Дмитрий Чайка

Меня зовут Заратуштра 1

Храмовый раб

© Дмитрий Чайка, 2022.

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.

Глава первая,

в которой Макс узнает, как пахнет немытое тело, едущее на верблюде

Где-то в юго-западной части Ирана. Год 704 до Р.Х.

— Господи, где я? Почему так жарко? Кто эти люди вокруг? Почему мы все связаны? Как хочется пить! Как я вообще сюда попал? Что вообще происходит? Как натерло шею! Как я хочу домой!

Максим Гончаров, двадцати трех лет от роду, сотрудник государственного банка, счастливый обладатель ипотечной хрущевки и подержанной иномарки, шагал голышом по каменистой пустыне, опаляемый лютым незнакомым солнцем. Ну не могло быть такого страшного иссушающего пекла в центральной части необъятной Родины. Как не могло быть такого уныло-тоскливого пейзажа без единого деревца на горизонте. Также и сурового вида бородатые парни с мертвыми глазами убийц, вооруженные корявыми копьями и короткими мечами, не ходят по улицам родного города-миллионника. Максим Гончаров никогда не видел таких потухших, безжизненных взглядов, как у тех бедолаг, которые шли с ним вместе, привязанные по пять-шесть человек к двум жердям, примотанным веревками вокруг шеи.

Он уже осознал, что все, что с ним произошло не мираж и не галлюцинация, и что вернуться к прежней небогатой и не сильно насыщенной событиями жизни не получится при всем желании. Потому что за неполную неделю два человека были убиты на его глазах, а еще десяток он хоронил, забрасывая их тела камнями. А еще он совершенно точно знал, что он уже не человек, он вещь. Он раб.

Неделей ранее. Черноземье. Год 2021 от Р.Х.

Ранним июньским утром, под раздражающее щелканье соловья, Макс ехал по лесной дороге с турбазы «Коминтерновец» в направлении дома. Он в целом против соловья ничего не имел, но сегодня его раздражало абсолютно все. Вчера они очень неслабо погуляли с ребятами, и голова болела просто невыносимо. Несусветная жара, обрушившаяся с конца мая на среднюю полосу России, чувствовалась даже в пять утра, что не добавляло хорошего настроения. Выспаться и протрезветь толком не удалось, а к девяти утра нужно было принять душ, облачиться в белую рубаху с непременными черными брюками, зажевать чем-то гадостный вкус во рту и украсить собой Центр ипотечного кредитования государственного банка, имеющего вывеску насыщенного синего цвета. Максу было двадцать три. Невысок, худощав, не атлет, не красавец и не участник всероссийских олимпиад. Самый обычный выпускник самого обычного вуза в областном центре российского Черноземья. После четырех лет мучений на факультете политологии местного университета, родное государство наградило его дипломом и гордым званием Бакалавра. Поступление в магистратуру по данной специальности Макс посчитал издевательством над здравым смыслом и семейным бюджетом, а потому смело подал резюме в службу персонала банка из трех букв. Уже через две недели он гордо восседал на фронте, рассказывая посетителям про вклады с повышенными процентами и возможность разбогатеть, регулярно пополняя индивидуальный инвестиционный счет. К чести, отечественного образования, полученный диплом никак не мешал данной работе, и через год Макс переехал в отдел, занимающийся выдачей ипотеки, что в местной иерархии считалось куда круче, чем сидеть на фронте. В целом, работа Максу нравилась, особенно в пятницу, когда, как известно, офисный планктон, живущий в тисках правил, инструкций и дебильного дресс-кода, срывается с катушек и зажигает, как в последний раз. Отличие этой пятницы было в том, что она плавно перетекла в воскресенье. Ну, так получилось. И теперь Макс ехал по лесной дороге, благоухая могучим выхлопом, в надежде, что сотрудники ГИБДД еще спят.

Весь в грустных мыслях по поводу грядущей трудовой недели, Макс не заметил, как въехал в полосу молочно-белого густого тумана. Не было видно вообще ничего, ну совсем. Чертыхнувшись, Макс вышел из машины и прошел вперед. Надо сказать, что данное действие не внесло ясность в происходящее. Видимость была такова, что на вытянутой руке с трудом можно было пересчитать пальцы. Сильно удивившись такому неведомому явлению природы, Макс начал продвигаться вперед, справедливо посчитав, что укатанную грунтовку под ногами он уж никак не потеряет. Примерно через минуту его накрыл такой приступ головной боли, что он присел на корточки, обхватив голову от чудовищной, пронзающей мозг боли, которая, впрочем, быстро прошла. Слегка повеселев, Макс двинулся вперед, почуяв, что туман становится как-то пожиже. Еще через пару минут пелена рассеялась, и удивленному взору парня представился пейзаж, который он точно не планировал увидеть по пути с лесной турбазы в областной центр. Вокруг простиралась каменистая степь с редкими очагами суховатой травы. Деревьев не было совсем. Невдалеке виднелись горы, коих в средней полосе России, как известно, не наблюдается. Не наблюдалось, что характерно, и Соляриса, взятого в пятилетний кредит. И это убило Макса окончательно.

— Это все пиво, — обреченно подумал он. — Ну нельзя же понижать, это даже дети знают. Вот это я глюки словил. И где машина, мать ее? Если на работу опоздаю, премии не видать.

Представив, с каким наслаждением его будет драть замдиректора, Макс передернул плечами. Ненавистный скрипучий голос главного объекта ненависти всего их допофиса наводил на суицидальные мысли уже со второй минуты беседы. А опозданец удостаивался не менее десяти таких волшебных минут. Получив заряд оптимизма от подобных мыслей, Макс рванул вперед, в тщетной надежде, что это развеет пелену злого колдунства, но нет. Степь никуда не делась, как и горы на горизонте. Совершенно одуревший Макс ущипнул себя, пошлепал по щекам и нажал по очереди на глазные яблоки. Он вроде бы где-то читал, что это помогает распознать мираж. Но ничего не помогло. До него стало доходить, что он теперь попаданец. В смысле попал. В смысле, он в полной заднице, которая еще, вдобавок, и находится неизвестно где.

— Твою ж налево, да что со мной? Я теперь попаданец, что ли? А где волшебник, который научит магии, владению мечом восьмидесятого уровня и умирающая от страсти эльфийская принцесса? — Макс нервно хмыкнул. — Воды нет, еды нет, сотовая связь не ловит. Пипец!

Но делать нечего. Когда не знаешь, что делать, надо делать хоть что-нибудь. Поэтому Макс просто пошел вперед, поглядывая по сторонам и под ноги. Примерно через пару часов, изнывая от жары, он набрел на что-то, отдаленно напоминающее дорогу. Отдаленно потому, что никакая это была не дорога. Просто утоптанная полоса степи, слегка украшенная сухими какашками явно животного происхождения. Лютая тягучая жара, которая, казалось, плавила мозг в черепной коробке, стала отступать. Солнце начало прятаться за горизонт, давая робкую надежду на то, что эта пытка когда-нибудь может закончиться. Язык во рту превратился в сухую шершавую терку, горло саднило, а ноги уже отказывались нести уставшее тело, как вдруг впереди, в наступающей темноте, блеснул огонек.

— Костер! Люди! — и Макс, получив второе дыхание, припустил в сторону спасительного светлячка. Минут через двадцать он увидел зрелище, которое его добило окончательно. Макс увидел стоянку настоящего каравана. Три десятка верблюдов, несколько штук двухколесных телег самого примитивного вида и пасущихся рядом лошадок, размером чуть больше собаки. Но больше всего его поразили люди. Невысокие, чернобородые, в подобии туник без рукавов и с замотанными тряпками головами. У некоторых были высокие шапки из материала, напоминающего войлок. На поясах висели ножи впечатляющих размеров. У двоих, к своему дикому удивлению, Макс на поясе увидел девайс, в котором он уверенно опознал короткий меч. Несколько десятков изможденных мужчин с потухшими глазами сидели прямо на земле и были в одних набедренных повязках.

— Цыгане, что ли? — подумал Макс. — Эй, мужики, — попытался сказать он, но начисто засохший язык позволил только выдавить из себя какой-то невнятный скрип.

Увидев Макса, участники этого бродячего цирка загомонили на каком-то непонятном наречии, в котором, как ни пытался, тот не уловил ничего знакомого. Один из караванщиков, рослый молодой мужик с руками, перевитыми жгутами мышц и мечом на поясе, подошел к Максу и что-то повелительно спросил. В нос парню ударил непередаваемый аромат, состоящий из смеси запаха давно немытого тела и вони верблюда. Как пахнет верблюд, Макс помнил по поездке в Египет, где его угораздило покататься на этом корабле пустыни. Так как ответить Макс не мог при всем желании, то он просто стал мычать и показывать на рот, где язык по всем параметрам стал напоминать сосновую шишку. Мускулистый громила передал Максу кожаную флягу, наполненную теплой, пахнущей какой-то дрянью водой, и тот втянул в себя пол литра одним глотком. Ничего вкуснее в своей жизни Максу пить не приходилось. Мускулистый еще раз задал вопрос, но его тон стал звучать угрожающе.

— Мужик, я тебя не понимаю. Ты кто, где мы все, и что вообще происходит? — просипел Макс.

В ответ громила коротким выверенным ударом засветил ему в челюсть, и удивленный донельзя Макс встретил головой камень, избавив себя на время от необходимости искать ответы на поставленные им же вопросы.

Пульсирующая головная боль разбудила Макса раньше, чем чернильная тьма накрыла караван, а вместе с темнотой начало ощутимо холодать. Макс с удивлением обнаружил, что руки и ноги его связаны, причем хитро, с какими-то перехлестами петель, поэтому, как он ни старался, растянуть веревки и освободиться у него не получилось. Тщательно подумав, Макс бросил эту затею, так как бородатый часовой начал выразительно смотреть на него и поигрывать увесистой палицей, окованной каким-то темным металлом. В целом, освобождение не дало бы ему никаких бонусов, кроме смерти от жажды в незнакомой степи, поэтому Макс решил, что раз его пока не убили, то, наверное, уже и не убьют, а возможно, дадут пить и покормят. Неприятным сюрпризом после пробуждения стало то, что Макс был абсолютно голый. Сняли все, включая трусы. Кстати, именно их он и увидел в руках у мускулистого типа, сидящего неподалеку. Тот с задумчивым видом наслаждался неведомым ему ранее растягиванием резинки в стороны. Это занятие поглотило его полностью, а отражающийся на лице мыслительный процесс был так уморителен, что Макс заржал бы, если бы не понял, в какой заднице он оказался. Извиваясь, как червяк, наш герой подполз к костру и прижался спиной к какому-то бедолаге в набедренной повязке, игнорируя вонь немытого тела. Тот не возражал. Отгоняя от себя всякие мысли, Макс попытался заснуть, но вместо сна получил серию из коротких периодов полузабытья, просыпаясь от того, что отлежал бок или руку на жесткой земле. Очнулся он по той причине, что два бородатых караванщика приподняли его ногу и осматривали стопу, как будто хотели пощекотать. Видимо, увиденное их не удовлетворило, и один из них вскоре принес какие-то два куска кожи с веревками. Макса развязали и жестом показали на принесенную ему неведомую хрень. С немалым удивлением тот опознал в выданном ему предмете сандалии наподобие тех, что были на ногах у воинов, но сильно, сильно хуже. Кое-как, намучившись, под презрительными взглядами воинов, Макс завязал шнурки на щиколотке так, чтобы они не съезжали вниз. После этого ему кинули кусок каменистой, противной на вкус лепешки и дали похлебать мутноватой воды из кувшина. На этом подарки закончились. Бедолаг в набедренных повязках построили в затылок, легким тычком в почку показав Максу направление в конец строя. После этого на плечи всей цепочке положили по жерди, зажав шеи веревкой. Таким образом, все шесть человек стали единым целым. Ни сесть, ни встать, ни даже упасть никто из них в одиночку уже не мог. Раздалась гортанная команда, и верблюды тронулись вперед. Несколько десятков невольников, скованных точно так же, как Макс, поплелись следом.

— Нет, невозможно! Я раб, что ли, теперь? — билась в голове мысль. — Это нелепость какая-то. Да что, блин, происходит? Что это за уроды? Что это за место такое?

Час за часом на палящей жаре Макс гонял в голове одни и те же вопросы. Вспомнил познавательную передачу про Мавританию, где еще оставались рабы. Но там рабы были черные. Тут же все были похожи на прислугу в египетском отеле. Такая же оливково-смуглая кожа, смоляные волосы, карие глаза. Надо сказать, что сам Макс тоже успел неплохо загореть за три прошедшие недели лета. Иначе, страшно подумать, что сделало бы с ним местное немилосердное солнце.

— Невозможно! Невозможно! Я сплю! У меня глюки! Я накурился и меня штырит! — как заведенный повторял Макс. — Невозможно! Это все не со мной!

Так прошло несколько часов. Жара стала совершенно невыносимой, когда раздалась отрывистая команда, и караван стал разбивать палатки для дневного отдыха. Переход по палящему солнцу доконал даже местных, что уж говорить о Максе, который и в поход-то в своей жизни не ходил ни разу. Развязанные рабы просто попадали на землю, заползая в живительную тень палаток. Выданная вода была выхлебана в один присест, и несчастные впали в легкое забытье, понимая, что впереди еще один переход.

Палящий невыносимый зной начал спадать, когда прозвучала фраза, которая могла быть истолкована только как команда двигаться вперед. На верблюдов навьючили поклажу, рабов связали точно так же, как и до этого, лошадок запрягли в арбы и караван двинулся.

Макс, как заведенный, повторял про себя:

— Я просто пьяный сейчас лежу на турбазе. Я накурился и меня глючит. Или я допился до белой горячки. Я приду в себя, и этого ничего не будет. И я, сука, в жизни больше пить не буду. И курить. И спортом займусь. И в магистратуру поступлю. Сука! Мне это снится!!!!! Мне по хер, что я голый бреду по степи, закованный колодкой. Мне по хер, что вокруг караван верблюдов и чуваки с мечами, которые одеты в вонючие тряпки качеством хуже, чем мешок от сахара. Меня не парит, что я без трусов иду вторые сутки хрен знает где. Я просто хочу пить и жрать!

Вечерний привал Макс встретил в состоянии исступления. После того, как его развязали, он подбежал к главному и заорал:

— Ты, падла! Ду ю спик инглиш? Шпрехен зи дойч? Парле ву франсе? — на этом запас знаний иностранных языков у Макса иссяк. — Ты что творишь, сука? Я тебе раб, что ли? Где тут посольство? Что это за страна? Ты сядешь, гад!

Через секунду прилетел удар под колено и Макс упал наземь. Бородатый воин, улыбаясь щербатым ртом, и одарив запахом никогда не чищеных зубов, вбил древко копья ему прямо в солнечное сплетение. Вспышка боли отключила разум Макса на какое-то время. Очнулся он от того, что мускулистый поигрывал ножом, держа в руке его мошонку. Увидев, что Макс очнулся, он начал говорить, показывая жестами, что если еще раз такое повторится, то радости секса кое-кому больше доступны не будут. После этого громила придвинулся, обдав непередаваемым ароматом немытого тела, и короткими движениями кинжала обозначил удары в глаза, не доведя его до цели несколько миллиметров. Макс смотрел в холодные мертвые зенки и внезапно понял, что этому типу отрезать ему причиндалы, или выколоть глаза, или вообще убить кого-то, не стоит ничего. У него даже аппетит не испортится. И тут Макс впервые в жизни испугался по-настоящему и засучил ногами, пытаясь отодвинуться от страшной участи. По ноге потекла предательская струйка. Воины вокруг захохотали, колотя себя по бокам. Сегодня Макс явно выдал событие недели. Скуля от страха и унижения, он отполз в сторону остальных рабов и постарался сделаться как можно незаметнее. Тем, судя по всему, тоже было весело. Они переговаривались между собой и показывали на Макса пальцами без всякого стеснения. Ведь здорово, что рядом есть кто-то, еще более убогий, чем ты сам.

Глава вторая,

где Макс узнает, как впятером нести одного и вспоминает про родительскую дачу

Откат накрыл Макса внезапно, как проверка из головного офиса. Пережитый страх вкупе с жаждой и голодом привели его в состояние полной и абсолютной апатии. Макс не мог унять предательскую дрожь губ и пальцев. Будучи реалистом, он понимал, что не умеет и не знает вообще ничего, что ему помогло бы в этой ситуации. И осознание собственной ничтожности перед лицом обстоятельств только усиливало эффект пережитого недавно ужаса. Почему-то во всех книгах про попаданцев, в иные реальности проваливались мастера единоборств, обладающие энциклопедическими знаниями по производству булата и пороха в условиях вечной мерзлоты. Ничего подобного Макс не знал, да и знать не мог, будучи чистым гуманитарием. Даже лопатой в своей жизни он пользовался раз пять-семь, потому что отлынивал от посещений родительской дачи. Вся его эрудиция носила крайне поверхностный характер, и была почерпнута из телевизора и соцсетей. С каждой секундой Макс все больше осознавал, что без смартфона с вай фаем и кредитки он из себя не представляет вообще ничего. Ноль, зеро, пустое место, раб, вещь.

Слезы, вспарывающие засохшую грязь на лице, потекли на трясущиеся губы. Макс отчетливо осознал, что прежней жизни с работой с девяти до шести и пятничными гулянками больше не будет. А будет что-то новое, непонятное и страшное. Будет жизнь, в которой немытый отморозок может просто убить его, Макса, ненаглядного маминого сынулю и центр вселенной имени себя любимого. Убить просто, как Макс убивал тапком таракана на кухне и испытать при этом ровно столько же эмоций. Макс, не будучи дураком, понимал, что человеческая жизнь стала чего-то стоить в этом мире не так уж и давно. Но в двадцать первом веке все это казалось чем-то из разряда былин про Илью Муромца и Тугарина-змея, то есть чем-то, не относящимся к текущей реальности. Макс придвинулся к костру, прижавшись к теплым вонючим бокам товарищей по несчастью и попытался задремать.

Утро началось как обычно, с протяжной команды на незнакомом гортанном языке. Получив вожделенную пайку из лепешки и воды, рабы привычно выстроились гуськом, равнодушно ожидая фиксации веревками. Дергаться и строить из себя героя даже в голову никому не приходило. Видимо, понурые мужики ориентировались в местных реалиях существенно лучше, чем Макс. Да и идущие по сторонам, звероватого вида парни с короткими копьями, начисто лишали контингент остатков героических мыслей. Караван двинулся вперед, стремясь поймать остатки ускользающей с каждой минутой утренней прохлады. Через пару часов отупляющего однообразного марша, Макс услышал резкие отрывистые команды. Охранники каравана забегали, что явно не предвещало ничего хорошего. Один из них заорал на рабов, показывая в сторону ближайших валунов. Шестерки скованных бедолаг стали разворачиваться, как вдруг Макс услышал короткий свист, который закончился странным хлюпающимся звуком. Идти стало очень тяжело и Макс с ужасом увидел подрагивающую стрелу, торчащую из шеи товарища, идущего в связке перед ним. Тот обвис, зацепившись шеей за жердины, и темп движения резко снизился. Оставшиеся в живых начали перекрикиваться на своем непонятном наречии и припустили, как могли, в сторону укрытия. Макс, получивший основную нагрузку от болтающегося перед ним тела, старался из всех сил. Больше в их сторону никто не стрелял, ибо зачем портить хороший товар, да и опасности они из себя не представляли ровно никакой. Завалившись за валуны, Макс пытался унять дрожь, лежа рядом с мертвым товарищем по несчастью. Остальные, надо сказать, выглядели не лучше. В этом мире смерть всегда была рядом, но никто и никогда не пытался приблизить ее.

Звуки боя, которого Макс так и не увидел из-за плотно зажатой шеи, стали стихать. Кое-где еще раздавались вопли и хеканье здоровых мужиков, работающих топорами и дубинами. Крики, сопровождающиеся тупыми ударами по черепам, скоро стихли. К рабам подошел покрытый кровью охранник и развязал их, веля идти за ним. Он что-то произнес, и те начали таскать трупы своих, складывая их в ряд. Всего погибло девять человек. Рабы стали таскать камни и складывать их поверх тел в кучу. Еще пара десятков убитых явно была с нападающей стороны. Их оставили на месте, обобрав до нитки и сложив добычу на расстеленную шкуру. С точки зрения Макса вся так называемая добыча была каким-то унылым дерьмом. Заскорузлые окровавленные тряпки, убогие бусы из дерева и прочая дрянь. У зажженного костра сидел знакомый Максу громила, который общался со связанным незнакомым оборванцем. Мускулистый задавал вопросы, а оборванец, судя то тону, довольно дерзко отвечал. Громила, не переменившись в лице, достал из костра нож и воткнул его в ляжку оборванцу. Тот завопил от боли, а мускулистый, получая явное наслаждение, повертел нож в ране. Крик перешел в ультрадиапазон, после чего караванщик издал тот же набор звуков, что и в прошлый раз. Судя по всему, повторил вопрос. В этот раз разбойник затараторил, захлебываясь от скорости. Мускулистый задал еще пару коротких вопросов, после чего потерял интерес к беседе. После его команды двое вздернули оборванца на ноги, и караванщик косым ударом меча вывалил наружу сизые петли кишок. Воющий разбойник упал на землю, тщетно пытаясь собрать руками выпавшие потроха, но был уложен на спину. Один воин держал руки, а второй ноги. Громила со скучающим выражением лица зачерпнул пару горстей земли и засыпал бедняге в брюшную полость. Вой перешел в негромкий скулеж, но Макс уже этого не слышал, потому что его мучительно рвало желчью и жалкими остатками еды. В этот момент он окончательно понял, что все произошедшее правда. Потому что ни в одной компьютерной игре не дано ощутить тяжелого запаха теплых внутренностей и увидеть, как мутнеет роговица умирающего. Невозможно представить глаза человека, которому суждено несколько дней подыхать на жаре одновременно от жажды и перитонита. А тот несчастный со вспоротым брюхом представлял, что его ждет, очень хорошо. Загипнотизированный Макс смотрел в глаза своего, по сути, ровесника и не мог отвести взгляд. И в этот момент он понял, что его главное желание — просто выжить. Любой ценой, любыми усилиями, несмотря ни на что. Макс даже не подозревал, что желание жить может быть таким сильным и всеобъемлющим. Настолько сильным, что отключало разум и чувства.

— Жить! Жить хочу! — повторял Макс, глядя в потухающие глаза бандита, который уже принял свою участь и стал покорно ждать смерти. — Я выживу, я не могу умереть! — как заведенный твердил он. — Я выживу! Я выживу! Я выживу!

Второго перехода в этот день не было. Отряд приводил в порядок поклажу, ловил частично разбежавшихся верблюдов и перевязывал раны. В путь отправились только утром и, судя по повеселевшим мордам караванщиков, до цели было недалеко. И действительно, через два дня местность изменилась, стали мелькать небольшие круглые домики, крытые тростником с плодовыми деревьями вокруг и засеянные поля, покрытые ровной зеленью. А еще через день вдали появились крепостные стены из желтоватого кирпича. Причем город был вполне себе немаленьким даже по нашим меркам. Длина стен с башнями через каждые тридцать метров, навскидку, была километров пять. Плюс пригороды. Нет, это определенно был местный мегаполис.

Макс повеселел. Он все-таки был городским человеком, и любой населенный пункт больше деревни будил в нем робкую надежду на светлое будущее. Даже если над городом возвышалась ступенчатая пирамида, вид которой вытащил из закромов памяти полузнакомое слово «зиккурат».

— Ща разберемся! — несмотря на произошедшее, Макса терзала робкая мысль, что, если это город, то есть телефон, интернет и полиция. Происходящее вокруг оставалось малопонятным, потому что никто так и не удосужился преподать ему экспресс-курс местного языка. Единственное, что он смог уловить, было имя мускулистого громилы, который хотел его кастрировать. Воина звали Ахемен. По крайней мере, он на это слово откликался.

Подойдя к городу, караван остановился. Макс жадно вглядывался во все вокруг, тщетно пытаясь увидеть признаки цивилизации. Ни фонарей, ни проводов, ни инверсионных следов в небе не было. Зато у городских ворот стояли стражники с бородами, как из барбершопа, вооруженные копьями и круглыми щитами. Ворота, высотой метра три, были окованы бронзовыми листами, а по бокам от них стояли статуи быков с бородатыми человеческими головами. В голове Макса что-то щелкнуло и из глубин памяти всплыло слово Месопотамия. Потом слова — Вавилон, Ассирия, Ур, Урук и Песнь о Гильгамеше. Как и любой нормальный человек, никакую песнь Макс не читал и не знал никого, кто бы это делал. Но бородатых быков из картинки учебника истории он запомнил. То, что он провалился в какое-то непонятное время и пространство, Макс уже принял и смирился. Но попасть в Междуречье за тысячи лет до рождения, это было за гранью его понимания.

Тем временем Ахемен о чем-то поговорил со стражей, и караван заехал в город. В уши Макса ударил непривычный городской шум. Узенькие кривые улочки, толпы людей, в основном мужчин и беленые дома без окон с плоскими крышами, стоящие вплотную друг к другу. Одежда большинства была аналогична той, в которую были облачены караванщики — кусок ткани с дыркой для головы, перевязанный поясом. Изредка попадались люди, одетые более нарядно. Туники были выкрашены и поверх них был завернут еще один кусок ткани, переброшенный через плечо. Один раз Макс увидел крытые носилки, в которых сидел какой-то тип с завитой крупными локонами бородой, в массивном золотом ожерелье на шее, бусах до пупа и браслетах на запястьях. Текстиля на нем было навернуто еще больше, и он был запредельно пестрым. Голову венчала массивная разноцветная конструкция из ткани, украшенная пером какой-то птицы и массивной брошью. Всю композицию можно было бы смело охарактеризовать как «кровь из глаз», если бы не высокомерное холеное лицо товарища в носилках. После непродолжительного раздумья, Макс понял, что это был представитель местного истеблишмента. То, что по бокам паланкина шли стражники, а впереди — двое с палками, только укрепило его в этом мнении. Тем временем, караван приблизился еще к одной стене с воротами. Как выяснилось, внутри города был еще один город. Стражники на воротах были лысые, как коленка и без бород. На поясах были длинные кинжалы, в руках — копья длиной метра два с хвостиком. Ворота перед караваном были открыты без дополнительных вопросов, а Ахемен кивнул страже, как старым знакомым. Улица все время шла в гору, а в конце ее виднелось то самое здание, которое у Макса ассоциировалось со словом «зиккурат». Здоровенная многоярусная пирамида метров пятьдесят в поперечнике и в высоту, внушала трепет даже такому продвинутому горожанину, как Макс. Это сумасшедшее сооружение было целиком кирпичным, и когда наш герой попытался прикинуть, сколько же кирпича ушло на эту стройку, ему стало не по себе. Его отец на строительство дачи покупал десять тысяч штук, и это торпедировало семейный бюджет при ничтожном конечном результате. Тут же счет кирпича шел на многие миллионы. Караван остановился перед приземистым зданием, рабов расцепили и повели внутрь помещения, оказавшимся чем-то вроде казармы. Коек не было, зато была травяная подстилка на полу, служащая заменой этих самых коек. Рабам дали по миске какой-то каши и вдоволь воды, что после рациона в караване было почти роскошью. Мужики повалились на подстилку и предались греху безделья. К всеобщему счастью, до утра их никто не трогал.

Глава третья,

где Макс знакомится с местной модой и вообще вникает

На рассвете вся казарма проснулась от резкого металлического звука. Еще один лысый гражданин (они тут почему-то все были лысые) бил молоточком в бронзовый гонг. Макс, по многолетней привычке перевернулся набок, надеясь, что будильник сам выключится, но удар палкой по ногам рассеял утреннюю идиллию и вернул его в суровую реальность. Рабов выстроили в шеренгу, и лысый что-то сказал. Макс, традиционно, ничего не понял. Часть мужиков пошла вперед и их куда-то увели. Пятеро остались на месте. Судя по всему, это были те, кто не понимал местное бормотание, как и Макс.

Лысый вышел вперед и произнес, тыча себя в грудь:

— Эну Нибиру. Потом ткнул в грудь первого в шеренге раба и сказал какое-то короткое слово. Тот произнес в ответ: — Баршам. Жрец врезал тому палкой по спине и произнес еще раз:

— Эну Нибиру. И снова то же короткое слово. До бедолаги дошло, что его просили повторить имя жреца, а его собственное имя тут вообще никого не колышет. Так прошли по всему строю, и никто больше не ошибся. Макс невольно восхитился простотой и эффективностью методики. После этого начался осмотр. Смотрели зубы, уши, мяли мышцы и даже зачем-то задницу велели раздвинуть. Около Макса эну Нибиру задержался. Видимо, голубоглазые славяне со светлыми волосами и мягкими, как у новорожденной девочки ладонями, тут встречались нечасто. Но никаких привилегий за уникальность не полагалось, и их пятерка под командованием еще одного лысого по имени эну Халти двинулась на работы. Путем несложных вычислений Макс понял, что эну — это звание, а не имя. Он вспомнил, что зиккураты были храмовыми сооружениями, а значит все лысые были жрецами и носили звание — эну. Жизнь стала проясняться.

Надо сказать, что одежды им не полагалось, и все рабы ходили голышом. Делалось это то ли из экономии, то ли, чтобы обозначить социальный статус, то ли все вместе. Позже выяснилось, что дети простонародья обоих полов тоже ходили голышом, обзаводясь одеждой, когда приходили в более-менее осмысленный возраст. По мере повышения социального статуса количество одежды, длина рукавов и количество украшений увеличивалось. Бедные крестьяне носили набедренные повязки, ремесленники и крестьяне побогаче — туники. Купцы — что-то вроде тоги из цветной ткани. А высшая знать, представителя которой имел честь видеть Макс в паланкине, напяливала кучу разноцветных тряпок и увешивала себя несметным количеством золота по принципу — «дорого-богато». Так что, понять, кто есть кто, оказалось предельно просто и логично. Если на человеке больше тряпок, чем на тебе, то он главный, а ты — говно. И наоборот.

С прическами тут обстояло ровно так же, как с одеждой. Рабам выстригали волосы ото лба до затылка. Жрецы брились наголо. Знать укладывала на голове всякие вавилоны. А люди попроще изгалялись, как могли. Так что в целом все тоже было понятно. У кого красивей прическа-тот главный. Так что система работала, как часы и не вызывало ни малейших сложностей понять, кто из собеседников перед кем должен пресмыкаться.

Но все это Макс узнал существенно позже. А сейчас, в отличие от всех нормальных попаданцев, он шел не ковать булатный клинок и тискать эльфийских принцесс, а чистить выгребные ямы и собирать навоз по улицам. Поэтому первым существительным, которое он узнал в новом мире, было «дерьмо», а первым глаголом-«убирать». Причина этого была банальна. В городе жило тысяч двадцать народу. Основным видом легкового транспорта были ослы и мулы, а грузового — верблюд. Лошади тоже были, но они были довольно мелкие, и их было существенно меньше. А еще были свиньи, козы и коровы с быками. И все это зоологическое великолепие, как и положено травоядным, непрерывно гадило. Оставить город хотя бы на день без уборки, означало ввергнуть его в экологическую катастрофу, и это не было фигурой речи. Местное население, к слову сказать, тоже испражнялось вполне исправно. Плюс, регулярно работающие скотобойни давали приличное количество отходов, и их тоже надо было убирать. И все это добро вывозилось через небольшие ворота в обмазанных глиной корзинах на телегах, запряженных флегматичными мулами.

Работа начиналась до рассвета, когда специальные отряды чистили улицы и вывозили содержимое выгребных ям за город в специальную зону, где и складировалось в различные кучи. Просушенный за несколько недель навоз, превращался в неплохое топливо и добавлялся в глину при строительстве. Отходы человеческой жизнедеятельности после сушки шли на поля. К величайшей досаде Макса, считавшего себя венцом творения, а местных — дикарями, он признавал, что местный круговорот дерьма в природе был организован с точки зрения логистики практически безупречно и поддерживал на плаву жизнь гигантского города.

Тем не менее, гордости за свою почетную роль в жизни общества Макс не испытывал. Даже наоборот. Периодически посещали мысли о побеге, но первым на побег решился тот самый Баршам. Как выяснилось потом, его загнали с собаками, притащили в город и распяли как раз за теми воротами, куда рабы вывозили дерьмо. Макс даже не подозревал, что смерть на кресте настолько мучительна. Несчастный на второй день начал бредить от обезвоживания, а на третий сошел с ума и умер, практически изжарившись заживо на палящем солнце. После этого он так и висел на Т-образной конструкции, в назидание остальным. Макс на свой счет не обольщался совершенно. С его внешностью скрыться в толпе было столько же шансов, как у индийского слона, выкрашенного в розовый цвет. Поэтому Макс, вникая в жизнь местного общества, судорожно искал варианты. К слову, язык оказался несложный и отражал тот невеликий объем информации, который был нужен для повседневной жизни. Полное погружение в языковую среду (мечта всех, изучающих английский) и периодические побои сделали чудо. И уже через месяц Макс почти все понимал и мог объясниться в стиле «моя твоя понимай, насяйника». Друзей он так и не завел, потому что жизненный опыт и менталитет отличался от соседей по казарме радикально. Разговоры рабов крутились вокруг еды, дерьма и кто сколько палок получил. Еще они клялись непонятными Максу богами и вообще были для него скорее инопланетянами, чем живыми людьми. Рабы же считали его непонятным зазнайкой из неведомых земель, и общаться не стремились. Плюс Макс как-то раз заржал при слове «Иншушинак», что привело коллег по бараку в ужас. Но, слава богу, никто не стуканул, что говорило о том, что люди они были в целом неплохие.

Самое удивительное для Макса было то, что тут не было денег в нашем понимании. Зерно, скот, ткани служили мерилом стоимости. А для сделок использовали серебро по весу. Монетной чеканки тут пока не существовало. Причем даже в уже гораздо более развитые времена, когда рухнула Империя Ахеменидов, имевшая полноценное денежное обращение, и пришел на царство Александр Македонский, упертые вавилонские купцы все равно взвешивали серебряные греческие драхмы и золотые персидские дарики, а не пересчитывали их.

Глава четвертая,

где Макс узнает, что он был год без секса по собственной глупости

Так прошел год. Макс освоил местную речь, благо слов было относительно немного, и все они описывали окружающую жизнь. Он достиг невиданных высот в сфере античной ассенизации, но особой радости это не приносило. Макс научился говорить на автомате «да, мой господин» и сгибаться при этом в поклоне. Он научился лгать, уклоняться от работы при каждом удобном случае, ценить еду и безбожно лизать зад начальству, соглашаясь с любой глупостью. Собственно, это была единственно возможная линия поведения. Отклонения он нее заканчивались либо палками, либо, в особо запущенных случаях, распятием. Он окреп, стал более жилистым, сильно загорел и полностью лишился робко намечавшегося пивного брюшка. Напротив, на животе наметились кубики. К величайшему сожалению, именно брюхо считалось тут эталоном красоты и признаком богатства. Человек, который мог откладывать излишне съеденное в виде жира на заднице, был кумиром молодежи и объектом самой черной зависти. Баба, которую в прошлой жизни Макса считали бы целлюлитной коровой, по местным меркам считалась топ-моделью и смотрела на менее удачливых товарок, как на говно.

