал, что те женщины, которых он, грозно рыча, приказал списать на берег, вновь оказались с ними, не только опять в походе, но и расползлись на все три корабля, то, к собственному удивлению, отнесся к этому спокойно. В самом деле, не за борт же их выкидывать. А так – хотя бы с горячей пищей нет проблем. Ну и костоправу их, случись нужда, помогут, благо опыт уже есть. Александр даже не удивился, когда обнаружил в своей каюте малолетнюю рысь – зверюга явно решила облюбовать помещение для сна как самое спокойное место на корабле. Что же, пускай. Не мешает. Что, к слову, и неудивительно – лейтенант выматывался за день так, что еле-еле хватало сил добраться до койки. И времени возмущаться постояльцем тоже не было – ни минуты свободной!

Вот и сейчас Александр сидел на пороге своей каюты, в очередной раз чистя трофейный револьвер. Хорошее оружие, хотя и сложноватое. Поэтому и расположиться он предпочел снаружи – в каюте все же темновато, а здесь, как ни крути, полярный день. Рысенок валялся рядом на спине и перебирал лапами в воздухе, ловя какую-то ему одному видимую мошку. Получалось на редкость забавно.

Что же, сыт, выспался, есть с кем поиграть – кошачья жизнь прекрасна! И все ему лучшие кусочки подсовывают. Рысенок, похоже, свыкся с ролью всеобщего любимца и отвечал людям взаимностью. Вот так. Если ты будешь добр к животному, оно будет любить тебя всю жизнь. Если ты будешь добр к человеку, он, может статься, воспримет это как должное и будет тебя презирать. Не о всех речь, конечно, только вот слишком часто так и происходит.

Александр протянул руку, почесал зверюге живот. Рысенок заурчал и принялся ловить теперь уже руку лейтенанта. Хорошо ему… А вот на фрегате он, скорее всего, не прижился бы. Там другой питомец – оставшийся еще от британцев черный шотландский терьер Чарли. Эта зверюга обладала тяжелым нравом и к новым хозяевам отнеслась недоверчиво. Тем не менее свою основную задачу – ловлю крыс – пес исполнял на диво хорошо, а потому имел право на собственное мнение.

А вообще, их корабли постепенно обрастали не только людьми, но и такой вот живностью. На «Санта-Изабель» теперь тоже кот есть. Прежний-то пропал, еще когда корабль захватили англичане. Куда пропал? Этого не знал никто, просто был, а потом не стало. Крысы же – это реальная беда, вот и нашли где-то в порту матросы здоровенного черного кота со шрамами на всю морду. Зверь работал на совесть, хотя и имел привычку отвратительно мяукать ночью. Впрочем, это можно было пережить, люди быстро привыкли и не обращали внимания на гнусавые завывания.

А на «Миранде» ни кота, ни собаки не было. Вот, рысенок появился… Только когда еще он сможет исполнять обязанности крысолова? А проблему стоило решать уже сейчас. Впрочем, можно будет в порту отловить с десяток кошек и запустить на корабль во время стоянки. Глядишь, и наведут порядок.

– Ваше благородие.

– А? – Верховцев поднял голову, возвращаясь к реальности. Как оказалось, он уже не только закончил работу, но и, отрешившись от реальности, минут пять как протирает тряпкой руки. Наверное, чтоб блестели, как полированные. Не страшно, конечно, чистота – залог здоровья, но все же так уходить в себя тоже не дело. – Чего тебе, Алена?

– Есть будешь со всеми или в каюте?

Вот так. Как привыкла на «ты» обращаться, пока ему царапины смазывала, так и продолжала. Наверное, потому, что разница в возрасте ничтожная. Опять же, специфика местного воспитания сказывается. Впрочем, Александр был не против.

– Сейчас подойду. На свежем воздухе оно как-то сподручнее.

Вот так. Разумеется, такое поведение тоже против всех и всяческих традиций, но, во-первых, кроме Александра офицеров на корабле не было, во-вторых, глупо стыдиться есть из одного котла с теми, с кем завтра идти в бой, а в-третьих… В-третьих, есть одному, в полутемной каюте, просто скучно. Так что главное, чтоб его поведение никто сдуру не принял за панибратство, а там уж плевать.

На ужин сегодня была грибная похлебка с лосятиной. Обычно мясо сохатого жестковато, но кок умела готовить, как в иной столичной ресторации не сделают. Так что проблем не возникало. Оставалось лишь получить наполненную до краев миску, подивиться тому, какую вкуснятину можно приготовить из сухих грибов, да сесть за огромный, еще в Архангельске сколоченный стол.

Народу было не особенно много – половина экипажа сейчас была на берегу. Там на месте разрушенной английской базы теперь стояло несколько больших палаток. Все же часть народу, пришедшего с Александром, к морю непривычны. Это для него и тех, кто с ним пришел, море теперь – дом родной. А люди сухопутные, к качке непривычные… Туго им. Плюс размеры корабля невелики, жить в тесноте можно, однако если есть возможность обойтись без этого, надо пользоваться. По всему выходило, что, случись нужда, вернуться с берега люди успеют. Заодно отдохнут на твердой земле. Именно поэтому вечерами примерно треть команды и у Александра, и с остальных кораблей, отправлялись на остров. Сегодня одни, завтра – другие. Сам он, правда, туда ни разу так и не съездил. Зачем? Ему и здесь было вполне комфортно.

Матросы потеснились, давая командиру место, и некоторое время Александр старательно работал ложкой. Свежий хлеб, свежий воздух, свежая еда и свежий, до черноты крепкий чай. Как мало иной раз человеку нужно для счастья!

Увы, счастье – оно недолговечное. Во всяком случае, когда вокруг не кадровые, спаянные жесточайшей дисциплиной матросы, а… Ну, скажем так, народ, собранный с бору по сосенке. Конфликты в такой команде столь обыденны и регулярны, что становятся рутиной. Вот и сейчас палубу накрыла громкая ругань, а это значило, что у капитана опять появилась работа.

Вообще, как показал еще прошлый рейд, наличие на борту женщины вносит в поведение экипажа во всех смыслах облагораживающее влияние. Умение смачно ругаться всегда было развито на кораблях, причем не только на русских – вон, англичане умели выдавать такие загибы, что уши отвалятся. Некоторые даже создавали из такого умения нечто вроде культа, а уж просто завернуть многоэтажные коленца умели все хоть немного послужившие, от капитана до простого матроса. Александр и сам, хоть и не считал себя особым мастером, запросто мог завернуть такое, что краснели прожженные гусары.

Здесь, конечно, все было малость проще. Как ни крути, наспех набранные люди просто не обладали требуемым опытом. Однако же сочный мат на палубах не был новостью. До тех пор, пока на кораблях не прописались женщины.

Как ни странно, при них ругаться, похоже, стеснялись. Во всяком случае, трезвые (а в походе Александр объявил сухой закон, и ослушаться его не рисковали). В бою, конечно, никто за словами не следил, но в спокойное время моряки если и ругались, то негромко и без особого задора. Словом, женщина на борту может не только накликать беду, но и облагородить.

То, что разносилось над палубой сейчас, из ставшей уже привычной картины выпадало полностью. Не просто грязная ругань, и не пара слов, брошенных в сердцах или для связки других слов. Нет, так рычат, распаляя себя перед чем-то серьезным. Александр встал – он уже представлял, что увидит. В прошлом походе уже случалось. И решать вопрос предстояло именно ему, причем быстро. Ох, тяжела ты, ноша капитана.

Ну да, вот оно, зрелище не для слабонервных. На баке[48], окруженные успевшей собраться толпой, замерли двое матросов. Один, со шрамом от уха до челюсти, поигрывал длинным, коряво сделанным ножом, второй, совсем еще мальчишка, похоже, не совсем понимал, что ему делать дальше.

Александр разочарованно вздохнул. На военном корабле их бы растащили уже, скрутили да дали линьков. Чтоб, значит, не буйствовали. Да и не дошло бы до этого, честно говоря – дисциплина все же там вбита в людей наглухо. А здесь и сейчас…

Команды для эскадры Верховцева набирались с бору по сосенке. Добровольцев, конечно, хватало, желающих отработать долги и заиметь монету-другую – тоже. Но попадались и такие вот, решившие, что море – хорошая замена каторге или подвалам Соловецкого монастыря. Варнаки, как есть варнаки. В прошлый раз тоже были проблемы, но после первого же боя все успокоилось, совместная рубка неплохо сплачивает. Но сейчас проблемного контингента вновь добавилось, и не все они понимали, что такое дисциплина. Особенно – на военном корабле!

– Отставить!

С каждым разом командный рык у Верховцева получался все лучше. «Петуха» он и так уже давненько не пускал, а сейчас, кажется, даже мачты содрогнулись. Оба драчуна аж подпрыгнули и повернулись к нему. Но если на лице молодого ясно читалось облегчение, то второй, тот, что с ножом, явно не понял еще, чем ему грозит ситуация и кто перед ним. Во всяком случае, демонстративно поигрывать своей железякой ему точно не стоило.

– Чего тебе, офицерик? Пошел отсю…

Он так и замер на полуслове, сведя глаза к переносице и ловя взглядом дуло револьвера, направленное ему точно в лоб.

– Брось нож.

А вот это Александр сказал зря. Слова будто выдернули матроса из оцепенения, и он, вместо того, чтобы начать думать головой, угрожающе шагнул вперед. И это было уже его ошибкой.

Убивать буяна Верховцев, конечно, не собирался. Во всяком случае, без веских к тому оснований, то есть в самом крайнем случае. Конечно, его никто не осудит, но и авторитета подобное вряд ли добавит. И потом, вот так, запросто, взять и пристрелить человека, с которым еще не так давно ел за одним столом… Александр не был закоренелым пиратом, которому что убить кого-то, что в гальюн сходить – разница незаметная. И пришло в голову понимание, что традиция матросам и офицерам питаться отдельно и вообще выдерживать дистанцию с подчиненными тоже не на пустом месте возникла.

Будь на месте лейтенанта по-настоящему опытный, возрастной офицер – проблемы не возникло бы в принципе. А сейчас авторитет у него был лишь среди тех, с кем Верховцеву приходилось идти в бой. Что же, придется исправлять упущение.

Никто даже не успел заметить, как ствол револьвера чуть качнулся вниз, но в следующий момент громыхнуло, вырвалось из ствола небольшое облачко дыма, и мгновение спустя раздался вопль. Все от неожиданности подались назад, и лишь Александр остался спокойным. Хотя одному Богу известно, чего это ему стоило.

Тяжелая свинцовая пуля ударила в ногу буяна чуть ниже колена. Стоит признать, ему повезло – кость она не задела. В ином случае, обладая внушительным калибром и сравнительно низкой скоростью, она бы эту самую кость раздробила. В нынешних условиях – гарантированная ампутация, а так – зарастет. Но зато кусок мяса изрядных размеров пуля вырвала, и теперь раненый выл, зажимая руками обильно кровоточащую рану, и весь мир для него сошелся в одной точке. Больно, очень, Александр ему даже посочувствовал немного.

Но сочувствие сочувствием, а дело делом. Подойдя к валяющемуся на палубе ножу, Верховцев пинком отправил опасную железяку за борт, потом окинул всех оставшихся тяжелым, как чугунное ядро, взглядом:

– Этого – перевязать – и на берег. Этому, – кивок в сторону молодого, – десять «горячих».

– За что…

Кто это сказал, Александр не понял, но явно не кандидат на поротую (слегка, больше для памяти) спину. Тот как раз был в полуобморочном состоянии – легко отделался. И не получил нож под ребра, и наказание невеликое, в походе за такое могут и под килем пару раз протащить. Верховцев хмуро оглядел замершую команду и почти ласково ответил:

– А за вас. За то, что допустили. За то, что не скрутили буянов сразу. За то, что капитану вмешиваться пришлось. Продолжать? Еще вопросы? Ну, я жду.

Молчание было ему ответом. Тишина, которую стоило бы назвать гробовой, если бы не легкий, едва слышный плеск волн. Даже раненый перестал выть. Никто не рискнул возражать капитану.

– Что здесь происходит? – из ведущего в трюм люка появилась голова артиллериста.

Гребешков мрачно огляделся, и это произвело впечатление, вполне сравнимое с револьвером Александрова. Унтера многие побаивались – все знали, что он на корабле правая рука командира и, случись что, на расправу скор. Даже Сафин, ныне повышенный до боцмана, вызывал опасения меньшие.

Гребешкову тут же объяснили, что и как. Он, выслушав, лишь плечами пожал:

– И чего все застыли? Капитана все слышали? Этому – линьков, второго – за борт.

– Но…

– Потому что, если вы его сейчас не перевяжете, он весь кровью истечет. Тогда он точно кроме как треску кормить ни для чего годен не будет, – с этими словами Гребешков неспешно развернулся и медленно, почти величественно, скрылся в трюме. И сразу же все завертелось…

Много позже, когда все спали, они вдвоем сидели в каюте капитана, и унтер степенно объяснял командиру:

– Ты пойми, Александр Александрович, это не гвардейский экипаж. Тут ведь как. Слабину дашь – моментально каждый станет про себя думать, что самый умный и что делать лучше всех знает. А в бою и походе так нельзя. Сам потонет и других за собой утянет.

– Да знаю я, – вздохнул лейтенант. – Просто… Они ведь свои, русские.

– Русский русскому, сам понимаешь, рознь. У нас вон купец на мостике стоит и фрегат в бой ведет, а другие на этом только деньги делают. Да и вообще, одни под картечью в атаку идут, а другие в ресторациях пьют да баб щупают. Ты бы с ними что сделал, а?

– На реях бы просушиться развесил. Чтоб проветрились.

– Вот и таких на реях вешать надо. Поверь, если бы ты его пристрелил, было бы проще. На острове, в одиночку он задумается, конечно, но его теперь еще домой везти… Нет, в следующий раз бей в лоб.

– Что про меня потомки скажут…

– Главное, знать ма-аленький секрет.

– Какой?

– Чтобы сохранить свое имя в веках, не забывайте вовремя пороть летописцев.

– Иваныч, а можно я тебе вопрос задам?

– Вроде и так постоянно спрашиваешь, – улыбнулся Гребешков. – Можно, конечно. Спрашивайте, вашбродь.

– Кто ты?

– Я?

– Ты, ты. Не рассказывай только о простом унтер-офицере. Ты себя ведешь не так. Слишком много знаешь, очень грамотно строишь речь, и вообще…

– Ладно-ладно, – Гребешков поднял руки, останавливая лейтенанта. – Давай так. Если мы этот бой переживем, я тебе расскажу. А пока – не стоит тебе об этом знать. И еще. Тебе сейчас тяжело, я понимаю. Главное, не вздумай свое плохое настроение вином заливать. Поверь, не стоит оно того. Во всяком случае, не сейчас.

– Почему?

– Водка – зеркало души. Когда тебе хорошо – станет еще лучше, когда плохо – еще хуже.

– Убедил.

– Ну и замечательно. Ладно, я пошел. Отдыхайте, вашбродь. Утро вечера мудренее.

Он вышел. Александр несколько секунд мрачно глядел ему вслед. Потом взгляд словно бы сам собой перескочил на стоящую рядом, только руку протяни, бутылку. На душе было мерзко. Он поднял руку – и тут же опустил ее. Нет, Гребешков был прав. Не время. Когда они вернутся в Архангельск, он точно напьется, да так, что свиньи завидовать будут. А пока командир должен внушать подчиненным уважение, а не вызывать усмешку. Сегодня он, будем перед собой честными, мог и не справиться. Гребешков появился как нельзя вовремя. Но если завтра он будет мучиться с похмелья, все поймут, из-за чего. И решат, что командира можно заставить плясать под свою дудку. А значит, пробовать его на прочность будут постоянно. Нет уж.

Александр встал, подошел к кровати и, скинув сапоги, вытянулся на ней во весь рост. Длины только-только хватало, равно как и высоты потолков – что ни говори, а росточком его предки не обидели. Британцы же экономили, в том числе и на размерах – не рассчитывали они на крупных, заметно превосходящих их ростом людей. Ну и черт с ними. Вот только думы мучают, не заснуть…

Это была его последняя мысль, после которой усталый лейтенант провалился в объятья Морфея.

Больше всего выматывало ожидание. Дни шли, а французской эскадры не было. Хорошо еще, за все время не случилось ни одного шторма – так пару раз немного покачало, и только. Но бездействие начинало уже бесить. Конечно, они не занимались тем, что зарабатывали пролежни на боках. Непрерывные дневные тренировки стали привычной рутиной и выматывали все меньше, это радовало. Тем не менее мысли о том, что Бойль мог ошибиться, и торчат они здесь совершенно напрасно, все чаще посещали голову лейтенанта. Паршиво…

Возможно, он просто устал. Сказывалось практически непрерывное напряжение последних месяцев – фактически Верховцев не отдыхал с того момента, как покинул Петербург. Плюс тяжелая, на пределе знаний и далеко за пределами опыта, работа. Колоссальная ответственность, и за себя, и за других. Постоянный риск. Тоска по родителям, особенно по матери. Ранения, которые до сих пор толком не зажили. Давящая повязка на груди, отчаянно надоевшая и дающая спать исключительно на спине. В общем, все, о чем он сейчас мечтал – это чтобы ожидание наконец закончилось. Пусть будет вой картечи и треск сталкивающихся бортами кораблей – он это как-нибудь переживет. Но ждать просто не было уже сил.

Когда Александру сообщили о кораблях на горизонте, он в первый момент даже не отреагировал. Ну, корабли. И что?.. За время их патрулирования здесь проходило уже шесть кораблей. Четыре русских и два голландских. Несмотря на войну, жизнь продолжалась, а вместе с ней и торговля. Правда, из Архангельска еще никто не вышел – Бойль, во избежание утечки информации, своим произволом задержал корабли в порту. Страшно представить, как бесились их капитаны – а толку-то?

Однако вскоре из «вороньего гнезда»[49] крикнули о двух кораблях под французским триколором, и в следующий момент все завертелось. Этой встречи ждали все, ждали долго, знали, что она может означать последние минуты их жизни – и не боялись. Как говорили предки, лучше ужасный конец, чем ужас без конца[50]. А ведь у них были неплохие шансы на победу!

Над русскими кораблями взвились британские флаги. Александр не собирался пренебрегать эффектом внезапности. Французы ждут здесь англичан? Вот пусть и верят до последнего, что перед ними союзники. А что не принято так делать, ему было наплевать. Честь – это, конечно, много значит, но куда лучше, если вражеская картечь не успеет хлестнуть по палубе, убивая его людей. Русских людей! Британцы, конечно, поднимут вой – рано или поздно о случившемся узнают все. Что же, Александру было наплевать и на это. Если победит – утрутся, если проиграет, ему будет уже все равно. Мертвецы не плачут.

На мачту он, несмотря на все еще мешающую повязку и боль в поврежденных ребрах, залез с легкостью необычайной. И уже из «вороньего гнезда» смог в деталях рассмотреть два больших корабля, медленно идущих в их сторону. Ветер был слишком слаб, так что плестись они будут долго, и это радовало – надо было еще поднять пары в машине, а это процесс небыстрый.

Александр поразился остроте зрения помора, который первым углядел корабли. Пускай и в подзорную трубу, но ведь углядел! Даже флаги рассмотрел. Сам Александр, несмотря на куда лучшую оптику, смог их различить с трудом. Но зато силуэты кораблей смог оценить – и мысленно похвалил себя за догадливость.

Все же приятно чувствовать себя умным. Они с адмиралом, похоже, оба были правы. Французские корабли шли под парусами, и ни дымка над мачтами! Головным шел фрегат, и даже с такого расстояния легко определить, что был он заметно крупнее «Эвридики». А крупнее – значит, и лучше вооружен, никто не станет строить большое корыто ради десятка орудий.

Второй корабль был заметно меньше и нес иное парусное вооружение. Александр сразу же, несмотря на относительно неудобный ракурс, определил его как бриг. Серьезная, хотя и малочисленная, эскадра. Впрочем, иногда и один корабль – туз козырной, особенно здесь, на задворках мира. Ну, ничего, посмотрим, что вы можете, лягушатники!

Французы были уже недалеко, когда «Миранда», астматически пыхтя машиной, выдвинулась им навстречу. Парусники держались позади, отдавая инициативу пароходу. Сейчас, при слабом ветре, он был и маневреннее, и быстроходнее любого противника. Но вначале – спектакль!

– Иваныч, – Верховцев, наряженный в британский мундир, повернулся к Гребешкову. – Твой выход. Главное, не зацепи их по дурости.

– Сделаем, вашбродь, – унтер выглядел спокойным и собранным. – Ничего, справимся.

– Тогда с Богом!

Гребешков кивнул, буквально скатился с мостика, и всего через минуту носовое орудие громыхнуло, выплюнув клуб густого, но моментально рассеявшегося дыма, и отправило ядро поперек курса неприятеля. Игра началась.

Французов такая встреча от союзников не смутила. А что? Ожидаемо. Хам всегда поймет хама, в этом французы и британцы друг друга стоили[51]. Всей разницы, что жители континента, считая всех, кто не француз, ниже себя, открыто оскорбляли их в лицо. Британцы же, не считая тех, кто живет «за Каналом», людьми, презирали их и тонко над ними издевались. Ну, куда деваться – корни-то у обоих народов одни.

Правда, в прошлый раз такой образ мыслей для французов плохо кончился. Сколько нынешних жителей Парижа, включая аристократию, были детьми казаков, подсчитать не получилось бы при всем желании. Что же, отстраненно подумал Верховцев, может быть, именно ему предстоит дать им новый урок.

Между тем французские корабли начали убирать паруса, замедляя ход. Вряд ли действия британцев им понравились, но раз уж островитяне оказались здесь первыми, да вдобавок претендовали на лидерство, то какое-никакое моральное право требовать этого они имели. Зачем обострять раньше времени? Отплатить можно и потом, ход мыслей простой, как палка. Так что французы ложились в дрейф, и Верховцева это вполне устраивало.

– Готов, Мустафа?

– Так точно, вашбродь! – Сафин, одетый в мундир британского лейтенанта, выглядел довольно представительно. Конечно, молодой для такого чина, ну да авось сразу не заметят. Ну, или решат, что у парня богатая семья, которая смогла купить для него чин. Обычная, в общем-то, ситуация.

– Главное, не рискуйте зря. Если увидишь, что вас раскусили, сразу бегите.

– Не волнуйтесь, Александр Александрович, справимся.

Ох, справится он… Сердце у Верховцева было не на месте. Все же посылать своих людей в бой, а самому оставаться в безопасности… Стократ проще самому быть на острие атаки, но, увы, такова доля командира. Ему придется командовать, и нельзя, чтобы эскадра потеряла управление.

– Добро. Ну, с Богом!

Наблюдать, как шлюпка, похожая на гигантского таракана, неспешно ползет в сторону французских кораблей, было сплошным мучением. Сообразят французы? Не сообразят? А если все же сообразят, что тогда? И даже если все пойдет по плану, справится ли Сафин? А если справится, уцелеет ли в этом бою? Задание-то для самоубийц!

Чтобы хоть немного отвлечься, Александр принялся в очередной раз разглядывать французские корабли. Фрегат носил по-французски красивое имя «Психея»[52], лишний раз подтверждая: французы, конечно, скоты те еще, но в красивых названиях толк знают. Бриг же, если верить собственным глазам, назывался «Бомануар». Александр, конечно, как и положено русскому дворянину, французский язык знал в совершенстве, но вот сообразить, в честь какого государственного деятеля сей корабль назвали, с ходу не сумел. Много их было…

А так – красивые, по-французски изящные корабли. Правда, характеристики их Верховцев представлял себе очень приблизительно. В Корпусе учили, конечно, хорошо, но если линейные корабли Верховцев уверенно опознал бы и даже вспомнил, сколько и какой несет пушек, то эти… Как запомнить всякую мелочовку, которой, во-первых, много, а во-вторых, ее и строят и теряют с легкостью невероятной? Рабочие лошадки любого океанского флота, и этим все сказано. Вот и приходилось ориентироваться на то, что он мог разглядеть, и результат получался удручающий. Не менее сорока орудий на фрегате, порядка двадцати – на бриге. Немалая сила.

Но, судя по тому, как действует их командир, активных действий от него вряд ли стоит ждать. Чересчур нетороплив. Наверное, потому так долго сюда и тащились[53]. В любом случае право первого хода оставалось за Верховцевым, и не использовать это преимущество было бы преступлением.

Он, стиснув зубы, наблюдал, как шлюпка аккуратно подходит к борту фрегата. Больше всего хотелось выругаться, но Александр молчал, старательно выдерживая каменное выражение лица. Экипаж должен быть уверен в своем командире, убежден, что тот все знает, может и умеет. Александр «держал лицо», а внутри все содрогалось. И больше всего ему хотелось сейчас оказаться там, на шлюпке. Моряков в бой ведут, это солдат посылают. А он именно послал…

Шлюпка между тем неспешно завершила манёвр и теперь качалась на волнах рядом с «Психеей». По идее, Сафин уже должен был привести в действие их план, но спектакль требовалось отыграть до конца. Вот подали на фрегат швартовочный конец, вот забрякал, разматываясь, штормтрап. Отсюда не было слышно, однако Верховцев столько раз присутствовал при таком же действе, что мог в деталях описать звук каждой досочки.

А вот Сафин начал подниматься по штормтрапу. Добрался почти до фальшборта – и вдруг, развернувшись, ласточкой прыгнул в море. Верховцеву хорошо было видно, сколь красивым получился его прыхок. Почти без брызг вошел в воду и вынырнул уже в десятке метров от корабля, после чего в бешеном темпе поплыл от него. Остальные моряки попрыгали со шлюпки на секунду позже и теперь следовали за Мустафой, заметно, впрочем, отставая.

– Полный вперед! – заорал Верховцев.

В машинном только и ждали команды, вода за кормой вскипела от стремительно раскручивающегося винта. «Миранда» вздрогнула и, неспешно разгоняясь, двинулась вперед, но это было уже неважно. Главное происходило все там же, впереди.

Пока Сафин ломал комедию, практически догорели фитили у бочонков с порохом, аккуратно укрытых парусиной на носу шлюпки. Маскировка удалась – французы не заметили самих бочонков, а чтобы скрыть и без того слабый дым, пара гребцов изо всех сил дымила трубками. И сейчас фитили догорели. Не одновременно, так что единого взрыва не получилось, но и три с очень коротким, в доли секунды, интервалом тоже очень неплохо. Четвертый, правда, не получился, бочонок отбросило взрывом, он разлетелся вдребезги, и распыленный в воздухе порох вспыхнул[54], красочно, но безвредно. Но и остального хватило.

Взрывы, почти слившись, не только подняли огромный, выше мачт фрегата, столб воды, но и качественно разворотили ему борт. В огромную, протянувшуюся почти до верхней палубы, ощерившуюся обломками досок пробоину тут же с радостным ревом хлынул поток холодной северной воды. Куски дерева, вырванные энергией взрыва, завывая, как взбесившиеся ангелы, долетали даже до «Миранды». Крен фрегат получил моментально, и он тут же начал быстро нарастать, несмотря на все усилия команды. Из боя «Психея» оказалась выброшена еще до его начала.

Пока вражеский флагман, так ничего толком и не успев сделать, быстро терял боеспособность, из-за корпуса «Миранды» выскочила лодка и шустро понеслась спасать команду импровизированного брандера. Это надо было сделать как можно скорее – в стылой северной водице человек долго не живет – замерзает. Сам же шлюп, продолжая разгоняться, прошел мимо левого борта французского фрегата, пушки которого сейчас могли разве что глушить рыбу, и, положив руль до упора, прошел за его кормой, аккурат между двумя французами.

В момент этого прохода русский корабль словно взорвался, дав залп на оба борта. Снопы картечи практически в упор хлестнули по палубам французских кораблей, внося в экипажи страшное опустошение, и в следующий момент руль «Миранды» был положен вправо. Резко повернув, шлюп стал борт о борт с французским бригом прежде, чем тот смог хоть как-то задействовать свои пушки. С палубы и с мачт полетели абордажные крюки, моментально перепутав снасти и намертво пришвартовав корабли друг к другу.

– Вперед! – заорал Верховцев и, недолго думая, с револьвером в одной руке и «перечницей» в другой сиганул на палубу «Бомануара» в числе первых. Не так это было и просто, все же борт французского корабля оказался чуть выше, чем у шлюпа. К счастью, как раз такой вариант они предусмотрели заранее, подготовив доски с крючьями – нечто вроде античных абордажных мостиков. Правда, очень примитивных, но для них хватило. С ревом, в котором не оставалось ничего человеческого, разношерстная толпа почти моментально оказалась на палубе вражеского корабля, где мгновенно завязалась рукопашная.

В первый момент французы смешались – сначала картечь, нанесшая им немалый урон, а затем практически мгновенно проведенный абордаж могли впечатлить кого угодно. Однако, будучи посредственными моряками, солдатами они были хорошими. Еще при Бородино они доказали, что немногим уступают русским, и сейчас мало что изменилось[55]. Оправившись от первого шока, они встретили противника храбро. Оружие было не у всех, но в тесноте палубы, в рукопашной, обломок доски или простой матросский нож могли оказаться вполне грозным оружием. И кровь, русская и французская, смешиваясь, щедро окропила палубу.

Резня при абордаже – дело страшное. Александр почти мгновенно разрядил оба пистолета, благо по толпе сложно промахнуться, потом швырнул «перечницу» в лоб удачно подставившемуся французу, да так, что тот рухнул навзничь. Револьвером отбил удар крепкого малого, тупо размахивающего тяжелым багром, и тут же, выхватив саблю, рубанул его по рукам. А дальше его захватила толчея абордажа, где удары сыпались со всех сторон, и был только один шанс выжить – опередить противника.

Сколько это продолжалось, он не знал. Секунды? Минуты? Счет времени был потерян моментально. Он рубил, колол, неуклюже парировал, и даже поврежденные ребра ему сейчас на мешали. А потом все резко закончилось – и бой, и противники. Лишь спустя пару минут он сообразил, почему.

Пока экипаж «Миранды» отчаянно сражался, «Эвридика», пользуясь своей быстроходностью и тем, что ей не требовалось совершать хоть сколь-либо сложных маневров, успела подойти к французскому кораблю с другого борта и тут же взять его на абордаж. Обороняющиеся оказались столь увлечены схваткой, что ни дать залп из орудий левого борта, ни вообще хоть как-то отреагировать попросту не успели. И, когда вторая волна абордажников ударила им в тыл, французы дрогнули.

Кое-кто, то ли самый храбрый, то ли глупый, то ли в горячке боя неспособный оценить обстановку, еще дрался, но большинство, спасая свои жизни, побросали оружие. Их не трогали – русские, в отличие от европейцев, вообще не любят убивать без нужды. Быстро наведя порядок, пленных загнали в трюм и, оставив на бриге призовую команду, занялись куда более спешным вопросом – французским фрегатом.

Откровенно говоря, если бы «Психею» оставили в покое, она, скорее всего, затонула бы сама по себе. Все же пробоина в борту оказалась серьезной, и заделать ее, несмотря на мастерство плотников[56], было занятием непосильным. Фрегат бы попросту перевернулся раньше, чем они добились результатов. Но вмешался случай. А точнее, желание Диего, имеющего достаточно тихоходный, отстающий от других корабль, захватить ценный приз. Фактически испанец «подпер» французский корабль бортом «Санта-Изабель», благо недавний «купец», обладая внушительным водоизмещением, вполне подходил на роль поплавка. Вот только недавний боцман допустил ошибку, не ударив по скоплению народа на палубе «Психеи» из орудий. А французы оказались не робкого десятка и, вместо благодарности, отбросили абордажную группу русских обратно на их корабль и, не теряя даром времени, сами ринулись следом. В результате схватка кипела сейчас на обоих кораблях. И французы, имея преимущество в выучке, потихоньку брали верх.

Но «Миранда», с ее паровым двигателем, успела! Пришвартовавшись к французскому кораблю с другого борта, она хотя и не без труда высадила на его борт свой десант, и теперь зажатым с двух сторон численно превосходящим врагом французам оставалось или сдаться, или погибнуть. Большинство выбрало второе, и, хотя последние очаги боя еще некоторое время тлели, участь флагмана была решена.

Все так, но дело было еще не кончено. Крен фрегата, несмотря на подпорку в лице русских кораблей, продолжал нарастать, а терять ценный и доставшийся столь дорогой ценой трофей не хотелось категорически. Для того, чтобы удержать «Психею» от переворачивания или затопления, требовалось как можно быстрее посадить корабль на мель. Учитывая расстояние до берега, занятие это было не из легких, и в иных условиях с ним могли и не справиться. Но «Миранда» все же была пароходом, и, несмотря на относительную слабость машины, оказалась способна дотолкать француза до отмели. Примерно спустя час фрегат плотно сел на грунт, оставив над водой половину корпуса. Весьма неудобно с точки зрения ремонта, но, при желании, все же достаточно, чтобы спасти корабль. Главное, чтобы шторм не налетел.

К тому времени контроль над трофеями был окончательно установлен. «Санта-Изабель», исполняя роль тюремного корабля, приняла французов в свои вместительные трюмы. Призовая партия усиленно осваивала бриг. Впрочем, ничего особенного в нем не было, и людям, привыкшим к парусам, управиться с не таким уж и большим кораблем оказалось довольно просто. Ну а на борт «Миранды» поднялись, наконец, герои дня, мокрые и продрогшие, но довольные.

Из семи человек, ушедших на диверсию, вернулось пятеро. Одного накрыло взрывом, еще в одного попали французы, в последний момент сообразившие, что происходящее внизу неспроста, и принявшиеся густо (к счастью, недолго, ибо взрыв намекнул им о занятиях поважнее) пулять вслед. Александр не знал даже, как ему быть, психовать из-за погибших или радоваться тому, что большая часть группы выжила. К счастью, имелись у него сейчас занятия поважнее. Да и в абордажных схватках погибло много народу. Большинство из них, особенно тех, что из экипажей «Эвридики» и «Санта-Изабель», Александр и вспоминал-то с трудом, но все же…

Ему и самому досталось – во время абордажа получил по голове, вскользь чем-то тупым и тяжелым. Чем именно? Об этом Александр понятия не имел, в той толчее лупили всем, что попадало под руку. Главное – тупым, удар саблей мог бы и отправить его на тот свет, а так – отделался содранной на виске кожей и здоровенным синяком на плече, куда, собственно, и пришелся основной удар. Алена с уже приобретенной в результате длительной практики ловкостью перебинтовала лейтенанту голову, чтоб не кровила, да смазала плечо какой-то довольно вонючей мазью, которая сам кровоподтек не убрала, но боль ослабила. Теперь остался лишь легкий зуд, неприятный, но двигать рукой не мешающий.

Между тем жизнь продолжалась! Экипажи занимались приведением в порядок кораблей, в первую очередь брига, серьезно пострадавшего от артиллерийского огня. Русские корабли отделались куда легче. Одновременно разгружали трюмы «Психеи», фрегат надо было спешно ремонтировать. Не покладая рук трудились медики – раненых было много. Стоит признать, им повезло, что здесь и сейчас над ними трудились выходцы из монастыря и женщины. Военные медики по благоприобретенному профессиональному цинизму были помешаны на ампутациях, эти же старались в меру сил и умения сохранить пациентам не только жизнь, но и здоровье. Да и перед ними были сейчас не обезличенные солдаты, отличающиеся разве что цветом мундиров, а свои же, земляки, порой знакомые. Словом, все были при деле, и этим табором в меру сил и разумения требовалось управлять. В результате у лейтенанта попросту не было времени на собственные переживания. И это было замечательно!

Уже вечером, на острове, команды пировали у огромных, тут же и сооруженных столов. После боя мужчинам надо есть и пить, и желательно не сидеть на хлебе и воде. Тем более что на Сосновец свезли раненых – на свежем воздухе, пускай и в палатках, все же лучше, чем в тесных, полутемных кубриках. Большинство выживут и даже не останутся инвалидами, а те, кому суждено умереть, в большинстве уже отошли в мир иной. Таковых, к счастью, было немного. Так что сейчас на берегу пребывала большая часть экипажей, оставив на кораблях лишь необходимый минимум.

Пока матросы отрывались на берегу, их командиры расположились на «Миранде». Прямо на палубе – вечер был теплым, и в тесноте капитанской каюты сидеть не хотелось. А поговорить, желательно в стороне от чужих ушей, требовалось. Как капитану не стоило знать тайны трюма, так и подчиненным не надо вникать во взаимоотношения командиров. Хотя бы потому, что не все разговоры способствуют поддержанию авторитета.

Сегодня в положение обсуждаемого (и осуждаемого) угодил Диего. А все потому, что незачем было лезть на абордаж и без того обреченного фрегата. Трофеи, конечно, вещь хорошая и нужная, однако в данном случае это всего лишь деньги. А погибших моряков обратно не вернешь. Диего, впрочем, и сам не был мясником, то, что, поддавшись азарту, совершил промашку, отлично понимал, а потому смирил горячий южный норов и отповедь от всех присутствующих вытерпел стоически. Только лицо покраснело, как помидор, да кулаки сжались так, что, кажется, попади в них деревяшка – сок бы выжал, невзирая на степень высушенности.

Впрочем, продолжалось это недолго. В конце концов, собрались они не для того, чтобы кого-то унизить, а понять ошибки – и не допустить их в будущем. Верховцев подумал даже, что и в регулярном флоте стоило бы ввести что-то подобное. Вот только кто будет слушать лейтенанта? Тот факт, что под его началом имеется собственноручно им собранная эскадра, какая не у всякого адмирала найдется, проходил отчего-то мимо сознания.

Зато к выводам пришли самым что ни на есть актуальным и вполне осуществимым. Экипажам русских кораблей банально не хватало сноровки в рукопашной. Ярость, сила, готовность сражаться до конца и не отступить – всего этого хватало, и даже в избытке, а вот умения серьезно владеть оружием – нет. А и в самом-то деле, откуда? Русские мужики всегда готовы были от всей широты души приласкать недруга оглоблей или топором, благо и тем, и другим владели виртуозно. Кулачный бой, опять же – редко кто не любил почесать кулаки о не в меру наглых жителей соседней деревни, чтобы потом с ним же и напиться вечером… Все так, однако против хорошо обученного врага этого явно не хватало. Отсюда и такие большие потери. И если бы не подавляющий численный перевес, неизвестно еще, чем бы дело закончилось.

Почему этот момент все упустили? Да все по той же причине, по которой ни англичане, ни французы не ждали от русских абордажа. К этой тактике русские моряки были достаточно равнодушны. Поэтому не имеющему в таких делах сноровки Верховцеву само наличие проблемы и не бросилось в глаза. Ошибки у любого молодого командира, не имеющего достаточного опыта, неизбежны, и нынешний результат – еще не самое худшее, что могло бы случиться.

Выводы из всего этого были сделаны тоже конкретные. Учить команды не только совместным эволюциям в составе эскадры, но и рукопашному бою и владению оружием, холодным и огнестрельным, пригодится. Инструкторов найдут в Архангельске – небось, адмирал не откажет дать несколько опытных солдат. На том и порешили.

А потом к ним привели французского офицера, еще недавно командовавшего «Психеей» и вообще всем их отрядом. То, что недавно еще грозный сорокапушечный фрегат не затонул лишь потому, что сидит днищем на каменистой отмели, над бригом развевается русский флаг, его, похоже, не волновало. Равно как и то, что команды большей частью истреблены, и немногие уцелевшие заперты в трюме русского корабля, не производил на него адекватного впечатления. Впрочем, может быть, он все еще находился в шоке от столь неожиданного финала казавшегося еще недавно спокойным похода.

Так или иначе, капитан Пьер-Эдуар Жильбер был истинным французом и вел себя соответственно. Громкий, наглый, привыкший глядеть на всех свысока. И вместо того, чтобы стоять по стойке смирно и отвечать на вопросы, как и положено всерьез опасающемуся получить в глаз пленному, он громогласно вопросил, что за пираты ему тут встретились и как они смели атаковать его корабли, будучи под британским флагом?

К слову, некоторые основания говорить о пиратстве он имел. Уж больно разношерстная компания тут собралась. Диего – классический, можно сказать, стереотипный пиратский вид. Голова повязана платком. Рубаха расстегнута чуть не до пупа, подпоясан широким ярко-красным кушаком… Пират, как есть пират. Матвеев – нечто подобное, но поскромнее и с русским колоритом. Гребешков и отчаянно чихающий (простудился в результате заплыва), кутающийся в теплый кафтан и усиленно заливающийся подогретым вином Сафин – в обычной одежде матросов, назвать которую форменной язык не поворачивается. Ну и единственный здесь офицер, одетый вроде бы по форме, но обладающий столь малым званием, что совершенно непонятно, как он вообще смеет что-то спрашивать у Жильбера. В общем, и впрямь более всего это напоминало пиратскую вольницу.

Александр смотрел на распинающегося перед ним француза вполне благодушно, мягко поглаживая уютно пристроившегося у него на коленях рысенка. Животина урчала, как обычный домашний кот. Благодушие это имело под собой общую расслабленность, обычную после тяжелого, но успешного боя, и изрядную порцию все того же вина, которую он успел уже принять на грудь. А вот Диего закипел. Все же испанцы французов не слишком любят…

– Сядь, Диего. Не стоит он того.

Александр прервал готовое начаться рукоприкладство в последний момент. Не потому, что хоть сколько-то симпатизировал французу, а просто не желая видеть буйство на палубе собственного корабля. Испанец, как ни странно, подчинился без малейшей заминки – все же авторитет Верховцева среди тех, кто входил в его ближний круг, был вполне солидным. Несколько выигранных подряд боев, которые, пусть и с огромной натяжкой, можно было отнести к сражениям, изрядно этому способствовали. Убедившись, что недавний боцман, а ныне полноправный капитан успокоился, он повернулся к Жильберу:

– Вам, я так понимаю, не нравится, что вас побили? Что же, привыкайте. Все, кто приходит в Россию с войной, просто обязаны быть хорошенько битыми. Вы пришли незваным – стало быть, просто обязаны получить свою порцию тумаков. У нас, месье, традиция такая. А традиции надо уважать.

От столь вольной интерпретации международной политики у французского капитана отвисла челюсть. Александр же, не давая ему опомниться, довольно улыбнулся и припечатал:

– И вообще, своим поражением вы обязаны, в первую очередь, тому, что мы моряки хорошие, а вы – не очень.

Говорил он на английском – все же и Гребешков, и Сафин, если и владели языком потомков Наполеона[57], то с пятого на десятое. А вот француз просто по роду службы должен был знать английский в совершенстве и понимать нюансы. Он и понял.

– Вы напали на нас под чужим флагом! Вы ведете себя, как подлецы!

– Мы – ваши достойные ученики, – махнул рукой Верховцев. – Конечно, таких вершин подлости, как вы там в своих европах, мы пока не достигли, но – все еще впереди. Благо есть у кого учиться – в этом вы друг на друга удивительно похожи[58].

Нет, все-таки не во французском гоноре тут дело. Похоже, капитана Жильбера попросту контузило – или взрывом, или потом, в рукопашной. Чем-то тяжелым по голове отоварили. Да вот хотя бы рукой – она у русских мужиков тяжелая. Впрочем, неважно это. Главное, сохраняй он ясность мышления, не бросился бы на Алксандра.

Произошло это столь быстро, что даже сам лейтенант отреагировать не успел, да и остальные тоже. И лишь Матвеев удивительно точным, скупым движением поймал француза за ворот мундира. Толстая, прочная ткань затрещала, но выдержала, а вот ноги Жильбера продолжали бежать и в результате опередили тулово. Рывок! На какой-то момент француз словно бы завис параллельно палубе, а потом с грохотом рухнул на отполированные босыми матросскими пятками до блеска доски.

– Ты, мусью, не торопись, – рассудительно сказал купец. – А то ведь успеешь. Его благородие тебя в бою победил, а я, если что, просто за борт выброшу. А ну, встал!

Жильбер, вздернутый сильной рукой старовера, мгновенно оказался на ногах и ожег всех взглядом. Ох, сколько в нем было ненависти! Впрочем, Матвеева она волновала в последнюю очередь. Толчком вернув пленного на то место, где тот стоял перед своим неудачным броском, он критически осмотрел дело рук своих и вытер их об одежду.

– Мало ли чего от вас, французов, подхватишь.

– Это точно, – рассудительно кивнул Александр. – Ну что же, месье Жильбер, выбирайте – или мы выкинем вас в море за ненадобностью, или будем разговаривать. Что выбираете? Ну, я так и думал. Приступим. Вопрос первый…

Следующие два дня они потратили на возню с полузатопленным фрегатом. Заделать пробоину таких размеров само по себе непросто, а когда она еще и на три четверти под водой… К тому же взрывом не только вырвало и расшатало доски обшивки, но и повредило шпангоут[59], что в море ремонту не подлежало. Решили, не мудрствуя лукаво, дотащить корабль до Архангельска, а там мастеров-корабелов хватает. Пока же – навести пластырь, откачать воду и заделать пробоину, хотя бы временно.

Пластырь навели, хотя это само по себе вылилось в целую эпопею. Все же если корабль на плаву, толстую парусину прижимает к пробоине потоком воды. Сейчас же – какой поток? Она и без того невозбранно плещется в трюме. Пришлось матросам-добровольцам нырять в холодную воду, затыкая щели. Александр лишь морщился страдальчески, представляя себе, сколько будет работы у их коновалов. Тем не менее результат был. Помпы работали, и уровень воды в трюме медленно понижался. К утру второго дня «Психея» снова была на плаву, и плотники – а их среди русских матросов каждый второй, не считая каждого первого – шустро заделали изнутри пробоину досками и законопатили. Критически осмотрев результат, Александр пришел к выводу, что, если шторма не будет, до Архангельска корабль дойдет, и на следующее утро приказал сниматься с якоря.

Как и в прошлый раз, вначале был монастырь, где похоронили убитых, сдали на попечение монахов тяжелораненых, справили службу в церкви да запихали в тюрьму пленных французов. После этого уже корабли двинулись в Архангельск, достигнув его без особых происшествий. Даже свежий ветер не оказался серьезной помехой – до настоящего шторма он не дотягивал, и заплата на борту покалеченного фрегата выдержала удары волн без особых проблем. Так что вскоре старейший из северных портов России уже салютовал победителям.

Это впечатляло. Орудия гремели в салюте, на берегу старался оркестр, а толпа была, пожалуй, даже больше, чем в прошлый раз. Кажется, встречать победителей высыпало не только все население Архангельска, но и половина губернии. Причем в глазах многих читалось нечто вроде недоумения. Если прорыв двух кораблей в Архангельск воспринимался как удача… Ну а почему нет? Повезло мальчишке! Так вот, первый – удача, второй, когда они приволокли английский фрегат – тоже, причем вкупе с численным преимуществом не такая и большая. А вот сейчас – это уже напоминало закономерность, и два трофейных корабля, каждый из которых был сильнее только-только закончившей ремонт «Новой Земли», смотрелись в качестве трофеев более чем солидно.

Дальше все шло по накатанному сценарию. Многочисленные речи, поздравления, а в конце – грандиозная пьянка. Александр, памятуя, чем все закончилось в прошлый раз, старался пить через раз, но помогло это мало. Сил не хватило даже вернуться на борт своего флагмана, и последнее, что он помнил, это как его относят в гостевую комнату. Учитывая, что он по молодости не имел опыта пития, хотя бы отдаленно напоминающего гвардейский, был вымотан походом и вдобавок не выспался – результат закономерный.

Утром Александр долго хлопал глазами, пытаясь сообразить, где он, что он и как сюда попал. Обычно хорошая память на сей раз выдавала какие-то обрывки информации, никак не складывающиеся в цельную картинку. Тем не менее сам факт того, что он в резиденции губернатора, а не, к примеру, в борделе, радовал. Тут ведь позору не оберешься, если узнают! А узнают всенепременно – городок маленький. И, что интересно, вариант с походом в бордель не выглядел чем-то невозможным. В конце концов, он живой человек, организм требует свое. Вот только если в Петербурге можно было выбрать статусное заведение, именуемое салоном, в котором все выглядело благопристойно и соответствовало высокому званию морского офицера, то здесь… Чихнуть не успеешь, как твоя репутация упадет ниже плинтуса, и можно не сомневаться – найдутся те, кто поможет испортить ее окончательно.

– Ваше благородие, проснулись? – в дверь вошла-заплыла женщина воистину монументальных форм. Судя по одежде, из простых, что логично – кто-то же должен прибирать-готовить и вообще содержать в порядке эту домину – как и положено, резиденция губернатора имела достаточно монументальный вид, хотя, конечно, по меркам столицы… Ладно, не стоит о грустном.