Разобравшись в местной жизни, Макс выяснил, что попал он совсем не в Месопотамию, а в страну под скромным названием Хал-Темпти, Земля Бога, которую вавилоняне назвали Элам, Горная страна. Какой был год до рождества Христова, он не знал, да и значения это никакого не имело. Государство находилась восточнее Междуречья и соответствовало юго-западу Ирана. Город, в котором жил Макс, назывался Аншан, было ему не менее двух тысяч лет, и он считался второй столицей страны после города Шуш, который греки, не любившие шипящие звуки, назвали Сузы. Зиккурат в центре города был посвящен богу Иншушинаку, и жрецы, хозяева Макса, служили ему. Впрочем, богов тут было, как собак нерезаных и в эту тему Макс сильно не погружался. Правил страной великий царь, суккалмах по местному, Шутрук-Наххунте, второй этим именем, умножитель государства, владеющий троном Элама, наследник царства в Эламе, любимый слуга богов Хумпана и Иншушинака. Только так, блин, и не иначе. За иначе можно было попасть на кол. Тут был Восток во всей его красе, без всяких там прав человека и феминизма. Мужеложество вполне себе процветало, и в гаремах вельмож мальчики присутствовали наравне с девочками. Писали клинописью, как в Месопотамии, которая была ближайшим соседом и торговым партнером, а Вавилон — вернейшим союзником в непрерывных войнах против ненасытной Ассирии. Лет за десять до этого текущий царь Шутрук-Наххунте, второй этим именем, умножитель государства, владеющий троном Элама, наследник царства в Эламе, любимый слуга богов Хумпана и Иншушинака, присоединил кучу земель на севере, отчего возгордился без меры и привел местных граждан в состояние восторженного патриотизма. Видимо, чтобы окончательно запутать население, в Эламе было еще два царя. Первый зам, младший брат текущего правителя и второй зам, старший сын его же. После смерти царя наследовал не сын, а брат. Усугубляло ситуацию то, что цари женились на своих сестрах, и после смерти старшего брата младший должен был жениться на его вдове, которая была и его сестрой тоже. Как они тут разбирались в этом лютом звездеце, и куда девался третий царь после смерти первого, Макс так и не понял. А вопросы задавать постеснялся, потому что за любопытство такого рода можно было опять-таки присесть жопой на кол, чего Максу категорически не хотелось. Он, как нормальный мужик, использовал жопу только по прямому назначению. А вот с женщинами был облом. Местные мужики пользовались услугами уличных проституток, а иногородние — проституток храмовых. Роль последних исполняли все женщины города хотя бы раз в жизни, и это была очень почетная, одобряемая общественной моралью деятельность. Почему-то считалось, что легкий адюльтер в храме самым положительным образом влияет на урожайность местных зерновых. Какая была связь между количеством собранного крестьянами ячменя и тем, что знатнейших женщин города трахают залетные проходимцы, Макс решительно понять не мог. Но благоразумно вопросов не задавал, потому что за святотатство тут жгли на костре. Вообще, Максу, с его навыками жителя двадцать первого века нужно было очень постараться, чтобы не попасть в жернова местного уголовного кодекса, статьи которого отличались друг от друга видом казни, а не сроком заключения. Заключения тут не было вовсе. Либо штраф, либо казнь. Просто, эффективно и прибыльно для местного бюджета. Спасло Макса лишь то, что он не бросился в океан местной жизни, строя университеты и звездолеты, как положено нормальному попаданцу, а смиренно убирал навоз с улиц, являясь в глазах населения чем-то средним между ослом и мотыгой.

Вся местная цивилизация строилась вокруг речек Керха и Карун, которые обеспечивали поливное земледелие, позволяющее получать вполне пристойные урожаи полбы и ячменя, которыми тут в основном и питались. Мясо простой человек видел в год раза два, а рабу мяса не полагалось вовсе. Эффективный менеджмент был в действии. Раб должен был много работать и мало есть. Обратная пропорция просто разрушила бы местную экономику, и это понимали все, включая невольников. И именно поэтому любой раб пытался сожрать больше, чем ему полагалось и сделать меньше, чем от него требовали. За выпрямлением этой диспропорции следили бритые ребята с палками, которые тоже реалии местной экономики понимали на пять с плюсом. Вот так Макс и жил. Еда, работа, сон и периодические побои. Но было еще кое-что, чего Макс не осознавал. А это кое-что уже приняло вид грозовой тучи над его головой. А, учитывая особенности местного уголовного кодекса, и то, что штраф платить ему было нечем, Макс, сам того не зная, оказался в нешуточной опасности.

Как-то утром, эну Халти, старший по их бараку, ткнул палкой в грудь Макса и сказал:

— Ты! Идешь со мной. Он молча развернулся и пошел, не сомневаясь, что раб последует за ним. Через несколько минут они пришли в небольшое помещение, где на легком деревянном стуле с резными ножками сидел уже знакомый Максу эну Нибиру. Макс торопливо согнулся в поклоне, сложил руки перед собой и опустил глаза в пол. Говорить без команды и смотреть в глаза свободному человеку не полагалось, это считалось непростительной дерзостью и каралось незамедлительно. Этот урок Макс выучил в первые же дни. Всего-то два раза выпороли, и нужный рефлекс сформировался. А ноющая спина напоминала о себе еще пару недель.

— Твое имя? — спросил эну Нибиру.

— Максим, можно Макс, — ответил наш герой.

— Откуда ты?

— Русь, Россия. Моя страна находится далеко на севере.

— Никогда не слышал про такие земли. И имя какое-то странное. Впрочем, кому есть дело до имени раба? Никто и никогда не видел тебя в храме, ты не приносишь жертв, и не призываешь богов, когда разговариваешь с другими. Ты сумасшедший? Ты не почитаешь богов? Хорошо подумай над ответом, потому что, если мне твой ответ не понравится, тебя сожгут на костре как безбожника.

И тут Макс понял, что в ближайшую минуту решится вся его следующая жизнь. Да и вообще решится, будет ли эта самая жизнь. Отвыкший думать мозг заработал на полную катушку. Макс упал на колени и уткнулся лбом в прохладный пол, застеленный подобием керамической плитки. Впрочем, довольно грубой, на его взгляд.

— Господин, мой добрый господин. Сжальтесь, не убивайте. Я поклоняюсь своему богу, а он очень ревнив. Но если вы прикажете, я буду поклоняться великому богу Иншушинаку, Хумпану и Мардуку. Только не казните меня! Я издалека и не знаю ваших порядков. Пощадите, господин!

В комнате установилась нехорошая тишина. Эну Нибиру с легкой брезгливостью смотрел на трусливого раба и думал, что же с ним делать дальше. Но Макс почувствовал заминку и продолжил:

— Я пригожусь, мой господин. Я очень хорошо умею считать.

Заявление произвело эффект разорвавшейся бомбы. Глаза жрецов приняли размер небольших блюдец.

— Что ты сказал?

— Я хорошо умею считать, — повторил Макс.

— Встань.

Макс торопливо вскочил и опустил глаза в пол.

— Крестьянин собирал семь дней по десять мешков ячменя. Потом пришел сборщик налогов и забрал тридцать мешков. Сколько осталось у крестьянина?

— Сорок, господин, — смиренно сказал Макс.

Глаза эну Нибиру приняли совсем уж неприличный размер.

— Хорошо. Наместник нашей провинции построился на бой с армией в пять тысяч человек. Половину он оставил в центре, а вторую половину разделил пополам и поставил на фланги. Сколько войска стало в центре и по флангам?

— Две с половиной тысячи в центре, а по флангам-по тысяче двести пятьдесят- моментально ответил Макс.

— Немыслимо, — произнес с задержкой эну Нибиру. Как ты это делаешь так быстро?

— Я учился в школе, господин.

— Это я и так понимаю. Эну Халти, я его забираю у тебя.

— Слушаюсь, господин, — сказал Халти.

Эну Нибиру ударил в гонг, и в комнату, поклонившись, вошел слуга.

— Слушаю, господин.

— Отведешь этого раба на чистую половину, накормишь и покажешь, где ему спать. Потом познакомишь его с Ансун, она научит его почитать Богиню-мать и Иштар. Утром приведешь ко мне.

— Слушаюсь, господин.

Через час, осоловевший от неприличной сытости и безделья, Макс валялся на тростнике и пялился в потолок. Он с большим удовольствием смотрел бы в окно, но окон тут просто не было, местные любыми путями прятались от палящего солнца. Освещение осуществлялось масляными лампами, глиняными для людей попроще и бронзовыми, немыслимо вычурными, у знати и жрецов.

В комнатку вошла молодая крепенькая женщина, которая спросила:

— Ты Макс? Получив утвердительный ответ, начала снимать тунику.

— Эй, ты чего? — удивился Макс.

— Господин велел научить тебя чтить Великую Мать и богиню Иштар. И Ансун присела рядом, как-то по-особенному поглаживая живот и область паха Макса. Тот отреагировал незамедлительно, приведя оборудование в вертикальное положение. Ансун моментально уселась сверху и начала ритмично двигать бедрами. Хватило Макса секунд на двадцать.

— Чего это ты? — изумилась Ансун.

— У меня год женщины не было, — признался Макс, краснея.

Ансун округлила рот в изумлении.

— Богиня разгневается. Повторим.

В этот раз все продлилось существенно дольше. Макс даже проявил активность, перевернув девушку на спину. Та довольно постанывала, видно служение богине для нее было делом необременительным и вполне приятным. Минут через десять довольный Макс лежал на спине, мечтая о сигарете. На эльфийскую принцессу Ансун не тянула, но после года воздержания это существенного значения не имело.

— А когда мы будем богинь чтить? — спросил он.

Ансун снова изумилась.

— А я сейчас что делала? А как еще чтить богиню плодородия и богиню любви? В твоих землях не так, что ли?

— Да если бы в моих землях было так, я в храм каждый день ходил бы! — восхитился Макс. Приоткрывшиеся детали местной жизни ему понравились. Вон оно как, оказывается. И удовольствие получаешь, и богине молишься. Двум сразу. А он, как дурак, собственными руками от излишков гормонов избавлялся. И соседи по бараку те еще козлы, хоть бы подсказали.

Ансун неспешно оделась, махнула рукой и ушла.

— Теперь поспать! — решил Макс, признав текущий день однозначно лучшим в этом проклятом году.

Глава пятая,

где Макс начинает считать себя очень умным, потом глупым, а потом узнает, что такое сотрясение мозга

Рано утром тот же слуга поднял Макса, дал ему полчаса, чтобы поесть и умыться, и отвел его к эну Нибиру. Тот был в совершенно другой комнате, намного больше и богаче, чем вчера. Бритый налысо, худощавый жрец с ястребиным носом был завернут в какую-то белую хламиду без каких-либо украшений. Он сидел за столом, отделанным резьбой сверху донизу. Ножки представляли собой львиные лапы, а торцы были украшены орнаментом из цветов и кистей винограда. Кресло с высокой спинкой, на котором сидел жрец, было вообще произведением искусства. Ножки были явно точеные, что говорило о наличии соответствующего станка, а подлокотники были исполнены в виде склонившихся в позу пьющего оленя людей. Руки эну лежали на их спинах. Стены комнаты были затянуты тканью, а в углу стоял большой сундук, украшенный металлической штукой, по всей видимости, выполнявшей роль замка. На столе стояла бронзовая лампа с таким орнаментом, что директор Эрмитажа отдал бы за нее любую почку на выбор. На лампе была изображена охота на льва. Лихие парни на колеснице истыкали бедную животину стрелами, как ежика. В наше время львы в Азии не водились, это Макс знал совершенно точно. А тут, по всей видимости, они еще были. Да чего уж там. Геракл вон немейского льва угомонил, значит они и в Греции жили. Если бы Макс читал Геродота, он бы знал, что львы нападали на обозы Ксеркса в греко-персидских войнах. Но он Геродота не читал, как и положено менеджеру среднего звена, а теперь стоял, уткнувшись взглядом в пол, и, скашивая глаза, пытался оценить местное великолепие. По меркам прошлой жизни оценку интерьеру можно было выставить на уровне «ну ничё так», но в местных реалиях это была круть несусветная. Учитывая сложность транспортировки драгоценных пород дерева, которые сюда везли из Ливана, стоило это все неимоверно дорого. Сесть Максу, что характерно, никто не предложил. Жрец сверлил его глазами, словно пытаясь загипнотизировать. Учитывая разницу в положении и возможность отправить парня на костер, страшно было до жути.

— Итак, — промолвил эну Нибиру. Давай еще раз, кто ты, откуда и где научился так считать? И не ври мне, накажу.

Макс завис. Как объяснить человеку, что он из страны, которой еще нет и работал в госбанке, оформляя бумаги большую часть рабочего времени. И это при том, что ни банков, ни бумаги, как таковой, тут просто не было. Писали стилусом на свежей глине. Он осторожно начал:

— Господин, я из далекой страны на севере. Я сам не знаю, как тут очутился, но меня нашли в пустыне и привели сюда. Наверное, так распорядились боги.

— Откуда знаешь, что ты с севера, если не знаешь, как сюда попал?

— У нас значительно холоднее, растут густые леса и зимой лежит снег.

— Ты не врешь, я бы почувствовал. Значит, из земель севернее Варганского моря. Далеко забрался. Но там живут саки, которые иногда нападают на Урарту и Ассирию. Они дикари-кочевники. А у тебя были руки человека, который ни дня в своей жизни не работал. Ты сак?

— Нет, господин, я русский. В моей стране нет никаких саков, и я понятия не имею, где находится Варганское море. Если бы эну употребил название «скифы» вместо саков, то Макс как-то сориентировался бы. Но жрец не знал, что дикие племена саков какой-то дурак из Греции позже назовет скифами, поэтому с пониманием возникли сложности. Ну, а Каспийское море кто и как только не называл.

— Мардук, помоги мне. Что это за народ и кто ты такой, наконец? Или мне надо позвать палача?

— Не надо палача, господин, я говорю правду, — затараторил Макс. Я и правда жил там. Но я из другого времени. На тысячи лет позже.

Нибиру в изумлении замолчал. Если бы взгляд мог жечь, то Макс уже лежал бы на полу кучкой пепла.

— Значит, ты прорвал спираль времени. Да, это многое объясняет. Твоя одежда, изготовленная искуснейшими мастерами, непонятные вещи, которые были у тебя с собой. Твои нелепые манеры, неумение делать что-либо и незнание очевидных вещей, известных ребенку. Ты не врешь, раб. Ты умеешь читать и писать?

— На вашем языке нет. На родном-да, господин.

— Расскажи мне о своей жизни, стране. Какой мир вокруг вас, как вы воюете? Рассказывай все, что приходит в голову, а я буду слушать и задавать вопросы. Начинай.

После этого началась форменная пытка. Эну Нибиру буквально вывернул Максима наизнанку, точностью и конкретностью вопросов удивляя последнего до глубины души. Макс, относившийся к местным, как представитель высшей расы к дикарям, был обескуражен. Этот немолодой дядька с лысой башкой был невероятно умен, гораздо умнее его. Задавая точечные вопросы по ходу рассказа, он вытаскивал такие подробности, о которых тот и сам уже давно забыл. Иногда Максу было невероятно стыдно, когда выводы эламского жреца об их жизни становились точнее и глубже, чем его собственное мнение. Весь разговор продлился, по ощущениям, часов шесть. Макс был выжат, как лимон, учитывая, что все это время он простоял на ногах, не поднимая глаз.

— Значит так, иди к себе, — сказал эну, — Никому ни слова об этом разговоре, иначе пойдешь на костер, как опасный сумасшедший и богохульник. Макс торопливо замотал головой вверх-вниз, выражая полнейшее согласие. — Я решу, что с тобой сделать. Свободен.

Низко поклонившись, Макс, пятясь назад, вышел из комнаты. Повернуться задом к человеку такого ранга в эламском обществе было проявлением суицидального слабоумия.

Вернувшись в свою каморку и закусив, Макс отрубился до утра.

Утром он проснулся от знакомого удара гонга и вскочил, не дожидаясь поощрительного удара палкой по ногам. Наскоро перекусив, умылся и вышел во двор. Его уже ждал вчерашний слуга.

— Значит так. С сегодняшнего дня подчиняешься мне. Меня зовут эну Кудур. Не воровать, не бездельничать, не трогать баб без их разрешения. Слушать меня, как голос небес, и тогда, может быть, раб, будешь сыт и не бит палками.

Макс торопливо закивал головой, всеми силами показывая, что первичный инструктаж пройден.

— Слушай сюда. Идешь к воротам, поможешь писцу считать мешки с ячменем, которые привезут сегодня. Он стоит у западных ворот и его зовут эну Хутран. Ошибешься, заплатишь битой шкурой. Все понял, недоносок?

Макс снова закивал, изо всех сил стараясь понравиться новому начальству. После этого с видом крайнего усердия рысцой побежал к воротам.

— А жизнь-то налаживается, — думал Макс. Кормят лучше, работа умственная, а религиозным пылом он воспылал не на шутку. Так и тянуло помолиться Великой Матери во имя будущего урожая. — Отложим на вечер, надо местных телочек изучить. А то мало ли что. Трахнешь кого, а окажется, что сегодня несчастливый день и нужно нарушителя скормить свиньям. Тут ребята без тормозов.

Эну Хутран оказался небольшого роста крепким мужичком лет тридцати пяти. Выбритый до блеска, как и все жрецы, с коротким посохом, без которого уважающие себя люди на улицу не выходили. По мнению Макса, посохи служили не столько медицинским изделием для немощных, сколько вполне эффективным оружием самообороны. По крайней мере, он несколько раз получал по хребту этой штукой и оценивал ее возможности вполне здраво. Количество украшений на посохе и качество резьбы говорили о статусе владельца не меньше, чем прическа и одежда. Увидев жреца, Макс припустил еще быстрее, на подлете сгибаясь в поклоне.

— Еще раз придешь позже меня, получишь десять палок, — сказал этот добрейший служитель бога.

— Да господин, больше не повторится, господин, — привычно сказал Макс, опуская глаза в землю.

— Ждем поставку зерна с храмовых полей. Твоя задача считать и докладывать мне. Я буду записывать. Потом зерно нужно будет под счет передать в склад. Если что-то пропадет, ты горько пожалеешь. Уяснил?

— Да, господин, — привычно ответил Макс.

— Абаком пользоваться умеешь?

— Нет, господин.

— Как же ты считать собрался, тупица?

— Я не знаю, что такое абак, господин, но считаю хорошо.

— И за что мне такое наказание? Тупой самонадеянный раб, которого дали мне в помощь. Только никакой помощи не будет, придется все проверять за тобой. Слушай меня, животное. Я не доволен тобой, и тебе нужно очень постараться, чтобы к вечеру мое настроение улучшилось. Иначе я пройдусь по твоей спине посохом.

В этот момент ворота со скрипом открылись и въехали первые телеги, запряженные мулами. Макс подбежал к каравану.

— Четырнадцать, шестнадцать, четырнадцать, пятнадцать, тринадцать. Семьдесят два мешка, господин.

Жрец, который щелкал костяшками на местном подобии счёт из советского гастронома, изумленно поднял голову.

— Как ты это сделал?

— Можете проверить, господин.

Жрец, мучительно сопя, тщательно пересчитал каждый мешок, щелкая деревяшками на своем девайсе.

— Семьдесят два. Удивительно. Иди с ними в хранилище зерна и сдашь Римушу.

— Да господин. И Макс пошел рядом со скрипящими телегами, возницы которых которые дорогу к зернохранилищу знали куда лучше, чем он. У ворот они остановились и Макс спросил у крутившегося рядом пацана.

— Где найти Римуша?

— А вон он.

В сторонке стоял могучий бородатый мужик в грубой шерстяной тунике и ковырял щепкой в зубах.

— Ячмень привезли? Ну разгружайте. Нести в левый угол. Чего вылупился, раб? Тебе особое приглашение нужно?

Тут Макс понял, что сладостные мысли об умственной работе были несколько преждевременны. Крестьяне, не прекословя, начали таскать мешки, Макс не отставал. Судя по недоброму взгляду Римуша, тот только искал повод, чтобы придать ускорение заднице Макса хорошим пинком.

Вскоре мешки перекочевали в указанное место, а Римуш, пощелкав абаком пробормотал:

— Так, семьдесят мешков ячменя.

— Прошу прощения, семьдесят два, господин, — робко сказал Макс.

Римуш поднял изумленный взгляд с видом человека, которому что-то послышалось.

— Ты что-то сказал, сволочь?

— Семьдесят два мешка, господин, — повторил Макс, понимая, что сейчас его будут бить. И, как обычно бывает в жизни, его скверные ожидания оправдались в полной мере. Римуш был могуч, как и положено человеку, много лет ворочающему тяжеленные мешки на свежем воздухе. Поэтому уже через минуту лицо Макса представляло собой отбивную. Нос был разбит и сочился кровью. Губы на жаре превращались в оладья с немыслимой скоростью, а левый глаз превратился в узкую щель. После особо удачного удара он упал, и наступила спасительная темнота.

Очнулся он от криков эна Хутрана. Рядом с ним стоял Римуш, согнувшийся в поклоне, и заискивающе глядел в глаза жрецу.

— Он был непочтителен, господин.

— Что он сказал?

— Эта помесь осла и собаки говорила со мной, как с равным. Я не мог такого стерпеть.

— Раб дерзил тебе? Тогда ты был в своем праве. Можешь идти.

Римуш довольно улыбнулся и ушел в хранилище. Макса подняли и пара рабов помогла ему дойти до любимой лежанки из тростника, где его напоили и оставили исцеляться живительными силами природы. Никакого врача никто ему не позвал, да и не собирался. Макс лежал в одной позе, потому что любое движение усиливало головную боль. Вскоре он провалился в забытье.

Глава шестая,

в которой Макс узнает, что с телочками напряженка, а быки могут использоваться не только для перевозки тяжестей

Пока Макс бездельничал, восстанавливаясь после знакомства с местным складским хозяйством, в уже известном нам кабинете происходил интересный разговор.

— Многоуважаемый господин, — начал эну Хутран, — Ваш новый раб совсем не прост. Он считает так, словно его поцеловал Вавилонский бог Набу, но абаком пользоваться не умеет. Кто он, господин?

— Тебе не нужно этого знать. Рассказывай все по порядку.

— Слушаюсь. У нас начали поступать жалобы от крестьян, что они привозят указанное количество зерна, а потом выяснялось, что поступило меньше. Некоторым пришлось привезти недостающее, как недоимку. Начался ропот. Поэтому я встал утром на воротах и пересчитал лично, сколько же зерна поступило сегодня. Потом послал раба, чтобы он проверил, сколько будет перенесено в хранилище, не пропадет ли что в дороге. После разгрузки он был жестоко избит кладовщиком Римушем. Со слов последнего — за непочтительность. Но на обратном пути я переговорил со старшиной крестьян, и он рассказал мне, что у нашего раба с Римушем возник спор. Римуш сказал про семьдесят мешков, а раб про семьдесят два, после чего был избит в кровь. Я потом проверил записи на складе, туда пришло семьдесят мешков. После этого призвал стражу, попросил помощи эну Халти, и мы пересчитали мешки на складе. Оказалось, что пятнадцать мешков-лишние. Римуш виновен, господин.

— Где он?

— В яме, господин, ждет суда.

— Не затягивайте с этим. Известите судью, пусть собирает присяжных.

— Да, господин.

Через три дня на главной площади, при большом стечении зевак, состоялся суд. На возвышении, покрытом коврами, восседал уже знакомый Максу вельможа с завитой бородой и высокой разноцветной шапкой на голове, расшитой золотыми нитями и украшенной камнями. Высокомерная морда и огромное количество золота на шее и руках в стиле «цыганский шик» подчеркивали серьезность ситуации. С точки зрения Макса, его вид был верхом безвкусицы, но по местным меркам судья был эталоном стиля и явно обдумывал свой гардероб. Даже складки длинного кафтана были разложены вокруг сидящего неподвижно судьи в каком-то хорошо продуманном порядке.

— Сколько же он бороду свою завивает, — подумал Макс. — Волосок к волоску прямо. И Макс продолжил жадно смотреть на происходящее. После довольно однобокого знакомства с местной жизнью, заключавшегося в чистке отхожих ям, сегодняшний день можно было считать праздником. Впрочем, так думала половина города, находившаяся тут же.

По бокам вельможи стояли два черных, как сажа, раба, привезенных из далекого Египта и обмахивали его опахалами. По правую и левую руку сидели уважаемые в городе люди, выполняющие роль присяжных. К собственному удивлению, Макс узнал, что организация судопроизводства в Эламе и Месопотамии была более прогрессивной, чем в родной ему федерации, где к судам присяжных и состязательности процесса все шло очень и очень медленно.

Уважаемые люди, судя по всему, тоже отнеслись к делу ответственно, и количество пестрых тканей, камней, перьев и ожерелий радовало глаз, складываясь в какое-то безумное цветное пятно. Но местным эта картина казалась исполненной великолепия, что явно было видно по вытаращенным глазам горожан, тыкающих без стеснения пальцами в особо удачный образец местной моды.

— Ти-и-и-хо-о-о-о! — заорал глашатай, стоящий на возвышении. Благородный Темпти-Шилхак, глаза и голос великого царя, начинает свой суд. Житель города Римуш обвиняется в воровстве вверенного ему зерна у храма великого бога Иншушинака. Приведите обвиняемого.

На площадь привели Римуша со связанными сзади руками. Голова и могучие плечи были опущены. Сзади шли стражники с копьями. Римуша подвели к возвышению и поставили на колени.

— Ты знаешь, в чем тебя обвиняют? — спросил Темпти-Шилхак.

— Да, господин.

— Что можешь сказать об этом?

— Я невиновен, господин.

— Ты готов поклясться?

— Да, господин. Клянусь Великой Матерью, великими богами Хумпаном и Иншушинаком.

Площадь зашумела. По местным понятиям, после таких слов обвиняемый мог встать и идти в ближайший кабак, обмывая освобождение. Великие боги в противном случае должны были испепелить святотатца на месте. Но солнышко на небе сияло, как ни в чем не бывало, а обвиняемый был здоровее некуда.

— Пусть выступит представитель храма великого бога Иншушинака.

Перед возвышением встал эну Хутран.

— Великий и благородный судья, в храме стало пропадать зерно, и я решил проверить это. Я сам принял на воротах партию ячменя, пересчитал ее, но на склад поступило на два мешка меньше. После этого склад был пересчитан, проверены записи и был выявлен излишек пятнадцать мешков.

— Я ошибся, великий судья, — закричал Римуш.

Стражник ударил его палкой.

— Говорить будешь, когда тебя спросят.

— Так в чем храм обвиняет этого человека, если ничего не пропало? — спросил судья.

— Он накапливал излишки и продавал их, — сказал эну Хутран.

— Вам есть, чем доказать свои слова?

— Я прошу позвать старшину крестьян хозяйства храма, о великий и благородный судья.

— Пусть придет.

Перед судом стал невысокий пожилой мужчина в коричневой тунике.

— Назови свое имя.

— Набишту, — великий господин, склонился крестьянин.

— Что ты можешь пояснить по этому вопросу?

— Великий и благородный судья! Я руковожу общиной, которая обрабатывает земли, принадлежащие храму великого Иншушинака. Мы чтим богов, поэтому содержим в полном порядке наши каналы, и за это боги благословляют нас хорошим урожаем. Мы отдаем положенную долю храму и пользуемся уважением, как честные люди. Но в прошлом году умер уважаемый всеми хранитель зерна, и на его место встало это порождение осла и шакала. С каждой партии у нас стало не хватать то одного, то двух мешков. И нам приходилось привозить из своих запасов. А ведь у нас дети, великий господин. Один мешок-это неделя жизни для целой семьи. В этот день мы заехали в ворота, и наш обоз был пересчитан прямо у въезда, чего раньше не бывало. Пересчитал какой-то раб, который сделал это на диво быстро. Господин жрец не поверил ему и пересчитал за ним. Все оказалось верно. Семьдесят два мешка ячменя. Мы проехали к хранилищу и выгрузили зерно. Но этот негодяй, — старшина ткнул пальцем в Римуша, — посчитал, что мешков только семьдесят. Раб начал спорить с хранителем, и он жестоко избил его.

— Раба убили или искалечили? — спросил судья.

— Нет, господин, — ответил эну Хутран. — Он просто избит.

— Тогда нам нет дела до него. Продолжайте.

— Великий и благородный судья, — продолжил эну Хутран. Мы опросили стражников, и выяснили, что Римуш регулярно вывозил зерно на рынок по моему поручению. Но я такого поручения ему не давал. Также мы опросили всех торговцев зерном и выяснили, кому он продавал украденное. Всего за украденное зерно он получил сорок сиклей серебра. И торговец зерном, и стражники, и даже избитый раб находятся здесь и готовы предстать перед вашим светлым ликом.

— Ты, негодяй, куда дел деньги? — спросил судья Римуша.

— Проиграл в кости, — поник тот. — Пощадите, господин. Я возмещу украденное.

— Ну что же. Все стало ясно, и я оглашаю приговор. За воровство у храма великого Иншушинака, лжесвидетельство и ложную клятву именем богов, приговор-смерть. Судья повернулся к присяжным:

— Ваше мнение, уважаемые?

— На кол его!

— Нет, уже казнили так недавно.

— Сжечь!

— Разорвать на части!

Последняя идея пришлась по душе большинству. Глашатай вышел на возвышение и заорал:

— Волей великого и справедливого судьи Темпти-Шилхака, глаз и голоса нашего великого царя Шутрук-Наххунте, второго этим именем, умножителя государства, владеющего троном Элама, наследника царства в Эламе, любимого слуги богов Хумпана и Иншушинака, присутствующий тут Римуш признан виновным в воровстве, богохульстве и клятвопреступлении. Он будет разорван быками на части завтра на закате. Имущество будет конфисковано, а семья продана в рабство. Деньги будут переданы храму в счет убытков. Суд окончен.

Оглашенный приговор вызвал немалое возбуждение. Судя по болтовне горожан, тут уже давно никого не разрывали на части, и это зрелище было сравнимо с финалом чемпионата мира по футболу для Макса. Возбужденные толпы валили по улицам и, бурно жестикулируя, обсуждали произошедшее. Определенно, завтра ожидался аншлаг.

Вернувшись домой, Макс подкатил к поварихе. Умильно глядя в глаза и наделав ей комплиментов, он выпросил вторую порцию каши. Доев, решился спросить:

— Тетушка, скажи, как тут обстоит дело с девушками. А то я парень молодой, надо иногда Иштар чтить. А порядков ваших не знаю.

— Вот бедолага. Да тут все просто. Идешь в храм Иштар, даешь деньги и берешь понравившуюся женщину. Но красивых быстро разбирают. В основном некрасивые сидят и ждут, когда смогут службу богине сослужить. Кое-кто годами сидит. Если видишь, что женщина глазами стреляет, берегись. Эти шлюхи путают служение богине и свой чес между ног. Подцепишь болезнь такую, что нос провалится. Или мочиться через боль будешь.

То, что тут был сифилис и гонорея, стало для Макса ударом. Отважные попаданцы трахали эльфийских принцесс целыми табунами. Но, видно, у тех к сифилису был врожденный иммунитет.

— Бери ту, что голову опускает и на мужчин не смотрит. Это верная жена. Она богине службу сослужит и мужу навсегда верна будет.

— А бесплатно можно? — спросил Макс. — Тут негусто платят, с серебром туго. В смысле совсем не платят.

— Ну подружку себе заведи из рабынь, — сказала повариха.

— Тьфу ты, — ругнулся Макс, — как я сразу не догадался?

— Свободных женщин берегись. Лишишь кого девственности, казнят. Поймают с мужней женой, казнят обоих.

— Это я удачно зашел, — подумал Макс, — ни фига себе тут нюансы всплывают.

Следующим вечером народ валом валил в сторону центральной площади. Плоские крыши окрестных домов были усыпаны зрителями. Макс всерьез подозревал, что хозяева туда билеты продавали. Сама площадь была запружена народом, и только в центре стражники расчистили пятак, на котором стояли флегматичные быки и что-то задумчиво жевали. Макс кое-как пробился через толпу, сопровождая эну Хутрана, место которого было в первом ряду. Минут через двадцать на площадь вывели понурого Римуша со связанными руками и уложили его на землю. Короткая попытка вырваться с его стороны была пресечена многоопытным персоналом. Руки и ноги были зафиксированы веревочными петлями, которые были привязаны к самым обычным хомутам на шее быков. Погонщики подтянули животных за поводья, и Римуш оторвался от земли, как в каком-то аттракционе. На возвышение поднялся глашатай и заорал:

— Волей великого и справедливого судьи Темпти-Шилхака, глаз и голоса нашего великого царя Шутрук-Наххунте, второго этим именем, умножителя государства, владеющего троном Элама, наследника царства в Эламе, любимого слуги богов Хумпана и Иншушинака, присутствующий тут Римуш признан виновным в воровстве, богохульстве и клятвопреступлении. Он будет казнен на ваших глазах. И пусть каждый вор знает, что его настигнет правосудие.

После этого быков двинули вперед и остановили. Палачи явно знали толк в работе и портить шоу не хотели. Римуш напрягся, лицо его побагровело, но он не издал ни звука. Быков снова двинули вперед, раздался отчетливый хруст и Римуш заорал от боли. Толпа пришла в возбуждение и заулюлюкала. Макс стоял бледный, как полотно, но не отрывал глаз от жуткого зрелища. Быков снова двинули немного вперед, причем последним это явно не нравилось, так как идти было невозможно. Снова раздался хруст выворачиваемых из суставов костей, а руки и ноги Римуша, перетянутые веревками, приняли синюшный оттенок. Истошные крики перешли в хрип. Глаза Римуша закатились, и он потерял сознание. По знаку палача быков остановили, и тело бедняги опустилось на землю. Палач проверил веревки, кое-где завязал дополнительные узлы и вылил на Римуша ведро воды. Потом помахал у него перед носом чем-то вонючим, приводя в сознание. Прозвучала команда, и быки снова натянули вожжи. На руках и ногах Римуша под веревками лопнула кожа и из ран начала сочиться кровь, моментально впитываясь сухой землей. Кричать он уже не мог, только стонал и негромко выл от чудовищной боли, раз за разом впадая в спасительное забытье. Но палач на Востоке — это художник с большой буквы. Жестокость законов, обилие преступников и ничтожная стоимость человеческой жизни давали этим людям огромный опыт и высочайший профессионализм. Поэтому так же раз за разом несчастного приводили в чувство и казнь продолжалась. Примерно через час, тонко уловив настроение толпы, точнее начальственной ее части, палач начал закругляться. Поскольку Римуш был мужчина на редкость сильный, разорвать его не получалось. Поэтому палач большим и острым, как бритва, ножом сделал надрезы в районе плечевых и тазобедренных суставов и дал новую команду погонщикам быков, чтобы тянули изо всех сил. С противным треском оторвалась левая рука, а из подмышки пульсирующей струей полилась кровь. Палач поднял оторванную руку над головой, явно рисуясь. Толпа пришла в исступление. Буквально через минуту оторвалась правая рука, а потом и нога.

Макс оторопело смотрел на кровавое месиво, которое совсем недавно было сильным как бык, наглым мужиком, который ел, пил, любил, строил планы на жизнь, как и все вокруг. А теперь мерзкие крупные мухи начинали слетаться на лужи его крови, чернеющие на утоптанной земле.

— Правосудие свершилось. Вор наказан. Слава справедливому судье Темпти-Шилкаху!

Макс не помнил, как он дошел домой и провалился в сон. Ужинать в этот день он не стал.

Глава седьмая,

где Макс узнает вкус популярности

Следующие недели пролетели, как одно мгновение. Был сезон сбора урожая, Макс принимал ячмень и пшеницу, пересчитывал и сдавал на склад новому хранителю зерна, который посматривал на него с плохо скрываемым ужасом. Периодически завскладом теребил амулет на шее и что-то шептал, отгоняя злых духов.

Макс хорошо усвоил сказанное эну Нибиру, и периодически произносил что-то вроде:

— О великий Хумпан, помоги мне. — Или:

— Клянусь Великой Богиней Матерью! — Ну или аналогичную ересь. Так как количество богов и божков приближалось к четырем десяткам, Макс находил какое-то извращенное удовольствие в упоминании их всех к месту и не к месту, вызывая немалое уважение местных, которые, говоря, по правде, в теологии волокли слабо. На то жрецы были. А употребление слова Иншушинак вызывало у него просто лингвистический оргазм. Макс всерьез подозревал, что местные имена придумали логопеды для лечения особо запущенных случаев. Так, например, высшее начальство на самом деле звали эну Нибиру-Унташ-Лагамар. Но этот ужас произносился только в особо торжественных случаях, так как в повседневной жизни использовать такое было просто невозможно. Макс периодически представлял себе картину из семейной жизни:

— Нибиру-Унташ-Лагамар, вынеси мусор. Или:

— Нибиру-Унташ-Лагамар, почему снова приперся пьяный, скотина? Или:

— Нибиру-Унташ-Лагамар, трахни меня посильнее!

Кстати, это была реальность. Нравы за рамками уголовного кодекса оказались довольно свободными, и многие религиозные практики были основаны на сексе. Макс подумывал, что это делалось для увеличения количества прихожан. Свои сексуальные проблемы Макс решил довольно быстро. Он обнаружил целый цех с ткачихами, укомплектованный сотней баб на любой вкус, цвет, размер и возраст. С его навыками жителя двадцать первого века охмурить местную метелку оказалось легче легкого. Достаточно было сказать:

— Ты красива, как полная луна. — И предложить кусок лепешки. Бабы, непривычные к таким куртуазностям, млели и сами волокли его на ближайший тростник. Постепенно, слухи о его манерах приняли характер пожара в джунглях, и дело стало доходить до того, что лепешку стали предлагать уже Максу. А тот, войдя во вкус, в комплиментах не повторялся, что привело баб в полнейшее исступление. Замученные кропотливой многочасовой работой женщины, из ухаживаний знали только щипки за задницу, а некоторым не доставалось и этого знака внимания. Поэтому, каждый выдуманный для новой пассии комплимент повторялся последней на всех углах, и носился гордо, как орден Ленина передовой дояркой. Бабы, не отмеченные таким знаком отличия, чувствовали себя ущемленными, и начинали интриговать, стараясь очернить более удачливых соперниц. В результате личная жизнь Макса приняла более напряженный, чем ему хотелось бы характер, так как женское общество, во избежание кровопролития, самоорганизовалось и установило жесткую сексуальную диктатуру. Макса в прямом смысле трахали каждую ночь по очереди, которую установили сами дамы. Все его попытки проявить инициативу были предельно жестко пресечены, и женщины шарахались от него, как от чумы. Он никак не мог понять, как ежедневный секс сочетается с ужасом в глазах понравившейся ему девчонки, с которой он уже, вдобавок, спал, но потом узнал, что для нарушившей очередность было предусмотрено выдирание волос и коллективные побои. По какой-то странной причине ткацкий цех считал его своей собственностью, что почти привело к открытию военных действий со стороны поварих и храмовых танцовщиц, которых тоже было немало. Но бабы и тут договорились, и жизнь Макса разнообразилась до предела. Задницей почувствовав возможный масштаб проблем, он закрыл прием для претенденток без презерватива, который тут знали с незапамятных времен и изготавливали из кишок барана. Поголовье баранов в окрестностях стало стремительно сокращаться.

Наступило шаткое равновесие. Работа по специальности, усиленная кормежка и непрерывный сексуальный марафон. Великая Мать и богиня Иштар с восторгом взирали с небес на его подвиги на религиозной почве, и благословляли урожаи зерновых с удвоенной силой.

Но Макс, будучи человеком молодым и неопытным, снова недооценил масштаб проблем. И вновь над его головой сгустились тучи, но уже совсем по другой причине. Местные дамы, с сильно задранной самооценкой, стали отказывать привычным ухажерам из говночистов и землекопов, что привело к гормональной интоксикации последних. Поскольку совсем уж тупых было немного, источник проблем был найден довольно быстро. В рабском бараке Макс считался жополизом и выскочкой, поэтому коллективная мысль устроить ему темную была принята с нескрываемым восторгом.

Как-то вечером Макс, возвращаясь к себе, встретил группу угрюмых бывших коллег по вывозу верблюжьего навоза и почувствовал грядущие неприятности.

— Эй, мужики, вы чего? — попытался наладить диалог Макс.

Вместо ответа ему прилетело в ухо, потом в челюсть, а потом он перестал фиксировать удары. Как-то резко стало не до того. Изрядно поколотив его, бывшие коллеги ушли в барак, плюнув на прощание в лежащее тело. Минут через десять Макс, очнувшись и приоткрыв один незаплывший глаз, оценил обстановку и, кряхтя, поковылял в сторону любимой подстилки. Рухнув на нее, попытался заснуть. Очередная счастливица, увидев, что вместо законного секса получила этакую радость, с ревом парохода в тумане помчала на кухню за холодной водой и местными мазями.

Сам того не зная, Макс поставил все немалое храмовое хозяйство на грань бунта. Поварихи демонстративно плевали в кашу провинившимся. Говночисты и землекопы при виде Макса показывали известный всем жест, заключавшийся в поперечном движении ладони по горлу. В общем, все было так плохо, что вышло на уровень самого эну Нибиру-Унташ-Лагамара.

В том же самом кабинете, опустив головы вниз, стоял эну Халти и получал законный нагоняй. Высокое начальство ело его глазами и держало паузу. По спине Эну Халти текла предательская струйка пота, создавая самое мерзкое ощущение.

— Как ты мог это допустить? — соизволил спросить эну Нибиру.

— Простите, господин. Мне и в голову не могло прийти, что этот мальчишка превратит всех женщин в своих наложниц. Я ведь даже радовался сначала, господин.

— Радовался? Чему?

— Наши ткани стали пользоваться просто безумным спросом. Фактически, мы продали все запасы, а купцы заказали больше, чем мы можем сделать за год. И готовы платить вдвое.

— Почему???

— Наши златошвейки стали делать такие узоры, каких мы никогда в жизни от них получить не могли. Это что-то невероятное, господин. Я специально разбирался в этом. Этот пацан переспал с сорокалетней вдовой и сказал ей, что ее глаза достойны Иштар, а та на следующий день соткала платок с птицей немыслимой красоты, который мы потом продали вавилонскому купцу по весу в серебре. Таких случаев было много, господин. Одной он сказал, что ее лицо, как полная луна. Другой, что за ее улыбку подерутся боги. Третьей, что ее брови, как крылья волшебной птицы. И он ни разу не повторился. Бабы просто сошли с ума, господин, а я упустил ситуацию. Прошу простить меня.

— Зачем он спал с сорокалетней вдовой? — спросил совершенно сбитый с толку эну Нибиру, — ему молодых мало?

— Да его уже особо не спрашивают, господин. Бабы все решили за него. А на прочих мужиков не обращают внимания или требуют такого же обращения. Те, конечно, так не умеют, и начали звереть. Нашего раба избили, бабы злятся, и вся ситуация может взорваться в любой момент.

— Мардук, помоги мне, — простонал эну Нибиру. — Я мог догадаться, что от этого раба будут неприятности. Как он справляется с работой, Халти?

— Выше всяких похвал, господин. Мы не понимаем, как он это делает, но хранитель может отчитаться не то, что за каждый мешок, а за каждое зернышко. Он дико боится этого парня, помня участь Римуша.

— Может, евнухом его сделать? — задумчиво сказал эну Нибиру, — это решило бы все вопросы.

— Простите, господин, прошу не делать этого. Ткачихи, поварихи и танцовщицы стоят за него горой. Мы просто можем не справиться с ситуацией.

— Тогда отошли его.

— Куда, господин?

— В храмовую школу, пусть учится. Грамотный раб стоит примерно в пятьдесят раз дороже неграмотного. Будет создавать проблемы, продадим в Ассирию и кастрируем на прощание. На знание математики это не повлияет.

Самым страшным для Макса в этой ситуации было то, что с чувством юмора у жрецов высшего звена было плоховато. Евнухи в Месопотамии были делом обычным, а некоторые должности занимали только они. Поэтому возможность лишиться мужского естества повисла над Максом, как Дамоклов меч. Но, к счастью, он пока об этом не подозревал.

Глава восьмая,

где Макс узнает, почему в часе шестьдесят минут

Как-то раз, эну Халти вместо того, чтобы послать Макса считать зерно, отвел его на другой конец города в храмовую школу. На прощание жрец сказал ему:

— Слушай во все уши и смотри во все глаза. Тогда, может быть, твоя жизнь изменится к лучшему. А если будешь молиться Иштар с прежним рвением, то твоя жизнь тоже изменится, но к худшему. И Халти сделал характерный жест двумя пальцами, имитируя ножницы. Макс похолодел.

— Да что ж такое? Не трахаешься-плохо, трахаешься-тоже плохо. Ну что за гадская жизнь? — грустно подумал он.

Эну Халти передал его главе школы, который, в свою очередь, позвал старшего раба, который, в свою очередь, скупо улыбаясь, вручил Максу метлу и отправил его убирать территорию и классы. Местность была пустынная, песка ветер приносил много, а жрецы любили чистоту.

Так началась новая жизнь Макса. Он убирал классы, прислуживал за обедом и сидел за спинами учеников, выполняя роль «подай-принеси». Считая себя очень продвинутым, парень пришел в полное недоумение, когда узнал, что местная математика основана на шестидесятиричной системе, отчего у него случился натуральный заворот мозга. Зато теперь он понял, почему в часе шестьдесят минут, а в круге триста шестьдесят градусов. Древние вавилоняне постарались, а потом всем лениво менять было. Все было кратно трем, двенадцати и шестидесяти, что было очень странно для человека, привычного к десяткам и сотням. Тем не менее, местные грамотеи умудрялись умножать, делить, возводить в степень и извлекать корни. Более того, они тут квадратные уравнения решали. Если бы Макс был настоящим попаданцем, то, сковав булатный клинок и отоварив всех местных эльфийских принцесс, он непременно, по законам жанра, должен был бы внедрить десятеричную систему на основе арабских цифр. Ибо так единственно верно. Но наш герой давно уже жил реальной жизнью и понимал, что выдавливать клинышки на мокрой глиняной табличке гораздо удобнее, чем попробовать что-то написать на ней. Тем более, что бумаги и чернил тут в помине не было, а глины как раз было завались. Ну и на десерт, письменность и науку вообще, людям даровал великий бог Энки, а потому попытка пошатнуть основы тянула на обвинение в богохульстве. А тут почти все статьи уголовного кодекса заканчивались словами «он должен быть убит». Причем казней было около тридцати видов, и они назначались, исходя из настроения судьи и потребностей горожан в шоу. Что самое странное, так это то, что за взлом чужой двери казнили, а за убийство крестьянина — штрафовали. Ну и правило «око за око» и «зуб за зуб» было не красивой фразой из Библии, а прямой цитатой из законов царя Хаммурапи, которые тут копировали все, кому не лень, признавая за эталон мудрости. Авторитет этих законов был так высок, что в одном из походов эламиты утащили из Вавилона черный камень с клинописным сводом в Сузы, где его позже откопали археологи и выставили в Лувре (вниз по лестнице и налево до конца, если кому нужно почитать в оригинале). С эламской письменностью было понятней. Она была слоговой, и всего в ней было около ста сорока знаков. Средний аншанский шкет осиливал эту науку за четыре года, а потом лихо тыкая палочкой в мокрую глину, давал повод мамке гордиться продвинутым сынулей. Ибо знание грамоты тут было покруче, чем красивая прическа. Это был билет в сытую жизнь. Данную несложную истину Макс понял мгновенно, как понял из загадочных слов Халти, что его сюда не сослали полы мести, а дали реальный шанс. Поскольку посадить за парту (тут не было парт) взрослого лба с рабской прической рядом с детьми уважаемых горожан было немыслимо, ему пришлось крутиться самому. Весь свой крошечный досуг Макс тратил на повторение увиденного, и месяцев через шесть он осилил местный алфавит и уже мог что-то накарябать на глиняной табличке, тыча в нее стилусом. Благо грамматики как таковой, запятых и деепричастных оборотов тут вообще не было. К мелочам никто не придирался, написано понятно, и ладно.

Еще одним фактом, убедившим Макса в том, что рождение в двадцать первом веке не делает его автоматически умным, было знание языков. Какой-нибудь наемник-перс, вроде знакомого ему Ахемена, помимо родного наречия обязательно знал эламский и аккадский язык, на котором говорило все Междуречье. Аншанский купец, водивший караваны, вдобавок к этим двум, говорил на арамейском (языке Христа), языке урартов (предков армян) и индусов-дравидов с юга современного Пакистана. Все это человеку, закончившему среднюю российскую школу, где за десять лет можно было выучить только фразу «Ландон из зе кэпитал оф грейт Британ», понижало самооценку до уровня плинтуса.

И Макс старался. Старался изо всех своих невеликих сил. Четырехлетнее пинание на факультете политологии он теперь вспоминал, как один непрерывный праздник, впрочем, как и все свое прошлое существование. Тут была простая и понятная жизнь с практически полным отсутствием социальных лифтов. Выбиться в высшее общество обычному человеку можно было только немыслимым чудом. Например, спасти царя в бою. Ну а что, это же обычное дело. Вопрос был только в том, как вообще рядом с царем оказаться. Стать кем-то заметным в местной иерархии можно было только по наследству, принадлежа к определенным семьям, которые шли к своему статусу столетиями, опутывая друг друга сетью родственных связей. Макс много раз вспоминал прочитанные книжки про попаданцев, которые, провалившись в незнакомую вселенную, тут же получали бонусом знание языка, а если вселенная была магическая, то и нехилые способности к волшебству. Ну, или сразу же становились великими воинами и полководцами, завоевывая континенты, будучи до этого прыщавыми задротами восьмидесятого уровня. Все это, в текущих реалиях жизни жесткого сословного общества, казалось таким абсурдом, что становилось тошно. Пока что из серой массы рабов-говночистов его выделило только знание четырех правил арифметики, что в общем-то для той среды считалось чем-то из ряда вон выходящим. Именно свои невеликие познания в математике и способность быстро считать в уме и в столбик, наш парень и собирался монетизировать по максимуму. Вцепившись в предоставленную возможность намертво, он грыз гранит науки, как одержимый.

Разнообразия в эту жизнь добавляли храмовые танцовщицы, которые изредка с гастролями курсировали по городу (а того города было два километра наискосок) и забегали скрасить его досуг, получая в награду умопомрачительные эпитеты. Благо кругозор Макса сильно расширился благодаря получаемому образованию. Однажды он выдавил клинописью фразу на маленьком глиняном медальоне с дырочкой и обжег его в печи. На медальоне было написано: «Твои груди достойны богини Манзат». Получив такой подарок, танцовщица кончила еще до начала основной программы, понимая, что ее авторитет среди храмового бабья будет теперь недосягаем. В храме были дамы, отмеченные единожды комплиментом Макса и отмеченные комплиментом два раза. Дважды носители комплимента считали себя высшей кастой, и владелиц единственной фразы, подчеркивающих женскую исключительность, за людей не считали. Выданный письменный сертификат, да еще и существующий в единственном экземпляре, приравнивал его носителя к статусу кавалера ордена Победы в СССР, с соответствующим почетом и лютой завистью. Поэтому Макс сделал еще десяток подобных, понимая, что все равно не отвертеться. И вскоре его сексуальная жизнь стала если не более интенсивной, то более разнообразной, так как храмовые танцовщицы были молодыми, симпатичными, а искусству любви их учили с детства, как особому религиозному таинству. Среди них пошел слух, что медальон дают не всем, а особо отличившимся, и девчонки старались, как могли.

В редкие минуты отдыха Макс думал, как ему вырваться из рабского состояния. Да, он уже привык быть вещью, но душа не принимала и не могла этого принять. Человек из общества, где рабство было пережитком каких-то немыслимо древних времен, не мог смириться со своей участью. Он не понимал, чем он хуже людей, идущих по улице мимо, или тех же учеников на глиняных скамьях. Почему он должен молчать, когда его оскорбляют? Почему должен по щелчку пальцев подносить воду или мять глину для занятий?

Макс пытался досконально выяснить, как устроена жизнь вокруг, чтобы понять те возможности, которые ему доступны. И вот, что он понял: высшая воинская аристократия и жрецы передавали должности по наследству, их круг был замкнут, и попасть в него было невозможно. Связано это было с семейным владением землей и воинской повинностью. Занавес.

Следующим классом ниже были различного рода финансисты, ростовщики, купцы-караванщики, владельцы крупных мастерских, строители, состоятельные крестьяне, лавочники. Это был так называемый слой свободных мужей- авилумов. Попасть туда чужестранцу было невозможно. Занавес.

Ниже шла всякая шелупонь- кирпичники, ткачи, рыбаки, общинные крестьяне-арендаторы, кузнецы, каменотесы, кожевенники и так далее. Этих назвали мушкенами, неполноправными. Еще ниже-рабы. Для мушкена, особенно для его ребенка в неурожайный год, попасть в рабство было просто раз плюнуть. В жизни рабов были свои нюансы. Далеко не все верблюжье дерьмо собирали. Были рабы-купцы, рабы-врачи, рабы-подрядчики. Они платили оброк и могли жить богато, хотя их собственность считалась собственностью хозяина. Такую возможность Макс, будучи реалистом, для себя не исключал и держал про запас. Теоретически, выкуп из рабства или освобождение были возможны, и это сопровождалось ритуальным бритьем головы при свидетелях. То, что полагалось парикмахеру за незаконное бритье башки рабу, и так было понятно. Могли и деревянной пилой пополам перепилить.

Еще одной возможностью было сбежать к персам в Загросские горы. Там жили люди простые и суровые. Пасли баранов, нанимались в армию и, блин!!!! ловили рабов и продавали тем же эламитам. Занавес.

Мозг Макса кипел, как электрический чайник. И только очередная смешливая девчонка из храма, забежавшая перепихнуться, снимала накопившееся умственное напряжение.

Макс понял твердо только одно. Для того, чтобы круто изменилась его жизнь, нужно, чтобы круто изменилась жизнь окружающих. И не факт, что в лучшую сторону. И грандиозный шухер не заставил себя ждать.

Глава девятая,

где Макс узнает, что врачам хреново жилось не только на его исторической родине

— Слушайте, люди, и не говорите, что не слышали, — надрывался глашатай на площади. Безбожный царь Ассирии Синаххериб, да будет проклято его имя в веках, и пусть злые демоны пожрут его черную душу, пошел войной со всей силой своей на наше светлое царство, находящееся под сенью богов. Наш великий царь Шутрук-Наххунте, второй этим именем, умножитель государства, владеющий троном Элама, наследник царства в Эламе, любимый слуга богов Хумпана и Иншушинака, объявляет о своей воле: всем крестьянам дополнительно сдать по десять шиклу зерна, всем мушкенам-горожанам — заплатить по полтора сикля серебра. Всем авилумам — по пять сиклей. Воинам, имеющим земельный надел, явиться с оружием к Адда своих областей. Свободным мужам-организовать ополчение и охрану городов. Знатным людям со своими отрядами тоже прибыть к Адда своих областей незамедлительно. Всем Адда с войсками прибыть к столице не позднее первого дня месяца Айяру.

Если перевести эту белиберду на понятный язык, в стране вводился специальный военный налог. Крестьяне должны были сдать по мешку зерна, полноправные горожане- чуть больше сорока граммов серебра, бедняки — по двенадцать. Воины, помещенные для прокорма на собственные участки земли, должны были в полном вооружении прибыть к точке сбора. Знать должна была прислать свои отряды. Ну а наместнику провинции нужно было собрать войска и доставить их к столице с едой и другими припасами примерно через месяц. Учитывая, что до столицы было около шестисот километров по прямой, задача принимала совершенно нереальный характер. Сузы были на крайнем севере страны, а Аншан- практически на самом юге. Средний переход самой квалифицированной армии античности-Римской, был двадцать пять километров в день. Идти в таком темпе целый месяц было невозможно. Мозоли и боевой понос выкосили бы половину личного состава, и к месту битвы дошла бы инвалидная команда. Это понимали все и чесали репу, как сделать выбор между плохим и очень плохим. Загадочные слова «со всей силой своей» означали, что на войну явился не только гвардейский корпус, называемый «царский отряд», но и личные армии ассирийской аристократии, а это было очень и очень скверно. С одной стороны, явный идиотизм приказа означал, что дела совсем плохи, с другой стороны, для наместника неявка на войну означала перспективу украсить собой тупой кол, специально изготовленный, чтобы пациент не истек кровью сразу и успел осознать всю степень неудовольствия великого царя Шутрук-Наххунте, второго этим именем, умножителя государства, владеющего троном Элама, наследника царства в Эламе, любимого слуги богов Хумпана и Иншушинака.

И по городам и весям провинции поскакали гонцы с приказом явиться в Аншан уже вчера, в полном вооружении и с запасом еды на неделю. Основу армии Элама составляла легкая пехота и немного конницы из аристократов и наемников. Макс, узрев впервые этот сброд, ржал от души. Он, привычный к голливудской подаче истории, ожидал увидеть красиво марширующие легионы, закованные в одинаковые доспехи и в разукрашенных шлемах. А его знакомство с античной конницей заканчивалось просмотренным в далеком детстве фильмом «Гладиатор». Учитывая степень исторической достоверности этого опуса, уровень понимания Максом военных реалий древнего мира находился скорее в отрицательной зоне.

По факту он увидел толпу суровых мужиков со следами былых военных компаний на организмах. Отрубленные пальцы и уши, выбитые зубы, расплющенные ударом булавы носы и шрамы самых причудливых видов и размеров, начиная от аккуратно вырезанных стрел, и заканчивая рубцами от кипящего масла на полголовы, означающих, что счастливец уцелел при штурме какого-то города.

Значение слова «легкая» пехота, означало не то, что они тут все не страдали целлюлитом, а говорило о практически полном отсутствии доспехов. Редкие счастливчики щеголяли в круглом бронзовом шлеме, чаще это была войлочная шапка на обруче для жесткости, обшитая металлическими пластинами. Роль доспеха выполняли кожаные рубахи, которые у самых состоятельных воинов были украшены бронзовыми пластинами. У большей же части был плащ из войлока и простеганная рубаха из плотного многослойного полотна. В ближнем бою использовались в основном копья, которые всегда и везде были основой вооружения, и плетеные щиты. По какой-то странной причине, обычный человек вроде Макса, думал, что у каждого воина должен был быть меч. Но тут был облом. Мечей было мало, и они были очень дороги. Чаще использовались булавы, окованные бронзой, и легкие топоры. Из метательного оружия в ходу были дротики и луки. Макс даже не понял сначала, что это именно лук, когда увидел его впервые, но потом догадался, что лук в походном положении носят без тетивы во избежание потери боевых качеств. Но луки, как оказалось, были ведущей ударной силой. Вспомогательным стрелковым оружием была праща. Простая веревка с кожаной вставкой не внушила Максу ни малейшего уважения, пока он не увидел, как развлекались скучающие пращники. Выяснилось, что профессиональный воин может с двадцати-тридцати метров прицельно вбить камень в голову врага с гарантированным летальным исходом. Шлем спасал ситуацию, но выход из строя с сотрясением мозга был обеспечен. К тому же хорошая стрела стоила примерно, как оплата половины рабочего дня поденщика, а камни в этой местности просто валялись под ногами. Поэтому Макс с уважением смотрел на стрелков, которые в виде лука и двух полных колчанов несли вполне себе неслабый капиталец.

Конница, с точки зрения Макса, была и вовсе убогой. Он, конечно же, не ожидал увидеть тут рыцарей, закованных с ног до головы в готический доспех. Но и одетые в безрукавки лучники-персы на пони, и немногочисленные аристократы со своими личными отрядами, на регулярную конницу в его понимании, не тянули. Хороший пластинчатый доспех по ассирийскому образцу был далеко не у всех. По большей части, конники использовали те же толстые кожаные рубахи и плащи. В отличие от средних веков, где конница служила для коронного выхода в виде таранного удара длинными копьями, тут всадник был стреляющим лучником, либо лучником, который подъезжал к полю битвы и стрелял стоя, либо для охвата с флангов и добивания бегущей пехоты булавами и мечами.

Попытка ударить в копья была бы заведомо провальной из-за банального отсутствия стремян и высоких седел, которых тут еще даже не придумали. Всадник сидел на попоне, фиксированной ремнями к брюху лошади, и управлял последней движением ног и довольно зверскими, по сравнению с нашими гуманными временами, удилами. Счастливец, уконтропупивший врага копьем на полном скаку, был обречен на красивый полет в туманную даль, и благополучно затаптывался более умелыми товарищами из второй шеренги. Поэтому копьями били, используя тактику коротких уколов, иначе копье становилось одноразовым оружием, что было очень обидно для его владельца.

Что касается кавалерии, то, оказывается, лучшие боевые кони, пригодные для перевозки тяжелого всадника, доставлялись из страны Мидян (тысяча километров на север), и их нужно было кормить зерном. Эта скотина сжирала семь-восемь кило ячменя в день и стоила, как самолет-истребитель пятого поколения. А посему более-менее похожих на кавалерию, в понимании Макса, конников, было процентов десять, и это была верхушка местной воинской аристократии. А еще, тут не знали подков, и охромевшая лошадь была делом столь же обычным, сколь и печальным для любого кавалериста той эпохи.

Колесницы, в отличие от Египта, Вавилона и Ассирии, тут не прижились и использовались для перевозки припасов. Причину этого Макс не понял. Возможно, из-за того, что существенных отличий ее функций от обычной конницы просто не было. А потому, вместо гордого звания колесниц, они вполне заслуживали более тривиального названия, и были просто телегами.

Такого рода отряд сопровождала пара медиков, один из которых был врачом в современном понимании этого слова, а второй заклинателем духов. Причем, если первый нес реальную ответственность за свои действия, то второй всегда мог сказать, что пациент неугоден богам и сделать ничего нельзя. Парадоксальным в этой ситуации было то, что врач мог сделать трепанацию, убрать бельмо с глаза и обработать рану, но при этом считался ремесленником, получал невеликие деньги и в высшее общество допущен не был. А вот заклинатель был человеком очень загадочным и уважаемым, ибо общался с потусторонним миром, недоступным всяким докторишкам. В общем, если маг стриг бабки и ни за что не отвечал, то врач получал немного и мог реально лишиться руки за неудачную операцию. Вот такая вот вселенская несправедливость, живо напомнившая Максу горячо любимую Родину.

Все это сборище людей непрерывно шумело, толкалось, жрало и мусорило. В город подходили новые отряды, пешие и конные. Перед городскими воротами организовали лагерь, куда подходили верблюды, собранные для похода, и собирался караван телег, управляемых крестьянами, исполняющими повинность. В телеги укладывали провиант, горшки с маслом, связки стрел и дротиков, котлы, походные кузни, ручные мельницы, инструмент шорников для починки упряжи и многое, многое другое. Ведь только в представлении таких знатоков, как Макс, война и сражение были синонимами. В действительности, любая война- это прежде всего сложнейшая логистическая задача, когда нужно не просто победить врага, а для начала дойти для него сытым, с полным боезапасом, не волоча за собой лазарет из бедолаг, стерших ноги в дерьмовой обуви. Город напоминал пчелиный улей, и только проститутки обоих полов радовались, зарабатывая в день недельную выручку.

Вся эта кутерьма касалась Макса очень и очень опосредованно. Для него война была чем-то из разряда компьютерной игры, где можно было нанять бесконечное юнитов за деньги, заработанные на продаже леса или зерна, которые как-то там сами получались. Он так и служил в своей школе, научившись читать, писать и пользоваться местными математическими инструментами вроде абака и таблиц с корнями и степенями. Он не афишировал свои умения, справедливо решив, что нужно быть поближе к кухне и подальше от начальства.

И вот, незадолго до выхода отряда в поход, в школу заявился эну Хутран. Макса позвали, и он, сверкая пятками, устремился, помня, что тот мог и посохом приласкать за недостаточное рвение.

Высокое начальство стояло во дворе, сверкая на солнце отполированной лысиной, и о чем-то разговаривало с директором, который тут назывался «Отец школы».

— Ну что, он тут научился чему, или только девок ублажал? — поинтересовался эну у местного руководства, полностью игнорируя стоящего рядом Макса, пересчитывающего собственные пальцы на ногах, и жадно ловящего каждое слово.

— Да, девки часто забегают, — хмыкнул «Отец школы». — И что только нашли в нем, ни кожи, ни рожи.

— Да он и у нас там отличился, эну Нибиру хотел евнухом его сделать, да Халти отговорил. Так что с учебой у него?

— Читает бегло, пишет. Считает просто отлично. Можете забирать.

Эну Хутран повернулся к Максу.

— Собирайся, пойдешь со мной.

— Простите, господин, — ради съедающего его любопытства, Макс рискнул нарваться на пяток палок. — Но как вы догадались? Я же никому ничего не говорил.

«Отец школы» посмотрел на него, как на недоразвитого.

— Тебе давали половинную нагрузку. Тебя посадили в класс мять глину и подавать воду, хотя это всегда делают младшие ученики. Я видел, как ты брал в руку табличку и с какой скоростью клал на место, прочитав. Когда ученики решали задачи, у тебя на лице было удовлетворение в тот момент, когда ты находил правильный ответ. Я учу детей тридцать лет. Ты считаешь, что я не могу понять такие простые вещи? Тогда ты глупее осла, раб.

Пунцовый от стыда Макс, считавший себя очень умным и хитрым, низко поклонился и подняв голову, посмотрел обоим по очереди прямо в глаза.

— Отец, эну Хутран. Я никогда не забуду то, что вы для меня сделали, и отплачу добром при первой же возможности. Спасибо. — И он снова поклонился, опустив глаза вниз.

— Иди за мной, — эну Хутран не поменялся в лице и вышел из ворот школы.

— Хороший парень, — подумал «Отец школы», — не повезло только, рабом стал. — И глаза странные, никогда таких не видел.

Эну Хутран свернул в другую сторону от Храма, и пошел к воротам. Через двадцать минут они уже были в лагере, готовившемся к выступлению.

— Наденешь тунику и плащ. Тут война ожидается, а не поход по девкам. Ночью холодно. Вот мои вещи. Отвечаешь за сохранность головой. Выступаем завтра на рассвете. А сейчас спать, завтра тяжелый день.

Глава десятая,

где Макс судорожно вспоминал школьную программу

С восходом, под рев верблюдов и ослов, войско, поднимая пыль, потянулось на север. Наместник провинции, в легкой тунике пурпурного цвета, украшенной бахромой, ехал впереди, окруженный личным отрядом конницы. Все шли легко одетые, как и положено на марше. Макс с удивлением узнал, что напяливать доспехи в отсутствие врага, было глупостью несусветной. Он-то, насмотревшись фильмов, думал, что военные даже спят в панцирях и кольчугах. К счастью, идиотов подобного масштаба в войске не было, и у всех были шансы добраться до врага, сохранив здоровье и амуницию. Для того, чтобы обеспечить поход такого отряда, вперед и в стороны уходили конные разведгруппы, которые при малейшей опасности должны были послать гонца. Головной отряд разведки занимал места стоянок и охранял колодцы, поджидая основное войско. Макс шел пешком, а эну Хутран, как лицо, отвечающее за милость богов в этом походе, ехал на повозке вместе с медицинским персоналом. Макс шел рядом, ему пользоваться транспортом было не по чину. С легкомыслием, свойственным жителю мегаполиса, он считал войну чем-то абстрактным, уже забыв свой небольшой опыт с нападением разбойников в пустыне. Пройти двадцать пять — тридцать километров налегке для молодого и здорового парня было несложно. Но пять тысяч с лишним пехотинцев тащили свою поклажу на себе, и эну, увидев такой праздный образ жизни, немедленно навьючил на Макса какой-то упакованный груз. Всегда, во все времена пехотинец в полной выкладке тащил на себе минимум килограмм двадцать, что делало пешую прогулку на палящем солнце очень тяжелым делом. Макс, бредущий за телегой, слушал разговор местной интеллигенции.

— Что слышно, эну Хутран? — спросил врач по имени Шимут. Точнее, его звали гораздо длиннее, но мы опустим тот лингвистический ужас из имен богов, которые тут называли именами.

— Царь Ассирии Синаххериб вступил на трон и перессорился с вавилонской знатью и жрецами. Бывший вавилонский правитель Мардук-апла-иддин, сбежавший от Саргона второго, отца Синаххериба, к нашему благословенному государю, вернул себе трон. Вавилоняне и наши войска выбили ассирийские гарнизоны назад в Ассирию, и теперь Синаххериб идет походом, чтобы вернуть себе власть. По слухам, у него пятьдесят тысяч пехоты, пять тысяч конницы и пятьсот колесниц.

— А царский отряд выступил?

— Само собой.

— Плохо. Таких бойцов у нас очень мало.

Царским отрядом называли личную гвардию ассирийских царей, состоящую из пятнадцати тысяч солдат, получавших оружие и оплату непосредственно от правителя. Каждый боец имел металлический шлем, пластинчатый доспех до колен, легкий железный меч, щит, ну и копье или лук. Отряд воевал монолитным строем наподобие фаланги, и по сравнению с легкой пехотой окрестных народов, был страшной силой. Учитывая, что это было не ополчение, а профессиональные воины, живущие с добычи, окрестные правители боялись этих ребят до икоты. Тем более, что именно они чаще всего выступали с карательными походами, вырезая под ноль население непокорных городов и заселяя их толпами иноземцев. Да-да, не Иван Грозный придумал перемешивать население внутри страны, это еще цари Ассирии внедрили. Разобранные до основания стены городов и высыхающие на кольях трупы местных жителей с перекошенными в страшной муке лицами, надолго отбивали желание бунтовать. Ну, лет на двадцать, когда вырастало новое непуганое поколение мужчин, уставших платить грабительские налоги. И все начиналось снова. Царский отряд без работы не сидел, курсируя от Иранского нагорья до дельты Нила, и от Каспийского моря до Персидского залива.

— Наш светлый царь собирает до восьмидесяти тысяч войска, да еще вавилоняне. Должны победить, — пожал плечами эну Хутран.

— Когда это мы последний раз ассирийцев в прямом сражении побеждали?

— Лет двадцать назад, — сказал жрец. — Но нас больше и боги на нашей стороне. Нергал-Нацир, к которому мы идем, отважный воин.

— Да, я тоже слышал, что боги благоволят ему в бою. Говорят, он непобедим на копьях.

— От него не это требуется в походе. Тех, кому на копьях биться, много, как песка в пустыне. Войны головой выигрывают. Ну и выучкой, как у ассирийцев.

Оба нахмурились. Выучка ассирийцев была на высоте. Они знали правильный строй, искусно маневрировали на поле боя, имели инженерные части и регулярную тяжелую конницу. Солдаты умели переплывать реки на специальных надутых бурдюках, а колесницы транспортировали в разобранном состоянии, собирая лишь по необходимости. Пехота ходила в штанах и сапогах, сберегавших ноги в походах. В общем и целом, это была непревзойденная военная машина того времени, прекрасно обученная и вооруженная. И, немаловажно, победоносная, что самым позитивным образом отражалось на воинском духе солдат.