– Проснулся, – с некоторым усилием пробормотал Александр. Голова болела, и довольно сильно, но все же не так, как в прошлый раз. То ли все же помогли его вчерашние попытки ограничить количество выпитого, то ли начал привыкать. Опыт, так сказать, появился. Но вот от мучительной сухости во рту осознание этого все равно не помогало.

От посетительницы его страдальческое выражение лица не укрылось. Рядом с кроватью как по волшебству появился жбан с капустным рассолом, который хоть и уступал в целительных свойствах огуречному, но совсем немного…

– Ох, и здоровы же тут, на Севере, пить, – бурчал Александр час спустя, когда переодетый, навестивший свежепротопленную баньку и слегка поправивший здоровье, сидел в гостиной. От кофе он, правда, отказался – брусничный морс, как оказалось, после вечерних излишеств идет куда лучше заморского напитка.

– Ничего, какие ваши годы, – Бойль, уютно расположившийся в кресле напротив, без мундира производил какое-то домашнее, умиротворяющее впечатление. – Научитесь еще.

На взгляд Александра, неуемное потребление горячительных напитков было как раз той наукой, без которой он мог бы обойтись. Проще по возможности уклоняться от посещения излишне шумных приемов. Тем не менее спорить по таким пустякам со старшим по возрасту и, главное, по званию не стоило. Поэтому он благоразумно промолчал, только отхлебнул в очередной раз морсу и немного расслабился. Голова уже почти не болела, и сделать это удалось без особого усилия.

– Признаться, я не совсем помню, как закончился вчерашний вечер, – честно признался Верховцев.

Адмирал лишь усмехнулся в ответ:

– Да, в общем-то, обыденно. Правда, вы до конца не выдержали – заснули прямо за столом. Хорошо, не упали лицом в салат. Это был бы… моветон.

– Да уж, – Александра передернуло. Конфуз был бы знатный. Правда, очнувшаяся память упорно подсказывала, что с другими участниками праздника, мягко перешедшего в грандиозную попойку, такое случалось. Но они здесь, как ни крути, свои, можно сказать, родные. Что им сойдет с рук и будет принято обществом с пониманием, заезжему «варягу» не простят в принципе.

– Ну, стоит признать, вы заработали врага… И друга в лице ее мужа. А заодно большой плюс к репутации в глазах доброй половины собравшихся.

– Что же я сделал? – пробормотал Александр.

Память вновь защелкала, подкидывая обрывки воспоминаний, складывающиеся в цельную картинку. М-да…

…Вечер уже набрал обороты, и большинству собравшихся давно стало плевать, какая изначальная причина их встречи. В отличие от немного чопорного столичного высшего света, здесь народ буйствовал не хуже гусар времен наполеоновских войн. Пили, ели, кто-то пытался петь, а голос у него был таким, что медведи пугались. Возникали споры, в дальнем углу, под прицелом заинтересованных взглядов, молодые дворяне ухитрились договориться до дуэли. Но тут же, к разочарованию неизбалованного зрелищами общества, помирились. Двое поспорили, кто дальше высунется из окна, и один неожиданно выиграл. К счастью этаж был первым, так что пострадали лишь гордость победителя да изрядно удобренные коровьими лепешками заросли крапивы. Какие-то солидные чиновники в вицмундирах коллежских секретарей[60], украшенных, несмотря на уже почтенные годы хозяев, всего лишь одинокими знаками отличия беспорочной службы[61], активно обсуждали им одним понятные нюансы делопроизводства, сойдясь на том, что воровать лучше всего у государства. Там, если попался, будут судить по закону. А за свое люди просто убьют. Словом, участники действа развлекались, как могли.

Именно этот момент Александр и выбрал, чтобы в очередной раз вынырнуть из состояния навеянного вином благодушия. Как оказалось, вернули его к реальности громкий голос и активная жестикуляция весьма представительного вида дамы. Как ее звали, Александр, признаться, запамятовал, да и имя мужа сей почтенной представительницы местного дворянства не вспомнил бы даже под пытками. Смешно, чин помнил, а имена забыл. Зато тот факт, что она была негласной предводительницей женской части местного высшего света, как ни странно, в голове отложился. А потому ни избыточная громогласность, ни решительность удивления не вызывали. Разве что усталое восхищение столь луженой глоткой, которой позавидовал бы и матерый боцман.

– …Александр Александрович! Вы же меня совсем не слушаете!

Голос у нее был удивительно для такой комплекции высокий. Верховцев даже поморщился:

– Что вы. Слушаю, и внимательно.

– Но я же вижу, что вы смотрите мимо меня!

Это было правдой – как раз перед этим Александр и впрямь засмотрелся на весьма милую представительницу слабого пола. Да не просто так засмотрелся, а с мыслью немного разнообразить знакомство, поскольку дама была вряд ли старше него самого, однако же находилась в несомненно счастливом браке. В том плане, что муж ее выглядел лет на шестьдесят, а это, в свою очередь, открывало достаточно широкие перспективы на продолжение общения. Тем более оно хотя бы перспективами случайного, но оттого не менее реального брака не грозило. С незамужней попробуй, заведи роман – сразу окрутят, а мимолетная интрижка с пребывающей в законном браке – дело, в общем-то, житейское. Впрочем, на том размышления и прервались, именно тут лейтенанта и сморила дремота, поскольку он по-прежнему наблюдал за точкой пространства, где ныне из живности имелись разве что вездесущие комары.

С другой стороны, так вот сидеть и ни о чем не думать было так здорово! Именно поэтому Александр и ляпнул не подумавши:

– Если я слушаю вас не перебивая, то не надо меня будить.

Очевидно, это было столь непривычным проявлением неуважения, что привыкшая находиться в центре внимания женщина в первый момент даже не нашла, что ответить. И, когда Александр уже был счастлив, приняв возникшую паузу за окончание разговора, она покраснела, как морковка, надулась и выдала:

– Лейтенант! Вы пьяны!

– А у вас ноги кривые. А я завтра буду трезв. Живите с этим.

На сей раз пауза оказалась куда более затяжной. Очевидно, реакция молодого офицера выпадала из привычного восприятия мира. Зато потом… Впрочем, Александр этого уже не слушал. Зато в памяти всплыли картины того, как одобрительно кивала ему добрая половина собравшихся, включая мужа-подкаблучника.

– М-да… Похоже, мне не стоило так много пить. Надеюсь, это не кончилось вызовом на дуэль?

– Нет, – усмехнулся адмирал. – Хотя, конечно, наша Зинаида Сергеевна ожидала, что кто-нибудь будет из-за нее стреляться, обожает она быть в центре внимания.

– И?.. Мне показалось, она кого угодно может сподвигнуть на любую глупость, лишь бы не слышать ее визга.

– Оно так, конечно. Вот только сейчас у всех был один неперебиваемый аргумент: «он меня убьет». У вас репутация страшного человека, Александр Александрович.

Ну да, пережить несколько абордажей – это вам не шутки. И тот факт, что здесь большую роль играла голая удача, ибо Верховцев на самом деле отнюдь не лучший фехтовальщик, да и стрелок так себе, остался никому не известен. Да уж, репутация – штука грозная!

Адмирал словно прочитал его мысли и рассмеялся, удивительно задорно для его возраста:

– Не переживайте, лейтенант. Говорят, в Шотландии овец больше, чем людей. Я иной раз, выходя на улицу, понимаю, что живу в Шотландии. Слишком много вокруг идиотов… и идиоток. А ведь она до вчерашнего дня всерьез рассчитывала женить вас на своей дочери, которая, это между нами, засиделась в девках исключительно из-за того, что никто не хочет иметь в довесок такую тещу.

– Спасибо за предупреждение.

– Да не за что. Особенно учитывая, что теперь она точно не видит в вас зятя. Кстати, а откуда вы знаете насчет кривых ног?

– Она косолапит при ходьбе, и довольно сильно. Даже платье это до конца не скрывает.

– Вы наблюдательны… Честь вам и хвала, лейтенант. Но имейте в виду, сейчас Зинаида Сергеевна для вас не просто несостоявшаяся теща, а искренний, верный враг. Хотя… Думаю, не слишком опасный.

Ну да, тут не поспоришь. Все же провинциальная дворянка, замужем за титулярным советником… Александр уже сейчас в этом ранге. Словом, возможностей мало, перспектив никаких.

Адмирал понял затянувшуюся паузу по-своему:

– Да не переживайте вы так, Александр. Между нами говоря, это она считает себя вашим врагом. Но тратить на нее свои нервы… Поймите, враг – это высший статус человеческих взаимоотношений. Куда более высокий, чем даже статус друга. Ведь считая кого-то своим врагом, мы тем самым признаем его равным себе. Так что плюньте – и идите дальше. Право слово, не стоит она того. Обычная вздорная баба. К слову, дочка характером пошла в нее, так что…

– Честно говоря, я даже не рассматривал ее дочь в качестве потенциальной невесты. Я вообще жениться пока что не собираюсь.

– Естественно, вы и без этого неплохо развлекаетесь. Кстати, на мой взгляд, нынешняя ваша пассия несколько… простовата.

– Что?

– Рано утром, – усмехнулся адмирал, – сюда явились несколько человек из вашей команды, дабы узнать, не случилось ли с вами чего. Полагаю, они до сих пор опасаются, что я вас арестую за неподчинение. Так вот, среди них была и девушка. К слову, при таком характере, внешность у нее могла бы быть и поинтересней.

– То есть?

– Когда один из лакеев прошелся по матросам в юбках, она, ни слова не говоря, свернула ему челюсть.

– Ну и дурак, – пожал плечами Александр, успокаиваясь. – Это, наверное, Алена, из поморок. У нас на кораблях служат несколько женщин – помощницы медиков, ну и еду кто-то готовить должен. У них это неплохо получается.

– Ну да, конечно, – что-то в голосе Бойля подсказывало, что он не поверил ни единому слову лейтенанта. – Весьма правильный подход.

– Нет, в самом деле, – начал Верховцев, но тут же осекся. Чем сильнее протестуешь – тем смешнее выглядишь, тем более что все равно не поверят. Разве что репутацию девушке еще сильнее измараешь. И черт их всех дернул сюда припереться! Оставался единственный вариант – сделать безразличное лицо и перевести разговор на другую тему. К слову, актуальную и весьма его интересующую. – Кстати. Вы обещали найти медиков?

– Как мне сообщили, они уже выехали из Петербурга, – кивнул Бойль. – Я, признаться, не ожидал, что их так легко смогут найти, а главное, заставить сюда поехать. Но, очевидно, кому-то понравились ваши победы. Как-никак, другие чем-то столь же эффектным похвастаться ныне не в состоянии[62].

– Что же, квалифицированные медики – это хорошо, – задумчиво кивнул Верховцев.

– К слову, я уже отправил в столицу рапорт о ваших новых достижениях. Правда, полагаю, кто-то успел сделать это еще до меня. Знать бы только, кто.

Судя по тому, как дернулась щека у обычно невозмутимого адмирала, Верховцев понял: он крайне недоволен тем, что кто-то действует через его голову. Это, в принципе, было ожидаемо – кому такое понравится? И Александр не собирался облегчать ему жизнь. Пускай адмирал хорошо к нему отнесся и покровительствовал их изначально безнадежному, казалось бы, предприятию, но… В общем, это был не только его секрет, и разглашать его было бы глупо и недальновидно.

– …Ну что, Егор Иванович, рассказывай.

– Оно тебе надо? – Гребешков смотрел на командира без восторга. Создавалось впечатление, что он всерьез жалел о данном обещании. Или думал, что Александр о нем забудет? А может, что кто-то из них двоих не переживет тот бой? А что, запросто могло и такое приключиться. Но теперь поздно, назад не сдашь, и, хочет он того или нет, придется рассказывать правду. Хотя бы для того, чтобы не разрушить обоюдное доверие и практически, насколько это возможно между потомственным дворянином и выходцем из крестьян, дружеские отношения.

– Надо, Иваныч. Сам понимаешь, всякое может случиться, и я должен знать, чего ожидать.

– Ну и ладно, – как-то обреченно выдохнул унтер и начал свой рассказ.

Немногим менее тридцати лет назад один генерал, храбрец и герой войны с Наполеоном, сумел доказать императору необходимость новой структуры, направленной на укрепление государственной власти[63]. Там, собственно, и доказывать-то ничего не требовалось, только-только немалой кровью подавили декабрьский мятеж, и порядок требовалось навести быстро. В противном случае крови пролилось бы куда больше.

Император дал отмашку, и новая структура заработала. Эта высшая полиция, главой которой стал вышеупомянутый генерал, многое сделала. В основном, к слову, правильными вещами занимались, вот только высшее общество настроили против себя мгновенно. Не любили дворяне, когда кто-то не просто имел право контроля над ними, но и активно этим правом пользовался. Так что не любили жандармов, руки не подавали. Вынуждены были терпеть – и ставили палки в колеса при каждом удобном случае. В общем, не самая радужная ситуация, не особенно способствующая плодотворной работе.

На суше еще туда-сюда. Офицеры не любили жандармов, демонстративно их презирали – и побаивались. Во всяком случае, открыто мешать не рисковали, максимум – саботаж. А вот флотские отличались и храбростью, граничащей с безрассудством, и накрепко спаянной поколениями кастовостью. Опять же, концентрация представителей старых фамилий здесь буквально зашкаливала. На корабли жандармам ходу не было – бунта не хотел никто. Как ни крути, а декабристы с их абсолютно неадекватными ситуации действиями и малыми силами – это одно, а утыканные пушками корабли, на многих из которых может служить под тысячу человек – совсем другое.

Но покойный основатель службы сам был человеком умным, и дураков вокруг себя не держал. Потому ничего удивительного, что выход был найден, и заключался он в агентурной работе. Многоуровневой, тщательно продуманной и организованной. Да, завербовать офицера сложно, однако же и нижний чин может знать многое. А уж его-то склонить к сотрудничеству куда как проще.

Помора из глухой деревни тоже нашли, чем соблазнить. К примеру, офицерским чином. Не сразу и не морским, но для крестьянина стать «его благородием», пусть и обычным прапорщиком, значит очень многое. Жалованье тоже немаленькое… И Гребешков согласился.

К подготовке агента жандармы подошли обстоятельно. Аккуратно изъяли его под видом болезни, после чего принялись дрессировать как циркового медведя. Чтение, письмо, кое-какие навыки рукопашного боя, основы слежки и ее обнаружения, ну и еще много чего. Разумеется, давали самые азы, за короткий, всего три месяца, период многого просто не освоишь, но все же для задачи «держать глаза и уши открытыми» этого оказалось более чем достаточно.

К слову, в тот день, когда «Князь Варшавский» вышел из порта, Гребешков уже был прапорщиком. Хотя, разумеется, никто, кроме его прямого начальства по линии Третьего отделения, этого не знал. Не обманули отцы-командиры. И Александр практически не удивился, когда услышал, что было у Гребешкова в этом походе, помимо обычного, еще одно задание. Так сказать, частного характера. А именно, присматривать за ним, мичманом Верховцевым. Александр даже не сомневался, откуда тут ноги растут – наверняка отец подсуетился да подключил свои многочисленные связи.

Вот так. Гребешков выполнил задание. Следил и оберегал в меру сил и умения, а заодно информировал родное командование. Именно с его подачи ушел в столицу курьер. Получается, не окажись его здесь – и неизвестно еще, как бы повернулось дело. Конечно, служить в охранке вроде как не совсем почетно, однако, по здравому размышлению, выходило, что дело все же нужное. Так что Александр лишь кивнул, принимая новую информацию во внимание, и пообещал ее хранить. В конце концов, это могло стоить Гребешкову жизни – обиженный в лучших чувствах адмирал может и проблемы устроить, причем нешуточные.

– Вот что, Александр, – Бойль, видимо, решил, что воспоминания – это интересно, однако сейчас не особенно важно. – Вы готовы к серьезному разговору, или вам надо еще немного поправить здоровье и отлежаться?

– Боюсь, у меня не так много опыта в поправлении здоровья, – пошутил лейтенант. – А неправильный опохмел ведет к длительному запою. Поэтому лучше обсудить то, что вы считаете нужным, прямо сейчас.

– Отлично, – адмирал вдруг как-то резко подобрался. Секунду назад перед Александром сидел расслабленный, обленившийся барин – и вот уже он видит сжатого, как пружина, офицера и политика. Исследователя Севера и военного моряка, готового мгновенно принимать решения и, случись нужда, рисковать. – В таком случае… Что вы планируете делать дальше?

– Честно?

– Ну, разумеется.

– Видите ли, Роман Платонович, я еще не задумывался об этом.

Александр сказал это просто, не задумываясь. Хоть и говорят, что простота хуже воровства, но какой смысл корчить из себя всезнайку? Он лейтенант, волею случая оказавшийся во главе целой эскадры. А ведь ему, будем говорить честно, и лейтенантских-то эполет много.

– Я так и думал, – Бойль кивнул и, как показалось Александру, немного расслабился. – В таком случае, позвольте, я вам объясню расклады.

Верховцев едва не рассмеялся. Адмирал что-то объясняет лейтенанту, да еще и спрашивает на то его соизволения. Действительно, комично звучит – если не принимать во внимание ситуацию. За спиной Александра – грозная слава и эскадра боевых кораблей. Плюс успевшие стать единым целым экипажи, которые пойдут, куда укажет им командир. Для них сейчас, так уж сложилось, его слово значит больше, чем приказ адмирала. И де-факто сила здесь он, лейтенант Верховцев. Более того, сейчас они во многом зависят друг от друга. Так что – все логично. Хотя и совершенно непривычно.

– Я готов, Роман Платонович, услышать ваше мнение, сколь бы неприятным для меня оно ни оказалось, – покаянно склонил он голову.

Бойль рассмеялся:

– Ну, зачем-то так уж сразу. У вас, конечно, есть мелкие ошибки, но это свойственно любому человеку. Но как флотоводец вы вели себя превыше всяких похвал.

Ага, превыше. Александру все еще вспоминалось лицо того новобранца, которому он прострелил ногу. Нет, все же правы те, кто считает, что по карьерной лестнице нужно идти не торопясь, ступенька за ступенькой. Только так последовательно научишься всему. А прыгнув сразу наверх, оказываешься в положении, когда не знаешь, за что хвататься. Не сможешь даже работу толком организовать. И никакие успехи в бою тут не помогут. Бой – это эпизод. Важный, иногда важнейший, но маленький. Никому еще не удавалось обойти это правило, даже почитаемый во всем мире Наполеон погорел в том числе и на этом. А ведь с тех пор и техника, и тактика шагнули далеко вперед. И Александр честно себе признавался – ему невероятно повезло, что рядом оказались одновременно и компетентные, и не тянущие одеяло на себя люди. Без них он бы и до Архангельска-то не дошел.

– Это больше заслуга моих людей, – честно признался он.

– Хорошо, что вы это понимаете, – серьезно кивнул адмирал. – Но так было всегда, не переживайте. Короля играет свита. Однако же вернемся к нашим баранам. Что вы можете сделать? Не морщите лоб, юноша. Во-первых, вам это не идет, а во-вторых, от этого кожа портится. Сейчас объясню. Самый первый и самый простой вариант – не делать ничего…

И впрямь, самый простой вариант. Просто тихо сидеть в Архангельске, ремонтировать неспешно корабли и ждать распоряжений из Петербурга. Никто не осудит – и так сделали больше, чем кто-либо мог рассчитывать. Торговые пути свободны, и купеческие корабли без опаски двинулись в Европу. Карманы матросов, ходивших в отчаянные абордажи, не то чтобы лопаются от золота, но вполне себе наполнены. Словом, живи да радуйся.

А вот второй вариант, предложенный Бойлем, выглядел интереснее. Хотя, конечно, и опасней во сто крат. На дворе август, а значит, есть еще время не только отремонтировать корабли, но и вырваться на океанские просторы и пощупать британскую корову за вымя. Островная империя критически зависит от товаров из колоний, а значит, удар по линиям снабжения нанесет ей существенный урон. Дело не только и не столько даже в собственно материальном ущербе, но один-два потерянных корабля и слух о том, что русские рейдеры вышли на коммуникации заставит торговые суда прятаться по портам. А это, в свою очередь, страшный удар по экономике. Джентльмены очень не любят, когда их бьют по карману. Это для британцев самое чувствительное место. А значит, есть шансы всерьез повлиять на ход военных действий. Особенно если получится еще и транспорт-другой с войсками потопить.

Ох, как заманчиво это звучало! Заманчиво, но в то же время и страшно, поскольку это было, по сути, задание для самоубийц. Против огромных флотов сразу нескольких серьезных держав на не первой свежести трофейных скорлупках в открытую не выйдешь. Прятаться до бесконечности тоже не получится. Рано или поздно на возмутителей спокойствия начнется охота, и один-единственный линкор, сумевший их настигнуть – это, по сути, смертный приговор. А ведь у врага таких линкоров десятки!

Можно не сомневаться, разбираться, кто перед ними, законопослушный рейдер или обнаглевший вконец флибустьер, разъяренные британцы не станут. Вот еще, время тратить! Повесят, как пиратов, и вся недолга. И шансы, что дело завершится именно так, велики – англичане умеют как пиратствовать сами, так и ловить конкурентов. Многовековой опыт не пропьешь.

Остальные варианты – мелочь, не стоящая внимания. Итак, зимовать – без риска, но без славы, добычи и по большому счету без пользы. Или рисковать – с огромными шансами сложить голову. И выбор предстояло сделать максимально быстро – лето неумолимо двигалось к закату, и скоро морской путь станет небезопасным. Льды.

Александр некоторое время сидел, механически прихлебывая свой морс. Подумать было о чем. Он, конечно, за последнее время привык ставить на кон собственную жизнь, но – чтобы настолько! Опять же, дело незнакомое – здесь у них было куда вернуться, а там работать придется вдали от баз. Адмирал ждал. Недолго. Потому как Верховцев, тяжело вздохнул и, отставив стакан, все же ответил:

– Я за поход. Но вначале мне придется обсудить это со своими людьми. Это мне, как офицеру, грудь в крестах или голова в кустах – весомый аргумент. Остальные же…

Он не закончил фразу, но все и так было понятно. Гребешков и Сафин пойдут с ним потому, что они изначально его подчиненные. Равно как и остальные матросы, которых, надо сказать, всего ничего. Но Матвеев – купец, а Диего с его матросами и вовсе иностранцы. Остальные же… Давайте скажем честно, они наполовину ополченцы, наполовину пираты. Это можно сказать о любом из них, просто кто-то больше пират, а кто-то любит Родину и имеет достаточную живость характера, чтобы уйти за удачей из родной избы. И приказать им будет кому-то сложно, а кому-то и вовсе невозможно.

– Разумеется, – кивнул адмирал. – Раз уж изначально вашей эскадре пришлось дать… гм… необычный статус, придется учитывать специфику. Надеюсь, они вас поддержат. Впрочем, тут уж как карта ляжет.

– Карта ляжет так, как я ее положу, – усмехнулся Александр. – В худшем случае уйду на «Миранде». Уж на один корабль я экипаж наберу.

– Вы очень храбрый молодой человек, – усмехнулся Бойль. – Но, думаю, у вас все получится.

Адмирал как в воду глядел. Неделю спустя Александр с ног сбился, занимаясь подготовкой кораблей. Как ни странно, идти в далекий и опасный поход захотели почти все, отказавшихся нашлось едва человек десять. Малодушных тут же с лихвой заменили получившие ранения в первом походе и вылечившиеся абордажники, вернувшиеся с Соловков. Плюс наплыв добровольцев – звенящие деньгами в карманах матросы по сравнению с обычными крестьянами выглядели настоящими богачами.

А ведь был еще архимандрит Александр, лично прибывший в город во главе отряда из двух десятков монахов, которых самолично благословил на служение ратное. На кораблях служители Божьи нужны? Нужны. Паству-то как без окормления оставить. Это пока корабли работали вблизи родных берегов, можно потерпеть до дома, а в дальнем походе без священников никак нельзя! А что все они имели опыт военной службы, да еще и сейчас прошли в монастыре неплохое обучение на артиллеристов, Бога не касается, то дела мирские.

Зато возникла другая проблема. Матвеев, когда они в тот вечер собрались, сказал:

– Я с тобой. Понравилось мне, сам не ожидал. Но вот денег у нас будет мало.