Макс задумался. Он что-то такое проходил в школе и помнил, что последнего великого царя звали Ашшурбанипал, и что раскопали его библиотеку на глиняных табличках, и что столица Ассирии называлась Ниневия. Такого имени тут никто не знал, хотя он аккуратно спрашивал. А вот Ниневия была на месте и процветала. Поскольку программу ЕГЭ по истории он уже помнил плоховато, пришлось включать логику.

— Думай, Макс, думай. Раз ассирийцы такие крутые перцы, как говорит эну, а Ашшурбанипал еще не родился, значит Ассирия еще долго будет тут самым сильным игроком. Отсюда следует, что, скорее всего, победят они. Но потом, неизвестно когда, Ассирию точно победят, а Вавилон будет на коне. Но мне от этого будет ни холодно, ни жарко. Должен ли я, Максим Гончаров, проявлять героизм, и подыхать во славу светлого царя Шутрук-Наххунте, пропади он пропадом? Да хрен там! Значит, наше дело — вовремя смыться. И желательно, не с пустыми руками. А затем побрить голову, придумать красивую легенду, где-то осесть с деньгами и зарабатывать на полученных знаниях. Что ж, это уже похоже на план, — подумал довольный Макс. И, обдумывая эти недостойные настоящего попаданца мысли, зашагал веселее.

— Значит так, — думал Макс. — Сначала выясним, где лежат бабки. Второй вопрос — как их взять. Третий — как их увезти и сохранить. Все равно потом долго прятаться, пока волосы отрастут. С моими глазами спрятаться сложно, значит валить нужно подальше от любимого Аншана. И нужны единомышленники, один я тут уже через пару дней на кресте буду птиц кормить. Думай, Макс, думай.

— А что, эну Хутран, вам этот раб сильно нужен? — спросил доктор.

— Да пока нет. На привале вещи разложить, еду приготовить, принести чего. Вон, бездельник идет рядом, уши развесил, подслушивает.

— Дайте мне его на время. Я тут один, помощник нужен. Я даже шину на сломанную ногу в одиночку не наложу.

— Да берите. Он, стервец, еще и грамотный.

— Да неужели? Эну Хутран, я ваш должник. Мне надо будет лекарства смешивать, а если он читать может, вот его и посадим за эту работу.

Макса просто убивала привычка говорить о рабах так, как будто их тут нет.

— Вот что значит быть вещью, — подумал Макс. — Ну да ладно, может, научусь чему. Врачи тоже неплохо зарабатывают.

Работа по специальности случилась уже вечером на первом привале. Стертая нога у молодого пращника. Юный балбес вышел в старых сандалиях, словно на прогулку. В результате к концу дня ноги были стерты до кровавых пузырей, а сам вояка жалобно смотрел на окружающих, понимая, что облажался.

— Значит так, мазь, повязка и три дня на верблюде. Потом в повязке будешь ходить, пока рана не затянется. И купи себе нормальную обувь, придурок. Понял?

Тот закивал головой изо всех сил.

Врач промыл рану, намазал какой-то жирной мазью и лихо замотал ногу восьмеркой, завязав на щиколотке.

— С тебя четверть сикля и свободен.

Солдат расплатился и побежал к своему десятку.

— Ты все понял? — спросил он у Макса.

— Да, господин. Промыть рану, мазь, повязка, покой.

— Хм, и правда, не дурак. Ну, завтра сам тогда будешь делать, а я посмотрю. Думаю, в этом походе работы много будет.

А лагерь бурлил полной жизнью. Кто-то ставил палатки, кто-то разжигал костер. Кое-где уже готовили еду. Чернильная темнота обрушилась на лагерь быстро, как это всегда и бывает на юге. Степь была усеяна сотнями огоньков, каждый из которых давал тепло и пищу семи-восьми воинам. Макс постелил себе на земле рядом с повозкой, укрылся плащом и уснул.

Рано утром, проснувшись от шума лагеря, он вскочил, не дожидаясь животворящего пинка, и побежал набрать воды к колодцу. Потолкавшись в очереди, прибежал к своей стоянке и начал готовить еду. Немудрящее варево из муки и сушеного мяса было оприходовано минут за десять, и Макс начал собирать вещи на повозку.

И снова потянулись километры степи, прерываемые небольшими деревушками и городками.

На следующий день уже Макс бинтовал стертые ноги, удостоившись одобрительного хмыканья местного эскулапа. Деньги, впрочем, тот забирал себе. Макса, чтобы не бездельничал, посадили перетирать какие-то порошки, попутно знакомя с местным аптечным ассортиментом. Вникнув в номенклатуру, наш герой понял, что вся эта хрень имеет эффективность в районе нуля. Наглядно подтверждалась старая истина, что если человек хочет жить, то медицина бессильна. Но кое-какое рациональное зерно в местной медицине было, и Макс был намерен это самое зерно освоить по полной. Плюс общий кругозор жителя двадцать первого века давал надежду, что лечить сушеными жабьими лапами он точно никого не будет. Ну а простейшую асептику и антисептику, наложение жгута и бинтование он проходил на курсах по вождению, что ставило его сразу на ступень выше некоторых местных специалистов.

В следующие пару недель Максу пришлось научиться накладывать шину на перелом и увидеть несколько гнойных ран, которые на местной жаре моментально развивались до огромных размеров. Макс был немало удивлен тем, что тут их пытаются лечить какими-то примочками. Один копьеносец просто сгорел от обширной флегмоны, которая за три дня с голени добралась до бедра.

И вот, в один судьбоносный день, к нему притащили воина лет сорока, у которого на предплечье вокруг небольшой раны появилась здоровенная плотная багровая опухоль. Мужчина был горячим, как огонь и уже периодически впадал в забытье.

— Замотай ему руку с мазью, — сказал доктор Шимут.

— Простите господин, — сказал Макс. Рана мягкая, в ней гной. Нужно разрезать, чтобы его выпустить.

— Ты меня учить будешь? — оторопел врач.

— Парень дело говорит, — просипел солдат. Я двадцать лет воюю, видел такое не раз. Резать надо, иначе руки лишусь. А то и вообще сдохну.

— Делай с ним, что хочешь, — обиделся врач и ушел. Макс прокалил в огне нож и подошел к больному.

— Терпи, воин, десятником будешь, — сказал он ему. — Держите его и палку в зубы.

И Макс, вспомнив всех богов, подходящих данному случаю, неумело секанул рану сверху вниз. Густой зеленоватый гной плеснул наружу. Солдат закусил палку и замычал.

— Терпи, надо промыть.

Макс, кое-как распялив края раны, промыл ее водой. Из своего невеликого жизненного опыта он помнил лечение фурункула в поликлинике и банку с надписью «Гипертонический раствор 10 % NaCl». Макс сыпанул соли в миску, налил кипяченой воды из котла и перемешал. Потом взял чистую тряпку, обмакнул в раствор и туго забил в рану, не обращая внимания на извивающегося от боли пациента. Замотав сверху повязкой, сказал стоявшим рядом сослуживцам.

— Его на повозку и не давайте ходить. Завтра приду сам и перевяжу. И воды побольше ему давайте.

Те мотнули головой в знак согласия.

Уже стемнело и Макс, подходя к своему костру, услышал прелюбопытный разговор. Макс остановился и стал подслушивать, затаив дыхание.

— Вы представляете, эну Хутран, этот наглец посмел советовать мне, как лечить. Мне! Закончившему медицинскую школу в Аншане!

— Многоуважаемый Шимут, ответил жрец. — Этот раб совсем не прост. Он пришел неизвестно откуда, его волосы и глаза крайне необычны, как необычно его поведение и знания. Когда его привели в храм, его руки не знали следов труда или оружия. И он кланялся так, будто делал это впервые в жизни. Как вы думаете, о чем это говорит? Он либо из семьи богатых жрецов, либо врачей или магов. Он год чистил отхожие места в Аншане, когда выяснилось, что он в уме считает быстрее, чем вы на абаке. Он посмел возражать хранителю зерна, когда тот воровал, и был им избит. Хранителя разорвали быками.

— Да-да, я помню эту историю. Весь город обсуждал.

— И это не все. Его послали мести полы в храмовую школу, а он за полгода научился читать, писать и освоил математику, пока мял глину для учеников.

— Немыслимо! — ошарашенно сказал Шимут.

— Сам эну Нибиру-Унташ-Лагамар благоволит ему и внимательно следит за его судьбой. Я советую вам не раздувать эту историю, он еще может вас удивить.

— Хорошо, — задумчиво сказал врач. — Но, если воин умрет, я скажу его друзьям, что виноват раб, и пусть с ним поступят по закону. Руку отрежут, умнее будет.

— Подозреваю, он не доставит вам этого удовольствия. Давайте поспорим на пять сиклей серебра, что воин поправится.

— А давайте, — запальчиво сказал Шимут.

Макс посидел за телегой еще минут десять, а потом тихонько улегся на свое место, обдумывая услышанное, и незаметно уснул.

Глава одиннадцатая,

где Макс начинает плести первую в своей жизни интригу

Рано утром, Макс, поделав утренние дела, побежал к больному. К его удивлению, у того уже не было температуры, и он вовсю ел кашу из полбы. Макс размотал руку и увидел, что краснота и опухоль стали существенно меньше, как и количество гноя. Он повторил промывание, снова набил в рану смоченную соленой водой тряпицу и дал свои рекомендации:

— Много пить, бинты постирать и прокипятить, вечером приду.

Немногословные бородатые парни мотнули головой, и Макс побежал к своим. Идя с мешком за плечами и посвистывая, он поймал себя на мысли, что с нетерпением ждет вечера. Как только зашло солнце, он, разобрав стоянку для своих господ, снова побежал к пациенту. Опухоль спала совсем, отделяемого из раны стало существенно меньше, а больной уже лопал за милую душу и травил байки окружившим его друзьям. Макс снова повторил перевязку и свои рекомендации.

Вот так несколько дней он приобретал интересный опыт лечения гнойного заболевания, понимая, что одно это сможет прокормить его в мире, где люди пили из луж и замазывали раны верблюжьим навозом. Он с каждым разом уменьшал размер тряпки, которую совал в рану, пока не увидел в ней ярко красные зернышки, которые ясно показали, что гнойный процесс закончен и началось заживление. Пораскинув мозгами, он подумал, что природе лучше не мешать и стал просто промывать рану кипяченой водой и бинтовать. Природа и конское здоровье солдата не подвели, а рана за три дня закрылась полностью.

Следующим вечером к их стоянке подошел бывший пациент и могучий сотник, в котором пораженный Макс узнал Ахемена, который в свое время чуть не выколол ему глаза.

— Вот оно как! — сказал удивленный Ахемен. — А я тебя помню.

— Да уж и я не могу вас забыть, господин, — немножко сдерзил Макс.

— Ты спас моего бойца, и я тебе должен. Назови цену.

— Пять сиклей серебра, господин. И вы должны уважаемому доктору Шимуту. Я лечил рану, опираясь на его мудрые советы.

Ахемен расплатился и ушел.

— Вот видишь, Шимут. Он еще и подслушивать умеет. Давай сюда пять сиклей.

— Да уж, эну Хутран. Теперь я понял, что вы имели в виду.

Ночью, гоняя в уме события сегодняшнего дня, Макс не мог понять, что он упускает.

— Что-то тут важное произошло, а я не могу понять, что. Да что ж такое, не усну теперь. — Он ворочался и ворочался, пока не подскочил, как подброшенный пружиной.

— Бинго! Ахемен! Александр Македонский завоевал Персию, где правила династия Ахеменидов. И в том богомерзком фильме «Триста спартанцев» Ксеркс был из той же династии. Неужели он? А вдруг не он? Имя не самое редкое у персов. А пусть будет он! Он ничем не хуже остальных. — И Макс уснул, понимая, что план будет, и будет очень скоро.

На следующий день, составив в уме за время пешего перехода конспект разговора, он решил подойти к Ахемену. Цена вопроса была высока. Палками можно было не отделаться, тут жизнь на кону стояла.

Он нашел Ахемена, и обратился к нему:

— Господин, прошу удостоить меня разговором.

— Что тебе нужно раб? Я мало заплатил?

— Нет, господин. У меня есть для вас важная информация.

— Говори.

— Не здесь. Никто не должен слышать.

Они отошли в сторону и Макс, набрав воздуха в грудь, начал:

— Это очень важная и очень дорогая информация.

— Что ты хочешь, раб? Пока ты заслужил только оплеуху, тратя мое время.

— Цена велика, господин. Информация так важна, что я должен просить вас поклясться, что никому не скажете.

— Клянусь. Называй цену.

— Моя свобода, доля в добыче и место рядом с вами.

— Ты сошел с ума, раб? Что такого ты готов мне сообщить за такое требование? Грядет пришествие бога Энлиля на землю? Или снова будет всемирный потоп?

— Ассирийцы нас разобьют вдребезги.

— Откуда ты это знаешь?

— Великий жрец Нибиру-Унташ-Лагамар говорил с богами. Ему было видение. Я подслушивал, когда он говорил об этом.

— Вот как? Война есть война. Это все?

— Нет, господин. Второе видение было о том, что если я буду рядом с вами, то вы станете князем в своей земле.

Воля богов была делом серьезным, и прямому, как рельса, персу и в голову не могло прийти, что кто-то может шутить такими вещами.

— Если ты говоришь правду, то твоя цена справедлива.

— Это не все, господин.

— Говори.

— Нам понадобятся деньги, много денег. Что за князь без казны?

— И где же мы их возьмем?

— Тут есть походная казна, а в самом войске будет еще больше.

— Ты что, скотина, предлагаешь мне ограбить своего командира? Да я тебя зарежу прямо сейчас.

— Я предлагаю ограбить ассирийцев, — сказал обтекающий потом Макс. Если они победят, то серебро достанется им.

— А ведь и правда, — Ахемен глубоко задумался. — Украсть у ассирийцев не зазорно. Правда, наш светлый царь может быть другого мнения, но ведь, если он проиграет битву, значит боги от него отвернулись. А если мы останемся живы, и серебро достанется нам, то значит боги на нашей стороне. А кто я такой, чтобы спорить с богами?

Макс пришел в дикий восторг от этого образца формальной логики, потому что аргументы, которые он готовил, были намного слабее, чем то, что выдал неграмотный наемник.

— Вы уже начали говорить, как настоящий князь, господин, — восхитился он. — Так мы договорились?

— Да, мы договорились, — сказал Ахемен, не добавив обычного обращения «раб».

Следующие дни пролетели быстро. Доктор Шимут показывал Максу, как накладывать шину на перелом, а Макс показал доктору, что для того, чтобы нога срослась прямо, надо вырубить больного настойкой белладонны (а она была тут в ходу), и максимально вытянув ногу прямо, жестко ее фиксировать досками и бинтами на один сустав выше повреждения. Доктор показал, как делать трепанацию имеющимся инструментом, и, в свою очередь, внимательно следил, как Макс кипятит бинты, пользуется чистой водой и наотрез отказывается замазывать рану свежим верблюжьим навозом. А уж пропитанная гноем тряпка, которую до этого обмакнули в соляной раствор и засунули в рану, стала для Шимута настоящим откровением. Он даже опустился до богохульства, предположив, что нагноение — это не злые духи, поселившиеся в ране, а что-то еще, имеющее отношение к нашему миру. Но, будучи человеком осторожным, никому об этом не сказал.

И вот цель похода была близка. Пара человек погибла в пути, несколько сломали ноги и остались в селениях по пути. Пятеро подцепили кишечную инфекцию и маялись животами. В целом, переход прошел весьма успешно.

На горизонте показались стены Суз, и войско, приободрившись, пошло веселее, надеясь, что уже вечером будет развлекаться с местными шлюхами. Так и получилось, и вечерний лагерь был разбит у стен города. Рядовые воины ставили палатки, а знать поехала в столицу и осталась ночевать там.

Макс, поделав все положенные его рабским статусом дела, лежал на подстилке и смотрел в непривычное звездное небо. Рисунок созвездий тут был несколько иным, чем в средней полосе России, но Полярную звезду Макс нашел без проблем. Он размышлял над состоявшимся разговором. Макс выяснил, что наемники-персы были исключительно честными и отважными ребятами. Лгун у них вызывал чувство, которое нормальный человек в наше время испытывает к педофилу. Поэтому в их среде никто и никогда не врал, соблюдал однажды данное слово, в связи с чем не было необходимости в письменной фиксации договоров. Рабство у них носило архаичный характер, и раб, по сути, был младшим членом семьи. Роскошь и изнеженность они презирали, равно как презирали трусов. За убийство родственника полагалась кровная месть, а убийство посла приравнивалось к оскорблению богов. Не случайно, в упоминаемом уже мерзком опусе «Триста Спартанцев», царёк Лакедемона, убивший послов Персии, получил в ответ полноценный поход Ксеркса, превратившего всю Грецию в головешки. Ксеркс вроде бы ту войну проиграл, но поскольку он не знал об этом, то спокойно ушел в свои владения, нагруженный добычей и рабами, и был зарезан в собственной постели через десять лет. Персидские юноши, годам к шестнадцати, уже умели прицельно стрелять на полном скаку, повернувшись на 180 градусов назад, точно отмеряя тот момент, когда в воздухе зависнут все четыре копыта лошади. Как они это делали, для Макса осталось загадкой. Насколько он понял из косноязычных объяснений воинов, тут ничего сложного не было. Десять лет практики и сто тысяч выстрелов, начиная с детского возраста. И вуаля, ты лихой конный лучник.

— Ну как же так, — грустил Макс. — Любой прыщавый задрот, попавший в магическую вселенную, тут же получал все на блюдечке от поджидающего его волшебника и начинал крошить врагов сотнями, даже не думая проблеваться от первого увиденного в его задротской жизни трупа.

Макс как-то попробовал метнуть камень из пращи, но результат получился столь убогим, что воины позвали товарищей, чтобы оценить невиданное зрелище. Они заставили Макса повторить на бис, а увидев, как камень попал в голову верблюда, стоявшего вообще в другой стороне от мишени, начали истошно хохотать, переходя на повизгивание. Дошло до того, что стали делать ставки на то, в какую сторону полетит камень, и полетит ли вообще.

Про копье вообще речи не было. Как-то раз лагерь посетил сам командующий Нергал-Нацир, «яростный в бою» и провел показательное выступление.

Высокий и мускулистый военачальник взял шест и вызвал на бой любого желающего. Из десятка добровольцев Адда выбрал ничем не примечательного мужичка лет тридцати, копьеносца храмовой стражи Аншана. Бойцы стали друг напротив друга, примеряясь к шесту, и изучали друг друга, выискивая прорехи в обороне.

Они сделали круг, осторожно переступая ногами и проводя пробные уколы в сторону врага. Вокруг шумели и орали, подбадривая каждые своего. В рядах делали ставки. Копьеносца тут хорошо знали, он был признанным мастером. Бойцы кружили так несколько минут, сухо стуча шестами. Они делали обманные движения, лихо меняя траекторию оружия, затем проводили сдвоенные удары голова-живот, или пытались обозначить подрезку сухожилий ног. Командующий обозначил укол в голову и тут же, сделав резкий поворот шеста, попытался подсечь колено передней ноги. Но не тут-то было. Солдат сменил ведущую ногу и, шест просвистел в воздухе. Нергал-Нацир, которого чуть не повело в сторону инерцией оружия, резко уклонился от летящего в незащищенный бок тупого конца. Перехватив оружие рукой, он дернул его на себя и нанес могучий удар ногой прямо в живот копьеносца. Тот упал, ловя ртом воздух, а командующий обозначил удар копьем в незащищенное сердце. Толпа неистовствовала.

Нергал-Нацир поднял руку солдата, как в боксерском матче, и проорал:

— Тииихооо! Он почти достал меня, и он лучший из всех, кого я видел. За это я дарую ему вот этот щит и копье. Слуга вынес на всеобщее обозрение богато украшенный щит и отличное копье с длинным железным наконечником, пригодным как для укола, так и для нанесения режущих ударов. По местным меркам, подарок был царским.

Ошалевший от такого счастья воин вцепился в подарки, восторженно взирая на военачальника с видом накормленной дворняги. Войско бесновалось, славя такое доступное и щедрое руководство, а Макс, с высоты своего жизненного опыта, оценил проведенную пиар-компанию.

— Вон оно как тут работает. Показал силу, показал щедрость, и они твои. Народ тут незамутненный, даже не поняли, что подарки были заранее приготовлены. — думал он. — Но мастерства самого Нергал-Нацира это не умаляло. Мужик со своим копьем мог в цирке выступать.

В общем, Макс понял, что военное дело- это не его. Путь жреца и врача привлекал его куда больше.

Оказывается, их отряд был не последним. Сбор шел еще пару недель, и вокруг столицы образовалась такая чудовищная толпа, что власти начали отправлять войска, отдохнувшие и укомплектованные, в сторону Вавилона.

Глава двенадцатая,

где Макс узнает себе цену

Город Баб-илю, в переводе «Врата Бога», на иврите Бабель, на греческом Бабилон, а в корявом переводе на русский — Вавилон, находился в самом узком месте между реками Тигр и Евфрат и занимал стратегическое положение, соединяя шумерский юг и Ассирию. Через него шла вся транзитная торговля с Сирией, Финикией и Египтом с одной стороны, и шумерским югом, Эламом и Индией — с другой. Город, по свидетельству Геродота, представлял собой квадрат со стороной 22 километра и имел сто медных ворот. Учитывая, что Геродот там бывал, то он самую малость преувеличил. Тем не менее, город был гигантским. Его площадь составляла около тысячи гектар, а население уверенно превышало двести тысяч человек. Макс даже боялся представить, каким образом они тут чистили выгребные ямы и вывозили верблюжий навоз. Даже с его немалым опытом в этой сфере, задача представлялась архисложной. Город раскинулся на обоих берегах Евфрата и соединялся мостом. За оборону отвечали высоченные стены, толщиной четыре метра, выстроенные в два ряда. Ворот в них было не сто, а восемь, но они были сделаны из кедра и обиты медными листами. Того величия, что было при царе Бальтазаре, Вавилон еще не достиг, но он уже тогда был самым большим городом на Земле.

Именно такую информацию Макс получил, шагая с армией по южному Междуречью. Подойдя к реке Тигр, он впервые увидел настоящие грузовые корабли, на которых несколько дней армия переправлялась на другой берег. Вокруг кипела жизнь. Берега были заселены так плотно, что, куда ни кинь взгляд, Макс видел смуглых людей в набедренных повязках, копошащихся в полях рядом с круглыми хижинами, крытыми тем же вездесущим тростником. Во все стороны были прорыты каналы, большие и мелкие, за поддержанием в порядке которых и следили местные чиновники и жрецы. Собственно, вся местная цивилизация жила заботой об этих каналах, дающих воду для многочисленных полей и финиковых пальм. Как только в результате войны или засухи прекращалось функционирование оросительной системы, то это моментально приводило к тектоническим изменениям в местной власти, а население просто вымирало от голода. Так две могучие реки давали жизнь миллионам людей, обеспечивая их зерном, финиками, рыбой и тростником, который тут использовался во всех сферах жизни- от подстилки до постройки кораблей.

Макс бодро шагал от стоянки до стоянки, периодически приманивая какую-нибудь симпатичную бабенку из местных, выучив на аккадском «ты — красивая», и сперев лепешку для презента.

Его мастерство врача росло. Он как-то раз уже наложил жгут на ногу, уняв кровотечение из мелкой артерии, которую потом прижгли самым зверским образом и сам сделал трепанацию черепа бедолаге, который подошел сзади к лошади, не рассчитав расстояние. Он даже усовершенствовал этот довольно примитивный процесс, заказав кузнецу бронзовую трубку с зубчиками по краям и простейший лучковый механизм. Шимут, увидев, как примитивное сверло делает в черепе идеально круглую дыру, пришел в неописуемый восторг. В лечении гнойных ран Макс, по местным меркам, достиг уровня «бог». Одного того, что у него умирал один из десяти, а не три из пяти, делало его в глазах солдат просто непогрешимым. Они давали ему еду, поили мутным местным пивом и дарили подарки, понимая, что лечит их все-таки не доктор Шимут, а этот странный белобрысый и голубоглазый парень с выстриженными от лба до затылка волосами. Учитывая, что все идут на войну, солдаты понимали, что хорошие отношения с врачом не помешают. Особые отношения Макс установил с отрядом Ахемена, которые получали медицинскую помощь вне очереди. Он научил их кипятить воду, пугая волей богов, а Ахемен, видя, что его отряд украшает окрестные кусты на порядок реже, чем соседние отряды, сделал правильные выводы, и с помощью местного мата и зуботычин пресек на корню попытки воспротивиться профилактике кишечных болезней. Макс хотел было научить их мыть руки перед едой, но понимания не встретил, и свернул просветительскую деятельность, отложив до лучших времен.

Однажды, где-то в районе Ниппура, Ахемен пришел к эну Хутрану, и сказал:

— Продай мне своего раба.

— Раб не продается.

— А если бы продавался, то какую цену ты за него попросил бы?

Жрец задумался.

— Талант серебра.

Удивленный гул был ему ответом. Тридцать килограммов серебра- это цена табуна отборных коней, или крепкого доходного имения.

— Я услышал тебя жрец, а эти люди, — Ахемен показал вокруг, — были свидетелями. Ты назвал цену, и я согласен на нее. Жди сделку.

Эну Хутран стоял, хватая воздух, как вытащенная на берег рыба.

Он повернулся к Максу и в ярости зашипел:

— Что это сейчас было, сволочь?

Тот уткнул глаза в землю.

— Я не знаю, господин.

— Не ври мне. Я чувствую твою ложь. Что ты задумал, раб?

— Я и правда не знаю, гос… В его спину врезался посох. Потом еще и еще раз. Разъяренный жрец продолжал дубасить его, входя в раж. Макс стоял молча, сцепив зубы и не издав ни звука. Еще недавно в точно такой же ситуации он бы упал на землю, хватая мучителя за ноги и моля о пощаде. Но сейчас точно знал, что Ахемен будет в деталях знать об этой истории, и проявить трусость просто не мог. На этом его отношения на равных с наемниками-персами были бы закончены, не начавшись. Через пару минут жрец выдохся и прекратил избиение.

— Ты точно что-то задумал, иначе валялся бы сейчас в ногах и молил о прощении. Кто ты, раб? Откуда? Кто твои родители?

— Я из земель с севера. Мой отец-врач. Я не был раньше рабом. Я учился, и умел читать и писать на своем языке.

— Что ж, это многое объясняет. Но ты все равно раб и принадлежишь храму. В моей власти избить тебя, сделать евнухом, отрезать уши или вообще казнить. Помни об этом.

— Да, господин.

И разозленный жрец размашистым шагом пошел прочь, чтобы унять накопившееся бешенство. Он даже представить себе не мог, что скажет эну Нибиру, если он потеряет обученного раба, а вместо него привезет серебро, которого в храме было и так полно. В отличие от примитивных вояк, жрец знал цену знаниям, а этот странный раб каждый день открывался с новой стороны. Даже надменный Шимут заткнулся, и записывал втихомолку необычные мысли и действия Макса. Простейшее кипячение воды привело к тому, что в сотне Ахемена не было ни одного погибшего от кровавого поноса, верного спутника любой войны. А это значило очень и очень немало. Бывали войны, когда половина армии погибала от болезней, еще не увидев врага. Одно это знание стоило куда дороже, чем злосчастный талант серебра. Жрец, уняв ярость, превратившуюся просто в раздражение, начал думать о том, как можно использовать необычного раба, и уже вечером воплотил свои мысли в дело.

Устроив словесную баталию с доктором Шимутом по поводу военных перспектив этого похода, он неожиданно повернулся к Максу и спросил:

— А ты что думаешь?

Макс, который готовился отойти ко сну, чуть не подавился и в изумлении уставился на жреца.

— Что я думаю? — спросил он в изумлении. Если эну спросил бы о чем-то осла, жующего рядом траву, Макс удивился бы меньше.

— Ты-ты. Говори.

— Я думаю, что мы проиграем, господин.

Эну Хутран и доктор Шимут выпучили на него глаза.

— Почему ты так думаешь?

— Наша армия- разномастный сброд, говорящий на разных языках. Разное оружие, разные умения. Не было ни одной попытки провести учения, чтобы понять, как будут вести себя на поле боя незнакомые друг с другом командиры. Нет единой системы команд. Многие солдаты воевали десять лет назад и забыли, что это такое. Единственный шанс для нас- расстрелять пехоту из луков, а потом задавить их числом. Но я думаю, что ассирийцы прекрасно знают, сколько нас, и готовы к этому.

— Но нас же намного больше!

— Разве десять крестьян лучше вылечат больного, чем один уважаемый доктор Шимут?

— Но мы же побеждали их раньше.

— Да, один раз и только царский отряд, который издалека расстреляли из луков конные персы-наемники. Причем тот отряд просто ушел, а не погиб. Сейчас идет вся армия. Если то, что я слышал об ассирийцах, правда, то нам крышка.

— Заткнись, раб. Если кто-то услышит, то тебя возьмут на пытку, чтобы узнать, кому ты еще такое рассказал, а потом отрежут язык. Да какой там язык, сразу на кол посадят. Лучше молчи, раб, во имя Хумпана. Иначе и мы с тобой пропадем. — И жрец лег на спину, пытаясь унять дрожь.

— Проверил, на свою голову, — думал он. — Не дай боги, ляпнет где-нибудь, быть беде. Но каков стервец! Ведь в самый корень смотрит. У меня тоже такие мысли мелькали. Нергал-Нацир — великий воин, но тут голова нужна, а не ярость в бою и умение махать оружием. Тут раб прав. Помоги нам боги!

Наутро эну Хутран, взяв с собой Макса, решил сходить в храм Энлиля в Ниппуре. Старинный город, заставший еще Гильгамеша, был намного меньше, чем Аншан или Сузы, но древний зиккурат в центре внушал трепет, несмотря на почтенный возраст.

Макс прошел ворота в кирпичной стене и увидел знакомую картину, состоящую из кривых улочек, домиков с плоскими крышами, стоящих вплотную, и крикливой восточной толпы, одетой в стандартные рубахи до колен, перевязанные поясом. Главная дорога шла к центральному храму Энлиля, верховного бога шумерского пантеона. Шумеры давным-давно забыли родной язык, живя под властью Вавилона и Ассирии. И только сами себя продолжали называть так же, как тогда — черноголовые. Ну и боги, конечно же, остались прежними. Ступенчатая пирамида из кирпича с идущей наверх пологой лестницей, была высотой метров пятьдесят. На верхушке ее находился главный храм, куда и направлялся жрец. Они встали в очередь в толпе паломников, двигающихся к заветной цели. Насколько Макс понял, храмы были главной туристической достопримечательностью и градообразующим предприятием многих городов, обрастая сопутствующей инфраструктурой. Вокруг кипела целая жизнь. Работали кабаки, гостиницы, лавки на любой вкус, харчевни и публичные дома. Гостей города кормили, поили, продавали им местные сувениры, заботились об их верблюдах и ослах, а местные дамы отрабатывали священный долг храмовыми блудницами очень и очень быстро. Убери этот храм, и город моментально превратился бы в сонную деревню, потеряв две трети торгового оборота и три четверти купцов.

Поднявшись по главной лестнице на самый верх, Макс увидел небольшой храм, перед которым стояли жрецы, собирающие пожертвования. Эну Хутран передал им небольшой мешочек с серебром, и они вошли в прохладную тень. Зал был небольшим, в конце его стояла бронзовая статуя самого великого бога, сурово взиравшего на смертных. По сторонам горели богато украшенные масляные светильники, дающие тусклый свет.

Жрец поклонился, и Макс последовал его примеру. Не хватало еще на местный уголовный кодекс нарваться.

— Великий Энлиль, прошу, даруй нам победу. Если ты это сделаешь, то я обещаю тебе в жертву тысячу быков.

И они покинули храм под внимательным взглядом бронзового бога. Выйдя на площадку, Макс увидел зрелище, от которого захватило дух. Он видел город и окружающую его долину с высоты крыши шестнадцатиэтажного дома и это было необыкновенное зрелище. Внизу зеленели квадратики полей, на которых копошились крошечные фигурки, по реке плыли кораблики под косым парусом, а к городу шел караван из маленьких верблюдов. Это зрелище так захватило Макса, что он застыл.

— Ты чего встал? — пихнул его в спину жрец.

— Простите, тут так красиво, господин.

— Красиво? — жрец посмотрел на раба внимательным взглядом, словно видел его впервые. — Что ты думаешь о моей просьбе богу?

— Бить не будете?

— Не буду, говори.

— Думаю, ничего не выйдет.

— Да что б тебя! — воскликнул жрец. — Почему? Тысяча быков — это небывалая жертва.

— Если великий бог Энлиль всемогущ, то зачем ему ваши быки? У него что, своих нет? И что он будет с ними делать?

Эну Хутран был сбит с толку.

— Но так было всегда. Ты делаешь богатую жертву, а бог прислушивается к тебе. Если ты не делаешь жертву, то значит, не уважаешь бога, и он не слышит тебя. Это даже дети знают.

— Разве бог — мелкий лавочник? Мне кажется, что все наши проблемы для них — ничтожная возня. Боги слишком велики, чтобы обращать внимание на такую мелочь. Ведь кто бы ни победил, они получат жертвы от победителя.

— Лучше закрой свой рот, раб. Ты попадешь на костер, и я вместе с тобой просто потому, что стоял рядом и слышал твои слова.

И оставшуюся часть пути он прошагал молча, обдумывая сказанное Максом.

Глава тринадцатая,

где Макс говорит страшные вещи

Переправившись через великий канал, соединявший Тигр и Евфрат, который называли «река Хаммурапи», армия через три дня подошла к Вавилону. Процветающая местность с множеством деревушек и городков, сотни идущих к городу караванов и телег с зерном, ясно давали понять, что именно здесь и бьется сердце мира. А когда Макс издалека увидел город с возвышающейся над ним пирамидой Этеменанки, то решил, что облазит его сверху донизу. Все-таки это был библейский Вавилон, прославленный ювелирным магазином с тем же названием в родном городе Макса, а не какой-нибудь провинциальный Аншан или совсем уж заштатный Ниппур. Да чего уж там, даже столичные Сузы были слабым отражением его величия.

Как обычно, войско стало лагерем недалеко от предместий, и поближе к солдатам потянулись местные торговцы, продающие одежду и обувь, кузнецы и шорники, фокусники и факиры, проститутки и разносчики еды. Были тут и вездесущие шпионы Ассирии, славившейся отлично поставленной разведкой. Они внимательно считали костры и палатки, оценивали вооружение и припасы, запоминали имена командиров и названия городов, откуда пришли солдаты. В общем, делали свое черное дело, кладя на весы победы дополнительную маленькую гирьку в сторону Синаххериба.

Эну Хутран пошел в город, и велел Максу сопровождать его. Тот был сильно разочарован, так как никаких висячих садов Семирамиды или ворот богини Иштар тут в помине не было. Не построили еще. Макс поинтересовался было, и выяснилось, что царица с похожим именем тут была лет двести назад, но никаких садов не высаживала. Макс, разинув рот, смотрел на кирпичные стены высотой с девятиэтажный дом, рассекаемые башнями через каждые двадцать метров. Московский кремль с его длиной стен в два с небольшим километра, нервно курил в сторонке. Укрепления города представляли собой ров, наполненный водой и земляной вал за ним. Потом начинались предместья, которые прижимались к внешней стене- Немет-Энлиль. В двенадцати метрах от нее шла вторая стена- Имгур-Энлиль, которая была еще выше и толще. По всей видимости, если враг брал внешнюю стену, то становился мишенью и расстреливался со стены внешней. Макс, попытавшийся привычно посчитать количество кирпича, завис, когда понял, что счет идет на миллиарды. Если бы он узнал, сколько настроят в ближайшие сто лет, то удивился бы еще больше. Ведь своего пика великий город достиг к моменту взятию его персами Кира Великого через полторы сотни лет. Но, к счастью, Макс об этом так и не узнал, что сберегло от перегрузки его чувствительную нервную систему.

Сразу за воротами Макс увидел совершенно нереальное сооружение, именуемое дорогой Мардука, которое представляло собой улицу шириной двадцать четыре метра, окруженную с двух сторон городской стеной с башнями. Надо полагать, после прорыва ворот, вражеские солдаты попадали в каменный мешок и расстреливались со стен уже внутри города. Дорога шла к кварталу Эриду, в котором располагались древнейшие храмы, в том числе и знаменитая Вавилонская башня Этеменанки, которая к этому времени еще не достигла своей рекордной высоты, но все равно, была самым высоким зданием в Междуречье. Макс, будучи жителем города-миллионника, был совершенно подавлен, разглядывая гигантские стены, на которых глазурованной плиткой были выложены рисунки гигантских животных и сценки из жизни богов. Какое впечатление этот город производил на пастухов-семитов или крестьян, попавших сюда впервые, он видел, так как шел рядом с ними в одной толпе. Каждый второй имел выпученные глаза и тыкал пальцем в особо впечатлившую его картинку на стене.

Эну Хутран и Макс шли поклониться Мардуку. Высоченная семиступенчатая башня, каждый из ярусов которой был существенно меньше предыдущего, с пологой лестницей, ведущей к вершине, на которой и располагался храм верховного бога Вавилона, возвышалась над городом. Вблизи это чудовищное сооружение совершенно подавляло. Макс даже представить не мог, как люди, стоящие существенно ниже по уровню развития, смогли построить что-то подобное. Тут поневоле в Мардука уверуешь, с таким-то храмом.

Поднявшись по лестнице, что заняло больше часа, Макс узрел похожую на виденную в Ниппуре картину. Небольшой храм на вершине пирамиды, сборщики пожертвований и суровый бронзовый дядька с роскошной бородой, освещенный масляными светильниками. Жрец повторил свою просьбу, пообещав тысячу быков, и они вышли на свежий воздух.

— Что, раб, думаешь, и Мардук не поможет?

— Думаю, не поможет, господин.

— Почему?

— Я вчера видел торговца сандалиями. Он ходил по лагерю, но его губы шевелились. Он считал, господин. Поэтому царь Ассирии будет точно знать, сколько у нас войска, как оно вооружено и когда оно выдвинется. Он будет ждать, господин, и он будет готов. При чем тут какие-то быки? Я думаю, великий бог Мардук поможет умному, который потом принесет ему жертву, а не дураку, который эту жертву обещает.

— В твоих словах нет богохульства, но они оскорбительны для войска великого царя.

— Простите, господин, но мне жаль всех этих людей. Они ни в чем не виноваты, но большая часть из них погибнет или попадет в рабство. В любом случае, их семьи больше не увидят отцов, мужей и сыновей.

— Они воины и знают, что могут погибнуть.

— Да, господин. Конечно, господин.

— Ну а ты, что бы сделал, о величайший из сборщиков ослиного навоза?

— Я не воин, господин, и никогда им не буду. Но, наверное, я организовал бы разведку и знал каждый шаг войска царя и его планы. Потом, отрезал бы отдельные отряды на марше и бил их по одному, только из засады и только из луков. Заваливал бы их в ущельях, травил бы колодцы по пути. Нападал бы ночью на лагерь, не давая спать, лишал бы поставок продуктов, угоняя население вглубь страны и вывозя зерно. Пустил бы легкие отряды конницы в тыл армии ассирийцев, чтобы исключить подвоз припасов с севера. И дал бы главное сражение тогда, когда мне было бы выгодно. Когда ассирийцы были бы ослаблены, голодные, без подкреплений, а их мидийские скакуны ели жухлую траву вместо ячменя.

— Ты страшный человек, раб, — задумчиво проговорил жрец. — Так никто не делает. Даже великий Хаммурапи, известный своими подлыми способами ведения войны, не травил колодцы.

— Глупый воин гонится за славой, а умный — за победой, господин.

— Ты про нашего командующего?

— Да, господин.

— Он совершенно точно не будет так делать, потому что это недостойно воина.

— Именно поэтому мы проиграем, и никакие быки нам не помогут. Я могу обратиться с просьбой, господин?

— Попробуй.

— Можем мы пройтись по городу?

— Зачем?

— Я хочу увидеть его красоту.

— Помоги мне Иштар! — воскликнул жрец. — Раб-говночист просит меня прогуляться по Вавилону, чтобы оценить его красоту! Я схожу с ума, или грядет конец времен, или снова будет всемирный потоп. Пойдем, я сам хотел это сделать. Я никогда не был в Вавилоне, такая возможность может больше не представиться.

Они пошли к лагерю кружным путем, пройдя кварталы Эриду и Кадингирра, где находился главный дворцовый комплекс. Толкаясь на запруженных толпами улицами, Макс вертел головой по сторонам. Старинные храмы, дворцы халдейской знати, статуи богов на площадях, крылатые быки и грифоны у входов, все это перемешалось в причудливый калейдоскоп.

Царский дворец поражал. Три уступа его возвышались над площадью. Здание было облицовано разноцветной глазурованной плиткой, окрашенной в насыщенные синий и красный цвета. Многочисленные квадратные колонны окружали каждый этаж, охраняемый по периметру копьеносцами в бронзовых шлемах и в чешуйчатых панцирях. Каждый уступ был меньше предыдущего, больший уступ образовывал площадку, на которой росли пальмы, кустарники и цветы. Таким образом, царь и его семья, жившие на верхнем этаже, могли выйти в небольшой сад. Точно так же поступала и местная знать, что превращало богатые районы в цветник. Впрочем, основная резиденция царя находилась на окраине, вне городской суеты. А суета тут была, и еще какая. На улицах были толпы людей, одетых в привычные уже туники до колен с поясом, отличающиеся только цветом. Большинство шло босиком, иногда — в сандалиях с задниками. Бедняки были только в набедренных повязках, а нищие и дети ходили вовсе голышом, и никого это не смущало. Люди богатые и знатные ехали на носилках, и поверх рубах с рукавами носили длинные, немыслимо пестрые накидки, собранные в причудливые складки, подпоясанные поясом с кистями. Волосы были завиты в локоны и уложены рядами. На голове богачи имели какое-то подобие тюрбанов, завернутых в причудливый узел.

А бороды! Это была сказка! Любой сотрудник барбершопа удавился бы от зависти, если бы увидел это. Смуглые, с густыми смоляными волосами жители Вавилона и Ассирии, ухаживали за бородами с маниакальной страстью. Если финансы позволяли, конечно. Борода до пояса, которая была заплетена в мелкие косички в пять рядов, перемежающиеся завитыми вертикальными локонами, служила законным поводом для гордости владельца и свидетельствовала о его замечательных моральных качествах. Собственно, человек, который имел возможность тратить кучу времени и денег, чтобы делать вместо бороды такую конструкцию, однозначно был отмечен богами. По крайней мере, в материальном плане. Аншанский судья Темпти-Шилхак, так поразивший в свое время Максима, теперь казался ему нищебродом, лишенным всякого чувства стиля. По крайней мере, в его бороде не было золотых нитей, бус и лент. Деревенщина, что с него взять.

Удаляясь от богатых районов, Макс замечал, что улочки становятся уже, дома ниже, исчезла растительность. Жилища вавилонян, как и Аншане, были построены вплотную друг к другу и выходили на улицу глухими стенами без окон. Двери, для отпугивания злых духов, были выкрашены в красный цвет. Но настоящим шоком для Макса было то, что тут была настоящая канализация. Сбора верблюжьего дерьма с улиц никто не отменял, но под городом были проложены обожжённые глиняные трубы, которые собирали стоки и сбрасывали их в Евфрат ниже того места, где брали питьевую воду. В общем, это был настоящий, очень сложно устроенный мегаполис с серьезным городским хозяйством, которым руководили вполне компетентные люди.

Выйдя из соседних ворот, они затемно пришли в лагерь, где узнали, что завтра с рассветом войско уходит к городу Кута.

Сварив еду и купив свежие лепешки, Макс позвал на ужин эну Хутрана и доктора Шимута. Жрец был задумчив, и на вопросы врача отвечал невпопад. Что-то явно его беспокоило, и Макс догадывался, что. Несусветный бардак огромного войска, который усилился при присоединении к нему вавилонских отрядов, не внушал жрецу оптимизма. Но война есть война, и только боги решают, кто достоин победы. Что бы там ни плел пытающийся казаться очень умным раб.

Во все концы лагеря помчались гонцы, ища командиров отрядов с последними распоряжениями командующего. Те, в свою очередь, начали искать сотников и передавать распоряжения им. Сотники искали десятников, и в результате лагерь превратился в пчелиный улей. Несколько торговцев, оперативно свернув бизнес, помчали в город, из которого вскоре выехали юноши на резвых конях, все, как один, помчавшиеся галопом на север.

Глава четырнадцатая,

где Макс узнает, что герой и отморозок-синонимы

С рассветом, под осточертевший рев верблюдов и ослов, войско двинулось на север. Клубы пыли, поднимаемые ногами тысяч людей, были видны на многие километры. Они шли к древнему городу Кута, что был в одном переходе от Вавилона. С большой долей вероятности, именно там и случится сражение, потому что, по слухам, передовые отряды войска уже видели разъезды вражеской кавалерии.

Было нереально скучно. Однообразный пейзаж, который успел всем приесться, начал неимоверно раздражать. И Макс решился:

— Господин, простите. А что за всемирный потоп, о котором я постоянно слышу?

— Как, ты не слышал Песнь о Гильгамеше? — жрец так удивился, что даже не обратил внимания на дерзость раба.

— Нет, господин.

— Но его даже дети знают.

— Я не из этих мест господин. У нас свои сказки.

— Сказки? Да это эпос о величайшем герое, потомке богов! Слушай.

Эну Хутран, который, как и положено образованному человеку античности, знал наизусть несколько десятков обширных текстов. В любой школе детей заставляли заучивать их наизусть, причем объемы заучивания не шли ни в какое сравнение с тем, что приходилось учить российскому школьнику. И жрец начал рассказ. Макс, боясь дышать, слушал в оба уха. Некоторые, особо удачные пассажи, вроде:.

Буйный муж, чья глава, как у тура, подъята,

Чье оружье в бою не имеет равных, —

Все его товарищи встают по барабану!

По спальням страшатся мужи Урука:

«Отцу Гильгамеш не оставит сына!»

Днем и ночью буйствует плотью.

в полной мере показывали, как здорово жилось жителям Урука под мудрым руководством царя Гильгамеша. То есть, здоровенный отморозок со своей бандой терроризировал жителей, насиловал баб, и никто ему ничего не мог сделать. И тут боги сделали противовес ему — Энкиду, которого поселили вместе со зверями. А Гильгамеш, не будь дурак, нашел оригинальный способ превратить Маугли в человека:

Гильгамеш ему вещает, охотнику:

«Иди, мой охотник, блудницу Шамхат приведи с собою

Когда он поит зверей у водопоя,

Пусть сорвет она одежду, красы свои откроет,

Ее увидев, к ней подойдет он.

Покинут его звери, что росли с ним в пустыне».

Шесть дней миновало, семь дней миновало —

Неустанно Энкиду познавал блудницу.

Однако, нестандартный способ очеловечивания в виде сексуального марафона сработал, и два отморозка познакомились, подружились и стали буянить вместе, убив некого Хумбабу. Богиня Иштар влюбилась в Гильгамеша, восхитившись его подвигами, но он знал, что на ней пробы ставить негде, и отказал в грубой форме.

Но в жены себе тебя не возьму я!

Ты — жаровня, что гаснет в холод,

Черная дверь, что не держит ветра и бури,

Дворец, обвалившийся на голову герою,

Слон, растоптавший свою попону,

Смола, которой обварен носильщик,

Мех, из которого облит носильщик,

Плита, не сдержавшая каменную стену,

Таран, предавший жителей во вражью землю,

Сандалия, жмущая ногу господина!

Какого супруга ты любила вечно?

Какую славу тебе возносят?

Давай перечислю, с кем ты блудила!

Как и любая женщина, получившая от ворот — поворот, Иштар жутко обиделась и выпустила на героев гигантского быка, которого они, впрочем, убили с особым цинизмом, оторвав член. Макс пришел в дикий восторг от формулировки:

Услыхал Энкиду эти речи Иштар,

Вырвал корень Быка, в лицо ей бросил:

«А с тобой — лишь достать бы, — как с ним бы я сделал,

Кишки его на тебя намотал бы!»

Парень явно знал, как нужно обращаться с дамами. В результате боги решили убить Энкиду, чтобы умерить мощь смертоносного тандема ровно вдвое, а Гильгамеш впал в уныние и пошел искать некоего Утнапишти, который пережил всемирный потоп и стал бессмертным, попав к богам. Прослушав легенду, Макс понял, что иудейские писатели ветхого Завета оказались просто плагиаторами, переименовав Утнапишти в Ноя, не меняя историю по сути. Тот же ковчег, те же выпущенные птички, которые искали сушу. Но шумеры были честнее, и написали, что Утнапишти взял с собой золото, серебро и искусных мастеров. А то, кто же будет новый мир строить. Не вождь ведь, в самом деле. Утнапишти посоветовал Гильгамешу найти цветок бессмертия, что тот и сделал. Но по дороге змея украла цветок, а герой остался у разбитого корыта, и начал горько плакать, проклиная дурацки прожитую жизнь. Вот такая грустная история.

Взаимоотношения богов с людьми ясно раскрывались фразой:

Я вышел, на четыре стороны принес я жертву,

На башне горы совершил воскуренье:

Семь и семь поставил курильниц,

В их чашки наломал я мирта, тростника и кедра.

Боги почуяли запах,

Боги почуяли добрый запах,

Боги, как мухи, собрались к приносящему жертву.

Тут-то Макс и понял, чего это эну Хутран так носится со своими быками по всем храмам. Оказывается, по местным представлениям, это было довольно серьезным контрактом. Но, в целом, надо отдать должное, стихи были интересные, написаны хорошим слогом, и Максу понравились. Он осмелел окончательно и спросил:

— Господин, простите мою дерзость. Но зачем Гильгамеш, будучи царем Урука, мучал своих подданных? Разве царь не должен о них заботиться?

Жрец изумленно посмотрел на Макса, явно озадаченный трактовкой событий.

— А зачем Энкиду бросил бычий член в лицо богине Иштар? Мы ей, вообще-то, молимся и жертвы приносим. Неуважительно как-то. Ишь, моду взяли, бычьими хуями в богинь кидаться. Тут любая обидится.

Эну Хутран завис окончательно, понимая, что раб над ним просто издевается. Но тон был почтительный, глаза опущены самым смиренным образом, а по сути заданных вопросов возразить было нечего.

— Эээ, — глубокомысленно промычал он. — Ну, они были великие герои.

— Но господин, в Аншане его казнили бы даже за часть его подвигов.

— Слушай, заткнись и иди.

Жрец задумался. Раб опять выставил дураком человека, стоящего неизмеримо выше, чем он сам. Но в его словах что-то было. Действительно, убийства и изнасилования тут не одобрялись, герой ты там или не герой.

От тяжелых мыслей жреца отвлек показавшийся впереди город Кута. Маленький захудалый городишко с большим храмом бога Нергала в центре, не вызвал у Макса никаких эмоций. Обычная захудалая дыра возрастом в несколько тысяч лет, каких тут пруд пруди.

Войско стало лагерем, готовясь к ночевке. Снова, как обычно, ставились палатки, зажигались костры, и готовилась еда. Воины приводили в порядок оружие. Лучники внимательно осматривали каждую стрелу, откладывая в сторону те, что вызвали какие-то сомнения. Укладывали в поясные сумки запасные тетивы, сворачивая их в аккуратные кольца. Пехота проверяла заточку топоров и качество ремней на щитах. Времени оставалось все меньше, это понимали все. Жизнь могла зависеть даже от качества сандалий, чего уж говорить об оружии.

Доктор Шимут проверял свои инструменты и готовил, совместно с Максом, запасы снадобий. Эну Хутран совершил жертвоприношение, зарезав быка, и сжег его мясо на костре. В общем, все были заняты делом.

Вечером Макс нашел Ахемена и, поклонившись, сказал.

— Мой князь, все скоро случится. Несколько дней.

— Да, мы уже видели ассирийцев. Завтра мы зайдем в Куту и будем за стенами ждать остальную армию, которую ведет сам царь Мардук-аппла-иддин. Мы сильны, раб. И нас больше.

— Богов не обмануть, князь, а они свою волю сказали.

Утром авангард войска под командованием Нергал-Нацира зашел в город. Вавилонские отряды под командованием царя были в паре дней пути, и командующий решил подождать их здесь.

Войска расположились в городе, выставили стражу и спокойно отошли ко сну.

Глава пятнадцатая,

где Макс знакомится с милыми северными традициями

На рассвете Макс проснулся от диких криков и суеты вокруг.

— Ассирийцы! Ассирийцы!

Воины надевали доспех, брали оружие и собирались вокруг командиров, ожидая команд.

— На стены! Второй сотне завалить ворота и держать! Нергал-Нацир бегал и орал, отдавая распоряжения.

Надо сказать, что уже через пару минут все побежали, занимая места для обороны. Первыми на стену полезли лучники и пращники, за ними пехота с копьями и топорами. Макс тоже залез на стену, где увидел подходящие к городу отряды. Не обращая внимания на шум в городе, ассирийцы выставили охранение и начали копать ров, обустраивая лагерь.

— Их больше раза в три, — сказал хмуро Ахемен. Посмотри, часть войск уходит, не останавливаясь. Они будут бить нас по частям.

К стенам направился богато одетый всадник с роскошной бородой на жеребце стоимостью в талант серебра. Ахемен завистливо посмотрел на него и сказал:

— Вот бы в бою к нему подобраться. Такой конь мне бы пригодился.

Макс, который стоял рядом, резонно возразил:

— Нам бы выбраться отсюда живыми.

Всадник, размахивая пучком веток, подскакал к стене и заорал:

— Зовите главного!

Нергал-Нацир вышел на стену и сказал:

— Я тут. Говори.

— Царь Синаххериб, царь великий, царь могучий, царь множеств, царь Ассирии, царь Вавилона, царь Шумера и Аккада, царь четырех стран света, вещает моими устами свою волю. Вам надлежит сдать оружие и выйти, склонив головы, как бунтовщикам. И тогда великий царь явит свою милость. Если вы не сдадитесь, то город будет взят, а все живущие в нем будут убиты или станут рабами. К вечеру я приеду за ответом.

— Ответ будет сейчас, — закричал Нергал-Нацир. — Мы будем сражаться.

— Ты сказал, и ты услышан. — Всадник развернулся и поскакал к лагерю.

Примерно через час перед стенами вывели десяток понурых пленных-вавилонян и повалили их на землю. Вышедшие из лагеря палачи с толстыми жердями на плечах стали рядом и дали отрывистую команду. Пленников развернули и подогнули им ноги. Палачи приставили заостренный край кола к заднему проходу и несколькими ударами больших деревянных молотков вогнали их в тело. Дикие крики казнимых доносились до города. Палачи набили на жерди поперечные планки и по их команде колья были подняты веревками и установлены в выкопанные ямы. Несчастные под собственным весом опустились на кольях до поперечин и начали корчиться в муках. Крики постепенно превратились в вой и хрипы. Палачи были мастерами. Колья не порвали внутренние органы, а раздвинули их. А посему умирать беднягам предстояло несколько дней. Макса от такого зрелища вырвало прямо со стены.

Давешний всадник снова подскакал к стене и прокричал:

— Так будет и с вами. Убейте своего начальника и выходите. Великий царь явит свою милость.

В ответ полетела стрела и воткнулась перед копытами коня. Ассириец гикнул и поскакал в лагерь.

— Знаем мы милость царя. На рудниках сгнием, или кожу сдерут заживо. Слыхали уже…

Неделя прошла спокойно, но как-то рано утром снова началась беготня и крики.

— Приступ! По местам!

Воины побежали на свои участки, а мирные жители скрылись в домах или под стенами, понимая, что именно там не достанут камни и стрелы. Со стороны лагеря ассирийцев вышли щитоносцы. Безоружные здоровенные мужики просто несли огромные щиты выше человеческого роста, с изогнутым верхом, образующими козырек над теми, кто за ними стоял. А стояли за ними лучники, которые начали обстрел города. Засвистели стрелы, и уже появились первые раненые, которых потащили к Максу и доктору Шимуту. При легких ранениях стрелы вырезались, в противном случае их приходилось пропихивать насквозь, обламывать наконечник и вытаскивать одно древко. Вытащить стрелу, потянув ее за древко, было невозможно. В этом случае наконечник оставался в ране, а раненый умирал от нагноения.

Раздался рев трубы, и на стенах раздались удивленные вопли. Макс, сгорая от любопытства, белкой забежал наверх. Увиденное зрелище поразило его. По полю ехало деревянное сооружение на четырех парах огромных колес. Длина его была около семи метров, высота — больше трех. Верх его был полностью зашит деревом за исключением крошечных окошек, пропускающих свет. Строго вверх торчало толстое бревно, окованное бронзой. Передняя и верхняя часть также были обшиты бронзовыми листами, по которым немедленно застучали стрелы, что, впрочем, ни на что не повлияло. Орудие, влекомое двумя десятками воинов внутри, свою скорость не изменило. Через несколько минут осадная машина подошла к стене. Бревно, торчащее вертикально, резко упало вниз, как огромный молот. Глиняный кирпич брызнул во все стороны и зубец, по которому пришелся удар, просто развалился. Внизу раздалось уханье и бревно поднялось вверх.

— Тащите масло и кипяток, — заорал сотник. Снизу началась суета.

Бревно методично дубасило по стене, медленно, но верно, кроша кирпичную кладку. Наконец в проем выбежали воины, которые начали поливать сверху осадную машину кипятком, стараясь попасть в щели около бревна. Снизу раздались крики и ругательства. Двое тут же упали, пронзенные стрелами. На стену выбежали щитоносцы, прикрывающие своих. Следующий десяток под обстрелом начал поливать смертоносную машину маслом и тоже потерял троих, попавших под обстрел лучников. Полив маслом деревянного монстра, сверху кинули несколько горящих веток. Масло вспыхнуло, но бронзовые листы не дали пламени сильно распространиться. Тем не менее, осадная машина стала удаляться от стены. Больше в тот день ассирийцы не беспокоили. Воины вавилонян сидели под стенами, куда стрелы не попадали, а тратить их впустую никто не хотел.

Утром Макс услышал стук топоров со стороны вражеского лагеря. На стене уже стояли Нергал-Нацир с сотниками и говорил:

— Осадные башни строят, надо вылазку делать. Жечь их к демонам.

— Они же этого и ждут, господин.

— Да знаю я. Но, если стену проломят и осадные башни подведут, нам конец.

— Давайте выпустим персов. Они сделают вылазку и уйдут. Потом будут нападать на лагерь по ночам, разрушая осадные башни.

— Да будет так, — сказал командующий.

Макс смотрел во все глаза, как ассирийцы собирали высокие деревянные башни на четырех колесах. Башни были трехэтажные. На первом уровне были воины, которые эту самую башню катили. На втором- стояла абордажная команда, которая при приближении к стене шла на штурм. Передняя сторона башни падала на крепостную стену, образуя мост, по которому шла пехота. С третьего этажа били лучники. Внутри была лестница, и катившие башню воины перебирались на следующий этаж для участия в бою. Задачей обороняющихся было выбить лучников и отбросить пехоту, после чего сжечь башню.

— Ахемен! — позвал Нергал-Нацир.

— Слушаю, господин.

— Бери четыре сотни конницы и под утро делаешь вылазку. Нужно сжечь их еду и башни. Если они будут ждать, то пошумите там, и уходите. Людей не теряй. Будешь приходить каждую ночь, засыпать лагерь стрелами. Пусть не спят, ждут тебя. Если будет приступ, ударишь им в тыл. А пока кружи вокруг, бей мелкие отряды и тех, кого они пошлют за зерном.

— Все понял, сделаю.

Утром засветло отряд наемников-персов, обмотав копыта коней тряпками, вышел из ворот в сторону ассирийского лагеря. Они подошли к нему легкой рысью, когда увидели строй щитоносцев, из-за которого начали бить лучники. Их ждали. Завязался бой, в который стали включаться и другие отряды из лагеря. Раздался звук рога, персы развернулись и ушли в сторону от города.

В полдень к стене подскакал все тот парламентер и прокричал:

— Вы что, и правда хотели захватить на врасплох? Мы воины, а не жирные торговцы. А сейчас наслаждайтесь зрелищем. Вам, наверное, скучно сидеть в городе.

И из лагеря вывалила толпа воинов, а вперед выехали две колесницы, запряженные четверкой лошадей. Вперед вытолкнули двух персов, захваченных в ночном бою. Руки у них были связаны за спиной. Рослый воин подошел к первому из них, заставил открыть рот и проткнул ножом мягкие ткани под нижней челюстью. Потом просунул через рот веревку и завязал ее на узел. Второй конец веревки он привязал к колеснице. То же самое он проделал и с другим воином.

По рядам ассирийцев пошел сильный шум. Там делали ставки.

Обе колесницы по команде помчали во весь опор, а персы тут же упали на землю и были увлечены вслед за ними. Возницы начали выписывать круги, мотая тела несчастных по каменистой земле, пока у одного из них не оторвалась нижняя челюсть. Измочаленное тело осталось валяться в пыли. Вскоре то же самое случилось и со вторым пленным. Ассирийцы неистовствовали, они любили жестокие развлечения.

— Выманивают из города, специально злят, — сказал стоящий рядом с Максом немолодой воин.

— Если армия не подойдет, нам тут конец, — хмуро сказал его сосед.

— Подойдет, гонца послали.

Ночь в городе прошла спокойно, а в лагере под утро зашумело, когда полусотня персов подъехала к земляному валу и выпустила стрелы навесом, раня и убивая спящих людей. Отряд, который вышел за ними в погоню, они расстреляли в упор и ушли.

Глава шестнадцатая,

где Макс, будучи рабом, ненадолго попадает в рабство

Так прошло еще пару ночей, но все изменилось, когда рано утром ассирийцы высыпали из лагеря и начали строиться для штурма. Вперед выкатились четыре осадных башни и стенобитное орудие. По сигналу трубы могучие щитоносцы выдвинулись вперед, закрывая идущих следом лучников. Осадные машины медленно пошли вперед, неуклонно приближаясь к стенам города, откуда шел шквал стрел и камней. Пехота ассирийцев шла, прячась за башнями сзади. В самом конце шли отряды, которые несли длинные лестницы.

Первой подошло к стене стенобитное орудие и начало молотить в одну точку стены, увеличивая пролом. Брызгами кирпича ранило несколько человек, которых привели к Шимуту и Максу. Осадные башни подошли чуть позже. Прикрываемые огнем лучников снизу, их друзья залезли на верхний этаж и обрушили сверху ливень стрел на защитников стены. Четыре осадные башни подошли к цели, и встали примерно через двадцать метров. Защитники стены пытались поливать их маслом и бросали огонь. Но тщетно. Воины внизу сбивали пламя и затаптывали горящие ветви. По сигналу рога откинулись передние стенки и упали на укрепления, образовав мост. Из проема башни ровным строем выдвинулся ряд копьеносцев, прикрытых большими круглыми щитами. Они прыгнули на стену, тесня защитников. На стене завязались схватки, в которых ассирийцы медленно, но верно, вырезали защитников, смыкаясь в единую силу. Раненых и убитых скидывали вниз, чтобы не мешали. Минут через тридцать ассирийцы уже очистили от воинов Нергал-Нацира участок стены, держа оборону от накатывающихся эламитов. Под прикрытием товарищей отряды пехоты северян с лестницами кинулись на укрепления, сноровисто залезая наверх. А стенобитное орудие методично крошило кирпичную стену, увеличивая пролом, куда тоже устремились воины с обеих сторон. Завязалась битва, в которой дыру то занимали северяне, то их отбрасывали защитники. А на стены все поступало, и поступало подкрепление ассирийцев.

Захватчики закрепились на стене, удерживая пролом, который все увеличивался, разбираемый пехотой, и Нергал-Нацир понял, что битва проиграна. С ревом он схватил тяжелое копье, и ринулся в гущу схватки. Это была его лучшая битва, и он совершено точно знал, что последняя. Бронзовый шлем и пластинчатый доспех давали ему преимущество. Щит командующий брать не стал. Он выстроил клин из воинов на широкой стене, стоя впереди с любимым копьем. Произведение искусства, стоившее небольшого состояния, и по недоразумению ставшее оружием, собирало кровавую жатву. Длинное тяжелое древко из редчайшего северного дуба, высушенного до каменного состояния, окованное металлом на пол локтя и длинный широкий наконечник из драгоценного кавказского железа, заточенный, как бритва, пили кровь врага. Нергал-Нацир колол в шеи и животы, подрезал сухожилия, выкалывал глаза, вскрывал виртуозным движением бедренные сосуды и сонные артерии, не останавливаясь, чтобы добивать раненых. За него это делали мечники, идущие по бокам. Короткие копья и мечи ассирийцев мастер играючи отбивал в стороны, протыкая плоть врага. Никакой рисовки, никакой игры на публику. Короткие экономные движения человека, который тридцать лет постигал науку войны. Могучий сорокалетний мужик шел умирать, и хотел сделать это так, чтобы предки с небес гордились своим потомком. В каких-то несколько минут его отряд вырезал три десятка тяжелой пехоты, и ассирийцы дрогнули. Они отошли под защиту башни и выстроили стену из щитов, ощетинившуюся копьями. Раздалась резкая команда:

— Брать живым, бить в ноги! Кто убьет его, отрублю голову.

И с верхушки осадной башни ударили стрелы и дротики, которые смели отряд смертников, оставив корчиться раненых. Нергал-Нацир, в которого вогнали четыре стрелы, ранив, но не убив, плакал от бессильной злобы. Короткий несильный удар палицей по голове успокоил неукротимого бойца, подарив темноту.

По городу рассыпались отряды ассирийцев, добивая защитников города. Многие начали сдаваться, в надежде сохранить жизнь. Другие, наоборот, бились до конца, понимая, что их ждет медленная смерть в каменоломнях. Да и это доставалось не всем. Множество военнопленных ассирийцы казнили для устрашения других, или если были обременены добычей. Большой отряд забаррикадировался в одном из домов местной знати, перекрыв улицу и не пропуская ассирийцев дальше. Те, подтянув подкрепления, очистили соседние дома, и подожгли строение, расстреливая из луков всех, кто пытался выскочить. Раненых они бросали обратно в огонь, жадно пожирающий стены и кровлю. Глиняные стены занимались плохо, но ассирийцы знали свое дело и навалили к ним деревянных обломков и выбитые в соседних домах двери.

Клич «Ашшур!» был все ближе, а Макс думал, что ему делать. Он вырезал стрелы, шил порезы и бинтовал конечности, останавливая кровотечение. Но приближающий исход битвы был ясен, как божий день. Прорваться — не вариант, по городу бегают тысячи врагов. Ворота завалены, а в проломе стены еще бьются. Доктор Шимут погиб, оперируя под обстрелом. Камень пращи разбил ему голову, и он умер на месте. Эну Хутран сидел рядом и был явно растерян.

— Главное — уцелеть, а там видно будет, — решил Макс.

Тут из-за угла выбежал десяток северян, и один из них двинулся к ним, занеся копье для удара. Макс упал на колени и заверещал, склонив стриженую макушку:

— Добрый господин, не убивайте. Я и так раб. Мне все равно, кому служить. Я грамотный раб и умею лечить. Я стою очень дорого и пригожусь великому царю.

— Трус, — зашипел жрец, — какой же ты трус.

— Да я же раб, не все ли мне равно.

Воин явно удивился, вопросительно смотря на десятника. Тот сказал:

— К остальным его. Если соврал, сдерем шкуру.

— А лысого куда?

— Это жрец, пусть валит на все четыре стороны. Не хватало еще с богами ссориться.

— Многоуважаемый эну Хутран, я правильно понимаю, что с этого момента я не являюсь более рабом храма великого бога Иншушинака? — невинно спросил Макс.

Тот ошалело посмотрел на Макса и сказал:

— Наверное, да, больше не являешься. А к чему тебе это?

— Я планирую вскоре посетить Аншан и не хотел бы, чтобы у нас возникло недопонимание.

В этот момент Макс остро пожалел, что у него нет фотоаппарата. Это выражение лица бывшего начальства стоило увековечить в веках. Жрец так и стоял, идиотски моргая глазами, пока солдат, стимулируя Макса тычком в поясницу, не увел его на главную площадь, где собирали пленных. Идя по улицам взятого города, Макс полностью осознал смысл выражения «горе побежденным». На улицах валялись тела убитых воинов и мирных жителей. Молодых женщин воины насиловали тут же, не стесняясь никого. Причем их товарищи стояли рядом и подбадривали, ожидая своей очереди. Совсем маленьких детей и стариков убивали на месте, как бесполезных. Всех, кто пытался сопротивляться, убивали тоже. На главной площади, у храма Нергала, стояло оцепление с копьями, а с прилегающих улиц продолжали гнать угрюмых мужчин и рыдающих женщин, прижимающих к себе детей. Макс сел на землю, не отпуская ящик с инструментом доктора Шимута, который ему разрешили взять. Рядом сидел горожанин, который монотонно выл, раскачиваясь из стороны в сторону. Тут же рядом сидела незнакомая молодая женщина, почти девочка, которая смотрела стеклянным взглядом, не реагируя на окружающее. Судя по разорванной рубахе и крови на ногах, она была изнасилована, и не раз. На расстоянии вытянутой руки Макс с удивлением увидел копьеносца, с которым дрался Нергал-Нацир. Тот был ранен в голову, а из-под повязки текла кровь. Макс перевязал его, уняв кровь, и спросил:

— Как тебя зовут, воин?

— Ахикар. К чему тебе, раб?

— Ты теперь тоже раб.

— Это да. Так к чему тебе?

— Слушай внимательно. Забудь, что ты воин. Не смотри в глаза, кланяйся, держи руки на виду. И мы вместе выберемся отсюда.

— Твой разум помутился? Я ранен, а мы в плену у ассирийцев, которые знают, как обращаться с рабами. Уж ты мне поверь.

— Это ты поверь мне и найди десяток наших. Тех, кто ловок с оружием и не сильно изранен. Держимся вместе. Нужна еда и вода. Выживем, и уйдем при первой возможности. Я знаю, о чем говорю. Там снаружи четыре сотни персов, и они рядом.

— Зачем мы им?

— Уж ты мне поверь, — усмехнулся Макс. — Они придут.

— Ты или сумасшедший, или что-то знаешь. Будь по-твоему. Людей найдем.