Он оказался даже прозорливей Бойля. Тогда его слова никто не поставил под сомнение, во всем, что касалось финансов, купец был непререкаемым авторитетом. Поверили – но не поняли. А ведь как прозаично все оказалось!

Допрос французского капитана, который Александр от невеликого ума не догадался скрыть, а самого пленного законопатить в самый глубокий подвал монастыря, оказался неутешительным. Или, наоборот, слишком утешительным – тут уж как посмотреть. Отбрасывая ругань пленного, показал, что на подмогу союзной эскадре никто больше подойти не планирует.

В принципе, это было логично и правильно – даже одни, англичане заметно превосходили все, что мог противопоставить им русский флот в этих водах. К тому же лето заканчивалось. И вот, оба отряда кораблей уничтожены, торговые пути свободны. Ну а раз опасаться больше нечего, то купцы сразу же перестали быть заинтересованы в том, чтобы вкладываться в оснащение военных кораблей. Полноводная еще недавно денежная река пересохла мгновенно.

Обидно. Купцы вроде бы и не отказывали, но… Вот тут и начиналось то самое «но». Купцов мало интересовал патриотизм, для них все решали деньги. Они готовы были вкладываться, но в дело с неясной и гарантированно незначительной прибылью вкупе с огромным риском потерять вложенное – не-ет! Тот факт, что деньги для их сообщества, если взяться за дело всем миром, выходили сравнительно невеликие, мало чего менял. В общем, как только эскадра перестала быть «пожарной командой», к ней потеряли интерес.

Нет, конечно, без средств они не остались. Как ни крути, трофеи-то никто не отнял, и далеко не все ушло на выплату командам. Но для достойного снаряжения экспедиции денег было все равно маловато. Не подумали они как-то о таком раскладе. Матвеев смог бы найти деньги, из своих активов или заняв под серьезные проценты, но – время! Процесс это небыстрый, а оно уходило, как песок сквозь пальцы. Осенью переход вокруг Скандинавии – занятие не для слабонервных.

Бойль помогал, конечно, однако, как вскоре выяснилось, бюрократия перебивает любого адмирала. И все из-за того же нестандартного статуса эскадры. Не будь у Верховцева столько завистников, получилось бы куда проще, но сейчас любая попытка что-то сделать утопала в бумагах.

Но из всего есть выход, главное, шире смотреть на картину. Для начала Бойль выкупил у них «Психею». Тяжело поврежденный и наспех залатанный фрегат все равно для похода не годился – даже при наличии денег, слишком длительным получился бы ремонт. А так – фрегат был выкуплен казной, давшей за него не запредельную, но достаточно высокую цену. Этих денег на снаряжение кораблей хватило с лихвой.

Вторым шагом была обратная перестройка «Санта-Изабель» в торговое судно. Испанский корабль не слишком подходил для действий в составе эскадры. Прочный, с вместительными трюмами, но – тихоходный, он просто не был в состоянии ни сравниться с остальными в скорости, ни в маневренности.

Зато если загрузить его… да хоть той же мукой, то можно получить немалую прибыль. А это, в свою очередь, деньги на обеспечение эскадры. Ведь не факт, что поход и на этот раз принесет им финансы. Так что Диего сейчас осваивал новый корабль, французский бриг, переименованный в «Архангельск», а «Санта-Изабель» загружали товарами, коих в порту скопилось немало. Была мысль переименовать и остальные корабли, но и к «Миранде», и к «Эвридике» все уже привыкли. Да и звучали их названия куда удобоваримее, чем французские изыски, а потому их решили не менять.

Была мысль усилить снятыми с испанского судна орудиями вооружение остальных кораблей эскадры, но, по здравому размышлению, ее решили отвергнуть. Корабли британской постройки и так несли вооружение, близкое к предельному. У Александра вообще сложилось впечатление, что их перед походом специально довооружали[64]. Разумеется, при желании место для установки еще нескольких орудий найти было можно. Вот только на дне хватает таких вот довооруженных кораблей. Проблемы с потерей остойчивости при установке лишних пушек[65] случались неоднократно, и рисковать не хотелось.

Пожалуй, без ущерба для безопасности можно было добавить пару орудий на бриг. Однако и эта идея оказалась мертворожденной. Принятые у французов калибры несколько отличались от британских, а иметь во время боя пересортицу боеприпасов чревато серьезными проблемами. Так что, подумав немного, оставшиеся не у дел орудия сдали все тому же Бойлю. Адмирал был доволен – при общей нехватке артиллерии возможность организовать еще одну батарею выглядела делом перспективным. И заплатил он за орудия вполне неплохо. Учитывая скорость, с которой сейчас улетали из рук финансы, деньги эти выглядели совсем не лишними.

К слову, Верховцев с этой поры не то чтобы возненавидел, но претензии к ним в памяти отложил. За все, что он покупал для эскадры, платить сейчас приходилось не то чтобы втридорога, но по высоким ценам. Купчины почуяли возможность заработать – и тут же сговорились цены не ронять. Что же, будет случай вспомнить и это. Но пока что было не до мести.

То были дела финансовые, всем понятные и видимые. А ведь имелась еще одна проблема, которую видел только Александр. Нет, Бойль ее тоже мог наблюдать, но, возможно, не придал значения… Или по каким-то своим причинам не стал озвучивать. Каким? Да хотя бы полагая, что решить ее все равно не получится, и незачем терзать мозги. Но придется, это Александр понимал вполне отчетливо, ибо хотя он и был молод, но все же учили его на совесть, а война добавила и опыта, и цинизма. Тех самых качеств, которые присущи многим профессионалам военного дела.

На самом деле, все было просто. Рейдеры, как бы они ни были хороши, еще ни разу не выигрывали войн. Да, наносили врагу урон, порой существенный, увеличивая его потери в людях и ресурсах, но и только. Разумеется, неизвестно, какая именно соломинка переломит спину верблюду, но как-то так получалось, что в боях победы одерживали регулярная армия и флот, а не иррегуляры. И если на суше все было не так однозначно, ибо толпой можно завалить кого угодно, перерезать пути снабжения, как тому же Наполеону, или наскоро изобрести новую тактику, подобно легендарным гуситам[66], то на море это правило соблюдалось железно.

Правда, Александр сам только что его опроверг, установив контроль над Севером, но больно уж специфическая тут оказалась ситуация. Локальный театр, откровенно третьесортный противник. Не стоит сомневаться: если те же британцы пошлют сюда пару линкоров, везенье бравого лейтенанта закончится сразу и бесповоротно. Раздавят.

Так вот, если, точнее, когда он начнет охоту на вражеские корабли, он имеет шанс захватить или утопить два, три, ну десять. С одной стороны, немало, а с другой – капля в море. Все же масштабы, которыми оперируют великие державы, несопоставимы с возможностями скромного офицера. Что делать? А бог его знает. Готовиться к выходу пока что, тренировать команды, учить других и самому учиться и стрельбе, и фехтованию, и рубке в толпе. Потому что, как ни крути, абордаж пока что оказался его самым эффективным козырем в этой войне.

А незадолго до отплытия случилось сразу два события. Во-первых, из Санкт-Петербурга прибыли, наконец, врачи, звякающие склянками и инструментами, воняющие лекарствами и крайне недовольные тем, что им пришлось тащиться в эту глушь. Сразу же возникло недопонимание между ними и теми монастырскими самоучками, которые выполняли их функции до сих пор. А с женщинами – особенно. Александр даже хотел списать их на берег, но за своих прекрасных дам горой встали все команды.

С докторами прибыла небольшая группа матросов с Балтики. Не так много и не самые лучшие… Ну да лучших-то кто отдаст? Зато теперь можно было доукомплектовать команды профессионалами. Верховцев так и сделал, и это также сразу внесло в ситуацию некоторую напряженность. С одной стороны, кадровые моряки смотрели на здешних свысока. Но с другой – те, кто уже служил на рейдерах, имели куда больший реальный опыт. В отличие от не видевших ничего, кроме Маркизовой лужи[67], балтийцев, они не только ходили в море, но и изрядно понюхали пороха. Неудивительно, что даже считать новичков равными себе ветераны не собирались. Хотя бы до первого боя, который покажет, кто чего стоит.

Александру и остальным капитанам пришлось срочно наводить порядок. Дисциплину, несмотря на внешнюю расхлябанность, они поддерживали достаточно жесткую, поэтому сгладить углы смогли, но легкая напряженность осталась. Впрочем, поход и бой все исправят.

Еще прибыли аж четверо штурманов, как ни странно, гражданских. Впрочем, на взгляд Верховцева, кто бы ни принял при их отборе такое решение, он был прав. Штурманы были сравнительно молодые, но довольно опытные, ходившие вокруг Европы, а один добиравшийся и до Чарлстона[68]. А отсутствие воинских званий давало повод надеяться, что в командование они не полезут. Офицеры царившую на кораблях атмосферу практически равенства уж точно не потерпели бы.

Но самым ценным, на взгляд Александра, была группа нижних чинов, разбирающихся в механике. Все же зависеть исключительно от британца, хотя и лояльного вроде бы, привыкшего уже к новой службе, выглядело не самой лучшей идеей. А так, случись что, было на кого положиться.

Вторым событием оказалось то, что с ними же прибыли награды. И вот тут у всех отвисли челюсти. Сафину и остальным матросам, ушедшим с Верховцевым в этот злополучный поход, присвоили унтер-офицерские чины. Заслуженно, к слову, хотя Сафину могли бы дать и что-то более весомое. Как-никак, далеко не каждый матрос подрывает вражеский фрегат. Им, а также полякам (какие-никакие, а тоже русские подданные), Матвееву с его людьми и, как ни странно, испанцам, на грудь повесили Знаки отличия Военного ордена[69]. И еще некоторое количество прислали для награждения нижних чинов и вольнонаемных на усмотрение командира. Вернее, награждать-то Бойлю, но фамилии называть все равно придется Александру. Хотя, вообще-то, создалось у него впечатление, что кто-то просто сунул руку в коробку с наградами, выгреб полную горсть и отправил сюда – берите, не жалко… Крамольная мысль, попахивающая неуважением к высокому начальству, но почему-то создалось у Александра впечатление, что пришла она в голову не ему одному. Хотя и спасибо, конечно – храбрецов, достойных награждения, в командах хватало.

Но это ладно. Куда важнее, что Гребешков стал прапорщиком по адмиралтейству. Судя по всему, его начальники попросту легализовали уже имеющийся у него чин. И в довесок «клюква» – более чем весомое признание заслуг для вчерашнего нижнего чина. Видимо, на фоне не самых удачных действий русского флота, из скромных в абсолютных величинах достижений северной эскадры кто-то стремился выжать максимальный общественный эффект.

Монахов, во главе с архимандритом, наградили по их ведомству. Тут Александр в нюансах не разбирался, но ходили они довольные, как обожравшиеся сметаной коты. Впрочем, и против никто слова бы сказать не посмел – помощь от них была реальной. Даже сейчас – архимандрит ведь не только монахов-фейерверкеров привез, но и сообщил о том, что в монастыре подготовлены припасы для экспедиции. Весомая подмога.

Так получилось, что больше всех удивлен оказался сам Верховцев, на плечи которого упали эполеты капитан-лейтенанта. Ордена на этот раз, правда, не добавили, однако сам факт столь стремительного продвижения по службе впечатлял. Теоретически выслуга должна была составить три года, а тут не прошло и двух месяцев. Конечно, военные победы всегда подталкивали карьеру[70], но чтобы так! Неужели снова отец подсуетился? Какие же у него тогда должны быть связи…

А еще поражала формулировка, с которой было присвоено звание. «Хозяину северных морей за заслуги перед Отечеством». Довольно прозрачный намек на то, что одобрена награда в самых что ни на есть верхах. Таких, что отсюда даже заглядывать не стоит – голова закружится. И второй намек. Помнится, за победу при Рымнике Суворову графский титул дали. Умный поймет: будешь продолжать в том же духе – попадешь в титулованное дворянство.

Впрочем, какими бы подводными течениями политики ни объяснялся дождь наград, боевой дух экипажей он поднял изрядно. Люди всегда падки на красивые знаки, выделяющие их из толпы и подчеркивающие кровью доказанную храбрость.

Но вообще, стоит признать, наградами не обошли никого. Всех, хоть сколько-то причастных (и даже непричастных) к успеху, офицеров и чиновников, отметили царской милостью. Так что на груди многих появились знаки отличия, пускай даже висящие порой в гордом одиночестве. И, хотя ордена были в основном из самых низших, для провинции и это зачастую немалое достижение. Особенно учитывая, что награды те приносили весомые прибавки к жалованью[71].

– Вы заработаете сегодня очень много врагов, – сказал Александру Бойль в день награждения. – И даже не своим новым мундиром…

Он был прав. С новыми чинами местный служивый люд готов был смириться. Даже с классным чином и орденом для вчерашнего унтера – в конце концов, заслуги «старой гвардии» Верховцева никто отрицать бы не рискнул. Эполеты самого Верховцева… Ну да, герой, однако это вызывало лишь глухое раздражение. Тем, что он смог, а они – отсиделись, для мужчины и офицера это тоже своеобразное оскорбление. Тем не менее связываться – себе дороже. Ясно же, что без огромной лапы на самом верху тут не обошлось, а раз так, конфликтовать с таким без крайней нужды точно не стоит. Пусть его. Авось сам шею свернет, а падать с высоты ой как больно! И потому на новый чин для героя смотрели с неприязнью, но без ненависти. Бывает.

А вот на награждение простых матросов и абордажников, вчерашних вечных должников, голи перекатной, чуть ли не каторжников, местные чиновники и особенно офицеры едва не шипели. Александр предпочел тут поступить согласно очень старой, веками освященной традиции – дать право на выбор достойных самим морякам. Те и выбрали…

Смешно, местное общество многое бы стерпело, но, когда моряки признали достойными наград всех участвовавших в рейде женщин, эффект был примерно как от взрыва бомбы. Даже сам Верховцев пребывал в некотором шоке. Но и отменять решение своих людей не стал. Сам разрешил – так нечего и назад сдавать. Свои не так поймут, а их мнение сейчас для него было важнее, чем злобный шепот архангельского общества. В конце концов, с одними ему завтра идти в бой, а других он, может, никогда и не увидит больше. Умение же отстаивать интересы своих людей нижними чинами ценилось всегда, и стоило рассматривать происходящее как негласную проверку, стихийно устроенную командиру его людьми.

Что же, Бойль все это понял, скривился, но отказывать не стал. Когда он награждал женщин, на площади стояла гробовая тишина. Они герои, но они – женщины! Это прямо читалось на лицах собравшихся, и Александр даже почувствовал некое извращенное удовольствие, наблюдая, как кривятся, словно обожравшись лимона, местные чинуши. Но, к своему удивлению, обнаружил он и другое. Кое-кто, особенно молодые, наблюдали за происходящим не только без враждебности, но даже и с некоторым энтузиазмом. Женская половина «высшего общества» тоже выглядела удовлетворенной происходящим. Не так все и плохо, если вдуматься. А остальных… Остальных он еще раз хорошенько разозлит! Просто так, из врожденной дворянской вредности. И потому, что чувствовал себя оскорбленным.

А оскорбляться было на что. И тому факту, что никакой помощи в снаряжении кораблей не было, ну да это больше к купцам. И тому, что некоторые, особенно из тех, кто к старости выше десятого класса не поднялся, за спиной говорили, что незаслуженно мальчик получил награды. Небось, папа подсуетился, а сам он вместо того, чтоб воевать, на мостике в героической позе стоял. Или вовсе на берегу отсиживался, подальше от картечи.

Слухи – штука своеобразная. Им принято верить, причем не только в России. Скажи кто-то подобное в лицо – дуэль, но когда говорят как бы между делом о том, что кто-то где-то слышал… В общем, по репутации бьет, а смыть оскорбление кровью обидчика не получается. И из-за этого обидно вдвойне.

Кто-нибудь постарше, не столь темпераментный, зато жизненным опытом умудренный, просто не обращал бы внимания. Собака лает, караван – идет… Или, как говорил великий Крылов, «ай, Моська, знать она сильна, что лает на слона». Увы, Александр не обладал ни мудростью прожитых лет, ни безразличием, которое дает все тот же житейский опыт. А потому хотелось отомстить, и в голове возник план, как это сделать.

Мальчишество, конечно. Когда он поделился идеей с Матвеевым, купец ему так и сказал. А потом немного подумал – и в глазах его запрыгали озорные искорки. Поразительно, но в этом немолодом уже, суровом на вид человеке все еще жил не наигравшийся в детстве романтик. Поэтому и в рейды ходил, а ведь мог остаться на берегу, никто бы не осудил. И идея Верховцева при всей несуразности, наглости, а может, и вредности ему понравилась.

В общем, в последний вечер перед отплытием Бойль устроил прощальный прием. Пьянка и небольшой бал – все сразу. Народ в провинции развлекаться любит ничуть не меньше, чем в столице, разве что возможностей тут поменьше. Все это понимают, а потому менее притязательны, чем в Петербурге, но отдохнуть все были намерены серьезно.

Вообще, свезло им в этом месяце. В прошлый раз прием был устроен в честь награждений, всего на неделю раньше. Из него Александр, правда, вынес только очередную головную боль – все же пить здесь умели, моментально влив в пусть не единственного, но однозначно главного виновника торжества дозу, превосходящую его скромные возможности. Если бы не опека Бойля, там бы и сосватали, потому как многоопытные кумушки вились вокруг стремительно теряющего контроль над ситуацией офицера, будто коршуны над падалью. Но – обошлось, и Александр отделался малой кровью, приглашением в гости, от которого по общей упитости организма не удалось отвертеться. В общем, утром он проснулся с ощущением, что забыл сегодня кого-то послать по всем известному адресу, но менять что-либо было уже поздно.

Для Верховцева так и осталось тайной за семью печатями, как мать той девицы на выданье ухитрилась отшить целый сонм ее близких и не особенно подружек, старательно набивающихся на то же чаепитие. Но – справилась. Как оказалось, лишь для того, чтобы позорно упустить свой шанс. Если проспиртованные накануне мужчины в лице отца семейства, его сына, могутного детинушки лет двадцати, и самого Александра были как огурчики, то обе женщины ухитрились подхватить жестокую простуду. Зрелище потенциальной невесты с набрякшими веками, красными, будто с недосыпу, слезящимися глазами и соплями до пояса могло набухать и куда менее притязательного ценителя. Так что мамаше, женщине неглупой, оставалось лишь признать свое поражение и не мешать мужчинам срочно поправлять здоровье путем умеренных возлияний. Те были ей за понимание весьма благодарны, а потому вечер завершился практически идеально.

Александр даже подумал, что когда-нибудь посетит гостеприимное семейство, но это – так, дело отдаленного будущего. А пока… Пока он обратился к ним совсем по другому поводу. И, как оказалось, был прав – если у человека что-то не удалось, то зло пошутить над окружающими он точно не откажется. Особенно если это женщина!

Ввести в дворянское общество кого-то, не имеющего к этому сословию ровно никакого отношения – это нечто! Разумеется, бывало, и не раз, но… Крепостной крестьянин, в армии выслуживший офицерский чин и благодаря этому получивший дворянство, личное или потомственное – это одно. Тот же Гребешков уже на прошлом приеме воспринимался свысока, но притом с пониманием. Четырнадцатый класс в Табели о рангах, не бог весть что, но уже и не пустое место. Тем более – война, а она кое-что меняет.

То же самое бывало, когда дворянин женился на девице подлого сословия. Но, опять же, в этом случае он вводил ее в свой круг. Это воспринималось обществом как мезальянс, но все же дело житейское. Смотрели на это по-разному, чаще отрицательно. Даже Шереметеву в свое время такое с рук не сошло, и многие от него отвернулись. Но все же и прямым оскорблением появление такой женщины на приеме, среди благородной публики, не выглядело – формальные приличия соблюдены. Однако, когда делающий блестящую, не снившуюся здесь никому, карьеру офицер приходит на прием со спутницей-крестьянкой… Не женой даже, а просто поварихой с корабля! Для высшего общества это было самой натуральной пощечиной.

Хотя, конечно, Алена выглядела замечательно! Зря Бойль говорил, что она простовата. На самом деле, грамотно наложенный макияж любую дурнушку превращает в королеву бала. Доказано французами – женщины у них так себе (бывал Александр в том Париже, и на женщин тамошних посмотрел – ничего особенного), но в пудре с помадой толк понимают. Русские же женщины красивы от природы. Если же к их внешности грамотно приложить руку, да нарядить их в хорошие платья, они любых импортных красоток от зависти позеленеть заставят. Если б еще держалась посвободней… Обычно девушка бойкая и за словом в карман не лезущая (а также вполне способная приложить кого-нибудь, кулачки у нее были маленькие, но тяжелые), она держалась, как стеклянная. Смешно – под обстрелом не боялась, а здесь…

И ведь, главное, скольких усилий Александру стоило просто довести ее сюда! Вначале – уговорить. Но тут ему на помощь пришел Матвеев, который с высоты своего жизненного опыта умел разговаривать с женщинами лучше молодого офицера. О чем уж он вел беседу наедине с Аленой, Верховцеву оставалось только догадываться, но, хотя девушка и выглядела озабоченной, согласие она все же дала.

Потом, когда платье готовили – отдельная история. Любезная Софья Карловна пожертвовала одно из платьев своей дочери, благо той оно все равно не подошло. Сшили когда-то на вырост, но дочка расти отказалась, а ушивать все эти подолы с оборками… Да проще новое пошить, тем более чета не бедствовала. Глава семейства коммерции был не чужд, а потому, кроме обычных чиновничьих доходов в лице жалованья и взяток, имел хорошую прибыль от своих негоций по торговле пушниной. Так что – не жалко. И висело платье года два, пока такая вот оказия не подвернулась.

К слову, на высокой, фигуристой поморке то платье сидело как влитое. Даже подгонять почти не потребовалось. Серьги и недорогое, но приличное колье – это Александр купил без проблем, благо денег хватало. А вот обучить Алену хотя бы основам этикета, чтоб не выглядела совсем уж позорно – на это Софья Карловна убила практически всю неделю. На взгляд Александра, результат того стоил.

Хотя, стоит признать, опасения девушки не были лишены оснований. Хотя бы потому, что ее появление вогнало всех собравшихся в ступор. Александр подозревал, что где-нибудь в более крупном городе отношение могло бы оказаться проще, но в провинции боязнь местного дворянства уронить свое достоинство доходила до смешного и уверенно перерастала в снобизм.

Даже Бойль приоткрыл от изумления рот. Выглядело это настолько по-простонародному, что Александр с трудом удержался от смеха. Но адмирал справился с собой так быстро, что никто, кроме самого Верховцева, этого не заметил. Вот что значит опыт во власти да столичная закалка! Остальные же на то, чтобы справиться с шоком, затратили куда больше времени. Исключение – та самая дворянская чета, которая помогла Александру в его розыгрыше, но они-то как раз на первый план не лезли, наслаждаясь зрелищем.

Оркестр еще не начинал играть, а потому тишина в зале повисла такая, что, кажется, даже писк случайного комара звенел громче иного колокола. А потом как-то резко и практически одновременно все пришли в себя, и события понеслись вскачь. Да так, что не предполагали ни Матвеев, довольно поверхностно разбиравшийся во взаимоотношениях дворян, ни Гребешков, которого поставили перед фактом в последний момент, ни сам Верховцев. Молодость и недостаток опыта сыграли с ним недобрую шутку.

Опуская подробности, на дуэль его вызвали спустя примерно минуту. Какой-то молодой дворянчик, потомственный чиновник. Выдал сочный набор оскорблений, что по отношению к офицеру далеко не самое умное поведение, получил небрежный, со столичным шиком (спасибо дяде-гвардейцу, научил) отлуп, после чего дуэль стала выглядеть неизбежной. Причем симпатии общества были явно на его стороне.

Бойль попытался спасти ситуацию, но самую малость опоздал. Когда он добрался до места действия, там уже были определены секунданты. В этом качестве для Александра выступил Гребешков, ибо никто из местных не пожелал – одни, их было подавляющее большинство, от возмущения его поведением, а другие просто не рискнули идти против общества. Ну а свежеиспеченному прапорщику – как раз. В общем, классическое «хлеба и зрелищ» собравшиеся получили незамедлительно, прямо во дворе.