Вечером пленных в количестве нескольких тысяч человек выгнали из города и поместили в военный лагерь под охрану. Ахикар нашел десяток крепких ребят, которые аккуратно сбились вместе, стараясь не бросаться в глаза страже. Макс и с ними провел тот же инструктаж, будучи самым опытным рабом:

— Не буянить, не казаться очень сильным, не смотреть в глаза. Кланяйтесь и притворяйтесь ранеными. Забудьте на время, что вы гордые воины. Самых опасных посадят на кол для устрашения остальных. Будьте хитры, и мы отомстим этим отродьям скорпиона. Нас вытащат отсюда.

Воины, которые в такой ситуации готовы были уповать на чудо, верили той убежденности, что сквозила в каждом слове Макса. Сильные и здоровые парни не могли смириться с мыслью, что им сейчас побреют головы, как рабам и отправят на рудники, где они сдохнут через три-четыре года, добывая камень для постройки очередного дворца великого царя. Вечером дали поесть. Десяток Макса, оттеснив более слабых, взял еду и воду в первых рядах. Вокруг царило горе и уныние. Матери оплакивали сыновей, жены — детей и мужей. Для всех жизнь была закончена. Ассирийское рабство — самая тяжкая судьба, что могла выпасть на долю человека в то время.

Макс проводил инструктаж.

— Когда будут вязать жердями, то чуть сожмите шею, чтобы потом ослабить. Иначе натирать сильно будет.

А на рассвете, бросив рабам по куску лепешки, охрана стала вязать пленных по уже известной методике, по шесть человек.

— В кучу все, чтобы вместе попасть. Глаза вниз, шею сжать, — прошипел Макс.

Рабов построили в колонны и погнали на север под охраной конной полусотни. Потянулись часы перехода, в самом конце которого жители древнего города Кута должны были попасть на рынок, а то и сразу в каменоломни. На дневном привале, пройдя километров пятнадцать от лагеря, Макс услышал знакомый шум. Недалеко явно свистели стрелы, и проламывали черепа с характерным хрустом. Охранники умчались вперед, расчехляя луки и бросив своих подопечных.

— Всем за камни и приготовиться. Началось.

Две связки рабов забежали в укрытие и стали ждать. Вскоре крики и звуки боя прекратились. К лежащим рабам подошел Ахемен и сказал:

— Ну что разлегся, вставай.

— Тут десяток отборных бойцов, их берем с собой.

— Да не вопрос, бойцы нужны. Мы много потеряли. Ты был прав. Ассирийцы расколотили нас в пух и прах. Вавилонский царь бежал, воинов убивают и гонят в рабство. Крестьян тоже. Надо уходить.

— Как вы нас нашли?

— Следили. У тебя башка приметная. Как только вас увели подальше, мы напали. У меня триста всадников, а их было полсотни, все закончилось быстро. Сейчас коней переловим и помчим домой, в Парс.

— Тут есть одна проблема.

— Какая?

— Я никогда не ездил на лошади.

Лица окружающих приняли выражение «да как же ты не сдох до сих пор, придурок?» Наконец, Ахемен выдавил:

— Ну, значит, придется научиться. Привяжем.

Персы освободили рабов, дорезали раненых ассирийцев, обобрав их догола, и переловили коней, оставшихся без хозяев. Два десятка солдат, которые захотели присоединиться, тоже стали собираться в путь.

— Остался один вопрос, мой князь. Моя свобода.

— Да.

По его сигналу подошел воин, который острым ножом побрил Макса наголо. Макс стоически вытерпел довольно зверскую процедуру, наслаждаясь моментом.

— Я, Ахемен, сын Дариуша, отпускаю на волю этого человека, взятого мной в бою. И пусть эти люди будут мне свидетелями.

— Да будет так, — подтвердили рядом стоящие воины.

— А теперь, мой князь, расскажи мне все.

Глава семнадцатая,

где персы делают правильные выводы

После выхода на вылазку, отряд персов стали гонять по округе, не давая больше приблизиться к лагерю, и Ахемен решил идти на соединение с основной армией. Та собиралась у города Киш, где вавилонский царь Мардук-апла-иддин решил дать генеральное сражение. Отряд в четыре сотни всадников подошел к основному войску, и Ахемен отправился к командующему войском Тананну.

— Мой господин, наши воины заперты в Куте, и если вы не снимете осаду, то Кута падет, а войско погибнет.

— Нергал-Нацир должен держаться, мы в Куту не пойдем. Сражение будет здесь, пока сам Синаххериб с частью армии стоит там. Мы дождемся эламских лучников и разобьем ассирийцев по частям.

— Если лучники подойдут поздно, то царь Синаххериб разобьет армию Нергал-Нацира и потом придет сюда, — возразил Ахемен.

— Мы должны успеть, — поставил в разговоре точку Тананну.

Но, как выяснилось, Великий виночерпий ассирийского царя, командовавший под Кишем, тоже все понимал, и отправлял гонца за гонцом к Синаххерибу, умоляя скорее взять Куту и прийти на соединение с основной армией. У него просто не было сил, чтобы в прямом сражении выстоять против собранной армии, которую смело можно было оценить в сто тысяч человек. Согласно сохранившимся хроникам, только Элам выставил восемьдесят тысяч лучников, но цифра эта, без сомнения, сильно преувеличена. Тем не менее, эта битва смело входит в число самых кровопролитных в древнем мире.

Через пару дней подошли лучники из Суз, и армия стала готовиться к битве. Центр вавилонян заняла тяжелая фаланга, сзади которой стояли лучники и пращники. На флангах разместились отряды конницы. Ассирийцы построились похоже, но на флангах также стали большие отряды боевых колесниц.

По команде Тананну, первые ряды вавилонской пехоты двинулись вперед и остановились, прикрывшись массивными щитами. Лучники стали на позиции и открыли огонь навесом через головы своих воинов. Пращники, у которых никаких доспехов вообще не было, стояли следом за лучниками и обрушили на центр ассирийцев град камней. План был незатейлив и туп, как валенок. Засыпать стрелами и камнями строй пехоты, нейтрализовать конницу, не дав ей обойти с флангов, а потом навалиться массой бронированной вавилонской фаланги.

Ассирийцы, со свой стороны, выставили вперед тяжелых пехотинцев с ростовыми щитами, одетых в чешуйчатый доспех и вооруженных копьями. Сзади тоже стояли лучники, прикрытые щитоносцами, но в значительно меньшем числе, чем у вавилонян и эламитов. Первые два ряда стали на одно колено, укрывшись за своими щитами, давая лучникам обзор для стрельбы. Те, в свою очередь, пустили тучу стрел в сторону врага.

С правого фланга ассирийцев сорвались легкие колесницы, запряженные четверкой лошадей. Помимо возницы, на ней был лучник и два копьеносца, прикрывающих их щитами. Лучники засыпали строй пехоты стрелами и дротиками, устроив длинную кровавую карусель из сотен быстро несущихся повозок, расстреливая в упор пехоту. Но и эламские лучники не зря ели свой хлеб. Десятки колесниц, лошади которых были утыканы стрелами, остановились для того, чтобы обрезать упряжь. Копьеносцы соскакивали на землю, чтобы защитить товарищей, отбиваясь от вавилонян. Но, как правило, их либо расстреливали, либо рубили в капусту пятерки бойцов из переднего ряда фаланги. Конница на обоих флангах понеслась вскачь, стреляя в противника, еле видного из-за туч пыли. Сойдясь, обе конные лавы перешли на копья, работая ими ударами сверху и от бедра. В отличие от персов и вавилонян, конница ассирийцев уже имела седла и была одета в тяжелый доспех из кожаных рубах с плотно нашитыми бронзовыми бляхами. И это искупало то, что их было существенно меньше. Тем не менее, еще не были придуманы стремена и рыцарское седло, поэтому таранный удар копьями не использовался, что делало конницу, в значительной степени, просто конными стрелками.

Выпустив по колчану стрел, лучники остановились. Тананну дал сигнал, и пехота, убрав убитых и раненых, сомкнула ряды и двинулась вперед. Ассирийская фаланга, ослабленная потерями, не теряя строя, медленно пятилась назад.

— Вот тебе и воля богов, — подумал Ахемен. — Сегодня мы победим. Раба, если увижу, палками насмерть забью. А потом штраф выплачу. Ишь ты, договорился он со мной. Лгун проклятый. А я уже повозку с казной заприметил. И полусотня под командованием брата была готова к тому, чтобы угнать ее в родные горы. Неужели он, Ахемен, перед своими людьми пустобрёхом будет выглядеть. Лучше шальную стрелу поймать.

Медленно, сохраняя монолитный строй щитов, ассирийское войско втянулось в лагерь под защиту вала. Тананну решил отвести войска, чтобы дать отдых людям, которые бились целый день. Раздался рев трубы, и пехота вавилонян и эламитов потянулась назад, волоча раненых и собирая тела убитых. В обоих лагерях загорелись костры, а смертельно уставшие люди ели и проваливались в сон без сновидений.

А в это время в лагерь ассирийцев, с другой стороны, заходили части, пришедшие из Куты. В центре разбили шатер великого царя, куда привели связанного Нергал-Нацира и бросили на колени. Синаххериб сидел на возвышении, разглядывая того, как диковинную зверюшку. Несмотря на звериную жестокость и вспыльчивость, переходящую всякие границы, великий царь Ассирии был очень умным и образованным человеком, покровителем искусств и литературы. Высокомерие и властность сочетались в нем с прозорливостью и отвагой, а единственный способ управления, который он признавал, был непрекращающийся террор. С одной стороны, перестроив и украсив столицу страны Ниневию, он превратил ее в город с садами, площадями и прямыми, как стрела, улицами. С другой же, за нарушение линии при постройке дома, горожанина сажали на кол прямо на крыше этого дома. Царь не терпел беспорядка. И вот этот человек, восседая неподвижно, как статуя, смотрел на Нергал-Нацира немигающим взглядом. Рядом стоял вельможа, служивший голосом царя. Ибо немыслимо для повелителя четырех сторон света говорить лично с ничтожным пленником.

— Царь Синаххериб, царь великий, царь могучий, царь множеств, царь Ассирии, царь Вавилона, царь Шумера и Аккада, царь четырех стран света, вещает моими устами свою волю. Великий царь отдает должное твоей храбрости и являет свою милость. Тебе надлежит покориться и принять службу, заняв место в Царском отряде. Позднее, оценив твои старания, великий царь даст тебе место по достоинству.

— Великий царь множеств и всех сторон света, какие есть, очень милостив ко мне. Спасибо ему за это. И посему я, ничтожный, припадая к его стопам, покорнейше прошу его отсосать у меня. И после этого я стану ему вернейшим воином, потому что он уже вознаградил меня.

В шатре установилась звенящая тишина. Воины занесли копья, чтобы проткнуть наглеца, но царь резко поднял руку.

— Ты ищешь легкой смерти, — сказал вельможа. — Твоя хитрость не удалась. Тебя казнят завтра, и смерть твоя будет жестокой.

— Ты ничего не понял. Я уже умер, — усмехнулся Нергал-Нацир.

Стража выволокла его на улицу.

— Сдирание кожи великий царь считает достаточным наказанием за его дерзость? — склонился в поклоне Голос царя.

Великий царь медленно наклонил голову в знак согласия.

Наутро, построившиеся войска вавилонян и эламитов увидели сколоченную на скорую руку деревянную конструкцию. К ней подвели обнаженного Нергал-Нацира, привязали ему веревку за ноги и быстрым движением повесили вверх ногами. Потом палач одним движением отсек мужское достоинство и прижег рану раскаленным прутом. После этого он сделал круговой надрез в районе пояса, а затем- два разреза вниз до подмышек, и двумя быстрыми движениями сорвал кожу, превратив ее в два жутких фартука, закрывающих голову. Обнаженные мышцы палач густо засыпал солью. Нергал-Нацир издал утробное мычание, но не опустился до крика.

Потрясенные войска вавилонян двинулись вперед, не дожидаясь команды. В центре ассирийского войска, сверкая медью щитов, навстречу шагнул Царский отряд.

Отборная гвардия царя, его личные головорезы, комплектовались из рослых и сильных бойцов. Каждый из них имел чешуйчатый доспех и конусовидный заостренный шлем, что было немыслимо дорого. Передняя шеренга была закрыта ростовыми щитами, вторая и третья несли более легкие круглые щиты. Вперед было выставлено три ряда копий. Первая шеренга держала копья у бедра, вторая- у пояса, третья- на уровне плеча. Сзади шли воины, готовые заместить раненых и убитых.

Монолитный строй, закрытый огромными щитами и доспехами, ощетинившийся тремя рядами копий медленно и неудержимо, не обращая внимания на ливень стрел, шел на вавилонян, выкрикивая свой клич:

— Ашшур!

И эта сила, в количестве пятнадцати тысяч человек, просто проломила жидкую вавилонскую фалангу, переколов ее копьями и перерезав узкими короткими мечами из редкого и дорогого тут железа. Лучники, бесполезные в ближнем бою, побежали, бросая снаряжение. За ними устремилась конница, рубя их в спину и проламывая головы окованными бронзой палицами. Вавилонский царь ударился в бегство одним из первых, бросая жен, наложниц и свое добро. Глядя на него, побежала пехота. Ахемен, собрав свои сотни, подозвал младшего брата и сказал:

— Камбис, брат, пора. Боги все решили, и они на нашей стороне. Ты знаешь, что делать. Встречаемся в нашей пещере. Охраняй серебро и жди меня.

— Да, брат, — тот склонил голову, и, гикнув, умчался со своими бойцами.

— Братья мои, — сказал Ахемен командирам, — Боги отвернулись от царя Апла-иддина. Он бежал как трус, бросив своих жен. А разве мы должны умирать за труса? Мы уходим, у нас будет новая жизнь.

И отряд персов вышел из боя, обойдя Киш по широкой дуге, и поскакал в сторону Куты, чтобы вытащить Макса. Теперь-то уж у Ахемена не было ни малейших сомнений, что этот парень может пригодиться. Да и слово он давал. А слово настоящего перса было куда дороже какого-то серебра, это знал каждый. Битва шла еще пару часов, армия царя добивала оставшиеся в строю части вавилонян. Но вскоре и они погибли или сдались в плен.

По полю битвы ходили группы по два писца из канцелярии царя. Они вели учет убитых врагов, чтобы увековечить великую победу. Учет велся по головам, причем в прямом смысле. Головы под счет выкладывали в кучи, а писцы старательно заносили их количество в документы.

Изредка они переговаривались между собой и с сопровождающими их солдатами.

— Тридцать две кучи по сто голов.

— Тут девяносто две, несите еще.

— Этот ранен, с ним что делать?

— Идти может? — задал писец встречный вопрос.

— Эй, ты идти можешь? — спросил воин, пнув лежащего ногой. Раненый отрицательно покачал головой.

— Не может.

— Дорезать и голову в кучу. Мы так до утра возиться будем.

Писцы работали по парам, фиксируя все на двух языках. Один писал клинописью на глиняной табличке, второй — на арамейском, используя папирус. Империя тогда уже была двуязычной, а великий царь любил порядок во всем.

Волны панически бегущих воинов прибежали к Вавилону, который в ужасе стал ждать войско великого царя Синаххериба. Лучшие люди города проявили благоразумие, собрав выкуп за свою жизнь и неприкосновенность имущества. Город никто оборонять не стал, тем более что и сам царь Мардук-апла-иддин бежал так быстро, что остановился только в Эламе, где его приютил давний соратник, царь Шутрук-Наххунте, второй этим именем, ну дальше вы поняли.

Войдя в Вавилон, Синаххериб снова не стал облекаться царским достоинством и отдал титул какой-то невзрачной личности, живущей у него при дворе. Как он сам выразился- «последнему псу из моего дворца». Богатые районы, заплатившие выкуп, царь не тронул, а тех, кто победнее, ограбили догола. В Ассирию ушли караваны с рабами, коих было, согласно скрупулезным записям его бухгалтерии, двести восемь тысяч человек. Потом, на обломках дворца Ниневии, археологи нашли стелу с надписью:

«В первом моём походе я в окрестностях Киша нанёс поражение Мардук-апла-Иддину, царю Кардуниаша, вместе с воинами Элама, приспешника его. Посреди этого сражения он покинул свой лагерь, умчался один и спас свою жизнь. Колесницы, коней, повозки, мулов, всё, что в разгаре битвы он бросил, захватили руки мои. В его дворец, что посреди Вавилона, с ликованием я вошёл. Я отворил его сокровищницу, золото, серебро, золотую и серебряную утварь, драгоценные камни, всё, что только было, добро и имущество бессчётное — тяжёлую кладь, его дворцовых женщин, вельмож, придворных, певцов, певиц, всех ремесленников — всё, принадлежащее к обиходу его дворца, я повелел вынести и забрал как добычу».

Вот так закончилась грандиозная битва при Кише, которая еще на десятилетия должна была привести к покорности Вавилон и земли «черноголовых». Но не привела.

Глава восемнадцатая,

где Макс осваивает конный спорт

Отряд персов шел легкой рысью, обходя вражескую армию по тылам. Небольшие отряды ассирийцев они били, от более крупных- убегали. Из добычи Ахемен разрешал брать только золото и серебро, чем приводил полунищих горцев в полное исступление. В их горах медный котелок и топор были немалой ценностью, а тут это приходилось бросать. Но умом все понимали, что если они будут перегружены добычей, то, в лучшем случае, пойдут на север, связанные по шестеро за шею, как десятки караванов рабов, встретившихся им на пути. Ну а в худшем — их распнут или посадят на кол рядком вдоль дороги, чтобы остальным неповадно было. Их отряд уходил на восток, к горам Загроса, оставляя в стороне Междуречье и рыскающих по нему отряды ассирийцев. Первой целью их пути были Сузы, потом они должны были уйти на юг до Аншана, а там и до родных гор рукой подать.

Самым тяжелым испытанием для Макса была езда на лошади. Ахемен, поняв, что за беда ему досталась, подошел к делу со всей ответственностью.

— Слушай внимательно, я повторять не буду. От того, как ты меня поймешь, зависит твоя жизнь. Запомни, конь — это не скотина вроде быка или козы. Конь — твой боевой товарищ, такой же, как эти парни вокруг. Ты заботишься о нем, он заботится о тебе. Перво-наперво, надень штаны, иначе лошадиный пот разъест кожу. Теперь я покажу, как садиться.

— А стремена где? — робко спросил Макс. Учитывая, что слово «стремена» он произнес на родном языке, вопрос был проигнорирован.

— Садись лучше с какого-нибудь камня, пока не научишься. Лошадь держи за повод, но сильно не тяни. Садишься с левой стороны и обхватываешь бока ногами. Потом научишься управлять лошадью, сжимая колени. Макушка, плечи и копчик — на одной линии. Будешь гнуть спину — разобьешь себе поясницу. Прилипни задницей к спине лошади и двигайся в такт с ней. Я тебе смирную кобылку подобрал, должно получиться. Привязывать тебя не буду, лучше на землю падай, лошадка мелкая. Пойдем легкой рысью, чтобы ты привык. Вопросы есть?

Вопросов, конечно, не было. А вот падения были, и не раз. К вечеру Макс буквально свалился мешком с лошади, не в состоянии сдвинуть вместе бедра, сведенные судорогой от непривычной нагрузки.

— Эй, чего улегся? А кто будет попону снимать, спину протирать, кобылу поить? Тут тебе слуги, что ли.

И Макс, понимая, что слуг тут, и правда, нет, со стоном пошел осваивать нелегкую науку ухода за конем. Тонкостей оказалось столько, что голова пошла кругом. Ну откуда городской житель мог знать, что лошадь может сбить спину, или, что нельзя разгоряченной лошади давать сразу пить, особенно холодную воду.

— Слушай своего коня, чувствуй его, как свою руку, — учил Ахемен. Не дергай поводья, легкого движения достаточно. Чуть нажал правым коленом, конь пойдет влево. Нажмешь левым — направо. Хочешь тронуться — сожми ноги один раз, если конь не понял, чуть толкни пятками, но именно чуть. Не вздумай лупить. Лошади будет больно, и она тебя сбросит. И, чтобы лошади понравиться, дай морковку. Да не так, тупица, она тебе пальцы откусит! На раскрытой ладони, а пальцы вниз выверни. Вот ведь наказание…

Наука стала потихоньку впитываться, а боль в ногах стала утихать. Видимо, там, где надо, стали нарастать нужные мышцы. Уже дней через семь Макс почти никого не напрягал, хотя отряд скачек не устраивал, и шел ровно, сберегая коней.

Они ушли довольно далеко, и больше отрядов ассирийцев не видели. Те взяли приступом и сожгли семьдесят пять городов и четыреста двадцать деревень в Вавилонии, более двухсот тысяч человек угнали в рабство, еще больше погибло. Никакой необходимости в дальнейшем разорении этой земли Синаххериб просто не видел. Будучи человеком не только жестоким, но и прагматичным, он старался стричь барана, а не снимать с него шкуру без необходимости. Добыча и так была гигантской, а новые рабы просто не требовались. Этих бы прокормить. Поэтому ассирийцы, разгромив халдейскую часть Месопотамии, потихоньку стали уходить домой, оставляя небольшие гарнизоны в городах. Ужас, который был внушен, и почти полное исчезновение профессиональных войск, надолго сделал эту землю умиротворенной. Юг Междуречья, проявивший мудрую сдержанность, великий царь не тронул. Как не тронул в этот раз Элам, приютивший трусливого вавилонского царя Мардук-апла-иддина.

Макс ехал рядом с Ахеменом и вел неспешную беседу.

— Расскажи о своей земле, князь.

— Я еще не князь, не называй меня так.

— Боги сказали свое слово, так чего мне стесняться. Мы придем в твою землю и возьмем ее. Пусть не всю, и не сразу, но возьмем. А я помогу тебе.

— Чем ты можешь помочь?

— О, ты еще удивишься, мой князь, поверь мне. Боги не зря свели нас вместе. Так расскажи о своей земле.

— Мы живем в горах. Мое племя занимает большую долину, которая может прокормить примерно две тысячи семей. Вокруг есть еще долины, и там тоже живут родственные нам рода. Мы живем большими семьями в каменных домах с очагом. Считается, что у кого много детей, тот отмечен богом. Мы почитаем своих стариков, а своих сыновей учим всего трем вещам — ездить на коне, стрелять из лука и говорить правду. Тот, кто лжет, по нашим законам, не считается человеком. Земля и все хозяйство достается старшему сыну, который должен заботиться потом о родителях. Младшим сыновьям ничего не достается, и приходится уходить воевать. Наши девушки скромны и целомудренны, у нас нет проституток, а мужчины спят только со своими женами. Мы бедны и довольствуемся малым. Мы презираем трусость, роскошь и изнеженность. Мы пьем мало вина, а едим то, что родят наши поля и дает скот. Наши пашни плодородны, а пастбища обильны, но только когда боги дают нам дождь. Поэтому частенько мы обороняемся от врагов, тянущих руки к нашей земле.

Мы поклоняемся огню, ветру, воде и солнцу. Мы верим, что творец всего сущего Ахурамазда, который борется с Анхра-Майнью, злым демоном. Мы приносим жертвы огню на священных вершинах, и мы не признаем развратных богов Вавилона, как презираем и самих вавилонян, которые спят то с женщинами, то с мужчинами, славя своих богов. Я не могу понять, как может нравиться богу то, что мужика трахает в его честь другой мужик. Тьфу.

— У вас есть пророк, или жрецы?

— Есть свой жрец в каждом племени, но никакого пророка у нас нет, и не было.

— Кто правит у вас? — снова спросил Макс.

— В каждом племени есть вождь. Мы не объединены вместе, и часто враждуем. Самый сильный воин может бросить вызов вождю и занять его место. Но такое почти не случается.

— Ну что ж, мой князь. Мне все стало понятно. Начнем с малого. Я научу тебя биться верхом на коне.

От неожиданности Ахемен остановился, чуть не порвав губы своему коню, который жалобно заржал, показывая хозяину, как он обижен.

— Ты в своем уме? Ты, который не держал в руках оружия, кого я неделю назад научил ездить на лошади, будешь учить меня биться? В твоей голове поселились демоны? Я с трех лет скачу на коне, а с десяти попадаю в цель на полном скаку. Чему ты можешь меня научить?

— Я же сказал, боги соединили нас вместе. Ты учишь меня, я учу тебя. А вместе мы становимся сильнее. Разве ты не жив? Разве не живы твои люди? Разве твой брат не угнал повозку серебра в родные горы? Верь мне, и все будет так, как предсказано. Когда мы будем в Сузах?

Ахемен задумался. Уже не в первый раз безумные мысли этого наглого парня сбывались. Вот и сейчас он ехал рядом, как будто не понимая, что нанес тяжкое оскорбление воину, предложив научить его биться верхом.

— В Сузах мы будем через пару дней. Возьмем припасы, отдохнем и поедем на юг. Еще десять-двенадцать дней до Аншана, а потом домой. Говори, что ты задумал.

— Мой князь, в моих землях на конях бьются по-другому. Там закованные в доспехи воины с длинными копьями разгоняются на конях и проламывают строй пехоты. Потом разбитую фалангу просто гоняют по полю и рубят. — Макс был тот еще военный теоретик, но исторические фильмы любил.

— Ты мерзкий лгун. Никто так не сможет воевать, потому что вылетит с коня.

— В этом вся суть. Смотри. Вы, персы и вавилоняне скачете на лошади, повязав ей на спину попону. Поэтому при прямом ударе копьем вы падаете. По этой же причине вы не можете нормально рубить пехоту. Нет опоры.

— Ну и что ты предлагаешь? — скептически спросил Ахемен.

— Мы сделаем тебе седло, вроде тех, что есть у ассирийских конников, но с двумя изменениями. Во-первых, заднюю луку седла сделаем высокой, почти до поясницы. Тогда она будет держать прямой удар. А твои ноги будут вставлены в стремена.

И Макс, как мог, объяснил принцип устройства стремян, и ту роль, которую они сыграли в развитии кавалерии. Все-таки, просмотр видеороликов — великая сила.

— Это может сработать, — задумчиво сказал Ахемен. — Если с седлом все ясно сразу, то со стременами твоими надо пробовать. Они дадут упор, как будто ты стоишь на земле, удар меча должен быть намного сильнее.

— Это не все, решил добить Ахемена Макс. — В нашей земле много железа, а меди, наоборот, мало. И на копыта лошади мы набиваем специальные дуги, подковы, которые защищают копыта.

— Да, и это может получиться, — сказал Ахемен, подумав. — С копытами беда. Мы их обвязываем и кожей, и тростником, но помогает плохо. За неделю с небольшим уже одного коня прирезать пришлось. Жаль до слез. Что ж, видно, тебя, и правда, послали боги. Ребята за своих коней тебя на руках носить будут.

— Тогда идем в Сузы и ищем кузнеца и шорника. Но надо делать так, чтобы никто ничего не понял. И, тут такое дело, князь…

— Какое?

— Я не знаю, как устроено седло. Я на коня-то только сел.

— Ну, это мы с ребятами сами подумаем. Ассирийские седла у нас есть, доделаем только. А стремена и подковы кузнецу сам закажешь. Луки и копья тебе тоже не нравятся, о великий воин?

Макс задумался.

— Копье для прямого удара точно другое нужно. Тяжелее и толще. Спасибо, что напомнил.

Ахемен был явно поражен. Он начинал понимать, что затеял Макс, и, будучи воином, видел те перспективы, что открываются перед ним. Да сотня таких воинов смела бы ополчение любого племени, как пушинку.

— А доспех?

— Нужен. Но не такой, как у вас.

— С доспехом то что не так?

— Да у вас доспех только у троих. И то, смех один. Бронзовые пластинки нашили на полотняную рубаху, и радуетесь.

— Что предлагаешь?

— Ничего, с кузнецом поговорить нужно сначала. Я не знаю, что тут можно сделать, но обязательно узнаю. И еще, сапоги нужны, иначе ноги сотрешь.

Глава девятнадцатая,

где Макс узнает цену презренного металла и лезет в высокие материи

Впереди показались Сузы, и отряд пошел веселее, надеясь прибыть туда к вечеру. Всем смертельно надоела степь, хотелось нормальной еды, помыться и немного женской ласки. Всего этого в столице было с избытком. Только плати.

Как обычно, лагерь разбили перед воротами, отправив гонца к страже, чтобы предупредить. Прибытие такого отряда вызвало настоящий переполох в городе, который чуть было не перешел к обороне. Отдельные группы разбитой армии еще тянулись из Вавилонии, но три сотни конных стрелков вызвали нешуточное опасение. А то вдруг куролесить начнут, беды не оберешься. Но, к счастью для городских властей, персы порядок знали, а потому в городе ходили группами по восемь-десять человек, имея из оружия только кинжалы.

Наутро, Ахемен и Макс пошли на базар, чтобы найти нужных мастеров. Как и всегда было на Востоке, базар был отдельной планетой. Тут кричали зазывалы, расхваливая товар и затаскивая за руку проходящих мимо покупателей к себе в лавку. Отчаянно торговались покупатели и продавцы, одни превознося товар до небес, а другие, доказывая, что ничего хуже они в своей жизни не видели, не щупали, не ели или не пили. Один задирал цену в десять раз, второй — опускал в десять. Оба кричали, брызгая слюной, махали руками и призывали в свидетели всех богов. И оба неуклонно шли к справедливой цене, прекрасно зная истинную стоимость товара. Просто благородное искусство торга на восточном базаре ценилось во все времена. А человек, купивший гроздь винограда, торгуясь меньше, чем полчаса, вызывал у местных обитателей чувство брезгливой жалости, как существо убогое, никчемное и жизнь не познавшее. Макс, сам пару лет подряд охмурявший в банке наивное население великой страны, вслушивался и получал истинное наслаждение от процесса покупки сандалий, происходившего всего в двух шагах.

— Простите, уважаемый, вы не знаете, где торгуют кузнецы и кожевенники? — спросил Ахемен.

Торговец махнул рукой, указывая направление, и продолжил клясться Хумпаном, Мардуком и сиськами Иштар, что таких сандалий покупатель не найдет и в самом Вавилоне. А тот, в свою очередь, доказывал, что сандалии порвутся в первую же неделю, что ремни сделаны из гнилой кожи, и вообще, в соседней лавке товар гораздо лучше и дешевле. Макс, вспомнив свой опыт по покупке однокомнатной хрущевки, вздохнул и стал догонять Ахемена. Вскоре они нашли нужных мастеров. Ахемен пошел разговаривать с шорником, а Макс пошел к кузнецу. Он решил вопрос довольно быстро, пояснив мастеру, что ему нужно. Удивила только цена. Выяснилось, что из серебра стремена вышли бы дешевле. Мастер попросил два дня на работу, и половину денег вперед.

У Ахемена дела шли похуже. Они с мастером разобрали на запчасти принесенное им ассирийское седло, и горячо обсуждали особенности анатомии лошадей. Макс прикупил лепешку с куском жареного мяса, и, щурясь на солнце, наслаждался окружающей жизнью. Проходящие мимо косились на его едва обросшую голову, но вопросов не задавали, удивляясь цвету волос и глаз. Тем не менее, Ахемен наконец сделал заказ, удивленно охнув от запрошенной цены. Но, ни сил, ни времени на еще один такой разговор у него уже не было, и он почти было согласился.

— Подожди, почтенный Ахемен. — вмешался Макс. — уважаемый мастер сделает нам скидку.

— Уважаемый мастер уже сделал такую скидку, какую еще никто не делал на этом базаре, — включился в игру торговец.

— Почтенный, мы готовы сделать этот заказ за половину объявленной стоимости. — Надо сказать, что Макс и не знал, сколько же это несчастное седло стоило.

— И зачем мне делать цену дешевле? — недоумевал мастер. Мы полдня потратили на сам заказ. И еще три-четыре дня я буду шить такое седло. Нет, цена справедлива, но из уважения к вам, я уступлю одну двадцатую часть. И клянусь великим богом Энки, вы не найдете никого, кто сделает вам это седло дешевле.

— Вы сделаете, почтенный. В два раза дешевле, — с улыбкой сказал Макс.

— Я? Почему?

— Потому что до конца года мы сделаем заказ на сто таких седел. Даю слово.

— Треть, — облизнул губы торговец.

— Половина.

— Половина, — уныло согласился торговец.

Они шли по городу, а у Ахемена раздувались ноздри.

— Сто седел! Ты сошел с ума? Ты знаешь, сколько нам обошлось одно? И ты дал слово.

— Мой князь! У тебя есть серебро. А зачем оно тебе, как не вооружать свое войско? Если у тебя не будет войска, то и серебро твое заберут. Причем вместе с твоей жизнью.

— Сто седел для сотни рослых мидийских коней, которых у нас нет. И сотня тяжелых копий, которых тоже нет. И ты что-то говорил про доспехи. Слушай, не так уж много мы украли у нашего светлого царя, тьфу, у проклятых ассирийцев. Всего-то повозка серебра.

— Будем думать, мой князь, будем думать.

Через четыре дня они получили заказанное, и сотня Ахемена тронулась в путь. Остальные остались в Сузах, заключив новый контракт. Вокруг чередовались привычные деревеньки, жмущиеся к великой по местным меркам реке Керхе. Гигантских каналов, подобных Междуречью, тут и близко не было, все было гораздо скромнее, поэтому вся жизнь протекала около воды. А дальше начиналась плоская, как стол, выжженная лютым иранским солнцем степь, пристанище дроф и диких ослов. Ахемену не терпелось опробовать обновки, поэтому привал случился, когда солнце было еще в зените. Воины разбили палатки, понимая, что сегодня они уже никуда больше не пойдут, и десяток поскакал на охоту, увидев на горизонте желанную добычу. Дикие ослы были довольно вкусны, и Макс уже знал об этом. Они оседлали трофейного мидийского жеребца, взятого у ассирийцев, провозившись втрое от обычного времени, и Ахемен опробовал новую конструкцию. Попону, на которой раньше и скакали, решили оставить под седлом, будя в голове Макса записанное где-то в подкорке слово «потник». Сам он такое точно знать не мог, не иначе, слово всплыло из генетической памяти, ну или из уроков литературы в нелюбимой средней школе.

Ахемен сделал круг, явно рисуясь. Потом ускакал далеко в степь, превращаясь в маленькую точку. Вернувшись, начал делать круги вокруг лагеря, а потом привстал в стременах на полном ходу, и рубанул мечом чахлое деревце, неизвестно как пытавшееся выжить в этой недружелюбной для него местности. Он вернулся назад и спешился, кинувшись обнимать Макса на глазах ничего не понимающих друзей.

— Братья, если у нас будет сотня таких коней, да хороший доспех, мы завоюем весь Парс. А когда завоюем Парс, то соберем армию и пощупаем за толстое вымя светлого царя Шутрук-Наххунте, жирного мужеложца, рожденного собственной теткой и женатого на родной сестре.

— Да!!! Нечего нам за еду головы под ассирийские мечи подставлять!

— Мы соберем всех персов и завоюем себе лучшие земли, как подобает воинам. Вы, младшие сыновья, чей удел был гибнуть, чтобы не обременять собой отцовский надел, получите лучшие пашни, много рабов и самых толстых баб. И все вокруг будут вам завидовать. — Ахемен бил по самому сокровенному прямо в цель.

— Да!!! — восторгу персов пределов не было. Ребята они были простые, и мысли у них были простые. Лучшее оружие — лучшая армия — лучшие земли — много еды и много баб. Предел мечтаний был достигнут, и уперся в потолок. А обещанная возможность не работать и заниматься любимым делом, возводила Ахемена просто на недосягаемую высоту. Собственно, после сказанного, у Ахемена было два пути — сделать обещанное или погибнуть в процессе. Иных вариантов местные обычаи просто не допускали. Но смерти тут никто не боялся, потому что они уже умерли ровно в тот момент, как покинули отчий дом, получив коня и лук со стрелами.

— Во дела, подумал Макс. — А что, парень в тренде. Тяжеловооруженную конницу иначе содержать не получится. Это он правильно понял. Быть ему князем.

Макс лежал на расстеленной попоне, пропахшей лошадиным потом, и наслаждался сытостью. Много еды — это счастье этого мира и недостижимая мечта для абсолютного большинства. Поэтому поесть сытно и разнообразно удавалось нечасто, а такие моменты вспоминались потом долго. Макс размышлял. По всему выходило, что он только что раздавил ту самую бабочку, из-за которой в одной далекой стране выбрали не того президента. Если это так, то Ахемен, который был мифическим предком персидских царей, может стать реальным игроком уже сейчас, на самом пике могущества Ассирии. Макса передернуло от воспоминаний. Ассирийцев он боялся искренне и до дрожи. Отточенная во многих столетиях непрерывной войны машина, помноженная на несомненный административный талант ее царей, заслуженно внушала ужас окрестным народам. Великими царями редко становились старшие сыновья. Зачастую к власти приходили те, кто успевал вырезать своих менее удачливых братьев, проявив не только звериную жестокость, но и недюжинную способность договариваться с элитами. В результате царский трон занимали умные, циничные, прекрасно образованные живодеры, с тренированной местным образованием памятью, получившие в наследство административный аппарат и победоносную армию. Весь Парс, хоть с новыми седлами, хоть без, был Ассирии на один зуб. Они туда не лезли просто потому, что там и взять то было нечего. Гробить армию в горах, чтобы привезти в виде добычи грубые глиняные горшки — верх нелепости. А любая война, как говорил Наполеон, требует три вещи- деньги, деньги и еще раз деньги. Нет денег — нет смысла воевать. Поэтому надо думать, как из этой ситуации выкрутиться.

А выкрутиться можно очень просто. Нужно быть опасным и бедным. Чтобы на фоне богатейших Вавилона, Сирии, Финикии и Египта, казаться незначимой добычей, но при этом достаточно зубастой, чтобы лезть к ней безнаказанно. Макс, как человек, все-таки учивший политологию четыре года, помнил, что нации возникли после наполеоновских войн, а до этого всем вполне хватало религиозной идентичности и принадлежности к определенному роду. У мусульман до сих все именно так. Значит, нужно сплести религию с местными обычаями, чтобы создать государство с сильным войском, но при этом достаточно бедное, чтобы не служить целью грабежа со стороны более могущественных соседей.

Макс отвел в сторонку Ахемена, пребывающего в эйфории от новой игрушки, и поделился своими мыслями.

— Мой князь, ты уже думал, как мы поступим, когда придем в твои горы?

— Мы придем в долину, я вызову князя на бой, а потом займу его место.

— А потом?

— А потом я соберу войско и завоюю соседнее племя.

— А потом?

— А потом все остальные племена персов.

— А потом?

— А потом мы пощекочем жирное брюхо аншанского царя-мужеложца.

— А потом?

— А потом я не знаю. Тебе что, этого мало?

— Нет, немало. Потом сюда придет великий царь Синаххериб со всей силой своей и не оставит тут камня на камне. И уж поверь мне, у него будут такие же седла, как у тебя. Только они будут лучше, а всадников больше. Ты же не считаешь ассирийцев дураками?

Ахемен нахмурился и глубоко задумался.

— Нет, не считаю. Они точно не дураки, и каждый второй купец передает им все, что видит и слышит. И они точно повторят наше седло, потому что купят его у кого-нибудь по весу в серебре, или украдут у пьяного, или еще как-нибудь. — Ахемен стукнул кулаком по колену. — Что делать, говори.

— Нужно изменить вашу религию.

Глава двадцатая,

где в жизни местного общества наметилось оживление

— Ну, ты точно больной. И я же ведь тебя слушал, — горячился Ахемен. — Боги наши чем тебе не угодили?

— Всем угодили, нормальные боги. Только много их очень. Одного достаточно.

— А остальных куда денешь? — откровенно потешался Ахемен.

— Если хороший бог, то это воплощение Ахурамазды, а если плохой- то воплощение злого демона Ангра-Майнью. Также и огонь, и земля, и вода, и ветер- все это воплощение бога. Пойми, нам нужно сделать так, чтобы люди точно знали, что хорошо, а что плохо. А когда ваши боги похожи на людей, то у них людские слабости. Они у вас тут и лгут, и предают. А раз богу можно, то обычному человеку почему нельзя?

— Да все и так знают, что хорошо, а что плохо.

— У всех свои понятия, что такое хорошо, а что такое плохо. Ты согласился бы, если твоя жена будет ходить в храм Иштар и отдаваться первому встречному?

— Да я бы ее просто зарезал за такое.

— А сам пойдешь в храм Иштар, чтобы трахнуть мужика во славу ее? — рискнул спросить Макс.

— Да я тебя сейчас зарежу!

А для любого жителя Суз, Урука или Аншана — это благо. Люди службу великой богине служат, отдавая свое семя.

— Мы Иштар не поклоняемся, — насупился Ахемен.

— А в Вавилоне поклоняются. И кого больше, вас или их? Представь, что твои воины тоже поклоняться начнут. Просто, чтобы и этот бог помог. Тогда их жены должны будут в храм Иштар ходить.

— Тьфу, — не выдержал Ахемен. — Что за напасть? Слушай, до знакомства с тобой моя жизнь куда проще была.

— Слушай дальше. То есть быть храбрым, честным, верным, уважать родителей- значит делать угодное богу, а если ты лжешь, воруешь или предаешь, то делаешь угодное, наоборот, злому демону. Скажи мне, князь, хорошо, когда чья-то жена с другим мужиком спит?

— Да ты с ума сошел? Что же тут хорошего? — возмутился Ахемен.

— Ну вот, значит это деяние, которое понравится злому Ангра-Майнью. А потому Иштар- не богиня, а демон.

— Слушай, что-то такое мне и самому в голову приходило, но я так умно не сказал бы. А ведь ребятам понравится. Они вообще не понимают, как у них тут бабы в храмах с чужими мужиками путаются. А их мужья еще и радуются, какие у них жены благочестивые. И мой тебе совет, когда будешь свою проповедь вести, не усложняй. Попроще говори, и люди потянутся.

— Я так и сделаю. Хорошее — плохое, свет — тьма, добро- зло. Только вот что, князь. Ты меня сразу на должность назначь. Я как воин- пустое место, зато знаю много. Давай я главным жрецом буду, а через меня будет сам Ахурамазда говорить?

Ошалевший Ахемен посмотрел на небо, потом на Макса и сказал:

— Слушай, если тебя за такие слова до заката молнией не убьет, будем считать, что великий бог тебя сам назначил. Я в такие дела не полезу.

— Тогда пошли дальше, мы не закончили.

— Да что ж ты еще затеял? — изумился Ахемен.

— Чтобы сотню тяжелой конницы содержать — это много крестьян нужно. Дорого очень. Если захочешь еще воинов набрать — еще крестьяне нужны. Где возьмешь?

— Соседние племена покорим, данью обложим.

— Есть в моей стране такой обычай — воина кормят крестьяне. Один тяжелый конник- тридцать семей. Один легкий — десять. Тяжелый конник- старший над десятью легкими. У нас этого человека рыцарь называют. Над десятью рыцарями есть начальник- барон. Десять баронов подчиняются графу. Граф уже князю починяется. Каждый воин — господин над крестьянами. Он за порядком смотрит, всякий бунт на корню душит. Если что случилось, то князь с графа спрашивает, а тот с барона. А барон уже со своего воина. Крестьяне воину дань платят, а он на это коня, оружие и доспех покупает. И по зову князя — должен с оружием прибыть. — Макс фантазировал от души, изобретая какую-то свою модель феодализма.

— А если не прибудет?

— Тогда не воин он, а предатель. А землю эту другому передают, достойному.

— А ну как погибнет воин?

— Тогда старший сын с этой земли кормится, и место отца занимает.

— А если много сыновей будет?

— Коня, лук и под зад коленом, землю себе добывать с крестьянами.

— А если больше земли будет у воина?

— Тогда вооруженного слугу привести должен, или младшего сына.

— Толково придумано, — похвалил Ахемен. — Мне понравилось, и ребятам понравится. Вот когда ты им у костра про единого бога задвинешь, то они над тобой смеяться станут. Так тут ты им и расскажешь, как тебе бог велел их господами над тремя десятками семей поставить. Они такого бога сильно зауважают, ну и тебя заодно. А когда ты у нас в долине будешь это рассказывать, и там над тобой тоже смеяться будут, то уже не ты, а воины объяснят, сколько там на самом деле богов, и кому надо жертвы приносить, а кому не надо. Ребра смутьянам пересчитают, и все сразу уверуют, уж ты мне поверь. Очень твоя религия воинам понравится. А у кого копье, тот и прав. И ты когда проповедовать будешь, не забудь сказать, что преданность князю угодна богу.

Макс в очередной раз восхитился образчику примитивной логики, и необыкновенно эффективной методике проведения изменений в архаичном обществе. Мао с его фразой «винтовка рождает власть» еще не родился, но суть его политики Ахемен уловил абсолютно верно. Вечером у костра Макс начал свою первую в жизни проповедь. Все прошло именно так, как сказал многоопытный Ахемен. Воины сначала начали гоготать, но когда услышали про горячее желание бога сделать их знатными землевладельцами, то призадумались. Перспективы вырисовывались заманчивые, а принятые в местном обществе отношения с богами на взаимовыгодной основе, способствовали скорейшему осознанию постулатов единственно верной религии. К удивлению Макса, еще до отбоя вся сотня горячо приняла новые религиозные воззрения. А когда Ахемен заявил, что каждый получит такое же седло, как у него, и полный доспех, то последние сомнения покинули воинов окончательно. Действительно, ну зачем им приносить жертвы какому-то Мардуку, если от этого нет никакой прибыли. А тут прибыль есть, и вполне осязаемая.

И вот, вся сотня, горящая религиозным пылом, на всех парах приближалась к Аншану. И, как в прошлый раз, Макс наблюдал уютные деревушки, мелькающие, как в калейдоскопе. Только в этот раз он не шел, связанный жердями за шею, а ехал на коне с оружием на поясе, как полноправный житель этого мира. И новая роль ему нравилась гораздо больше.

На горизонте показались крепостные стены и возвышающийся над городом зиккурат великого бога Иншушинака. Густая зелень, окружающая город, радовала утомленный созерцанием бесконечной степи глаз.

— Райское место, — думал Макс, — если есть вода и нет войны. Ведь живи-не хочу. Урожаи сумасшедшие, даже при местной убогой культуре земледелия. Фрукты и орехи растут такие, что я в прошлой жизни не пробовал даже. Мясо только парное едим, оно тут портится быстро. О, кстати, надо насчет длительного хранения еды уточнить. Что у них тут с засолкой и копчением, интересно. Колбасу я тут точно не видел. А колбаски горячей я бы навернул, да с чесночком. Ням-ням. — Макс мысленно облизнулся. Воспоминания детства, когда в деревне у бабушки резали свинью и перерабатывали ее полностью, разбирая на сало, мясо и субпродукты, пробудили чувство голода. Ведь даже слитая кровь на колбасу шла. Правда, колбаса-кровянка — вещь сильно на любителя, но экономика должна быть экономной. А утилизация свиньи до последней молекулы в украинской деревне на юге Черноземья была доведена до абсолютного совершенства. — Нет, я их тут научу родину, в смысле Ахуромазду, любить. И колбасу заодно.

Терзаемый такими мыслями, Макс не заметил, как они подъехали к городским воротам. Потребности молодых парней в хорошей еде, бане и женской ласке никто не отменял, и Ахемен это понимал прекрасно. Отряд расположился в караван-сарае в предместьях города, расписав смены часовых для охраны имущества, и небольшими группами потянулся в город.

Макс, войдя в ворота Аншана, ощутил удар по всем чувствам сразу. Навалился густой городской шум, ударила по глазам суетящаяся толпа жителей и прибывших иноземцев. Эламиты, персы, халдеи из Вавилона, шумеры из Ура и Лагаша, мидийцы в своих войлочных колпаках и непривычные взгляду Макса индусы-дравиды. Все они двигались в сторону базара, который вместе с гигантским храмом Иншушинака был вторым, и настоящим, сердцем этого города. Тут уже Ахемен был, как рыба в воде. Он сразу же нашел нужных мастеров, и они стали обсуждать изготовление партии тяжелого доспеха. Макс вмешался в разговор и внес коррективы. В результате остановились на том, что рубаху до колен из плотной воловьей кожи обошьют бронзовыми пластинами, уложенными внахлест. Низ рубахи представлял собой разрезную юбку, чтобы удобно было ездить на коне. Плюс дополнительной защитой служил широкий воинский пояс. Пока больше ничего местная оборонная промышленность предложить не могла. Тут знали кольчужный доспех, но он был невероятно примитивным и представлял собой нашитые на полотно металлические кольца. По понятным причинам, чешуйчатые панцири были востребованы больше.

Любой российский школьник-пятиклассник знает, что вооружение рыцаря в средневековье стоило сорок пять коров, что по местным меркам обходилось в два кило серебра на лицо. Треть этих денег стоил конь. Учитывая, что Ахемен хотел вооружить сразу сто человек, это могло просто взорвать местный рынок. Не каждый царь делал такой заказ. Город зашумел. Сотня доспехов, сотня трехметровых копий с массивным наконечником, сотня более длинных, чем обычно, мечей. Да вдобавок сотня воинских поясов, непременно одинаковых и богато украшенных. На этом фоне двести стремян и пять сотен подков, назначения которых пока никто не понял, остались незамеченными. Напротив, весь город обсуждал заказ сотни комплектов доспеха для коней, что было уж совсем немыслимо. Учитывая подарки для родни, которые планировали закупить персы, на рынке Аншана должно было остаться десять вавилонских талантов, или треть тонны серебра в привычных Максу единицах.

— Мой князь, нам надо уходить из города, и срочно.

— Почему? — удивился Ахемен.

— Ты же не хочешь попасть в пыточный подвал и рассказать местному наместнику, откуда у тебя такое богатство.

— Ты прав, уйдем вечером. Заказ сделан.

— Обговори, где будем платить и получать заказ. Лучше частями. Иначе на окончательный расчет придет целая армия.

— Это я и сам догадался. Будут каждые две недели подвозить. Место каждый раз новое назначим.

— Куда уйдем?

— К брату, в нашу пещеру. Там серебро лежит, там и пересидим. Я, и правда, не хочу, чтобы нас все эламское войско ловило. А когда вооружимся, пусть ловят, — хищно усмехнулся Ахемен.

Тем же вечером. Аншан

Во дворце наместника, а по сути наследственного князя этой земли, Син-Урраша была собрана вся местная элита. Верховные жрецы аншанских храмов, судья, начальник городской стражи, старшины купцов и крупные землевладельцы.

В большом зале, убранном коврами, стояли низкие столики с угощениями. Гости сидели на возвышении, разговаривая, как водится в начале серьезного дела, о вещах несущественных. О видах на урожай, о недавней войне, и о том, что в Ниппуре из воды вытащили рыбу с головой, похожей на человеческую. Купец, который это рассказывал, клялся богом Хумпаном, что брат того, кто ему это рассказывал, сам эту рыбу видел. Общество прониклось. В зал вошел наместник, и уселся на свое место. Все почтительно замолчали.

— До меня дошли слухи, — начал наместник, — что у нас в городе произошли необычные события. В город пришла сотня персов и просто засыпала базар серебром. Утта-Набир, расскажи нам.

Глава купцов Аншана встал, огладил роскошную бороду, завитую мелкими кольцами, и начал.

— Мой князь, к нам сегодня обратился командир наемной сотни персов Ахемен. Он сделал большой заказ на оружие и доспехи.

— Насколько большой?

— На сто человек. Панцири, пояса, копья, мечи и шлемы.

— Сколько стоил его заказ.

— Около семи талантов. И наши мастера благословляют богов за этот день.

Гул голосов пошел по залу. Сумма была неслыханной.

— Утта-Набир, скажи мне, а тебе не пришло в голову поинтересоваться, откуда у этого голодранца такая гора серебра?

— Мой господин, я всего лишь купец. И не мое дело спрашивать, откуда деньги у покупателя, тем более у воина. Зато мои люди ближайшие три месяца будут обеспечены работой с утра до вечера. Наши семьи будут сыты, а в казну, как и всегда, пойдет положенная подать. — Купец не мог не вставить шпильку.

— Ну а ты куда смотрел? — повернул наместник голову в сторону начальника стражи.

— Я послал отряд задержать их, но они уже ускакали. Мои люди говорят, что некоторые даже доесть не успели, гонцы их прямо из харчевен вытаскивали.

— Кто еще что-то знает?

— Господин, — склонился глава кузнецов, — у нас тоже был крупный и очень необычный заказ. Молодой человек со светлыми волосами, недавний раб, судя по прическе, заказал странные вещи из железа. Сказал, что это амулеты, которые приносят счастье.

— Глаза его были голубые? — резко спросил присутствующий тут же Нибиру-Унташ-Лагамар.

— Да, господин.

— У нас большие неприятности, князь, — заявил верховный жрец.

— Почему вы так решили, многоуважаемый эну?

— Это бывший раб храма. Он был отправлен на войну вместе с нашим жрецом эну Хутраном. В Куте, где, как вы знаете, погибла армия Нергал-Нацира, он попал в плен к ассирийцам. Наш жрец, как служитель великого бога, был отпущен. Так вот, на прощание раб заявил эну Хутрану, что скоро он посетит Аншан. Не приедет, не придёт и не прискачет. Именно посетит.

— Ну, каков наглец, — захохотал наместник, — Я еще не слышал, чтобы кто-то так себя вел в плену у ассирийцев. Там, в основном, от страха под себя ходят. А как он оттуда выбрался?

— Этот раб грамотен, и неплохо знает лечение ран. Его отец был целителем. Так вот, он был весьма дружен с Ахеменом, о котором тут говорят. Получается так, что Ахемен отбил его у ассирийцев, что в той ситуации было безумно опасно. Я не понимаю, почему это все произошло. А я всегда боюсь того, чего не понимаю.

— Раз его отбил Ахемен, то он больше не раб храма. А судя по тому, что говорил кузнец о его прическе, сотник отпустил его на волю, и он был в своем праве. Это больше не раб, уважаемый эну Нибиру-Унташ-Лагамар. — задумчиво сказал князь. — Так почему у нас неприятности?

— Это предчувствие, мой князь. Этот парень наивен и не слишком умен, но у него очень необычные способности. Он быстро учится, знает неожиданные вещи, великолепно считает в уме. Если он вместе с Ахеменом, то не нужно рассматривать того, как обычного командира наемной сотни. Это нечто большее, и очень, очень опасное. Парень заказал несколько сотен амулетов на счастье? Вы серьезно? Да он пару раз чуть на костер не попал, как опасный безбожник. Нам еще аукнутся эти амулеты, попомните мои слова. А судя по тому, что они закупают оружие и доспехи, кто-то с кем-то будет воевать. С кем будут воевать персы, мой князь?

— Персы- нищие горцы, которые служат наемниками практически за еду. И они всегда с кем-то воюют. Даже сотня этих голодранцев в доспехах нам не страшна. Чего нам бояться? — удивился наместник.

— А если их будет тысяча?

— Мы выставили в прошлый поход восемьдесят тысяч воинов, многоуважаемый эну. Да, вернулась половина, но и тысяча горцев нам не страшна. Поверьте, они еще наниматься придут, — усмехнулся наместник. — Почтенный Утта-Набир, вы можете делать этот заказ. Но если эти люди появятся снова, вам надлежит незамедлительно сообщить об этом начальнику стражи.

— Да, мой господин, — купец с достоинством поклонился.

— На этом все.

В тот же вечер, но в храме великого бога Иншушинака

— Ну какой болван, — метался по кабинету эну Нибиру. — Дальше своего носа не видит. Толпа нищих наемников скупает весь базар в Аншане, а ему это кажется не заслуживающим внимания. И еще этот раб. Ну почему, если где-то происходят неприятности, везде этот парень? Хоть бы подумал наш наместник, откуда такая прорва серебра у людей, которые ели ноги унесли от Киша. Многие воины оружие побросали, чтобы оттуда удрать. А этот и сотню сохранил, и добычу взял. Да быть того не может. Он что, храм ограбил по дороге? Халти!

— Да, господин.

— Дай задание нашим жрецам в других городах и купцам, которые с нами торгуют, нести любые новости и сплетни, которые могут быть полезны. Обещай вознаграждение, или милость бога, или скидку на наши товары. В общем, обещай, что хочешь, и не скупись. Узнай все, что можешь, об этих людях. Что едят, что пьют, где живут и с кем. Что покупают, и особенно, что продают. Была ли у них добыча и кому они ее продали. Каких богов почитают. Вообще все, что можно узнай. И запиши все подробно, все мелочи, даже самые глупые и смешные.

— Господин, мне нужно что-то знать? — осторожно поинтересовался жрец.

— У нас неприятности, Халти. У нас большие неприятности.

Глава двадцать первая,

где Макс окончательно осознает цену человеческой жизни и постигает высокое искусство икебаны

Отряд персов шел на восток, в сторону родных гор. Кони шли размашистой экономной рысью, как и всегда в походе. Табун в два десятка голов купили в Аншане у мидийцев, остальных должны были перегнать в течение месяца. Предчувствие неприятностей не оставляло Ахемена, и он спешил уйти подальше от города и укрыться в горах, пока все кони и оружие не будут готовы.

— Зря в Аншане все заказал, — думал Ахемен, — меня там каждая собака знает. Наверняка наместнику уже доложили, а тот наверняка заинтересуется, где же горстка лучников столько серебра взяла. Ни ногой туда больше.

Если бы Ахемен знал эпическую фразу «это залет, боец», то он бы так и подумал. Но он эту фразу не знал, поэтому просто крыл себя почем зря на древнеперсидском. Но дело было сделано, назад ничего не вернешь. Теперь нужно быть готовым в будущем ответить на неприятные вопросы превосходящего противника. Ближайшие три месяца они должны были провести в небольшой горной долине, одной из сотен, если не тысяч, в горах Парса. Там не было селений, но было пастбище, ручеек и пещера, в которой укрылся младший брат Ахемена, Камбис.

Петляя, отряд вскоре поднялся высоко в горы. Узкие, едва заметные тропинки кружили между скал, и Макс даже под угрозой расстрела не нашел бы дорогу назад. Персы же, напротив, были тут, как дома и уверенно шли вперед. Безжизненные солончаковые равнины сменялись острыми голыми скалами, а те, в свою очередь, уютными зелеными долинами, поросшими вязами и акацией. На горизонте виднелся ледник, макушка которого уходила за рыхлые облака. На скалах кое-где виднелись дикие горные бараны, непонятно как перескакивающие с камня на камень на горных кручах.

Наконец они пришли к цели. Небольшое плато среди скал и ущелий с протекающей крошечной речушкой, звонкой и прозрачной, как хрусталь. Тут же паслись стреноженные лошади, пощипывающие сочную травку. Из темного лаза пещеры вышел заросший, диковатого вида парень в меховой безрукавке, и полез обниматься к Ахемену.

— Здоров, брат. Я уж заждался. Рассказывай.

— Многое случилось. Вечером расскажу.

Камбис мотнул головой в знак согласия.

Вечером у костра люди Камбиса, и он сам, слушали с открытыми ртами все, что случилось после битвы. Все, от начала до конца. Начиная от того, как отбили Макса из ассирийского плена, и заканчивая изучением новой религии и общественно-политической формации. Для одного дня новостей было многовато, и совершенно одуревший Камбис лег спать, надеясь, что утром все станет как прежде, просто и понятно. Утро наступило, но проще не стало, пришлось вникать.

Так прошло три месяца. Все сто комплектов вооружения и сбруи были готовы. Воины уже освоились, и вовсю тренировали копейный удар и рубку с седла.

— Слушай, — сказал как-то Ахемен Максу. — Плохо дело, ищут нас.

— Откуда знаешь, князь? — спросил тот.

— Да когда с купцами расплачивался, каждый раз рядом лазутчиков ловил. То от наместника, то от храма твоего. Следить за нами пытались. — Ахемен выплюнул травинку, которую изжевал до конца.

— И что с ними сделал?

— Да зарезал, — равнодушно сказал Ахемен. — не отпускать же.

— Это да, — согласился Макс, приходя в ужас от той легкости, с которой ему передалось местное отношение к человеческой жизни. Хорошая корова ценилась куда дороже. — Надо еще перестроения отработать. В колонну, в лаву, в свинью.

— Что за свинья такая?

— Воины клином строятся. Первый ряд — пять, потом семь, за ним десять ну и так далее.

— Это зачем такое.

— В пехотном строю сколько рядов?

— Ну, три обычно.

— Ну, вот такой клин строй рвет и раздвигает его в стороны. А сзади кто?

— Лучники и пращники, кто ж еще.

— А их в капусту рубят.

— Сам придумал? — поинтересовался Ахемен.

— Да нет, Ахурамазда сказал. Я ж его голос, забыл?

— Ребятам надо сказать, чтобы тоже не забывали.

Наступила пора выдвигаться. Снова узкие тропинки в скалах сменялись травянистыми плато, а каменистая пустыня- горным райским оазисом. И вот впереди забрезжила гигантская равнина, в центре которой, в дне пути, располагался Аншан. Ахемен планировал уйти на север, домой, чтобы не появляться больше в городе, где к нему было столько вопросов.

— Стойте, — неожиданно замахал руками Макс.

— Что это ты? — удивились воины.

— Доспехи надевайте, оружие в руки.

— Тебе видение было? — заинтересовались персы.

— Было, ждут нас внизу.

Заявление было серьезным, и Макс нешуточно рисковал репутацией. Но раз наместник знал, когда пойдет последняя партия доспехов, то и примерно знал, когда они спустятся на равнину вместе с оставшимся серебром. Он должен был попытаться их ограбить. Просто обязан. Сотня всадников — невеликая сила, ее из луков расстрелять можно.

— Мой князь, надо дорогу разведать. Не верю я, что с серебром нас выпустят.

— Добро, пошлю человека.

Сотня спешилась и начала готовить оружие и сбрую. Никому из них даже в голову не пришло ехать по горным дорогам на боевых конях, жалели. Ехали на старых своих лошадках. Подковы прижились, и ни один конь не сбил ногу, шагая по каменистым тропкам. Через час вернулся разведчик и подтвердил опасения Макса. Их ждали, и выход в долину был надежно перекрыт. Конницы у врага не было, потому что от нее в горах было больше мороки, чем пользы. Еды у персов было в обрез, и уйти в горы было нельзя. Сотня была в ловушке, а единственный выход занят тысячей бойцов.

Пятью неделями ранее. Аншан

— Уважаемый наместник, я хотел бы сообщить вам неприятную новость, — эну Нибиру стоял перед вельможей, поигрывая желваками. Этот самодовольный идиот бесил его просто невыносимо.

— Я слушаю вас, мудрейший эну Нибиру. Присаживайтесь. Как вам сегодняшняя погода?

— Мой князь, я боюсь показаться невежливым, но мне плевать на погоду. Как я и говорил, все очень плохо.

— Что вы имеете в виду?

— Вы помните отряд персов, которые закупили вооружения на умопомрачительную сумму?

— Как же, как же, помню, конечно. Все жду, когда они наниматься придут.

— Я хотел бы рассказать, что выяснили мои люди за это короткое время.

— Я весь внимание, мудрейший.

— Так вот. В битве при Кише наши персы никакого героизма не проявили, а когда вавилонский царь бежал, то побежали и они. Но двумя отрядами. Один, как мы выяснили, поехал спасать моего раба, а второй видели на дорогах с крытой повозкой. Причем они прошли от самого Киша почти до Аншана, а это месяц пути, и не зашли ни в один город. Они ночевали далеко в степи.

— Непостижимо! — воскликнул наместник. — Даже к шлюхам не заехали?

— Представьте себе, князь. Просто исчезли где-то в горах. А потом появляется сотник, бежавший с поля боя, и сыплет серебром налево и направо. Ни один храм по пути не ограблен, ни одно имение не тронуто, и ни в одном городе персы не продавали свою добычу. Что это значит?

— Что? — с глупым выражением лица спросил наместник.

— Это значит, что в повозке было серебро, и эта повозка по описаниям очень похожа на ту, в которой была походная казна царя Мардук-апла-иддина.

— Так ее же ассирийцы захватили.

— Значит, не захватили, — припечатал жрец. Мы посчитали, они потратили около десяти талантов. У них осталось еще столько же.

Наместник напоминал рыбу, выброшенную на берег. Триста килограммов серебра где-то лежали без дела. Это было просто возмутительно.

— Мы выяснили, откуда родом этот Ахемен. Та дыра в горах, где он родился — в трех днях пути для конника. Значит, они выйдут из своих ущелий, спустятся в долину и пойдут к себе. И сделают это сразу, как только получат последнюю партию оружия. Мы пытались проследить за ними, но все мои люди были убиты, кроме одного. Поэтому мы знаем, где они выйдут.

— Я соберу тысячу воинов, — заявил Син-Урраш.

И снова сотня Ахемена

Персы шли колонной, держа копья поднятыми, и готовились по команде развернуться в рассыпной строй.

— Щиты нужны, — запоздало подумал Макс. — тут я недодумал. И оруженосцы. Кто-то эту гору металла таскать должен. Ну да ладно, какие наши годы.

Впереди спешно строилась наемная фаланга, блестевшая бронзой доспеха, а за ней толпились эламские стрелки, натягивающие тетиву на луки. Монолитный строй тяжелой пехоты, прикрытой щитами, ждал привычного ливня стрел от конницы. Фаланга переждала бы, укрывшись щитами. Потом лучники должны были засыпать стрелами несчастную сотню, отогнав ее назад, а фаланга своей тяжелой поступью придавила бы персов к скалам и переколола копьями, задавив числом. Таков был план. Так всегда делалось. И это всегда срабатывало.

— Пять сотен панцирной пехоты и пять сотен лучников. Да нас тут уважают, — захохотал Ахемен. Раздалась резкая команда, и рассыпавшаяся из колонны в лаву сотня, взяв разбег, протаранила центр пехотного строя, разметав его, как кегли. Жидкая цепочка с короткими копьями, не приспособленная к такому удару, была проломлена сразу в нескольких местах. Тот убогий залп из луков, что успели произвести эламиты, никто даже не заметил. Только несколько стрел впустую скользнуло по пластинам доспеха.

Тяжеловооруженная фаланга, разорванная на отдельные куски, моментально утратила боеспособность и превратилась в мечущееся людское стадо, которое персы безжалостно кололи, рубили и топтали, перемешивая с землей окровавленные тела. Лучники, которые без прикрытия тяжелой пехотой вообще никакой серьезной силы из себя не представляли, бросились бежать со скоростью испуганных ланей.

— Никого не выпускать, в плен не брать. Если хоть один уйдет, на ремни порежу, — орал Ахемен.

Через час все было кончено. Конники прочесали местность, благо она была плоской, как стол, и добили беглецов.

— Мой князь, надо головы всем отрезать, — сказал Макс.

— Зачем это? — удивился Ахемен.

— Пирамиду будем из голов строить.

— Да ты больной ублюдок!

— Князь, с тобой говорит голос бога Ахурамазды. Режьте головы и стройте пирамиду лицами наружу. Скрепляйте глиной. На вершину ставьте голову командира, лицом к Аншану, — Макс повысил голос, и посмотрел Ахемену в глаза.

— Да нет, хорошая мысль, я уже понял, — пошел тот на попятную. — Они нас теперь будут бояться до усрачки.

— Да, и самое главное, чтобы они не сразу узнали, как мы воюем.

— А то что будет? — спросил Ахемен, уже считавший себя повелителем мира.

— Копья будут длиннее, а шеренга будет не в три ряда, а в десять. И все.

— А ведь точно, — задумался перс. — Эй, лодыри, таскаем головы, да поживее!

Пирамида получилась на загляденье. Макс украл идею у Тимура, но ведь мысль-то была хорошая, грех не воспользоваться. Даже персы смотрели на нее с плохо скрываемым страхом, хватаясь за амулеты на шеях и поминая злых духов.

— Воины! — прокричал Макс. — Эти люди пришли убивать нас. И это зло. Мы их наказали, и это добро. Эта пирамида устрашит их, они не пойдут воевать с нами, и останутся живы. Поэтому эта пирамида, хоть и страшна, как моя жизнь, но угодна богу, потому что она есть воплощение добра.

Персы задумались, такая логическая цепочка была для них внове. Макс, сам того не понимая, внедрил в этот мир философскую концепцию «малое зло во имя великого добра», и у него получилось. Воины расслабились, заулыбались, но ночевать ближе, чем на полдня пути от этой инсталляции отказались наотрез.

Через две недели. Аншан

— Мой повелитель, — начальника стражи трясло от страха. Сообщать плохие вести высокому руководству всегда считалось плохой приметой потому, что после этого могло резко ухудшиться самочувствие, вплоть до летального исхода. — Наша тысяча воинов погибла. Вся. До последнего человека.

Наместник, поглощавший немыслимо редкую, и настолько же немыслимо дорогую рыбу из Средиземного моря, поперхнулся.

— Что значит, погибла вся? Персов было сто, а этих тысяча?

— Да, мой повелитель.

— Как это могло случиться?

— Мы не знаем, господин.

— Собрать ополчение, догнать и посадить всех на кол! — завизжал Син-Урраш.

— Мой повелитель, — начальник стражи зажмурился от страха, — воины отказываются воевать с персами. Они боятся.

— Чего они боятся? Это всего лишь грязные нищие горцы!

— Мы нашли место, где погибли наши воины, господин. В плен не взяли никого, раненых добили и обезглавили. Из голов сложили пирамиду в полтора человеческих роста, на вершине ее — голова тысячника, которая смотрит на наш город. У меня воины чуть не обделались от страха, а после возвращения засели в кабаке и пьют, и каждый новый вечер эта пирамида становится все выше и страшнее. Их уже полгорода услышало, и все, кто слышал, норовят переврать и добавить от себя. В общем, никто воевать не пойдет, потому что считают персов злыми демонами.

— Демонами, говоришь, — задумчиво произнес наместник, ковыряя ставшую омерзительной рыбу. — А позови-ка мне верховного жреца. Это по его части.

Неделей позже, на месте битвы

Наместник со свитой и группа жрецов великого бога Иншушинака хмуро разглядывали жуткую икебану. Сопровождающие их воины опасливо жались в стороне и что-то шептали, делая знаки, отгоняющие злых духов.

Головы вспухли на жаре и производили еще более отталкивающее впечатление, чем раньше. Да и благоухали, надо сказать, не розами. Вокруг валялись тела, многие из которых имели характерные следы удара копья в сердце, что недвусмысленно намекало на то, что раненых добили и в качестве пленных не рассматривали. Подобная дикость была тут внове. Даже ассирийцы давно уже не вырезали людей под корень, довольствуясь угоном в рабство только части населения. Чокнутый садист Ашшурнасирпал, зачищавший территории так, что там потом даже трава не росла, умер лет сто пятьдесят назад, а после него трон в Ассирии занимали вполне прагматичные люди.