– Ты – идиот! – Гребешков был разъярен настолько, что ругался, несмотря на чины.

– Я знаю, Иваныч, – Александр и в самом деле чувствовал себя дураком. Его выходка грозила обернуться реальными проблемами. Если он победит, то общество заткнется. Волками смотреть, конечно, будут, но есть шанс, что история развития не получит. Однако если при этом Верховцев прострелит своему визави тупую голову, то врагов у него в Архангельске будет куча. Здесь все связаны если не дружбой, то долгим знакомством, а часто и родством. Учитывая, что конкретно этот экземпляр провинциального дворянства уроженец Архангельска далеко не в первом поколении, здесь он свой. Со всеми вытекающими отсюда последствиями.

К слову, шанс проиграть тоже имелся. Если человек не офицер, это не значит, что он плохой стрелок или фехтовальщик. Конечно, у профессионала шансов больше. Хрестоматийный Пушкин считался отменным стрелком, но, когда нарвался на офицера, намеренного действовать жестко, тот его спокойно пристрелил. Тем не менее и самому пострадать шансов было предостаточно. Уходить же в море с ранением – далеко не лучший выбор. Это если не погибнуть вообще, о чем лучше вообще не думать. Чтоб, значит, руки не тряслись.

Бойль, надо отдать ему должное, честно пытался всех помирить. Или вообще запретить дуэль по случаю военного времени. Первое не получилось, а второе… Если совсем кратко, бунта адмиралу хотелось еще меньше. А он вполне мог случиться, ибо высшее общество славного города Архангельска чувствовало себя оскорбленным.

Алена что-то пыталась сказать. Даже громко – видать, от испуга голос прорезался. Ее заткнули, удивительно грубо, и Александр тут же сам вызвал того, кто первым открыл рот. Вызвал безо всякого раздумья, и только потом задумался, зачем ему это надо. Выходило – незачем. Тем не менее ни раскаяния, ни желания сдать назад он не испытывал ни малейшего. Так что вторая дуэль тоже была на подходе. При условии, что он переживет и сможет стоять на ногах после первой.

Словом, в душе молодого офицера царил полнейший раздрай, и к барьеру, роль которого играли две воткнутые прямо в утоптанный песок сабли, он выходил в несвойственном ему несколько отстраненном состоянии. И по команде секунданта выстрелил, не дожидаясь сближения. Так, как уже не раз стрелял в абордажной схватке, когда главным было опередить врага.

Пистолет громыхнул так, что разом вернул хозяина в реальность, выбросив при этом густое облако дыма. Пожалуй, корабельное орудие тут пожиже будет, пришла в голову неуместная мысль. Она тут же вызвала столь же неуместное хихиканье, и только после этого он услышал голос секунданта, призывающего остановиться. Дуэль что, уже закончилась? Как оказалось, да, и он ее с блеском выиграл.

Все же реальный боевой опыт и впрямь сказался. Дуэльный пистолет – это, конечно, не привычный трофейный револьвер, но бьет довольно точно. Пуля, выпущенная практически навскидку, разворотила противнику левое плечо. Технически он, конечно, мог бы выстрелить в ответ, но от боли и неожиданности спустил курок в тот же миг, даже не подняв до конца оружие. В результате его пуля зарылась в песок, не долетев до цели. Сейчас незадачливый дуэлянт стоял на коленях, зажимая правой рукой рану, его только что белоснежная рубаха стремительно пропитывалась кровью, а вокруг, забавно подпрыгивая, суетился доктор, пытаясь разжать ладонь своего подопечного, чтобы получить к этой самой ране доступ.

Ну, вот и все, собственно, как-то отрешенно подумал Верховцев. На душе было странно пусто. Даже обидно немного – вроде бы не раз в глаза смерти глядел, но такого не было. Впрочем, дело еще не закончено. Взбодрись!

Секунданты поинтересовались, готов ли он ко второй дуэли, а также, традиционно, задали вопрос, не желают ли противники решить дело миром. На первый вопрос Александр ответил утвердительно, на второй, разумеется, отказом. Дуэль – традиция, освященная веками, и попытка уклонения от нее – жестокий урон репутации.

Стоит признать, выбирая оружие, нынешний противник оказался настоящим стратегом, что и неудивительно – офицер, не штафирка какая-то. Видать, рассудил: если Верховцев плохой стрелок, то он проиграет и первую дуэль. А если хороший, то оружие необходимо совсем иное. А так как в деле чести обычно использовались шпаги, сабли или пистолеты, то выбрал он оружие белое[72]. Возможно, предпочел бы эстетически безупречные шпаги, но в этой глуши с ними, скорее всего, наблюдался дефицит. У адмирала разве что попросить – но Бойль, и без того пребывающий в бешенстве, скорее всего отправит просителя на гауптвахту. Стало быть, остаются сабли, которых в русской армии всегда хватало.

Секунданты огласили правила. Вернее, оглашал их секундант противника, аж целый штабс-капитан. Гребешков скромно помалкивал – не с его рылом да в калашный ряд. Правила были, в общем-то, стандартные – дуэльный кодекс Александр худо-бедно знал, а потому потратил время, рассматривая соперника и пытаясь понять его сильные и слабые стороны.

Штабс-капитан, то есть на два ранга ниже Верховцева. А вот по годам старше лет на десять. Одет небогато – ну да откуда у пехотного офицера в невеликих чинах лишние деньги? Ростом пониже, в плечах тоже малость поуже, но двигается очень плавно, как бы перетекая из одной позы в другу. Саблю крутанул в руке привычно… А потом секундант дал команду – и все завертелось.

Первый выпад противника, сравнительно неторопливый и словно даже с ленцой нанесенный, Александр парировал уверенно, как учили. Тут же провел контратаку, которая была погашена столь же неторопливо. А дальше штабс-капитан словно взорвался градом быстрых, скупых ударов, мгновенно вынудив Александра уйти в глухую защиту.

Как вскоре выяснилось, спасти его такая тактика не смогла, разве что оттянула неизбежное. Слишком уж превосходил Александра противник. С полминуты Верховцев еще продержался, а потом сабля штабс-капитана, блеснув на солнце полированной сталью, змеей скользнула к цели, безошибочно нащупав брешь в защите. Можно не сомневаться, будь у противника желание убить Верховцева, он бы это сделал, но штабс-капитан ограничился малой кровью. Кончик его клинка рассек рукав и оставил на предплечье моряка длинную, болезненную, но притом совершенно неопасную царапину. И на этом, в принципе, все и закончилось.

Отсалютовав побежденному, штабс-капитан повернулся и, даже не взглянув на Александра, отошел. Все верно и правильно – наказал зарвавшегося мальчишку, не доводя до смертоубийства. Александр же стоял как оплеванный, а вокруг него суетились Гребешков с Аленой, пытаясь остановить обильно текущую кровь. Получалось не очень… В общем, день не задался.

– Вам слава в голову ударила, или вы мозги на базаре продали? Так сходите, купите бычьи. Они наверняка лучше, чем просто пустая голова. Хотя бы перестанете лезть куда не следует.

Наверное, если б адмирал орал на него, было бы легче. Но Бойль отчитывал Александра очень спокойным, даже каким-то будничным тоном. Правда, речь его была весьма образной, полной эпитетов, сравнений и просто загибов, которые поймут разве что истинные ценители и моряки. Тем не менее именно спокойствие, с которым все это говорилось, действовало больнее всего.

И ведь не поспоришь, отповедь Александр сегодня заслужил. Вызвать на поединок лучшего фехтовальщика Архангельска, даже не зная, с кем имеешь дело – это надо еще ухитриться! Да пожелай он – и нарубил бы Верховцева на гуляш…

Откровенно говоря, может быть, и желал. Просто Бойль успел с ним поговорить перед дуэлью и предупредить, что, если его протеже будет убит или хотя бы серьезно ранен, он сгноит не в меру хорошего фехтовальщика на Соловках. Ибо действия его вполне можно будет квалифицировать как диверсию, направленную на ослабление обороны города. Штабс-капитан, стоит отдать ему должное, человек был неглупый и предупреждению внял. И от этого Александру стало еще более обидно.

Хотя, стоит признать, нет худа без добра. Сразу две скоротечные дуэли со столь разительно отличающимся финалом сбили накал страстей практически до нейтрального уровня. Любви Александру они, конечно, не добавили, но ситуация с «наказанным мальчишкой» устроила всех. По гордости ему она, конечно, ударила, но зато и добавила понимания, как не стоит себя вести. Жизненный опыт – он порой дается кровью.

Зато теперь, как бы ни хотелось Александру избавиться от женщин на кораблях, сделать это было просто невозможно. Хотя бы потому, что ту же Алену моментально заклюют на следующий день после того, как эскадра выйдет в море. И этого ему свои же не простят. Да и самому чувствовать себя подлецом – отнюдь не лучшее, что может случиться с человеком. Так что придется терпеть, в конце концов, сам виноват. Думать надо головой, а не уходить в обиды.

– Ладно, садитесь, – махнул рукой адмирал, закончив отповедь. – Судя по вашему поведению, есть шанс, что вы наконец повзрослеете.

– Слушаюсь.

– Служебного рвения в голосе не слышу, – усмехнулся Бойль. – Просто чтоб вы поняли: человек вырастает и учится говорить. А взрослеет он, когда научится молчать. Но это так, к слову. Теперь же будем думать, чем вам загладить свою вину, – он звучно хлопнул в ладоши. – Эй, кто там! Принесите кофе. Бегом!

Все же хороший кофе с малой толикой коньяка – напиток богов. Особенно когда их подают не в меленьких, котенку не хватит, чашечках, а в основательных, достойных моряка сосудах. Адмирал, как уже знал Верховцев, придерживался аналогичного мнения. И, кстати, да, надо обязательно заставить Алену научиться варить что-то хотя бы немного похожее. Чай-то она заваривает отменно, а вот кофе вообще не признает. Но одно дело, когда сама его пить не хочет, и совсем другое, когда страдают господа офицеры… И те, кто разделяет их любовь к заморскому напитку.

Почувствовав, как стекленеет взгляд, Александр усилием воли заставил себя вернуться в реальность. И тут же заметил, как с усмешкой и в то же время изучающе смотрит на него адмирал.

– Ну что, молодой человек, вы закончили свои размышления?

– Д-да, Роман Платонович, – немного смутился Верховцев.

– Надеюсь, не о дамах размышляли? Так! Судя по тому, как вы краснеете, о них. Все же вы неисправимы. И не умеете толком контролировать свои эмоции. Впрочем, и это придет с возрастом. Итак, вы готовы к продолжению серьезного разговора?

– Так точно!

– Ну, хоть теперь ответом радуете. Итак, Александр Александрович, своей выходкой вы заработали немало врагов. Но и, как ни странно, определенное уважение среди офицерства. Все же не трус и, можно сказать, гусар. Морской гусар, м-да… Это даже интересно. Однако же Архангельск вам было бы желательно покинуть как можно скорее. Впрочем, вы и так собираетесь выходить в море, так что этот вопрос можно считать улаженным. Далее. Мне пришлось согласиться с просьбой одного из офицеров включить его в состав вашей экспедиции.

– А…

– Это было, можно сказать, платой за то, что он вас не убил.

– Штабс-капитан… э-э-э…

– Вы что, Александр, и в самом деле не помните фамилии того, с кем дрались на дуэли?

– Признаться, я ее и не знал.

– В самом деле, рыцарь без страха и упрека, которому, чтобы подраться, даже повода не нужно[73]. Вы у себя там, в Петербурге, рыцарских романов не перечитали часом?

– Я ими не слишком увлекаюсь.

– Хоть это радует. Ладно, отставим лирику. На самом деле, штабс-капитан Куропаткин, Виктор Григорьевич, неплохое приобретение для вас. Угодил сюда за дуэль. К слову, по очень сходной с вашей ситуации. Но там история темная, и к женщинам у него отношение теперь крайне предвзятое. Впрочем, это к делу не относится. Главное, человек он неплохой, прямой и честный. Заняться ему здесь толком нечем – тут не герои сейчас нужны, а администраторы. Я планировал его в следующем году отправить исследовать бассейн реки Печоры, но боюсь, к тому времени он сопьется. А так – будет у вас хороший специалист по владению оружием. Уж извините, Александр Александрович, но все же потери у вас чрезмерные, и с этим надо что-то решать. Хоть и любят у нас думать, что бабы еще нарожают[74], но вдали от своих берегов это может стать проблемой. И да, его назначение не обсуждается.

– Я уже понял.

– Ладно, не огорчайтесь. Подозреваю, он будет целыми днями занят. Все же тренировать людей на палубе, в тесноте… Нет, определенно, с утра до вечера. В отношении службы этот человек равно деятельный и ответственный.

Александр задумался. Конечно, от навязанного свыше гостя не отвертеться, но что-то не давало ему покоя. Какой-то жест, фраза… Фраза!

– Вы сказали, что это плата?

– Да. Ему тоже смертельно надоело сидеть без дела, вот и поставил он мне условие.

– Надоело?

– А еще он младший сын в семье и сколь-либо достойное наследство ему не светит. Живет на одно жалованье. А у вас есть шанс получить чины, ордена и долю в добыче.

– Да уж…

– А вы надеялись на бескорыстие? Мальчик мой, не бывает такого. Не бывает! Хотите, открою вам, почему купцы, в первый момент охотно дававшие деньги, так резко отрезали финансирование?

– Потому что исчезла угроза?

– Да. Государственным кораблям. А как нам поведал, пока вы были в море, британский капитан, у них был приказ атаковать только государственные корабли[75]. Суда же, принадлежащие частным лицам, не трогать, дабы не причинить вред британским торговым интересам. Фактически купцы, финансируя ваши действия, сами себе подпортили возможность нажиться в отсутствие своего государственного конкурента. Их реакция все еще вас удивляет?

– Пожалуй что нет, – после долгой паузы ответил Александр. – Нет предела человеческой подлости.

– То-то и оно. Не все, конечно, оказались столь малодушны, однако же больше половины. И практически все из самых богатых, – Бойль поморщился. – Притом, что из простонародья, даже из каторжников, воевать за Россию готовы почти все. Эти же… Соль земли, чтоб их! Большие деньги развращают. Хотя я такого, честно говоря, не ожидал.

– Обидно…

– Не то слово.

Показалось, или на лице адмирала мелькнула легкая, почти незаметная тень вины? Может, и не показалось. А главное, понятно, из-за чего. Выставил информацию, полученную от пленных, на всеобщее обозрение. Не знали бы купцы – сидели б тихонечко и никаких уставом не прописанных телодвижений не делали. Теперь же… Впрочем, какая уже разница? Верховцев тяжело вздохнул:

– А главное, никого не волнует, что мы за победы платим кровью.

– Вот именно, – слегка оживился адмирал. Видимо, решил, что его секундная слабость осталась незамеченной. – На фоне этого Куропаткин выглядит очень приличным человеком. Для него деньги хотя бы не главное. Поэтому вечером, когда он к вам прибудет, не смотрите на него волком. И да. Не задерживайтесь в порту. Иначе наши любители торговли запросто могут выкинуть какой-нибудь фортель. Не доверяю я тем, у кого патриотизм меряется деньгами.

– А как же Кузьма Минин? – не удержался от легкой шпильки Александр.

– А был ли он? И если был, насколько соответствовал легенде? Не знаете? Вот и я тоже. Поэтому отправляйтесь-ка на свой корабль, Александр Александрович, и готовьтесь к отплытию. Чем раньше вы уйдете в поход – тем лучше.

Утро было таким… слегка бодрящим. Именно что слегка, для веселья поводов особо не было. Шел мелкий, противный дождь, а облака висели так низко, что, кажется, можно было переломать о них мачты. И – полный штиль! Александр даже опасался, что выход в море придется отложить. Но после обеда тучи слегка рассеялись и поднялся ветер. Несильный, однако для того, чтобы дать ход, вполне достаточный. И относительно небольшим боевым кораблям, и изрядно над ними возвышающейся «Санта-Изабель».

– Ну все, Александр Александрович, удачи.

Сегодня они уходили без какой-либо помпы. И погода не способствовала, и общее настроение людей. Даже сам адмирал был один, без свиты. Оно и к лучшему, наверное, хотя бы можно было поговорить напоследок по-человечески, не обращая внимания на этикет и субординацию.

– Спасибо за все, Роман Платонович!

– Ладно вам, – адмирал улыбнулся, и от уголков глаз разбежались тоненькие, будто солнечные лучи, морщинки. – Берегите себя. Погибать вам совсем нежелательно.

– Сам не хочу, – улыбнулся Верховцев. – Ничего, бог даст, скоро увидимся.

– А куда ж мы денемся, – вновь улыбнулся Бойль. – Ладно, все, идите уж!

Когда корабли оделись парусами и двинулись к выходу из гавани, он все еще стоял на причале и смотрел им вслед. О чем он думал? Радовался, что смутьян наконец перестанет баламутить общество? Или сожалел о том, что не может сам возглавить поход, и далекая молодость, ветер в лицо и палуба под ногами остались в далеком прошлом? Кто знает. Он просто стоял и смотрел, как уходит эскадра, и Верховцев, обернувшись, уже далеко, на грани видимости, смог различить на причале его одинокую фигуру. Он не знал, что видит так много помогавшего ему адмирала в последний раз[76].

Патрульный бриг отсалютовал эскадре флагом. На «Новую Землю» легла вся рутина службы по охране акватории. Задача, вполне адекватная как возможностям корабля, так и противнику, точнее, его отсутствию. Вряд ли команда была этому очень довольна, все же единственному оставшемуся в Архангельске полноценному кораблю теперь предстояло находиться в море постоянно, заходя в порт лишь для пополнения запасов, но тут уж никуда не денешься. Любую задачу кто-то должен выполнять, и если в бою русскому бригу поучаствовать не довелось, то отработать затраты на строительство и содержание ему предстояло теперь именно так.

До горла Белого моря «Миранда» шла под парами. Александр, пользуясь случаем, давал возможность новым механикам попрактиковаться с машиной в условиях реального похода. А куда деваться? Британского специалиста с ними больше не было, и рассчитывать теперь приходилось исключительно на собственные силы. Верховцев и сам почти все время провел в машинном отделении. Во-первых, присматривая, чтобы его люди ничего не натворили, а во-вторых, и сам пытаясь закрепить в памяти нюансы обращения с машиной. В прошлых походах он по мере сил учился этому, но большую часть времени приходилось быть наверху, на мостике. Сейчас было пока спокойно, и, памятуя о том, что повторенье – мать учения, он по мере сил нагонял упущенное.

Надо сказать, освоились балтийцы очень быстро. Все же опыт работ с паровыми машинами, пусть и на отечественных кораблях, у них был немалый. Зато на уголь ворчали так, словно это был любимый престарелый дядюшка, никак не собирающийся умирать и оставлять им наследство. Мол, был бы английский, малозольный… А так – работать тяжело, и топки постоянно чистить приходится[77].

Впрочем, работа для них продолжалась недолго – аккурат до Сосновца, где была проведена догрузка углем из остатков английского склада. После этого шлюпу предстояло, как и остальным кораблям эскадры, идти под парусами, сберегая топливо. Нагрузка на механиков сразу падала, хотя очистку и профилактику узлов машины производить требовалось. Учитывая габариты оборудования, работа тоже немалая.

Правда, очень скоро выяснилось, что механики – они такие механики! И, опять же, стало ясно, почему именно их предпочли выпихнуть с Балтики. Под шумок, несмотря на постоянный вроде бы контроль, они ухитрились собрать в машинном отделении самогонный аппарат. К чести своей, присосались к нему они только после того, как началось путешествие под парусами, однако же перспектива оказаться в решающий момент с недееспособными механиками выглядела так себе. А учитывая широту русской души, которая обязательно приведет к тому, что они поделятся продукцией с палубными матросами…

В общем, Александр выдал такие слова и сочетания, что присутствующие восхищенно открыли рты, а наиболее молодые и неопытные даже слегка покраснели. А потом капитан долго размышлял над тем, что делать дальше – то ли похвалить за находчивость и мастерство, то ли применить опыт железнодорожников[78]. В итоге механики отделались двенадцатичасовым стоянием на палубе в полной выкладке, чтоб мозги проветрились, и это было еще мягким наказанием. Аппарат же аккуратно демонтировали и перенесли в корабельный лазарет, дабы, случись нужда, можно было бы произвести спирт для медицинских нужд. Учитывая, что новый корабельный врач был убежденным трезвенником, можно было надеяться, что злоупотреблять доверием сам и снабжать пойлом матросов он без крайней нужды точно не будет.

К слову, доктор оказался неплохим специалистом в своем деле. Средних лет, невысокий и полноватый, он обладал, кажется, бесконечной энергией. По кораблю мотался со скоростью невероятной, перед отходом заставил отдраить корабль до последней доски, а лазарет содержал в идеальном порядке. Сразу же вытребовал с Верховцева обещание при первой возможности раздобыть свежих лимонов, как лучшее средство от цинги. А пока с лимонами не определились, ограничился доступными средствами – сосновой и еловой хвоей, луком, ягодами и заодно уж хотел загрузить пару бочек рыбы печорского посола[79]. К счастью, Александр успел это заметить и запретить поднимать на борт столь дурно пахнущий груз. В конце концов, надолго уходить от берегов они не планировали, так что найти, чем восполнить запас свежих продуктов, могли достаточно оперативно.

К своим помощникам, и к монаху, и к Алене, доктор относился на удивление терпимо. Обычно эта братия конкурентов не любит, но, очевидно, доктор понимал: случись бой, ранения – и три пары рук лучше одной. К тому же рук умелых – опыта в работе с ранеными у помощников было едва ли не больше, чем у него самого. Опять же, предубеждения перед народными средствами, в отличие от многих коллег, доктор не имел. Желание же самих помощников учиться всячески поощрял. Про Алену и вовсе моментально сказал, что у девушки легкая рука… В общем, тот, кто прислал его сюда, хорошо понимал, кого выбрал. И неудивительно, что в экипаж доктор вписался с легкостью невероятной.

С остальными новичками притереться тоже удалось без особых проблем. Штурман, еще достаточно молодой, двадцати восьми лет от роду, человек, как оказалось, родом был с Архангельска. Ушел в море юнгой, причем на английском корабле. Был матросом, ходил в Америку и Китай. В море и на штурмана выучился, приглянулся чем-то смекалистый русский парнишка капитану. Так и ходил несколько лет на разных кораблях, пока перед самой войной не занесла его судьба обратно в Россию.

Последний рейс был на чайном клипере. Об этих рейсах Александру слышать доводилось, и он даже, было дело, восхищался мастерством ходивших на них моряков. А из рассказов штурмана он теперь с удивлением узнал, что в Китае эти корабли называли «опиумными», потому как занимались они завозом в Китай именно наркотиков[80]. В общем, интересная у человека была жизнь. Моряк достаточно опытный, штурман… ну, так себе, но вдвоем справятся. Именно так подумал Верховцев и на том успокоился. Тем более что как раз здешние воды штурман знал едва не с малолетства.

Да и новый командир абордажной партии на поверку оказался вполне нормальным человеком. На борт прибыл трезвым и в походе не пил. Вообще не пил. Как чуть позже он признался, вино ему особого удовольствия не доставляет, а потому, когда есть, чем заняться, к бутылке и не тянет. Занятий же ему хватало – матросов во владении оружием он тренировал ежедневно и со всем рвением, что радовало в том числе и Верховцева. Просто потому уже, что, когда матросы постоянно заняты, в их головах дурных мыслей не возникает, да и время летит куда быстрее. Плюс шансы выжить в бою неуклонно повышаются, так что капитан и сам принимал участие в тренировках, когда на это было время, которого, увы, вечно не хватало – обязанности командира занимали его неотрывно, хотя… Конечно, с накоплением опыта служба постепенно становилась легче.

К Верховцеву новый офицер относился вначале с определенной настороженностью, однако, убедившись, что тот не держит зла за проигранную дуэль, понемногу освоился. Тем более что Александр в той ситуации и впрямь был неправ и признавал это. Словом, постепенно общение вошло в спокойное русло, да и Верховцев понял, что с Куропаткиным ему повезло. Или, скорее уж, Бойль хорошо разбирался в людях и понимал, что нужно молодому офицеру в этом походе. Во-первых, штабс-капитан действительно оказался специалистом в своем деле. Отменно владея любым оружием, он умел, а главное, любил обучать военному делу других. А во-вторых, он был совершенно нечванлив. Как он потом, уже поняв, что на корабле никто не станет насмехаться или еще каким-то образом пытаться его унизить, рассказал, и на Алену-то он рыкнул не из-за ее происхождения. Не положено женщинам лезть в мужские дела – вот и осадил, а что громко получилось – так хмель гулял в голове. А так он даже на простых матросов лишний раз не рычал, и объяснение тому нашлось простое.

Как выяснилось достаточно быстро, род Куропаткиных был из молодых. Его основатель, дед нынешнего дуэлянта, был из суворовских солдат. Лучший полководец России был человеком странным, где-то хам, где-то самодур, но солдат своих ценил и за реальные заслуги продвигал. Так что офицеров, выходцев из солдатской среды, при нем хватало[81].

К слову, отсюда же шло и военное мастерство. Дед щедро поделился с внуком своим богатым опытом, не ограничивающимся офицерской шпагой. Все же ружье со штыком, которое, собственно, и вывело его в офицеры, было ему даже привычнее. И вот сейчас его непутевый внук уже сам передавал накопленный поколениями опыт другим. Одуревший в Архангельске от безделья и скуки офицер почувствовал себя востребованным и нужным, и с головой окунулся в родную стихию.

Увы, командирам «Эвридики» и «Архангельска» повезло в этом плане заметно меньше. Там командирами абордажных партий стали унтер-офицеры из гарнизона. Бойль подобрал лучших, но все равно и опыт, и мастерство у них оказались не столь богатые. Да и, чего уж там, служебного рвения тоже, по сравнению с Куропаткиным, не хватало. А потому и прогресс выглядел не столь заметно.

Хотя, как ни странно, и своя специфика появилась – на «Архангельске», где и командир, и часть матросов были испанцами, русские моряки на диво быстро обучились искусству ножевого боя. Уж в чем, в чем, а в этом испанцы всегда были мастерами. Те, кто служил под командованием Матвеева, по подготовке несколько отставали, но интенсивность занятий там тоже была серьезная, а потому можно было надеяться, что у противника, когда придет время боя, солдаты будут подготовлены хуже. Словом, эскадра готовилась к действиям в пиратском стиле со всей серьезностью.

Но, как ни странно, первым их действием оказалось не пиратство, а, скорее, борьба с ним. Хотя насколько это можно было назвать пиратством в полной мере, сказать было сложно. Александр не считал себя хоть сколько-то хорошим специалистом по международному праву и затруднялся квалифицировать происходящее. Да и, к слову, не собирался этим заниматься – когда говорят пушки, музы молчат, а адвокаты разбегаются.

Случилось это на одиннадцатый день их похода. Шторм, разразившийся накануне с утра, был коротким и не слишком сильным. Такая предтеча осенней непогоды. Но, пускай шторм и был небольшим, он порядком раскидал корабли эскадры. И если боевые корабли имели экипажи не только достаточно опытные, но и сплаванные в предыдущих, хотя бы даже и коротких походах, то «Санта-Изабель», укомплектованная наново, оказалась в неутешительной ситуации. К вечеру, когда шторм закончился, выяснилось, что ударная мощь эскадры сохранилась, все три корабля были на расстоянии прямой видимости, а вот грузовое судно исчезло.

На этот случай предусмотрена была точка рандеву[82]. Предусматривать ситуацию, когда корабли разошлись, в шторм ли, в туман или просто ночью – азбука, никто особо не волновался. Однако уже на следующее утро началось веселье, поскольку гром орудий, донесшийся из-за горизонта, сам по себе не располагал к спокойствию. А то, что источник его подозрительно совпадал с курсом, которым должна была следовать «Санта-Изабель», наводил на неприятные размышления. Один за другим одевшись парусами, русские корабли рванулись вперед. И легкий, но постепенно густеющий дым поднялся над трубой «Миранды». На шлюпе начинали разводить пары.

Александр, стоя на мостике, пытался на звук определить, что происходит. Гребешков, поднявшийся к нему от своих орудий, делал примерно то же самое, и выводы у него родились чуть раньше. Тем не менее у обоих офицеров они совпадали – морским сражением тут не пахнет.

Не было практически сливающегося рокота бортовых залпов. Выстрелы звучали одиночные, да и не слишком частые. Весьма похоже, кто-то вел огонь больше для острастки, чем желая потопить своего противника. А спустя час их выкладки получили подтверждение. Не очень, стоит признать, радостное.

На фоне успевшего очиститься от туч неба четко вырисовывались два больших корабля, идущие навстречу русским. Головной Александр распознал почти сразу. Довольно сложно с чем-то перепутать корабль, еще недавно бывший твоим собственным флагманом. «Санта-Изабель», подняв все паруса, шла круто к ветру, немного теряя в скорости, зато удерживая курс, по наикратчайшей приводящий его к русской эскадре. Капитану хватило и ума, и опыта, чтобы угадать, откуда появится помощь.

Следом, очень медленно настигая «купца» и время от времени бухая из носовых орудий ему вслед, шел второй корабль, заметно больший, чем «Санта-Изабель». Распознать его пока не получалось, но видно было – корабль военный и классом не ниже фрегата. Похоже, очень скоро им предстояла хорошая драка, причем против индивидуально серьезно превосходящего любой русский корабль, а главное, уже готового к бою противника. Что же, не в первый раз.

Александр не чувствовал страха, лишь азарт предстоящей схватки. Матросы с громким топотом разбегались по местам, дым валил из трубы густыми клубами, и механики уже сообщили о готовности дать полный ход. Что же, им предстояло опробовать мощь эскадры на новом оселке, непонятно только, чьем. Но это лишь пока – скоро они узнают, кто сегодня заработает свою порцию чугунных плюх.

Более всего Александр надеялся, что не зря они с Бойлем столько времени потратили, рисуя тактические схемы. И, к слову, обсуждая их все вместе – адмирал считал, что капитаны должны понимать, что делать. Ибо каждый солдат должен знать свой манёвр. И сейчас над мачтой флагмана поднялся сигнал. Один-единственный, но понятный и не терпящий двойного толкования.

«Эвридика» и следующий за ней в кильватер «Архангельск» взяли чуть правее, чтобы дым из трубы парохода не валил на них, мешая обзору. На «Миранде» спешно убирали паруса – в бой удобнее идти под парами, это русские уяснили четко. Эскадра уверенно держала шесть узлов, быстро сближаясь с противником.

Полчаса спустя Александр наконец смог опознать корабль, столь нагло гоняющийся за транспортом под русским флагом. Надо сказать, увиденное его совершенно не обрадовало. Вначале он рассмотрел флаг. Шведский. А эта страна, будучи нейтральной, активно гадила России где только можно. Как рассказывал отец, в свое время русские политики изрядно профукали момент, когда можно было решить вопрос раз и навсегда[83]. И теперь под боком у великой державы сидел потерявший все, кроме обид и непомерных амбиций сосед, боящийся драться в открытую, но гадящий исподтишка.

Бой со шведским кораблем… Если бы Александр был политиком, он тридцать раз задумался бы, стоит ли лезть в эту авантюру. Но молодой офицер не дорос еще до уровня прожженного интригана, просчитывающего последствия на сто ходов вперед. Вопрос драться или нет, перед ним не стоял. Куда больше его занимало, как именно это делать – противник выглядел более чем серьезно, и даже в одиночку по огневой мощи заметно превосходил все три русских корабля вместе взятые.

Линейный корабль «Карл Четырнадцатый Юхан», это Александр определил точно. В Корпусе флотам ближайших соседей уделяли немало внимания, а уж этот корабль заслуживал его вдвойне. Один из новейших, в строй введен всего-то лет двадцать назад[84], хотя заложен и спущен на воду заметно раньше. Долго его строили… Парусный – это хорошо, будь «Карл» паровым линкором, справиться с ним не стоило бы и пытаться[85]. Но и под парусами его восемьдесят четыре пушки были серьезной угрозой кому угодно. Разумеется, по сравнению с русскими линкорами он выглядел не то чтобы грозно, однако здесь и сейчас мог разобрать на досочки кого угодно. Потопить же его самого было как минимум сложно. Все же более двух с половиной тысяч тонн водоизмещения… Большое корыто долго тонет.

Даже удивительно, что шведы отправили в рейд на русские коммуникации такую громадину. Здесь и фрегата было бы много. А с другой стороны, юридически Швеция в состоянии войны не была, следовательно, любые ее телодвижения в отношении русских кораблей являлись пиратством. В этой ситуации выгоднее не оставлять свидетелей, и тяжеловооруженный корабль справился бы с такой задачей лучше всех. Но так уж получилось, что нарвался он на молодых да наглых, которых его грозный вид не остановил. И пусть у русских было меньше пушек, зато три корабля обеспечивали им в бою несравненно большую степень свободы. Это был козырь, и его следовало использовать.

Противники быстро сближались, и на линкоре уже наверняка рассмотрели флаги над русскими кораблями. Если бы сейчас капитан линкора сообразил, что драка с русскими может затянуть его страну в войну с могучим восточным соседом, он бы наверняка предпочел отвернуть. Так было бы лучше для всех. Увы, командир «Карла», распаленный погоней, не слишком, похоже, задумывался над такими мелочами. А может, просто считал, что внушительная огневая мощь его корабля позволит смахнуть русских походя.

При этом он упускал из виду тот факт, что, превосходя русских в количестве орудий, весьма уступает им в калибре. Лишь треть его орудий имела тридцатифунтовый калибр, остальные были заметно легче. А еще шведский капитан забывал, что русские уже не раз ухитрялись, имея малые силы, справляться с формально куда более мощными противниками. История, когда бриг «Меркурий» нанес поражение двум турецким линейным кораблям, стала уже хрестоматийной. И, хотя турок в Европе особо серьезными моряками не считали, Швеция тоже великой морской державой никогда не была. Так, могла что-то решить на Балтике, и только.

Но хотя шведы не были законодателями мод как мореплаватели или кораблестроители, безоговорочно уступая тут пальму первенства англичанам и французам, никто не упрекнул бы их моряков в трусости или непрофессионализме. Моряки они были опытные и грамотные, это тоже следовало учитывать, так что при взгляде на высокий борт линкора у Александра каждый раз непроизвольно екало в груди.

Но мысли мыслями, а бой боем. Дистанция сокращалась стремительно, и шведов уже перестал интересовать транспорт – стычка с боевыми кораблями грозила куда большими проблемами. Что же, пора! Верховцев несколько секунд смотрел на переговорную трубу, сверкающую на солнце заботливо отполированной медью, а потом, решившись, рявкнул в амбушюр[86]:

– Машинное! Самый полный! И вообще все, что можете!

Труба булькнула в ответ чем-то невнятным, но приказ явно поняли. Дым повалил еще гуще, и «Миранда» начала плавно набирать ход, постепенно отрываясь от основных сил. Риск, но строго по расчету.

– Иваныч.

– Да, вашбродь, – по привычке, как в бытность унтером, отозвался Гребешков.

– На тебя вся надежда. Действуй, как обговаривали.

Прапорщик резко кивнул, круто развернулся через левое плечо и в мгновение ока слетел вниз по трапу. Вот он здесь – а вот уже у своих пушек, веселым матерком подгоняет орудийную прислугу. Откровенно говоря, подгонять смысла нет, все уже готовы и знают, что делать, но начальственный ор снимает давящее напряжение перед боем. Александру и самому стало легче, когда он послушал, какие загибы выдает его старший артиллерист. А потом обращать внимание стало уже некогда – командиру военного корабля в бою и без того всегда есть, чем заняться.

Резко положив руль вправо, «Миранда» начала стремительно разворачиваться к шведам левым бортом. Для этого маневра и потребовалось уйти вперед, иначе был риск столкновения с идущим сзади-справа фрегатом. Дистанция была еще довольно приличной, но орудия шлюпа до противника доставали, и в опешивших от такой наглости шведов полетели первые ядра.

Мастерство артиллеристов «Миранды» было отнюдь не запредельным. Да и вообще корабельная артиллерия на дистанциях, близких к предельным, точностью никогда не отличалась[87], а шведский линкор под таким углом и вовсе представлял собой не лучшую мишень. Поэтому и прицел русские артиллеристы брали выше, стараясь поразить паруса. Стоит признать это даже удалось – пара тяжелых ядер пробила крепкую выдерживающую суровый морской ветер, парусину. Мелочь, а неприятно. Еще одно ядро ударило в надстройку, проделав в ней дыру и раскидав вокруг массу крупных и мелких щепок. Никого не задело, ущерб был, скорее, моральный, но этот залп дал шведам понять: русские настроены серьезно, и на их эскападу надо как-то реагировать.

К чести шведского капитана, выдержки и хладнокровия ему было не занимать. Он не стал пытаться развернуться к наглой шавке бортом, прекрасно понимая, что, хотя пушки «Миранды» только что разряжены и он ничем не рискует, вряд ли это к чему-то приведет. Одно, два и даже десять попаданий ничего не изменят. Потопить достаточно большой – а водоизмещение «Миранды» превышало полторы тысячи тонн – парусный корабль десятком ядер – это не расчет, а везенье. Ну, к примеру, можно попасть в крюйт-камеру[88]. А можно и не попасть, что куда вероятнее. Поэтому он ответил из пары носовых орудий, ожидаемо безуспешно, хотя и с близким накрытием, и продолжал идти вперед, сокращая дистанцию.

Что же, это был один из вариантов, который они обсуждали с Бойлем. И реакция на него тоже была продумана. Точнее, разные варианты, из которых Александру предстояло выбрать один. Он и выбрал, рискованный, но вполне в суворовском духе. Удивил – победил!

Вновь переложен руль, и корабль зеркально повторяет собственный манёвр, на этот раз в другую сторону. Вот оно, преимущество парохода – совершить такой манёвр под парусами было бы куда сложнее. Шлюп кренится, от нагрузки громко скрипит весь набор корпуса. Кажется, что корабль стонет, однако построен он крепко, выдержать может еще и не такое. Перед глазами удивленных шведов «Миранда» развернулась на сто восемьдесят градусов, вставая к ним правым бортом. Только на этот раз она была точно поперек курса линкора, там, где отвечать огню шлюпа могли считанные орудия, зато самому ему предстояло бить практически в упор.

Рев семи орудий практически слился воедино, а борт корабля заволокло густыми клубами порохового дыма, который, правда, сразу же начало сносить ветром, открывая Александру просто замечательную картину. Такую, что и вправду радовала глаза и сердце.

Гребешков не подвел. Сложно сказать, куда и сколько ядер ударило. Да и неважно это по большому счету. Главное, бушприт[89] «Карла» превратился в груду обломков, кливера и стаксели[90] нелепыми серыми полотнищами разметало в разные стороны, и корабль, теряя управление, сваливался в неуправляемую циркуляцию. Пока неуправляемую – руль линкора был в порядке, и поставить его на курс, разумеется, смогут. Вот только управлять им сейчас будет ой как сложно!

– Лево! – рявкнул он засмотревшемуся на то же самое зрелище рулевому. – Еще левее! Так держать. Машинное! Выжимайте все!

Следующие несколько минут Александр всеми силами пытался совместить попытку оторваться от линейного корабля и одновременно удержаться на одном с ним курсе. Разумеется, если бы он спрямил курс «Миранды», это получилось бы быстрее, но тогда «Карлу» достаточно было бы слегка повернуть – и на обнаглевший донельзя шлюп обрушилась бы вся мощь его бортового залпа. Принимать ее на себя с малой дистанции было бы смерти подобно. А потому требовалось оставаться там, где обстрел могли вести лишь несколько пушек.

Учитывая, что линкор сейчас отчаянно рыскал на курсе, попасть они могли разве что случайно, да и то вряд ли. Даже в упор. Но и русскому кораблю требовалось немало усилий, чтобы парировать беспорядочные рывки «Карла» то влево, то вправо. Учитывая, что у Александра, оттолкнувшего откровенно не справляющегося рулевого и самому ставшего за штурвал, были знания и кое-какой опыт, но в мастерство они перерасти еще не успели, задача нетривиальная.

Тем не менее они отрывались довольно быстро. Все же ветер не благоприятствовал «Карлу». Особенно учитывая, что паруса, задачей которых как раз и было управление под этим самым ветром, сейчас никому и ничем помочь не могли. Паровой же машине было по большому счету без разницы, в каком направлении гнать корабль. Рассекая носом невысокие крутые волны еще не успокоившегося до конца после вчерашнего шторма моря, шлюп быстро отыгрывал сажень за саженью.

Увы, это имело и обратные последствия. Чем большее расстояние их разделяло, тем на меньший угол требовалось довернуть линейному кораблю, вгоняя противника в сектор обстрела. И, когда он начал поворот, Верховцев просто не в силах оказался его парировать.

Залп «Карла» был страшен. К тому моменту шлюп успел оторваться на приличное расстояние, однако все же не настолько, чтобы дистанция сделала орудия линкора малоэффективными. Корпус «Миранды» задрожал от ударов, и перед самым носом Александра пролетели, вращаясь и жужжа, подобно рою разъяренных шмелей, обломки фальшборта. Один из них с силой ударил его в спину, швырнув офицера грудью на штурвал. Это было больно, однако, как понял Верховцев, когда с глаз спала отвратительно розовая пелена и голова вновь заработала, он сообразил, что корабль вроде бы не собирается тонуть и по-прежнему слушается руля. А машина еще работает, как и прежде, ровно, без перебоев. Лишь после этого до него дошло, что и сам он вроде бы еще живой, а значит, не все потеряно. Далеко не все!

И действительно, хотя корма шлюпа превратилась в руины, ни одной подводной пробоины «Миранда» не получила. Каютам – тем досталось изрядно, однако это можно пережить. Вокруг лежащих там и тут матросов, не понять, кто из них ранен, убит или просто оглушен, уже суетились их товарищи, утаскивая их в относительную безопасность трюма. Людей жаль, но на то и война, на что они идут, все знали. Главное, руль не пострадал.

– К повороту!

Палуба вновь кренится, уходя из-под ног. Вместо того, чтобы воспользоваться паузой и бежать, шлюп вновь разворачивается к врагу. Клубы дыма, рвущиеся из трубы, становятся совсем уж угрожающе черными. Бой еще не окончен!

Беда орудий девятнадцатого (да и всех предыдущих поколений) века – скорость перезарядки. Пока охладишь тяжеленную дульнозарядную громадину, пробанишь, зарядишь… За это время пароход успел не только развернуться, но и сблизиться с огромным, могучим, но таким неповоротливым противником. Перезарядить шведы успели только самые легкие орудия, но и у них внезапно оказались куда более приоритетные задачи. А все потому, что, увлекшись боем с пароходом, капитан шведского корабля сделал ошибку, характерную для любого давно (а может, и никогда) не воевавшего офицера. Проще говоря, он забыл, что противник у него не один.

«Эвридика» никогда не была шедевром кораблестроения. Как, впрочем, и большинство английских кораблей. Но вот чего у фрегата было не отнять, так это отменных обводов и соответствующей им быстроходности. Да и ветер благоприятствовал… Словом, орудия линкора еще не успели перезарядить, а перед ним уже появился высокий борт фрегата, и в следующий момент рев орудий, бьющих практически в упор, объяснил шведскому капитану всю глубину его заблуждений. И корабль еще не закончил содрогаться от ударов ядер, когда фрегат, с грохотом ударился о его борт своим. Взлетели, как невиданные змеи, десятки кошек, и в считанные секунды корабли оказались связаны между собой.

Мгновенно проведенный абордаж еще не был завершен, а на палубу «Карла» по перекинутым абордажным мосткам уже хлынули русские моряки. Дав первый, дружный и убийственный ружейный залп, прорубивший кровавые просеки в скучившихся шведах, они выскакивали из клубов дыма, словно черти, и с низким, звериным ревом, в котором с огромным трудом угадывалось и без того пугающее весь мир «Ура!», набросились на оглушенных русским залпом, деморализованных шведов. На палубе закипела рукопашная.

Шведские моряки не были трусами. Вообще, конечно, люди бывают всякие, и его личные морально-волевые качества варьируют в широких пределах. Это одинаково относится и к потомку викинга, и к хлебопашцу в двадцатом поколении, и к дикарю из джунглей. Есть и ближайшие родственники зайцев, готовые потерять сознание от внезапного хлопка по плечу, и герои, без страха прущие грудью на штыки. Однако вот незадача, в море трусы не ходят, зато храбрецов в избытке. Схватка получилась жаркая, и многочисленная команда линейного корабля имела шансы отбиться. Имела бы, если б не два других русских корабля.

«Миранда» и слегка отставший от фрегата «Архангельск» (Диего уже по традиции достался самый тихоходный корабль эскадры) подошли к месту боя практически одновременно. «Архангельск», вытерпев залп нескольких кормовых орудий шведов (не все артиллеристы бросились наверх, некоторые остались на боевых постах), ловко пришвартовался к «Карлу», смяв носом руль линкора. «Миранда» же и вовсе лихо подошла к борту «Эвридики», и абордажная группа атаковала шведов прямо через палубу фрегата.

Линейный корабль «Карл Четырнадцатый Юхан» сражался отчаянно, более всего напоминая увешенного вцепившимися в бока собаками медведя. И, как и медведь, был обречен. Только лесного хищника ожидала встреча с охотником, здесь же его место заняли ощетинившиеся клинками абордажники. И, несмотря на отчаянное сопротивление шведских моряков, их постепенно и довольно быстро оттеснили с верхней палубы. Бой переместился в низы корабля.

Вот тут и открылись Александру сразу два секрета, которые он не понимал, глядя на то, как учит людей Куропаткин. Стоило бы спросить об этом раньше, но – постеснялся. А теперь понял. И почему тот обучал их связке буквально из трех ударов, хотя умел в десятки раз больше. Но за считанные дни обучить человека всерьез нереально, а вот эти три удара вколотил так, что русские матросы повторяли их в любой ситуации, не задумываясь и не ошибаясь. И почему учил драться с повязкой на одном глазу. Да, мешала, но не слишком. Зато нырнув в темноту трюма, не тратилось время на привыкание к скудной освещенности – достаточно было просто откинуть повязку. Да уж, умел Куропаткин учить, понимал специфику. И драться тоже умел – сейчас он рубился в первых рядах, и шведы разлетались в стороны, будто сломанные игрушки.

Верховцев на этот раз непосредственно в драке не участвовал. О том, что этого делать не следует, ему по очереди объяснили Гребешков, Матвеев, Куропаткин, потом своими уже ставшими визитной карточкой рублеными фразами Диего и в финале Сафин. Все просто. Командир – слишком ценная единица. В походе практически незаменимая. А значит, незачем лезть очертя голову туда, где можно погибнуть из-за какого-нибудь случайного тычка. Храбрый капитан – это хорошо. Капитан, погибший по собственной неосторожности в свалке – плохо.

Вот и пришлось Александру наблюдать за происходящим с безопасного расстояния, утешая себя мыслью, что самое важное он уже сделал, заставив шведский корабль фактически потерять управление. И вот тогда он в очередной раз почувствовал: тяжелее всего не идти на смерть, а отправлять на нее других. К счастью, продолжалось это недолго. Прошло не более четверти часа с начала абордажной схватки, и линейный корабль «Карл Четырнадцатый Юхан» был взят.

Насколько жестокой была схватка, Верховцев понял, когда ступил на палубу линкора. Всюду кровь и трупы… Русские потеряли человек тридцать убитыми и вдвое больше ранеными. Не такие уж и большие потери для такого боя, тем более часть погибла еще на «Миранде», от шведских ядер. Зато потери среди защитников корабля выглядели жутко. Никто специально их не считал, но в плен попало не более двухсот человек. Стало быть, погибло как минимум вдвое больше… Одним словом, бойня.

В таких раскладах, если вдуматься, не было ничего удивительного. Сказались и быстрота, с которой был проведен абордаж, и абсолютная неготовность шведов к тому, что эстетически выверенный, в какой-то степени даже изящный морской бой в мгновение ока превратится в жестокую рукопашную схватку. Большинство погибших шведов пали, не успев даже схватиться за оружие.

Стоит признать, настолько быстрая и жесткая, если не сказать жестокая расправа над настоящим линейным кораблем, пускай и принадлежащим третьеразрядной морской державе, изрядно грела душу. Куда чаще командиры более легких кораблей предпочитали не связываться с линкорами, вполне резонно опасаясь, что будут уничтожены[91]. Но русские в который раз показали, что им по плечу все!

Увы, это был еще не конец истории. Глубоко внизу, в недрах «Карла», продолжались отдельные стычки – не все шведы пожелали сдаться, и кое-где одиночки и малые группы все еще пытались оказать безнадежное, но заслуживающее уважения сопротивление. Одна из таких групп даже попыталась прорваться к крюйт-камере. Безуспешно, разумеется. Что же, русские умеют уважить храбрость, но нести лишние потери они решительно не желали. Смельчаков попросту расстреливали, и это быстро охладило пыл горячих скандинавов. Ну а перед Александром уже повис вопрос совсем иного толка: что делать с трофеем дальше?

Смешно, благодаря тому, что он готовился к абордажам с их неизбежно высокими потерями, экипажи кораблей были укомплектованы с огромным запасом. Что называется, локтями пихались, и какой-то момент была мысль, что людям придется спать по очереди. В результате сформировать команду для линкора они вполне могли. А вот дальше-то что?

С одной стороны, свой линейный корабль, плавучая крепость, утыканная пушками, это здорово! Имея такой козырь, замахнуться можно на многое. С другой же, возникал серьезный вопрос: а дальше-то как жить? Абордажных групп, своей главной ударной силы, они лишались моментально и бесповоротно. Практически все люди уйдут на него. А во-вторых, кто командовать-то будет? Прислав в Архангельск пополнение, отец (или кто там собирал людей по его просьбе) действовал весьма мудро. Нет офицеров – нет никого, кто мог бы покуситься на единоначалие Александра. А то мало ли. Будет такой же капитан-лейтенант, но произведенный в чин неделей ранее – и все, по неписаным флотским законам он старший. Или же в чине младше – но старше возрастом, а значит, считающий себя как минимум профессиональнее. Вполне заслуженно, скорее всего. И что тогда? Будет игнорировать или просто с ленцой выполнять приказы незаслуженно, как он считает, обошедшего его юнца? В общем, проблема.

Решение не посылать офицеров выглядело здравым, но сейчас выходило боком. На линкор просто некого было ставить. И, спрашивается, почему там, в Петербурге, никому не пришла в голову мысль отправить сюда таких же молодых, как Верховцев, мичманов? Ломай теперь голову…

Можно было бы отправить трофей в Архангельск. Собрать перегонную команду несложно. Включить в нее легкораненых – и обойдешься практически без потери боеспособности. Туда же посадить всех, кто из-за ранений долго еще пролежит… Красиво! Вот только Швеция официально с Россией не воюет, и неизвестно, как отреагирует на захват своего корабля. Вряд ли тот факт, что «они первые начали» будет играть роль для политиков. А вот в качестве казуса белли[92] вполне подойдет. Это вам не британские да французские корабли, с ними как раз все законно. Топи, жги, захватывай сколько влезет, а тут… Так что можно здорово подсуропить своей стране и уж точно создать проблемы для Бойля. Как ни крути, а отдуваться придется адмиралу. И что теперь, топить линкор, что ли?

Впрочем, пока же были другие вопросы, требующие более спешного решения. Что делать с пленными? Какие задачи были у «Карла»? Что у него сейчас в трюмах? И, самое главное, нет ли здесь еще каких-либо шведских посудин, которые могут пожелать вмешаться?

Этот вопрос они и выясняли спустя полчаса, расположившись в кажущейся огромной после аскетических помещений «Миранды» капитанской каюте трофейного линкора. Все тем же составом, пригласив для разнообразия старшего из оставшихся в живых офицеров «Карла». Ну, как пригласив… Пообещав выкинуть за борт, если что. Посмотрев на стылую осеннюю водичку внизу и откровенно пиратские рожи (специально подбирали самых звероватых матросов, тут Александр мог гордиться результатом) вокруг, швед согласился, что поговорить все же лучше, чем купаться. Теперь сидел на стуле, блистая заплывшим глазом и с рукой на перевязи. Ненависти в его взгляде хватило бы на десятерых. Наверное, если бы он мог смотреть двумя глазами, то и на двадцать нормальных людей хватило бы, но – увы и ах, результат знакомства с русским прикладом не давал ему на это и тени шанса.

Наверное, он имел на это право. Попасть в плен… Для офицера и дворянина, конечно, дело житейское, но все равно не особенно почетное. Тем более неприятно, когда угодил в такую ситуацию не по своей вине. Ответственность за случившееся нес, конечно, бывший капитан линкора, но он своему подчиненному помочь сейчас ничем не мог. Хотя бы потому, что его лягнуло в грудь ядром, после чего останки смогли опознать только по шитью на обрывках мундира. И приходилось теперь за все отдуваться его помощнику, носившему чин капитана второго ранга и гордое имя Арвид Коцебу.

К слову, и держаться он старался гордо, как и подобает представителю истинно европейского народа перед лицом русских варваров. Конечно, получалось не очень, но все же он честно пытался, чем заслужил некую толику насмешливого уважения от сидящих вокруг стола и неторопливо дегустирующих напитки из капитанского собрания победителей. К слову, довольно паршивые напитки. То ли капитан был не слишком притязателен в этом плане, то ли просто не имел возможности разнообразить коллекцию.

К слову, ничего удивительного – шведы, хоть и потрясали когда-то Европу, особо богато не жили ни тогда, ни, тем более, сейчас. Так что у капитана линейного корабля вполне могло попросту не быть денег на излишества. Или, как вариант, был он прижимистым человеком – таких среди скандинавов тоже хватало. Ну а пополнить запасы дорогих вин с захваченных русских кораблей – это, простите, идея для безнадежных оптимистов.

Хорошо еще, что несмотря на гордый, хоть и слегка помятый вид, пленный запираться не стал. Отсутствием храбрости он не страдал, но, видимо, пришел к выводу, что если согласился не прыгать за борт, то и ломать эту идею не стоит. Так что отвечал честно, хоть надменно. Орел, как есть орел![93]

Согласно его рассказу, их корабль вышел из Гетеборга с приказом о перехвате русских торговых кораблей. Что характерно, приказом неофициальным, так что формально его поход становился обычным пиратским рейдом. Первоначально с ним должны были идти аж два фрегата, но – не срослось. Один из них накануне при маневрировании неудачно коснулся скулой неточно обозначенной на карте мели. Ерунда, если бы не какое-то вросшее в нее бревно, обеспечившее кораблю небольшую, но крайне неудобную и требующую времени на ликвидацию пробоину. Второй же…

Капитану второго фрегата, точнее, его предусмотрительности, оставалось лишь поаплодировать. Он, недолго думая, потребовал от командования официальный приказ, чем заслужил неудовольствие высоких чинов. Но, стоит признать, был капитан в своем праве, да и приказ отдавал не заслуженный адмирал, а какой-то приближенный ко двору штафирка. В общем, «Карл» вышел на позицию один, оседлав место, которое по пути в Европу паруснику затруднительно миновать – так уж сложились ветра, течения и фарватеры. Ну и вляпался…

Надо сказать, у шведов не было информации о том, что случилось с английской и французской эскадрами. А потому они искренне считали, что никто им сопротивления оказать не сможет. Они и такие серьезные корабли-то отправили лишь потому, что ничего более подходящего под рукой не оказалось. Все же шведский флот, равно как и сама Швеция, переживал не лучшие времена.

Что же, сведения радовали. Хотя бы тем, что встреча с другими скандинавскими хамами им не грозила. «Карл» с его пустыми трюмами неплохо подходил для временного размещения пленных и доставки их на какой-нибудь остров. Ну, или безлюдный участок берега. Правильнее было бы их всех утопить, но рука не поднималась. А к берегу все равно идти было надо – корабли после боя требовали серьезного ремонта, и проще сделать это в какой-нибудь защищенной бухте, не опасаясь внезапно налетевшего шторма.

Ремонт затянулся почти на неделю, хотя делали его всем миром. Как ни странно, наиболее тяжело продвигалось не восстановление кормы шлюпа – там повреждения были обширные, но каких-либо специфических материалов и навыков не требовавшие. Подобное, хоть и в меньших масштабах, делали уже не раз, и соответствующий опыт имелся. А вот с «Карлом», переименованным в «Вице-адмирал Бойль» (Верховцев осмеливался надеяться, что Роман Платонович на подобную вольность не обидится) дела обстояли так себе. Хотя бы потому, что на место испытывающего серьезные нагрузки бушприта первое попавшееся кривое бревно не поставишь. И хотя Россия по праву считалась родиной лучших в мире плотников, да и работали все с полной отдачей, времени ремонт занял непозволительно много, да и результат вышел так себе.

Нет, выдержать-то новый бушприт, возможно, и выдержит, но вот веры ему не будет. А как ходить в море без веры в свой корабль? Да и с «Мирандой» дело обстояло так себе. Лес для строительства и ремонта кораблей выдерживался в сушильнях не годами даже – десятилетиями. И если сравнительно небольшие пробоины можно было без вреда для прочности корпуса заделать и обычными досками, то развороченная корма требовала уже масштабного вмешательства.

Само плавание, пускай даже придется встретить небольшой шторм, и линкор, и шлюп выдержат, в этом плотники клялись и божились. Но вот как они поведут себя после нескольких месяцев в море? А потом еще и в бою? Может, даже не заметят ударов ядер и резких перекладок курса, а может, и наоборот. Непредсказуемо, а значит, и доверия им нет. Корабли требовалось загнать в нормальный порт, имеющий хорошие верфи и штат профессиональных корабелов, а до того участие в серьезном деле им было категорически противопоказано.

Беда только, что в порт эскадре Верховцева в ближайшее время не попасть. Возвращаться в Архангельск – загубить на корню саму возможность рейда. Зимой вырваться из этих вод не получится, а следующей весной британцы подгонят сюда полнокровную эскадру и намертво заблокируют выход из Белого моря. Русская эскадра была грозной здесь и сейчас, но против десятка линейных кораблей – а британцы могут пригнать и больше – потуги Верховцева будут смотреться откровенно жалко.

Вот и получается: в Архангельск идти смысла нет, а остальные порты, та же Балтика или Черное море, заблокированы уже давненько, причем наглухо. Союзников у Империи нет. Дальний Восток? Так туда не один месяц добираться, а морские пути контролируют британцы. Да и, будем говорить откровенно, на задворках Империи с верфями дела обстоят не то чтобы здорово. Словом, полет фантазии на тему «Ах, как мы сейчас выйдем на коммуникации да нагадим врагу в самую душу!» разбился о суровую прозу жизни.

Александр уже думал и впрямь отправить в Архангельск трофейный линкор, но, после очередного военного совета, завершившегося изрядным уроном запасам спиртного, у них все же родилась идея. Если нельзя найти место для ремонта в Европе, то почему бы не поискать его за океаном?

Звучало это бредово, но только на первый взгляд. Да, Атлантика велика, но пересечь ее по прямой занимает намного меньше времени, чем выписывать зигзаги вокруг континентов. Да, в море нет прямых дорог, велика роль ветров и течений, но все равно этот путь короче. Британцы его уже давненько не считают чем-то особенным. Для них это не каботаж, разумеется, но и особого внимания такое плавание не заслуживает. Русские… Ну, нечасто они ходят в Америку, но здесь и сейчас имелось аж четверо штурманов, трое из которых уже бывали в таких рейсах. Курс проложить смогут, и сделают это вполне грамотно.

Там, конечно, тоже не сахар, однако же янки известны своей беспринципностью. Плевать им, кто, где и за что воюет. Заплатишь – и они обеспечат тебе ремонт, продовольствие… Да все, что нужно. Работать они умеют, стоит признать, а деньги… Этого в корабельных кассах пока хватало.

Оставался вопрос с экипажами, но тут идею внезапно подкинул Матвеев. Как и положено купцу, человеком он был наблюдательным и во взаимоотношениях между людьми разбирался неплохо. Вот и предложил набрать в экипажи… норвежцев. И идея эта повергла остальных в состояние, близкое к шоковому.

Предложение купца (хотя какой он купец, одних стволов за ярко-красным кушаком, перетягивающим трофейный французский мундир со споротыми погонами, столько, что одним видом можно распугать средних размеров банду) все сначала восприняли с недоумением. Шведов бьем – и шведов же нанимать? Но, как пояснил Матвеев, у норвежцев свое мнение о том, кто они такие. И сделать козью морду шведам весьма даже не против. Тем более на корабле, ранее носившем такое название. Хотя государство формально одно, это не значит, что все этому рады[94].

Что же, идея выглядела как минимум интересно, тем более что норвежцы в подавляющем большинстве неплохие моряки, да и народ храбрый. Так что – почему нет? Главное, брать понемногу. Второй идеей Матвеева было нанять людей еще и за океаном. Не янки – те народ ненадежный, но где-нибудь на юге, в местах, колонизированных в основном испанцами да португальцами, попутно изрядно смешавшимися с аборигенами – почему нет? Да и в южных штатах, говорят, народ вменяемый, с ними можно иметь дело. Идею горячо поддержал Диего, который хоть и говорил теперь по-русски лучше самого Александра, был совсем не прочь увеличить количество соотечественников в экипаже. Словом, мысль обсудили, долго мусолили, а потом вынесли осторожный вердикт – попробовать.

Оставался последний вопрос: кому стоять на мостике нового корабля? С одной стороны, если следовать правилам, он должен был стать флагманом эскадры. Как ни крути, линейный корабль с очень приличным вооружением. Даже учитывая, что по сравнению с другими линкорами он смотрелся весьма скромно[95], все равно по мощи среди всего, что имелось под рукой, он был вне конкуренции.

Но, с другой стороны, Верховцеву совершенно не хотелось менять пускай скромную, но ставшую привычной до последней щели в досках «Миранду» на совершенно незнакомый корабль. Плюс к тому, он успел почувствовать, какие преимущества в бою и в скорости, и в маневренности дает паровая машина. Не-ет, идея перенести флаг на «Адмирала» ему не нравилась совершенно.

Впрочем, решить удалось и ее. Диего, как и многие южные люди, падкий на статус, тут оказался как нельзя кстати. Он ведь и с русскими остался в том числе потому, что почувствовал шанс вырваться из состояния, настоящему идальго не соответствовавшего. Прямо как многие служившие в русской армии поляки, один в один[96].

Ну и потом, больше всего опыта службы на крупных кораблях было как раз у Диего, этого оспорить ни у кого не получилось бы при всем желании. Опыт командования боевым кораблем теперь у испанца тоже имелся. Причем и в походе, и собственно в бою. Более чем серьезный аргумент, и потому не потребовалось даже волевого решения командующего эскадрой. Совет капитанов, так в шутку называлось теперь их стихийно образовавшееся собрание (то, что Сафин и Гребешков капитанами не были, никого не смущало), утвердил Диего командиром линкора, не особенно раздумывая.

Правда, теперь образовалась новая вакансия – «Архангельск»-то оставался без командира, но как раз на этот случай у Верховцева решение имелось. Гребешков, на его взгляд, вполне соответствовал новой должности. Как-никак и моряк, и офицер, пускай даже попавший в эту касту «с черного хода». Разумеется, в регулярном флоте его на пушечный выстрел не подпустили бы к мостику. Но, боже мой, где регулярный флот, а где частная, без малого пиратская эскадра? Вот то-то! И оставалось еще радоваться, что команда «Санта-Изабель» была полностью укомплектована местными. В результате не потребовалось выделять на торговый корабль отдельного штурмана, и один оставался в резерве. Аккурат до сегодняшнего дня – Диего, переходя на линкор, забирал с собой практически всех, и Гребешкову пришлось комплектовать экипаж брига с нуля. Вот и пригодился штурман…

«Санта-Изабель» в сопровождении «Эвридики» вышла в море на следующее утро. Торговому кораблю, если он планировал дойти до места, распродать груз и вернуться до ледостава, терять время было нельзя. А вот у идущей в один конец эскадры с этим было проще, и она задержалась еще на неделю. За это время Матвеев успел дойти на своем фрегате до ближайшего норвежского порта, встретиться с торговым партнером, договориться о продаже груза (не самая лучшая цена, зато быстро, да и прибыль какая-никакая все же капнула), закупиться железом и отправить груз на том же корабле в Архангельск. В Швеции традиционно металлургия была на уровне, железо качественное и дешевое, а воюющей стране, каковой сейчас являлась Россия, металла не хватает всегда. В общем, не очень прибыльный, но вполне беспроигрышный вариант. Ну и тяжелораненых с эскадры тоже отправили домой – тащить их через океан было бы убийством.

Ну а попутно купец через все того же партнера сумел нанять полсотни человек. Увы, не так много, как он рассчитывал. Как и в России, здесь в море готовы были идти те, кому нечего терять. Голь перекатная, не сумевшая найти себя в обычной жизни. Но если дома был еще и патриотизм, который сподвиг на риск многих, то здесь его ждать не приходилось. Для норвежцев происходящее было чужой войной, а доля в добыче – сладкой приманкой, чтобы в ней поучаствовать. Словом, обычные наемники.

А еще желающих оказалось мало потому, что норвежцы были изрядными домоседами. С тех времен, когда викинги огнем и мечом прошлись по всей Европе, жгли столицы, захватывали целые страны и добираясь аж до Италии, прошли века. Их потомки словно бы пресытились чужой кровью, и если шведы с датчанами еще влезали иногда в авантюры, то норвежцы предпочитали жить мирно. Ведь не любить и презирать соседей всегда удобнее с родной печи. Неудивительно, что Норвегия так легко потеряла самостоятельность.

Что же, полсотни лучше, чем ничего. Правда, как и положено выходцам с социального «дна», особыми навыками они не блистали, но Диего заявил, что быстро их воспитает. В отличие от традиционно сердобольных русских, испанец лишней сентиментальностью не страдал. На торговых кораблях он ходил с самыми разными людьми и имел представление о том, кого и как заставить работать. Вдобавок участие линейного корабля в абордажных схватках не предполагалось, а значит, ненадежная пока часть экипажа будет заниматься исключительно парусами. Ну а дальше видно будет.

* * *

– Пожалуй, идти вдоль побережья было плохой идеей, – мрачно сказал Александр, опуская подзорную трубу. – Стоило идти через океан сразу.

Рядом утвердительно хмыкнул Сафин. Александр гонял его и еще нескольких матросов, тех, что грамотные, по штурманскому делу с первого дня, как они вышли в море. Получалось так себе, все же одно дело уметь читать и кое-как считать, и совсем другое освоить на серьезном уровне математику, географию и еще кучу наук. В переводе на простой язык предстояло приложить массу усилий с негарантированным и в любом случае очень слабым результатом. Но Верховцев понимал, что в любой момент ему могут потребоваться люди, способные хотя бы перегнать трофейный корабль между двумя точками в океане, и тут слабый штурман лучше, чем никакой. Именно поэтому он и гонял своих людей – и в штурманском деле, и в артиллерии. Благо парусное дело они и так знали, да и за рулевого могли встать в любой момент. Плюс усиленные тренировки по владению оружием – на кораблях, набитых головорезами, карьерный рост возможен, только если ты готов драться хотя бы не хуже других.

К слову, Куропаткин тоже осваивал штурманское дело. По той же причине. С артиллерией он и без того был знаком. Будущее выглядело туманным, и чем более универсальными будут те, кто может оказаться на мостике, тем лучше. Но вообще, стоило признать, что их поход, равно как и подготовка к нему, выглядели изрядной авантюрой. А теперь их еще и обнаружили!

– Кто это? – Куропаткин подошел бесшумно. Вначале такая манера идти, будто красться, выводила Александра из себя, а теперь он привык.

– Не знаю, Виктор Григорьевич, – хмуро сказал Верховцев, не оборачиваясь. – Я их опознать не могу, но вижу, что британцы.

– Откуда?

– Флаги, – Александр едва заметно изогнул уголки губ. Недогадливость собеседника его слегка развеселила, но смеяться над подчиненным он считал неправильным. – Флаги они несут британские, а вот силуэты мне совершенно незнакомы. Впрочем, я не удивлен – островитяне строят корабли со скоростью просто невероятной. Единственно, не понимаю, почему это парусники – для новых кораблей отсутствие паровых машин…

Он не договорил, но Куропаткин и так понял. Все же пароходы в бою эффективней парусников, британцы даже на старые корабли устанавливают машины, а уж на новых просто обязаны предусматривать их еще на стадии проектирования. Подняв бинокль, он некоторое время разглядывал незваных гостей, а потом сказал:

– А может, это не новые корабли? Может, мы просто чего-то не знаем?

– Все может быть. В любом случае от встречи уклониться не получится, ветер благоприятствует британцам. Так что – готовьтесь, Виктор Григорьевич. Скоро вы примете участие в морском бою.

– Да уж, вы меня обрадовали, – фыркнул Куропаткин и отправился к своим людям. Он не скрывал, что предыдущий бой произвел на него изрядное впечатление. И что в море драться страшнее, чем на суше. А уж в этом служивший одно время на Кавказе и успевший нюхнуть пороха офицер разбирался.

А от драки действительно было не уклониться, хотя лезть в нее Александр совсем не жаждал. Одно дело навести шороху на вражеских коммуникациях, и совсем другое сцепиться с крупными силами врага. Последнее совершенно не входило в его планы и запросто могло поставить крест на их рискованном предприятии, но деваться некуда – до берега всего-то с милю, корабли британцев идут мористее и занимают наветренную позицию. Куда от них уходить? На камни?

Единственно, может быть, удастся использовать эффект внезапности. Верховцев хорошо помнил стычку со шведами. Если б они тогда шли без флагов, понятия не имеющий, кому теперь принадлежат эти корабли, капитан ничего не понял бы до того, как его взяли на абордаж. Повторять ошибку он не собирался, но и совсем уж нарушать морское право не хотел. Поэтому над его мачтами не было флагов вообще – глядишь, и примут за своих, благо силуэты кораблей англичанам известны. Поэтому никаких лишних телодвижений до его команды! Оставалось надеяться, что и на остальных кораблях эскадры командирам достанет хладнокровия не дергаться раньше времени. Это обговаривалось изначально, но мало ли…

Британские корабли быстро приближались, и Александр никак не мог понять, что же здесь не так. Что-то в них было странное, а вот что… Очень уж неудобная у них была позиция, Верховцев мог видеть их под очень небольшим углом, а это не давало рассмотреть детали. Оставалось только идти вперед и надеяться на лучшее.

В машинном отделении сновали кочегары, но, стоило признать, на этот раз они безнадежно опаздывали. Пока будут поднимать пары, бой успеет не только начаться, но и закончиться. Верховцев зло поморщился. Эх, если б машина его корабля была экономичней, они могли бы идти под парами постоянно. Или хотя бы держать котлы под парами частично – тогда можно было бы дать ход в разумные сроки. Увы, пока такие не производил никто в мире, хотя, учитывая технический прогресс, оставались шансы, что они появятся еще при жизни Александра. Если ему повезет выжить в этом походе, разумеется.

Между тем головной британец поднял какой-то сигнал. Какой именно, Верховцев понятия не имел, но реагировать было надо. Он обернулся к замершему в готовности сигнальщику:

– Отвечай!

– Что, ваше…

– Мое, мое. Набирай что угодно. Сделаешь вот так…

Через пару минут британцы могли лицезреть интересную, но, увы, случающуюся время от времени картину. Набор флагов пополз было вверх, но, едва приподнявшись, замер, а потом задергался туда-сюда. Обычная ситуация, если вдуматься – заклинило блок, и теперь сигнальщикам предстояла долгая и нудная работа по освобождению фала[97] и замене неуступчивой железки. Возможно, им даже посочувствовали. А может, и позлорадствовали. Неважно. Главное, пока британцы глазели, корабли максимально сблизились, шлюп отвернул чуть влево, выбрасывая сигнал заднему мателоту, и громадина «Адмирала», приняв вправо, через какую-то минуту стала с головным британским кораблем борт в борт.

Залп четырех десятков орудий в упор – это страшно. Английский корвет – Александр теперь мог опознать его вполне уверенно как тип «Атолл» – мгновенно превратился в руины и сразу же начал ложиться на борт. А линкор, продолжая движение, завершил поворот, оказавшись за кормой тонущего корвета, аккурат между ним и кораблем, идущим ему в кильватер.

Что это был за корабль, Александр по-прежнему не мог понять, видя только высокий борт да многочисленные пушечные порты, сейчас закрытые. Зато мог восхититься мастерством Диего. Тот сейчас отрабатывал еще один вариант, который Бойль детально расписал им еще там, в Архангельске, и делал это мастерски. Испанец сегодня был чертовски хорош, демонстрируя всем и вся, что кровь потомков конкистадоров еще не ушла окончательно. И второй его залп, бортовой, по носовой части вражеского корабля, был смертоносен.

С такой дистанции сложно промахнуться. Русские ядра вдребезги разнесли всю надводную часть и наделали пробоин ниже ватерлинии. Корабль тут же начал оседать носом – какой-то он, несмотря на размеры, был хлипкий.

Возможно, у экипажа был шанс спасти свой корабль. Да что там возможно – наверняка смогли бы. Забить досками не такие уж и большие пробоины дело нескольких минут. Главное лечь в дрейф, чтобы напором воды не выбивало заплатки, а уж дальше ничего сложного, корабельные плотники славились мастерством в ремонте такого рода повреждений. Однако на этот раз давать им шанс никто не собирался. Проходящая следом за линкором «Эвридика» в точности повторила манёвр головного корабля и дала залп, хотя и не такой впечатляющий, но не менее эффективный. Хотя бы в том плане, что и без того поврежденная носовая оконечность британца окончательно превратилась в единую, ощетинившуюся щепками дыру, и корабль начал зарываться носом еще быстрее.

С каждой минутой, с каждым градусом крена все больше пробоин, еще недавно находившихся в надводной части, превращались в подводные. Поток воды стремительно нарастал, и корабль начал на глазах уходить под воду. Впрочем, теперь это уже мало что значило.

Только в этот момент на третьем, замыкающем колонну, британском корабле сообразили, что что-то пошло не так. Вот только вместо того, чтобы готовиться к бою, они начали отворачивать. В этот момент шлюп и вставший ему в кильватер бриг уже миновали тонущий корабль и оказались прямо перед ним, тут же разрядив в британца орудия правого борта. Тот вместо того, чтобы прорываться, резко положил руль влево и, заложив эффектную дугу, врезался в корму уже окончательно замедлившего ход головного. Затрещали, ломаясь, доски, а в следующий момент раздался мощный взрыв.

Что уж рвануло так, что пламя, кажется, взлетело до небес, навсегда осталось тайной, но для обоих британских кораблей результат был фатальным. Разрушения на них были такие, что оба затонули, не успев спустить шлюпки. А русские потратили еще час, вылавливая из воды ошалевших британцев. Тех, кто выжил, естественно. Бой был выигран, и противник не успел дать ни одного залпа в ответ.

– Да уж, – в голосе Александра звучало неприкрытое раздражение. – Хороши мы, ничего не скажешь.

Действительно, хороши. Только к вечеру удалось выяснить, что это были за корабли и почему их удалось так легко уничтожить. Оказалось, это были войсковые транспорты, везущие солдат на Балтику. Угодив в обычный для этих мест осенний шторм, краем задевший и изрядно потрепавший позавчера русскую эскадру, транспорты уклонились от курса далеко на север и, чудом не потеряв друг друга, нашли приют в одном из норвежских портов, из которого вышли, как только море немного успокоилось, лишь для того, чтобы встретиться с мирно идущей по своим делам русской эскадрой.

Разумеется, те, кто отправлял транспорты, понимал сопутствующие риски. А для того, чтобы отвадить от каравана возможных рейдеров-одиночек, им придали корвет сопровождения и нарисовали на бортах орудийные порты. Получилось, стоит признать, и реалистично, и грозно. Только когда англичанам встретились наглецы, решившие, что им море по колено, это сработало в обратную сторону. Били-то их, как будто видели перед собой линкоры!

В этом и была причина столь быстрого потопления кораблей. Для транспорта в приоритете вместимость трюмов, а не способность противостоять вражеским ядрам. Соответственно, борта тоньше, прочность ниже. Результат закономерен. А потери британской армии, и без того немногочисленной, ужасающие. Русские корабли, сами того не планируя, сработали, как от них ожидалось – рубанули по вражеским коммуникациям, словно топором. В общем, красота!

Жаль только, к этой бочке меда имелась своя ложка дегтя. Если конкретно, то уничтожение этих кораблей будет воспринято… своеобразно. К бабке не ходи! Разумеется, формальных претензий нет и быть не может. С одной стороны, боевые корабли, с другой – тоже не мирные. Солдаты – они военнослужащие, так что юридически все в пределах допустимого. Тот факт, что солдаты были, по сути, пассажирами, неспособными себя защитить, опять же юридически маловажен, но вот кровь у британцев вскипит. Можно не сомневаться – отомстить попытаются, и в плен им лучше не попадать. Вздернут. Или вовсе пристрелят, несмотря на поднятые руки. К слову, хороший стимул для простых моряков драться до последнего. А офицеры и без того, случись безвыходная ситуация, сдаваться не собираются. Но все равно неприятно.

Другое дело, что можно было бы скрыть происшедшее. Выкинуть британцев за борт, отойдя подальше от берега, например. Но… Рано или поздно все вскроется. Пускай после войны, но обязательно. Проболтается какой-нибудь подвыпивший морячок в кабаке. Нет, после драки кулаками не машут, однако тень падет на всю Россию, а это, как ни крути, позор. Ни один уважающий себя офицер позволить такого просто не сможет. И возникал закономерный вопрос: как быть?

Именно это Александр озвучил своим товарищам, и над столом повисло глубокое молчание. И нарушил его, как это часто бывало, многоопытный Матвеев.

Налив себе вина, он покачал в руке стеклянный бокал, с интересом глядя на то, как переливается за стеклом рубиново-красная жидкость, а затем сказал задумчиво:

– А если высадить их на какой-нибудь далекий остров?

– Куда? Пленные – это еще и дополнительный расход воды и припасов. Через весь океан тащить? А поблизости островов, где бы они не передохли от холода, я не помню.

– Ну, припасов у нас хватит. Но куда проще дойти до Исландии. Там их вполне примут, да и мы запасы воды пополним. Все равно это один из вариантов нашего маршрута.

Тут было не поспорить. Действительно, когда обдумывали, каким курсом идти, этот вариант рассматривался. Так что – почему бы нет? Идею приняли, штурманов озадачили, а на следующий день эскадра уже ушла от берегов Норвегии. Хватит им встреч, пока стоило держаться подальше от оживленных маршрутов.

Как крылья огромных бабочек, распустились паруса, упали на лица соленые брызги, тут же высушиваемые плотным, как патока, ветром. Русские выходили в океан.

Примечания

1

То есть служит в Преображенском полку, старейшем в России подразделении лейб-гвардии.

2

В реальной истории так и произошло.

3

Фрегат Черноморского флота России, во время войны 1928–1929 годов без боя сдавшийся туркам.

4

Около 150 метров.

5

Случайность, могущая произойти при гребле. Заключается в том, что гребец, делая гребок, неправильно разворачивает лопасть весла в воде, то есть ставит лопасть в конце гребка плашмя, а не ребром, как то полагается. Вследствие сопротивления воды он уже не может в этом случае вытащить своевременно весло из воды и тем самым нарушает работу гребцов всей шлюпки, а в некоторых случаях может получить удар задним веслом.

6

Затонувшее (обычно при сплаве) бревно. В широком смысле – дерево, в том числе попавшее в реку естественным путем, например, при обрушении берега. Пропитавшись водой, может приобретать околонулевую плавучесть и как опускаться на дно, так и дрейфовать на поверхности или вблизи поверхности. Создает опасность для судоходства.

7

«Собачья вахта», или просто «собака» – вахта с 00:00 до 04:00. Обычно её несёт второй штурман. Считается самой тяжелой, так как вахтенному приходится бороться со сном в это время суток.

8

Финны (устар.).

9

На самом деле плюющиеся кобры встречаются в Африке и в Азии.

10

Он же Кадис. Город-порт на юге Испании.

11

Морская миля 1852 метров.

12

Тут он, конечно, ошибался. Такое оружие не англичане передрали у русских, а сами русские несколько ранее скопировали английские образцы. К моменту Крымской войны, правда, британцы приняли на вооружение новые модели, но перевооружение не производится мгновенно.

13

Небольшая шлюпка с одной или двумя парами весел.

14

Человек, ведающий учётом, хранением и выдачей военного имущества: провианта, оружия, боеприпасов, обмундирования и военного снаряжения.

15

Небольшой, как правило, четырехлапый якорь.

16

Палубный механизм (лебедка), предназначенный для подъема и спуска якоря.

17

Война 1610–1617 годов, в период Смутного времени.

18

Во Франции и Британии среди дворян выходцев из Скандинавии хватало, да и в других странах они отметились.

19

Разведчики (устар.).

20

Лучшие военные корабли испанцы строили именно из него, благо леса в колониях хватало.

21

Часто были комбинированные конструкции, когда борта выше ватерлинии делали из определенных пород сосны. Встречались и более экзотические варианты, главным образом с использованием пород деревьев, стойких к морскому червю, но все же дуб оставался самым распространенным.

22

Весьма распространенная проблема для данного вида оружия.

23

То есть орудие, стреляющее снарядами весом 32 фунта (14,4 кг). На легких кораблях обычно устанавливали облегченные версии таких орудий, рассчитанные на меньшую навеску пороха, что значительно уменьшало эффективность. При формально одинаковом калибре орудия по факту были совершенно разные. Не стоит удивляться существованию подобных нюансов, аналогичная ситуация была во многих флотах и армиях, причем больше всего такая пересортица была распространена в Британии, частично сохранившись даже в двадцатом веке.

24

Английский фут – 304,8 миллиметра (12 дюймов).

25

Кто не знает – грузовые парусники вполне комфортно чувствовали себя практически до середины двадцатого века.

26

На кораблях применялись рупоры длиной до двух метров.

27

Рупор изобретен в 1670 году.

28

Рупор таких размеров позволяет вести разговор на расстоянии до двух километров.

29

Бой 5 ноября 1853 года на Черном море, в котором впервые в истории сражались между собой пароходы. «Владимир» под командованием Бутакова, победил и захватил турецкий «Перваз-Бахри» после нанесения ему тяжелых повреждений и гибели турецкого капитана.

30

«Владимир» практически весь бой смог удержаться за кормой турецкого корабля, где не было пушек, благодаря чему отделался минимальными повреждениями, в то время как противник был страшно избит и с трудом доведен до Севастополя.

31

32-фунтовая гладкоствольная цельнолитая железная дульнозарядная пушка Монка образца 1838 года с кремневым замком. Масса ствола орудия – 42 британских длинных хандредвейта (cwt), то есть примерно 2100 кг, длина канала ствола – 8 футов (244 см), диаметр канала ствола – 162 мм, масса ядра – 14,5 кг, масса порохового заряда – 6 кг.

32

Калибр морского мушкета образца 1842 (переделан под пулю Минье в 1850 году) 0,760 (19,3 мм).

33

Большая штрафная чаша вина или водки, которую подносили опоздавшим на ассамблею. Объем более литра, но по тем временам – ничего выдающегося.

34

Телеграф в Архангельске появился в 1863 году.

35

Короткая веревка с узлом на конце. Применялась для порки.

36

В нашей истории они так и не рискнули, ограничившись налетами на периферийные укрепления и грабежом окрестных деревень.

37

«Император Александр I», один из сильнейших линейных кораблей Балтийского флота.

38

Соседний в строю корабль.

39

Про это нечасто пишут, но русские действительно не всегда добивались успеха. На море русский и шведский флоты сражались, как правило, на равных. Случались победы как у русского флота, так и у шведского, как, например, в сражении при Фридрихсгаме или второе Роченсальмское сражение (оба 1790 год). То же можно сказать и о турках. В открытом бою они практически всегда проигрывали, но неоднократно тот же Ушаков после боя возвращался на ремонт – и контроль над морем тут же переходил к туркам, использующим преимущество в численности кораблей.

40

Полубог, повелитель ветров (древнегреческая мифология).

41

В русском флоте с достойным лучшего применения упорством практиковали стрельбу практически в упор. Точность огня при этом достигалась максимальная, и с учетом времени перезарядки орудий такая тактика выглядела оправданной. Но девятнадцатый век характеризовался взрывным развитием технологий, в том числе военных, что давало преимущество тем, кто научился стрелять дальше и быстрее.

42

Как ни странно, однако это факт. Британцы длительное время не строили нормальных кораблей – не хватало ни денег, ни специалистов, ни, соответственно, технологий. Ситуация изменилась, когда испанский король Филипп II, будучи мужем английской королевы Марии Тюдор (Мария I), на фоне ухудшения отношений с Францией, для создания противовеса организовал в Англии строительство современного по тем временам флота. Чем это в конечном счете обернулось для Испании, общеизвестно.

43

Орден Святой Анны 4-й степени. Награждали им исключительно за боевые заслуги. Имел малые размеры и носился на эфесе холодного оружия.

44

Действительно, устье Северной Двины отличалось малой глубиной, что создавало большие проблемы любому, кто рискнул бы атаковать город с моря.

45

До революции правила бракосочетания для офицеров и впрямь были строгие. Нельзя было жениться моложе двадцати трех – двадцати пяти лет (в разные периоды возраст слегка колебался), не имея достаточных средств для содержания семьи (сумма тоже была разной, постепенно повышаясь с годами), а также без разрешения командования. Естественно, хватало исключений, но в целом порядок соблюдался.

46

Как ни странно, но Пушкина и при жизни не все считали лучшим, и позже конкурентов у него хватало. По сути, настоящую известность в веках ему принесла… школьная программа.

47

Унтер-офицеры артиллерийских частей.

48

Передняя часть палубы от носа до фок-мачты.

49

«Бочка», которая укреплена в верхней части мачты парусного судна и используется в качестве наблюдательного поста.

50

На самом деле, впервые эта фраза, звучавшая, правда, изначально чуть иначе, прозвучала в 1809 году и принадлежит командиру немецкого партизанского (да-да, были и такие) отряда. Впоследствии неоднократно использовалась и видоизменялась.

51

В нашей истории Жильбер демонстративно и публично высмеял своего британского коллегу за неудачный налет на Соловецкий монастырь, закончившийся спешным отступлением англичан. Тот факт, что операция носила более демонстративный характер, а силами двух небронированных пароходов, находящихся вдали от своих баз, атаковать вполне приличную крепость, усиленную, вдобавок только что доставленными орудиями, – чрезмерный риск, во внимание принят не был.

52

Душа (др. – греч.).

53

Французская эскадра достигла Белого моря только в середине августа.

54

Порох, на самом деле, не взрывается, а горит с очень высокой температурой и выделением большого количества газа.

55

У нас принято несколько пренебрежительно относиться к храбрости и мастерству французских солдат, но на самом деле весь девятнадцатый век и начало двадцатого они могли служить достойным образцом для подражания. Хватало и храбрости, и мастерства. Но слабым местом французской армии оказались ее офицеры, совершенно недостаточно подготовленные к современной войне. И, в силу особенностей французского характера, плохо обучаемые. Именно слабость офицерского корпуса послужила одной из причин катастрофического поражения французской армии в франко-прусской войне 1870–1871 годов, притом, что французские солдаты сражались храбро.

56

На самом деле деревянные корабли тонули весьма неохотно. Сражения в то время продолжались иногда по многу часов или даже дней, но нанести критические повреждения кораблям удавалось довольно редко. Корабельные же плотники были действительно мастера своего дела и относительно небольшие пробоины от ядер заделывать умели чрезвычайно быстро. Это одна из причин, по которым практически до конца эпохи господства парусов абордаж оставался актуальной тактикой.

57

Ирония в том, что на тот момент Францией управлял император Наполеон Третий (второго, к слову, не было), который к легендарному корсиканцу имел крайне отдаленное отношение. Впрочем, политики и не таких сов на глобус натягивали.

58

Вообще-то, так оно и есть. Нападать под чужими флагами, без объявления войны – в этом «рыцарственные» европейцы преуспели, как на суше, так и на море. Ситуация с уничтожением Нельсоном датского флота хрестоматийна, но не единична. Применялась практически всеми, если они видели в этом выгоду. Более того, даже в двадцатом веке мало что поменялось. Как пример: в Первую мировую линейный крейсер «Гебен», будучи формально под турецким флагом, атаковал русское побережье без объявления войны. Примечательно, что сами турки в той же ситуации, несмотря на свои куда худшие, весьма уязвимые и устаревшие корабли, прислали к русским парламентеров и дали им время на эвакуацию мирного населения. Ну, варвары, что с них взять.

59

Поперечное ребро корпуса судна.

60

Гражданский (статский) чин десятого класса (всего их было 14), соответствующий на описываемый период штабс-капитану, штабс-ротмистру или подъесаулу. Флотский лейтенант был уже выше.

61

Награда за выслугу лет.

62

На самом деле, после Синопского сражения на тот момент русский флот громких успехов не имел.

63

Бенкендорф Александр Христофорович. Один из самых молодых генералов той войны, отличавшийся личной храбростью и незаурядными военными талантами. Создатель и первый руководитель знаменитого Третьего отделения, тайной полиции, работавшие в основном по политически неблагонадежным, хотя занимавшейся и иными делами.

64

Здесь интуиция лейтенанта дала сбой – конкретно эти корабли довооружения не проходили, хотя в нашей истории спустя несколько лет артиллерия «Миранды» была усилена.

65

Самый известный, пожалуй, пример – шведский корабль «Ваза». Но – не единственный пример.

66

Стоит отметить, победы гуситов оплачивались очень большой кровью.

67

Ироничное название Невской губы (от устья Невы до острова Котлин), либо чаще всего Финского залива.

68

Город-порт на атлантическом побережье США.

69

Военная награда Российской империи для нижних чинов, учреждённая в 1807 году и структурно причисленная к Военному ордену Святого Великомученика и Победоносца Георгия. Высшая награда для солдат и унтер-офицеров за боевые заслуги и храбрость, проявленную против неприятеля. С 1913 года называлась Георгиевский крест. До 1856 года имела одну степень.

70

Достаточно вспомнить, как быстро становились генералами в войну против Наполеона. Те, кто выжил, естественно, ибо в ту эпоху офицеры и генералы были в рядах своих солдат и кровью расплачивались за ошибки.

71

Орден был не просто красивым украшением. Награжденному полагались определенные выплаты. Так, награжденному орденом Святой Анны 4-й степени («клюква») полагалось 40–50 рублей ежегодной пенсии, а кавалеру ордена Святого Владимира той же 4-й степени – уже 100 рублей. Те же ордена 1-х степеней 200–350 и 600 рублей соответственно. По тем временам деньги немалые, и кавалеры большого количества орденов высоких степеней имели очень неплохой доход от казны.

72

Старое название холодного оружия.

73

Фраза «Я дерусь просто потому, что дерусь» из всем известного романа, безусловно, уже была знакома многим. Хотя бы потому, что роман вышел в 1844 году, а первое русское издание датируется 1846-м. Но романов с подобным посылом к тому времени уже имелось немало.

74

У нас любят приписывать эту фразу Г. К. Жукову, но по факту звучала она намного раньше, причем возможно ее заимствование из французского, итальянского либо испанского языков, где аналогичные высказывания звучали намного раньше. Некоторые ученые полагают, что корни их уходят в XIII век

75

Так и было. Правда, насколько приказ исполнялся – сказать сложно.

76

Роман Платонович Бойль умрет в декабре 1854 года в Санкт-Петербурге, куда прибудет по делам обороны Архангельска. После него останутся дочь и семь сыновей, которые продолжат династию морских офицеров.

77

Для тех, кто не в курсе. Лучший уголь для пароходов – кардиф, сорт каменного угля, добываемого в Англии. Отличается высокой теплотой сгорания, лёгкой горючестью, даёт мало дыма. К концу XIX века паровые машины проектировали именно под него, и другие сорта угля могли использовать с большими ограничениями. В описываемый период паровые машины были намного примитивнее и «переваривали» что угодно. Но использование топлива низкого качества эффективность давало меньшую, а усилий требовало больших.

78

С 1851 года на Николаевской железной дороге пассажирам было запрещено пьянствовать. Пьяных имели право высаживать на промежуточных станциях и пороть в подвалах.

79

Рыба при таком посоле подвергается квашению (ферментации), что делает ее ценным источником витаминов. Но при этом воняет, да и для печени создает повышенную нагрузку.

80

Именно так. Британцы торговать наркотиками не гнушались. Есть информация, что и сейчас имеют к этому отношение. И капитал королевской семьи заработан в том числе на торговле смертью.

81

Суворов и вправду мало внимания уделял происхождению, больше интересуясь достоинствами своих подчиненных. И выслуживших офицерские чины солдат при нем хватало. История про эполет генерала Массена считается хрестоматийной, но она далеко не единична. Но, стоит признать, в тот период храбрость и ум давали возможность подняться по социальной лестнице не только у него. Военная служба оставалась в непрерывно сражающейся Российской империи наиболее действенным социальным лифтом, позволяющим выходцу из низов, вчерашнему крепостному, выслужить дворянство. Правда, шансов погибнуть было куда больше.

82

Место сбора.

83

Об этом мало говорят. В XVIII веке Швеция весьма напоминала Речь Посполитую (Польшу), когда король не имел никакой реальной власти, а парламентские партии работали на тех, кто им платил. Для Польши это кончилось потерей государственности. В Швеции с большой долей вероятности это могло закончиться превращением в провинцию России (пророссийская партия в риксдаге была крайне сильна), однако у страны нашелся сильный лидер. Король Густав III в 1772 году силой оружия (весьма интересный исторический эпизод, масштабами тянущий на отдельную книгу) навел порядок и сохранил Швецию как страну.

84

В эпоху парусников корабль при условии своевременного ремонта и перевооружения мог служить более сотни лет.

85

Оснащение этого корабля паровыми котлами должно было состояться как раз в период с 1854-го по 1856 год. В нашей истории оно завершилось снижением мореходности корабля, вынужденным уменьшением числа орудий до 68 и продажей на слом в 1867 году. Стоит отметить, что некоторые английские ровесники после подобных модернизаций служили до начала двадцатого века.

86

Раструб.

87

Артиллеристам приходится учитывать скорости своего и вражеского корабля, курсы и маневры, дистанцию. Добавьте к этому качку, более-менее бороться с которой научились только к двадцатому веку, а также неравномерность сгорания дымного пороха. Неудивительно, что в бою на дальней дистанции попадали считанные проценты снарядов, что, впрочем, не изменилось и позже. И также неудивительно, что в эпоху парусного флота нормальной была тактика, при которой противники сходились на пистолетный выстрел.

88

Помещение на военном корабле, предназначенное для хранения пороха, сигнальных ракет и ружейных патронов. Располагалось, как правило, в носу или корме корабля ниже ватерлинии.

89

Горизонтальное либо наклонное рангоутное дерево, выступающее вперед с носа парусника.

90

Косые паруса, крепящиеся к бушприту.

91

Хорошим примером может служить встреча линейного корабля под командованием Горацио Нельсона с отрядом французских легких кораблей, которые предпочли разминуться, не навязывая ему боя. Впоследствии неоднократное моделирование ситуации показывало, что шансы французов были предпочтительнее.

92

Юридический термин времён римского права: формальный повод для объявления войны (лат. casus belli – «случай (для) войны»).

93

Арвид – лесной орел (швед.).

94

В 1814 году Швеция (король Карл XIV Юхан), выступая против Наполеона, отторгла Норвегию у Дании, заключив так называемую Шведско-Норвежскую унию (иначе Объединённые королевства Швеция и Норвегия). Несмотря на предоставленную норвежцам широкую автономию, они были постоянно недовольны сложившимся порядком вещей. Уния разорвана в 1905 году.

95

Водоизмещение, к примеру, британских кораблей со сходным числом орудий уверенно переваливало за четыре тысячи тонн, то есть превосходило этот корабль более чем в полтора раза. Да и орудия стояли более тяжелые.

96

Так получилось, что именно в Польше и Испании процент дворянства был наивысшим. Число людей, имевших право на дворянство, было близким к 10 процентам населения. Исторически это связано с тем, что обе страны в процессе становления вели длительные войны. Испанцы – с мусульманами (маврами), поляки – с немцами и русскими. Война была хорошим социальным лифтом для выходцев из низов, особенно в Испании с ее относительно небольшим населением. Неудивительно, что, когда все успокоилось, в обеих странах осталось большое количество людей бедных, но с титулами. При этом многие из них занимались самой обычной работой (польский шляхтич, пашущий землю, стал образом хрестоматийным), так что идальго из небогатой семьи, оказавшийся в поздний период матросом, обычная ситуация. Кушать хочется всем.

97

В данном случае веревка для подъема флагов.

Content

Михаил Александрович Михеев
Корсары Николая Первого

Примечания