Тишина степи нарушалась только сиплым шипением обожравшихся грифов, которые даже взлететь не могли, неумело переваливаясь по земле. Еды было столько, что сотни хищных птиц насытились, оставив пищу более пугливым шакалам.

— Что ж, это наш парень приложил руку, — нарушил тишину Нибиру-Унташ-Лагамар.

— Почему вы так думаете, уважаемый эну? — спросил наместник.

— Я хорошо знаю Ахемена. Ему такое даже в голову не пришло бы. Вы помните, я говорил, что у нас большие неприятности? Так вот, они перед вами. Но это еще не все.

— Что же может быть еще? — недоумевал князь.

— Мы выяснили, кому они поклоняются, и это самое страшное.

— Что тут страшного? — искренне удивился наместник. — Богов много, ну и пусть поклоняются, кому хотят.

— Вы не понимаете. Они поклоняются только одному богу, Ахурамазде.

— А остальные как?

— А остальных они считают демонами.

— Вот как? Ну, пусть боги покарают их. Нам-то что за дело?

Эну Нибиру закатил глаза, проклиная про себя тупость наместника, но взял себя в руки.

— Мой князь, их серебро не бесконечно, они купят еще доспехи, оружие иконей. И они пойдут воевать. Куда они пойдут? Где лежит больше всего серебра?

— У вас в храме, конечно, — хохотнул наместник. — Великий бог Иншушинак испепелит святотатца. — До наместника стало доходить. — Но, для них же он злой демон….

— Вот-вот, — хмуро сказал жрец. — Испепелит. Всех испепелит, до единого. Готовьте город к обороне, наместник. Наши неприятности только начинаются.

Глава двадцать вторая,

где Макс узнает, как выглядит триумфальное возвращение блудного сына и обретает имя

— А когда ты последний раз был дома, мой князь? — начал разговор Макс, скача рядом с Ахеменом.

— Да лет пять назад, — сказал тот.

— Тогда нам нужно организовать торжественное прибытие, — заявил Макс.

— Ты это о чем?

— Ты уезжал отсюда нищим парнишкой на дрянной лошадке и с одним луком. Так?

— Да, прямо вот так и было.

— А теперь ты кто? Командир сотни всадников, вооруженных так, что царский отряд Ассирии обзавидуется. Да которые только что полную тысячу расколотили и из их голов пирамиду сложили. А про пирамиду эту, поверь, весь Элам через неделю знать будет, а купцы еще дальше разнесут, и переврут вдобавок. Разве ты и твои воины не достойны того, чтобы вас встречало все племя, а ваши уважаемые отцы гордились вами?

— Конечно, достойны! — загорелся Ахемен.

— А разве ваши соседи не станут завидовать, когда воины на их глазах засыплют подарками отцов, матерей, сестер и всю свою родню?

— Да они слюной подавятся! — Ахемен пришел в полный восторг.

— Значит, переодень кого-то из воинов в обычную одежду, посади на старого коня, пошли его домой и передай, что сотня прибудет на закате послезавтра.

— Да мы уже завтра там будем.

— Должны все узнать, передать соседям, обсудить. Потом все скажут, что это не стоит внимания, и все до одного придут. Там же скука смертная.

— Точно. У нас из развлечений только свадьбы и похороны.

— И вот представь, приезжаешь ты, весь в бронзе. — Макс хотел сказать «весь в белом», но белый тут был цветом траура, поэтому идиома была не к месту. — Ни на кого не смотришь, кланяешься отцу, даришь подарки матери и сестрам, а потом то же самое делают твои воины. Но только после тебя. Потом вечером пир, и ты там тоже что-то всем даришь.

— А что я им дарю? — задумался Ахемен.

— По сиклю серебра подари, там не так много людей будет.

— Да! — мечтательно улыбнулся Ахемен. — Так еще никто в племя не возвращался.

— Ну а потом недельку поживем и начнем работать с населением. Все будут говорить, вот какой нам князь нужен, а не этот старый пердун. Кстати, он старый?

— Да нет, наоборот, на редкость могучий воин.

— Ну, значит, жадный пердун. Он же когда-нибудь пердел? — Задал Макс риторический вопрос.

— Конечно, пердел, — Ахемен был полностью сбит с толку. — А это тут причем?

— Притом, что тут нет ни слова лжи, — невинно заявил Макс. — Он же не подарил никому по сиклю серебра, и при этом иногда пердит. Значит, жадный пердун. Он вскоре узнает о том, что так говорят, и ему придется вызвать тебя на бой. Так в племени поменяется князь. И ты при этом не скажешь ни слова лжи, и не будешь человеком, который ни за что убил вождя своего племени. Он сам за тебя все сделает.

— Это тебе тоже Ахурамазда подсказал? — подозрительно прищурился Ахемен.

— Само собой, — Макс был сама невинность. Бакалавриат по политологии, это вам не фунт изюма.

— Да что-то не пойму я. Вроде и все правильно, а вроде и гадость какая-то.

— Такова воля единого бога, и не тебе, Ахемен, ему перечить, — Макс вовсю осваивал новые способы манипулирования массами.

— Не мне, — согласился Ахемен, но больше в этот день с Максом не разговаривал.

Через два дня, когда они поднялись в гору, и до родного селения Ахемена оставался буквально час пути, Макс и Ахемен снова ехали вместе. Тот смирился с волей великого бога и принял предначертанное.

— Слушай, — сказал он, — тебе надо имя сменить.

— Зачем это? — удивился Макс.

— Да оно у тебя дурацкое, как кличка у собаки. Никто такого жреца всерьез воспринимать не будет.

Макс задумался и представил себе батюшку, которого звали Шарик или Бобик. Да, совсем не комильфо получалось. И тут его внезапно озарило.

— Да, ты прав. Имя надо менять. Зовите меня Заратуштра.

— Неплохо. — сказал после небольшой паузы Ахемен, — Золотая звезда Тиштрия (Сириус) или погонщик старого верблюда. И так, и так твое имя можно понять. Загадочно. Людям понравится.

Вскоре перед отрядом воинов предстала огромная равнина, окруженная горами. Чахлая зелень и небольшое количество деревьев просто кричали о том, что с водой тут были серьезные проблемы. Теперь стало понятно, почему скудный надел мог прокормить только небольшое количество людей, и почему все воины за спиной Макса были вынуждены наниматься за гроши в детском, по нашим меркам, возрасте. Одно сельское хозяйство не могло прокормить племя, и тут разводили коней, баранов и коз, перегоняя их с пастбища на пастбище. Один хороший дождь превращал долину в райский, цветущий оазис, где каждая травинка тянулась к солнцу, радуясь неслыханной удаче. Кони и бараны отъедались на сочной травке, удобряя матушку землю, а ячмень давал неслыханный урожай (центнеров восемь-десять с гектара на наши цифры). Дождя здесь ждали, о нем мечтали, о нем молили богов. Но боги нечасто баловали эту скудную землю. И только горы невдалеке, покрытые снеговыми шапками, говорили о том, что в принципе, тут вода есть, но ее надо как-то взять. Люди, жившие на этой земле, были просто виртуозами в части экономии живительной влаги, строя глубокие колодцы, закрытые от испарения на палящем иранском солнце.

Долина была покрыта сотнями маленьких саманных домиков с плоскими крышами, окруженными небольшими клочками посевов и плодовыми деревцами. Все всех знали, и все всем приходились родней в каком-то колене. И теперь почти все население долины собралось у старого карагача, который считался тут священным, и ждало нечастого тут события. Прибытие с войны целой сотни сыновей, многих из которых в лицо не помнили даже родные матери, всколыхнуло местную тягучую жизнь. Несколько тысяч человек, одевшись и обувшись, как на праздник, поглядывали на солнце, ожидая заката.

И вот изумленному взору всего племени предстала сверкающая бронзой доспеха сотня, выстроенная в колонну по четыре (это Макс настоял), с поднятыми копьями и на высоких мидийских конях. Для местной публики зрелище было совершенно сюрреалистичным, о чем откровенно говорили их открытые рты и выпученные глаза. Сотня картинно развернулась, выстроившись в две шеренги по пятьдесят бойцов. Макс сорвал себе глотку, грозя карами небес, но заставил Ахемена отработать этот несложный прием, и лютый понт удался. Мужики чувствовали жуткую зависть, бабы — дрожь в коленках, незамужним девкам резко захотелось замуж, а младшим сыновьям — поскорее сбежать из опостылевшего захолустья.

Ахемен соскочил с коня, выискивая в толпе родителей. Впрочем, они, предупрежденные заранее, стояли в первом ряду, и просто светились изнутри. Сотник поклонился в пояс отцу и матери, расцеловал сестер, а потом достал мешок с подарками, доставая каждый отдельно так, чтобы было видно соседям. Те передавали по цепочке дальше, что именно Ахемен подарил, какого цвета и качества, и что конкретно передающий об этом думает. Отцу он подарил теплый плащ, сапоги и красивый пояс. Матери- золотые серьги, платок и длинное красное платье. Сестрам- платки и бусы. Толпа была разорвана в клочья.

После Ахемена, по сигналу, сотня спешилась, и все начали искать свою родню. Но в толпе, впрочем, уже все сами углядели своих, и началась форменная каша. Все вокруг обнимались, плакали, кричали, перекрикивая друг друга, и хвастались подарками. Все начали расходиться по своим дворам, прихватывая с собой нечаянно обретенных родственников. Ведь, по обычаям и античного, и средневекового общества, мать, провожающая сына на войну, заранее оплакивала его как погибшего. А если он возвращался, то радовалась, как будто он воскрес из мертвых. Такая вот защитная реакция психики в условиях отсутствия почтового сообщения.

Макс, стоявший, как неприкаянный, ловил на себе любопытные взгляды. Необычная внешность, отсутствие доспехов, из оружия — только кинжал на поясе. Местное население терялось в догадках. Любопытные девчонки тоже смотрели, но сотня куда более привлекательных, по местным меркам, женихов, очень быстро отвлекала их внимание.

Ночевать Ахемен забрал Макса в родительский дом, до которого они добрались минут через двадцать. Скромный домик, построенный из глиняного кирпича, обожженного местным солнцем, едва вмещал внезапно увеличившуюся семью, поэтому разместились на улице. На очаге уже кипел котел, в котором булькало что-то мясное и распространяло неимоверные запахи местных трав и чеснока. Мать, счастливыми глазами смотревшая на младших сыновей, казалось, помолодела лет на десять. Отец, степенно оглаживающий седую бороду, сидел на почетном месте и ждал, когда все насытятся, и семье дозволено будет начать беседу. Впрочем, на женщин это не распространялось. Они могли только слушать, а болтать о своих бабских делах должны были там, где их не слышали мужчины. Да и сидели они отдельно. Немудреная снедь, состоявшая из ячменных лепешек, бульона с травами и вынутого из него мяса закончилась бы очень быстро, но так не полагалось. Все ели неспешно, соблюдая обычай, отдавая должное еде, и не оскорбляя хозяев спешкой. Наконец все насытились, и началась размеренная беседа. Началась издалека, с тех времен, как Ахемен и Камбис были тут в последний раз. Отец подробно рассказал, сколько и от какой кобылы родилось жеребят, и какой приплод принесли овцы. Трагическому случаю нападения волков на стадо было уделено минут тридцать. Ахемен и Камбис почтительно слушали, изредка вставляя наводящие вопросы или удивленные восклицания. После обсуждения скота перешли к людям. Подробнейшим образом были обсуждены соседские свадьбы и похороны, Братья узнали, у кого из двоюродных братьев родились дети, сколько и какого пола. Макс, довольно неплохо понимавший наречие персов, начал клевать носом. Усталость после всех перипетий, длинный переход и сытный ужин делали свое черное дело. Он в прямом смысле засыпал. Но проявить такое неуважение к хозяевам было немыслимо, и он начал рассматривать людей за столом. Старший брат Ахемена, и наследник отца, Куруш был зрелым по местным меркам мужчиной лет тридцати пяти. Он имел окладистую бороду с проседью и убогий кругозор человека, никогда не покидавшего родной кишлак. Два сидевших тут же зятя были его клонами, но помоложе.

Неподалеку, то есть в трех шагах от Макса, сидели женщины. Мать, две замужние дочери и одна незамужняя, симпатичная девчонка лет шестнадцати, по имени Ясмин. Тонкая, как веточка, с задорными ямочками на щеках и огромными карими глазами, она моментально привлекла внимание Макса. Собственно, тут ему и смотреть то было больше не на кого. Старшие сестры были замужем, а мать уже была сильно немолода. Ясмин вовсе не была мисс Вселенной, но стройная фигурка, нежная кожа, милая улыбка и густые волосы делали ее необыкновенно привлекательной. В этом обществе ценились женщины в теле, с кобыльими задницами и арбузными сиськами, густо намазанные косметикой и увешанные бижутерией, как новогодние елки. На их фоне Ясмин смотрелась бы просто воробушком, но для Макса, с его вкусом горожанина двадцать первого века, она была вне конкуренции. Сон как рукой сняло, и наш герой, опасаясь заработать косоглазие, изо всех сил делал вид, что девушка его совершенно не интересует. Та, что характерно, дурой не была, и все поняла сразу, как это у женщин и бывает. И, как водится, гордо отвернулась, также периодически скашивая глаза на необычного парня. Благо смотреть тут ей было не на кого. Отец, братья и мужья сестер.

Ближе к ночи разговоры закончились, усталость брала свое. Ахемен не рассказал и доли своих приключений, но пора было спать. Они улеглись на улице, укрывшись шерстяными одеялами, и Макс вдруг спросил:

— Слушай, а как тут у вас сватаются?

— А тебе зачем? — приподнялся на локте Ахемен.

— Да вот интересно. Надо уже остепеняться, семью заводить, детей рожать, дом строить.

— Ты на сестру мою запал, что ли? — удивился Ахемен. Та, в его понимании, все еще была девчушкой десяти лет с двумя косичками, торчащими в стороны, которая махала ему вслед рукой, когда он уезжал из родного кишлака.

— Да может и запал, — ответил Макс.

— Дом, нужен, хозяйство, калым опять же. У тебя же нет ничего.

— А ты наш уговор забыл? — усмехнулся Макс.

— Как это забыл? — обиделся сотник, — Свобода, место около меня и…

— Доля в добыче, — закончил Макс, — да я тут самый завидный жених в округе. Может, мне чью-нибудь чужую сестру просватать?

Ахемен задумчиво теребил бороду.

— Да, ты прав, жених на загляденье. Тут я не подумал. С отцом поговорить надо.

— Не говори пока. Давай сначала дела сделаем. Ты князь, я жрец. Тогда и за свадьбу поговорим. У нас с тобой впереди дел много. Нам еще Аншан брать.

— С ума сошел? — удивился Ахемен.

— А ты думаешь, они тебе пирамиду из голов простят?

— Не простят. Опять ты прав.

— И серебро, где возьмешь, когда это закончится?

— Город какой-нибудь ограблю, — нашел быстрый выход Ахемен.

— Кто же сам себя грабит? В храме великого бога Иншушинака возьмем. Там его много, и оно без дела лежит.

Глава двадцать третья,

где власть переменилась

Весь следующий день в кишлаке резали баранов, а в доме князя намечался пир. Приглашены были Ахемен, Камбис и Макс, как жрец сотни. Со стороны хозяев ждали старейшин племени, собранных со всей долины.

Ахемен подготовил подарок для князя — неплохого жеребца, купленного у мидийцев. Для старейшин — кошель с серебром, нарубленным на сикли. Деньги в виде монет пока еще не придумали, поэтому приходилось мучиться. В переводе на понятный язык старички получали восемь грамм серебра, на которые могли купить хорошего барана. Ну а что делать? Пиар — штука затратная.

Князь жил в самом большом доме из всех, что был в долине, но, разумеется, тот и в подметки не годился строениям в Аншане, и уж, тем более, в Вавилоне. Так, просто курятник чуть побольше.

— Неужели из-за такой ерунды такая могучая интрига завертелась? — подумал Макс. — Сидеть в нищем кишлаке на высоте полутора километров над уровнем моря и в буквальном смысле ждать дождичка в четверг. И каждый вечер обсуждать с соседями баранов, верблюдов и рождение карапуза у пятиюродной сестры. Да ни за что на свете! Я лучше вернусь в Аншан и добровольно в храм сдамся, но не сдохну тут от скуки.

А князь тоже расстарался. Низкий достархан, высотой сантиметров тридцать, был обложен вокруг тюфяками, на которых сидели или лежали гости. На костре стоял огромный котел, который по местным понятием, стоил целое состояние. В нем готовили плов из крайне редкого тут, в засушливой долине, риса. Его привезли пару месяцев назад купцы, которые покупали здесь местные шерстяные ткани и баранов. Мясо жарили, варили и запекали. На столе стояли дыни, груши, виноград и персики. Горкой лежали лепешки, еще горячие, и благоухающие сумасшедшим запахом свежего хлеба. Для Макса данная трапеза была однозначно самой роскошной за все время пребывания в роли попаданца.

На столе стояли кувшины с вином из фиников, тоже привезенным из Элама. Финиковые пальмы тут не росли, потому что это проклятое дерево тянет воду, как погружной насос.

Начались бесконечные цветистые славословия. Сначала в честь хозяина дома и его немыслимой щедрости, а потом в честь гостей, и их немыслимой щедрости. Ахемен, знавший всех присутствующих тут людей, находил какие-то особые слова для каждого, делая свой подарок. С каждым новым сказанным тостом и врученным подарком, местный князь, которого звали Артахшасса, мрачнел все больше. Безродный голодранец, уехавший на рахитичном коньке с самодельным луком, вернулся богачом и унижает его в собственном доме, задаривая подарками подданных. Его, Артахшассы, подданных! Немыслимо! Злоба душила князя, но законы гостеприимства были священны, никто бы не понял, если бы он сделал что-то с этими людьми. Да и сделать он ничего не мог. У него и близко не было силы, способной победить сотню тяжелой конницы. Он лихорадочно прокручивал в голове планы один безумнее другого, как уничтожить этого выскочку и забрать себе его богатства и воинов. Бешеная работа мысли отражалась на лице, искажая его в гримасу. Но жизненный опыт брал свое, и князь снова начинал благожелательно улыбаться гостям. Впрочем, наивные потуги простого, как топор, горца были понятны не только Максу и Ахемену, но и вообще всем. Наконец, князь придумал изящный, как ему показалось, маневр. Он решил отыграться на Максе.

— А скажи нам, жрец, какому богу ты служишь?

— Я служу великому Ахурамазде и поклоняюсь его воплощению в виде священного огня.

— Мы тоже чтим огонь и Ахурамазду. А остальных богов ты разве не уважаешь? Разве Митра светоносный не бог? — это была хорошая зацепка. Богохульство — тяжкое обвинение. Но Макс предполагал нечто подобное.

— Все хорошие боги — воплощение Ахурамазды, а все плохие- демоны и воплощение Ангра-Майнью.

— Ты лгун, странный беловолосый чужеземец! Лгун и богохульник. Тебя следует побить камнями. — Окружающие начали оживленно переговариваться. Ахемен напрягся, стискивая нож. Макс незаметно толкнул его, показывая, что все в порядке.

— Я докажу тебе свою правоту.

— Докажи! — возбудился князь. — Яви нам чудо.

Макс начал обгрызать баранью лопатку, демонстративно затягивая паузу.

— Отличная баранина, прожарка идеальная, — чуть накалил атмосферу Макс. Князь уже закипал.

— Чудо будет потом, когда все племя уверует так, как заповедал Ахурамазда. А для начала великий бог даст знамение. И это случится не позднее, чем придет новая луна.

— Что еще за знамение? — удивился Артахшасса.

— Я не знаю этого. Я всего лишь голос бога, но не сам бог. Великий Ахурамазда явит такое, чего на этой земле не бывало. И все, кто тут сидит, это увидят. И как только после этого все уверуют, то бог явит чудо.

— И какое же он явит чудо? — издевательски произнес князь.

— В течение двух лет в долине будет вода. И у каждой семьи будет своя финиковая пальма.

Потрясенное молчание было ответом Максу.

— Ты сошел с ума? — спросил совершенно сбитый с толку князь. — Я увижу тут растущую финиковую пальму? Ты ненормальный, жрец.

— Ты этого не увидишь, князь, — сказал Макс, театрально закатывая глаза от восторга, обгрызая мясо с кости. — Кстати, отличная баранина, мои поздравления повару.

— Какая, к демонам, баранина? — заорал Артахшасса. — Ты что несешь?

— Я повторю еще раз. Ты усомнился в силе бога, и потому не увидишь его чуда.

— Как же это? Все увидят, а я нет? — князь совсем растерялся.

— А вот так. Сейчас говорю не я. С вами говорит Ахурамазда моими устами. Будет знамение — то, чего никогда тут не случалось. Если потом все племя до последнего человека уверует в Ахурамазду и священный огонь, то бог явит чудо. Тут будет вода. Но ты, князь, этого не увидишь, так как усомнился.

Сидящие за столом молчали, переваривая услышанное. Беловолосый чужеземец был либо опасным сумасшедшим, либо пророком великого бога, что частенько совпадало в одном человеке. Но, в отличие от крайне неконкретных и двусмысленных слов местных жрецов и предсказателей, тут был просто расписан бизнес-план, где в конце маячила очень обеспеченная жизнь. Ведь даже капли воды делали эту землю благословенной, заваливая земледельцев ее плодами. Зерно, финики, овощи и фрукты начинали расти просто в немыслимом изобилии. Макс показал всем дорогу в рай, и рисковал головой в случае обмана.

После такого все разговоры быстро затухли, и гости засобирались по домам, готовясь разнести неслыханные вести со скоростью пожара в степи. Макс ехал стремя в стремя с Ахеменом, который обдумывал случившееся, а потом спросил:

— Я уже привык, что сначала считаю тебя сумасшедшим, а потом ты оказываешься прав. Но ради всех богов, или ради единого бога, да ради кого угодно, скажи, где ты возьмешь воду там, где ее отродясь не было?

— Голову поверни, что видишь?

— Горы вижу.

— А на горах что видишь?

— Шапки снеговые вижу. — начал понимать Ахемен.

— Тут есть вода, Ахемен, и мы ее добудем. А пока делай свое дело. Ты же понял, что за знамение ты должен явить?

— Да уж, не дурак. И срок всего три недели.

Пока Ахемен и его сотня отъедались, отсыпались и помогали родителям в меру сил, слухи точили местное общество, как червяк яблоко. Вроде снаружи все хорошо, я внутри гадость гадостью. Немыслимо грубое поведение князя на пиру по отношению к гостю, воля бога, явленная странным жрецом, ожидание знамения, щедрость Ахемена и скупость князя переплелись в чрезвычайно запутанный клубок, который породил целую цепочку сплетен, превратившую долину в кипящий котел. В отношении князя использовали эпитеты — грубиян, скупердяй, неугодный богам трус. Причем, почему трус, никто не знал, но прижилось и пошло в народ. По всей видимости, все сработало на контрасте, что если один — щедрый храбрец, то второй — его антагонист, то есть трус и жадина. И вот, однажды, все дошло до точки кипения, сплетни дошли до князя, и ему не оставалось ничего, кроме как вызвать Ахемена на судебный поединок. Божий суд был делом обычным, в России он еще при Иване Грозном практиковался, хотя по сути своей был редкостной дичью. Смысл его был в том, что кто кого убьет на поединке, тот и прав с точки зрения закона. Сам бой особо никак не регламентировался, кроме того, что начинался он на конях. Все остальное — на усмотрение высоких сражающихся сторон.

Бой был назначен на закате все у того же старого карагача, который, как дерево богов, должен был засвидетельствовать их священную волю.

Всадники встали друг напротив друга. Оба были на высоких крепких конях, у обоих были луки в саадаке, притороченном к седлу, копья, мечи и щиты. Оба были в доспехе и в шлемах. Вокруг собралось все племя, плотным кольцом окружившее место поединка. Определенно, бой был событием десятилетия, не меньше. Он уступал, пожалуй, только случаю, когда у хромого Артана родился теленок с шестью ногами. Судьями были все те же старейшины, что были на пиру, и они сидели на почетном месте, готовые зафиксировать волю богов.

Поединщики смотрели друг на друга, выбирая тактику боя и ища слабые места противника. Впрочем, выбирал только Артахшасса. Ахемен давно для себя все решил и планировал завершить дело быстро. Чтобы все было честно, стали так, чтобы заходящее солнце было сбоку и не било никому в глаза.

Раздался сигнал, который подал самый пожилой из старейшин, подняв руку. Всадники поскакали навстречу друг другу, опустив копья. И если князь рассчитывал на длительное фехтование из серии ударов, подскоков и отскоков, то Ахемен просто разогнался и всадил трехметровое копье в грудь Артахшассы, который был тут же выбит из седла. Сотник, не удержав копье, пронзившее грузное могучее тело, по инерции проскакал вперед и, развернувшись, выхватил меч. Но это уже было лишним. Копье пробило князя насквозь так, что из спины вышел чуть сочащийся теплой кровью наконечник.

Племя потрясенно молчало. Макс, готовившийся к этой ситуации, закричал:

— Смотрите люди, знамение! Князь Артахшасса вызвал Ахемена на бой и был убит одним ударом! Бог подал знак! Да здравствует князь Ахемен!

Потом Макс подошел к старейшинам и уже обычным голосом произнес:

— Почтенные, я думаю, все помнят нашу последнюю встречу. Князь будет ждать вам там же через три дня. И вы должны очень хорошо подумать, как мы будем жить дальше.

Следующие три дня пролетели незаметно, в хлопотах и суете. Ахемен вступал в наследство покойного князя, проводя с помощью родни инвентаризацию немалого его имущества. Жену и детей покойного он отослал к родителям, отдав ей домашний скарб. Хотя гомерических размеров котел не отдал, пожадничал. Дом и стада забрал себе, выделив вдове достаточное для прокорма количество коз и баранов.

И вот торжественный вечер наступил. И снова полились славословия и здравницы за нового князя, такого храброго, сильного и щедрого. После всех приличествующих слов, Макс взял слово и задал один прямой вопрос:

— Ну что, почтенные, подумали над моими словами?

Слово взял тот самый старик, который скомандовал, начало поединка.

— Мы подумали. И вот наше решение. Мы готовы следовать тому пути, что укажет нам Ахурамазда. Но если воды через два года не будет, то племя такому князю повиноваться тоже не будет, а ты, чужеземец, будешь побит камнями, как гнусный лжец.

— Ну и славно. А если вода будет? На что готов ты и эти люди?

— Тогда мы станем самыми верными слугами князю и его потомкам, будем вечно чтить Ахурамазду и тебя, как его пророка.

— Да будет так! — сказал Ахемен. — Слова сказаны, и всеми услышаны. Давайте пировать.

Глава двадцать четвертая,

где Макс проявляет великодушие, которое неожиданно окупается

На следующий день Макс и Ахемен оседлали коней и поскакали к виднеющимся невдалеке горам, рассеченным заросшими кустарниками лощинами. До них было недалеко, всего около фарсанга, то есть 5,5 км на привычные Максу величины. Вскоре Ахемен смотрел на густую свежую зелень, размышляя, как она умудрилась тут поселиться и выжить, а Макс рассеял его сомнения.

— Вот тут она и есть. Где зелень, там и вода. Копать надо.

— А когда выкопаем, что делать будем? Тут же до полей час пути.

Предлагая свою безумную идею, Макс не блефовал. Ему запомнилась просмотренная в свое время познавательная передача про оросительные каналы Среднего востока, которые назывались кяризами. Это система подземных галерей, которая транспортирует воду на десятки километров.

— С тебя один строитель и двадцать рабочих, плюс инструмент, — выставил условия Макс.

— Да где я тебе их возьму? — удивился новоиспеченный князь. — Тут же пастухи одни.

— Купи. Или укради. В Сузы надо ехать.

— Почему в Сузы?

— Я же говорю, строитель нужен.

Собрались быстро. Уже через пару дней князь Ахемен и Макс в сопровождении двух десятков всадников вышли на Сузы, до которых было две недели пути. Всадники скакали в полном вооружении. После проигранной вдрызг войны, на караванных путях было неспокойно, и персы шли с опаской, выставляя часовых и высылая дозоры. Но все прошло без происшествий, и вскоре на горизонте показались кирпичные стены столицы и возвышающийся над ней храм великого бога Наххунте, покровителя и однофамильца действующего царя. Самые крупные рынки находились в предместьях, куда и направился отряд.

Рынок рабов кричал, божился, спорил и плакал. Ощущение уныния и безнадежности начинало чувствоваться на расстоянии полета стрелы. Болью и сломанными судьбами, казалось, была пропитана сама дорога, где вели на продажу людей, когда-то бывших свободными. Рабы попроще сидели в клетках по 15–20 человек. Рабы-ремесленники, стоившие гораздо дороже, продавались отдельно, и цена на них была кратно выше. А уже молодых и нетронутых девушек продавали в отдельных шатрах, где взыскательная публика могла воочию насладиться юной красотой, не скрытой одеждами. Особо выдающихся красавиц продавали с аукциона, о чем значимых покупателей, или евнухов их гаремов, предупреждали заранее. Тут цены могли доходить до умопомрачительных цифр, и это зависело лишь от распалившейся похоти покупателя, или от умелого манипулирования аукционом со стороны продавца.

Рабы, рожденные в неволе, сидели с равнодушным видом, резко отличаясь от военнопленных или недавно попавших в рабство за долги. Те никак не могли привыкнуть к своему новому статусу, растерянно разглядывая прохожих через прутья клетки. Рыдающие матери обнимали детей, понимая, что их могут продать порознь. И уж точно они не рассчитывали увидеть своих мужей, так как семьи крайне редко покупали вместе. Как раз такое чудо в этот день и случилось.

Ахемен увидел понурого раба лет тридцати пяти, по виду никогда не занимавшегося физическим трудом. Продавец нахваливал его, как умелого строителя и цену просил немалую.

— Что ты строил? — спросил Макс.

— Я строил дома, крепостные стены и храмы, господин, — ответил тот.

— Как твое имя? Как попал в рабство?

— Меня зовут Лахму, господин. А рабом я стал очень просто. Заболел отец, и я позвал заклинателя. Деньги скоро кончились, а заклинатель все обещал, что отец поправится. И я пошел к ростовщику, — понуро сказал раб. Дальше ничего объяснять не нужно было.

Тут Макс решил проверить знание местного аналога теоремы Пифагора, а по расширившимся глазам раба понял, что такие познания у горца были тут крайне необычны. А Макс и одет был как горец, даже цветом волос не выделялся, одев на голову войлочный колпак.

— Господин, вы знакомы с учением великого бога Набу? — изумился раб.

— Знаком. Князь, этот нам подходит.

После получаса ругани, споров и призывания божеств, сделка состоялась. Раб кинулся в ноги и заголосил:

— Господин! Не разлучайте с семьей, я буду верен вам до конца дней своих. После смерти отца никого больше не осталось. Не губите, господин.

Макс растерянно посмотрел на Ахемена, лицо которого выражало отчаянную скуку. Ему хотелось поскорее закончить дело и убраться из Эламских земель, не очень к нему благосклонных. Черствое сердце людолова невозможно было пронять слезами, слишком много таких историй он видел в своей жизни.

— Давай купим, а? — попросил Макс.

— Да на кой нам его баба с выводком? — удивился князь.

— Из моей доли купи. Верней служить будет.

— Ну смотри, кормить сам будешь.

Макс повернулся к строителю и сказал:

— Колодцы строил? С уровнем знаком?

— Господин, я все, что угодно построю. Не разлучайте с семьей.

— Тогда слушай меня внимательно. Если сделаешь то, что я скажу и в те сроки, что я скажу, то семья твоя будет с тобой. Не справишься — продам всех порознь. Понял меня?

Тот упал в ноги.

— Я все сделаю, господин. Ради своих детей я храм Мардука в одиночку построю. Верьте мне. Я не подведу.

— Пошли, нам еще рабочих покупать, — сказал Ахемен.

— Погоди, сейчас он сам рабочих купит. Пусть свою бабу отрабатывает.

— Раб купит раба? — захохотал Ахемен. — Ну-ну.

Макс объяснил инженеру задачу, тот немного подумал и сказал:

— Такие каналы лучше всего делать из обожженного кирпича, нужен мастер-кирпичник, да помощник. Тот дешевле, можно паренька молодого купить. Еще нужно два каменщика, свод класть. На сам канал человек десять крепких рабов. Меньше никак нельзя, пара человек погибнет, пока достроим. Где инструмент купить, я покажу. Надо с запасом взять, иначе сломаем и будем стоять, пока новый привезут. Вы там у себя в горах такое не сделаете.

Ахемен с князем переглянулись.

— Слушай, пусть его баба в общей куче пойдет, за повариху им будет, — смилостивился Ахемен.

— Давай ему волю пообещаем, если в срок закончит.

— Зачем это?

— А мы его по соседним племенам возить будем, он нам вдесятеро заработает, — загорелся Макс.

— Да ты и рабам тогда тоже обещай. У нас, там в горах, рабов нет. Без надобности они. Сделают, и пускай либо с ним работают, либо землю берут и обрабатывают. С водой нам рабочие руки понадобятся.

Уже к вечеру отряд купил все, что было намечено, а утром двинулся в путь. Рабов посадили на вьючных лошадей, иначе дорога домой заняла бы вдвое больше времени.

Прибыв в родной кишлак, времени терять не стали. Макс ловил на себе ехидные взгляды, чувствовал перешептывания за спиной. Столько необычного случилось за короткий срок, что местная жизнь кипела, не переставая. Сплетни и пересуды витали над убогим, забытым богами местом, где все ждали чуда. Ну, или аттракциона в виде изгнания князя и побивания камнями гнусного лжеца, выдающего себя за голос бога. В любом случае, будет интересно и увлекательно.

Первым делом в заросшей зеленью лощине выкопали колодец, где на глубине метров двадцать нашли воду. Осталось решить, как эту воду доставить до полей. Тут вступил в дело Лахму, оказавшийся на диво расторопным и дельным специалистом. А обещанная воля с одной стороны и угроза разлуки с семьей с другой привели к тому, что он работал без отдыха, просто замучив землекопов. Он отбил уровень каким-то сложным прибором, устройства которого Макс так и не понял, и рассчитал так угол наклона подземной галереи, чтобы поток воды не разрушал кирпичную кладку. Рабы, которым пояснили перспективу перехода от рабского состояния к жизни свободных крестьян, тоже вкалывали на совесть. Мастер-кирпичник формовал и обжигал кирпич, каменщики выкладывали свод, а землекопы били штольню, вытаскивая землю кожаными мешками на веревках. Периодически Макс гнал вытаскивать землю из колодцев местных жителей, объясняя, что чуда не будет, если они будут наблюдать, ковыряя пальцем в носу. Каждые тридцать метров по ходу кяриза делался колодец, который служил для вентиляции, обслуживания галереи и для забора воды. Поскольку штольня билась от дальней точки к источнику, то чудо должно было произойти в один момент, когда будет разрушена последняя перегородка, а раб, хватающийся за веревку в бешеном потоке воды, будет вытащен товарищами наверх.

Торжественный пуск проекта века был назначен в день зимнего солнцестояния, что по местным обычаям и верованиям было исключительно символично. Не случайно, день рождения бога Митры светоносного, бессовестно присвоенный ранними христианами под именем Рождества, приходился именно на этот период. Макс, как верховный жрец, игнорировать такие нюансы не мог, а потому все пахали, как строители коммунизма в преддверии столетия Ильича.

В личной жизни Макса все было абсолютно глухо. Ему все больше нравилась Ясмин, но делать предложение он не рисковал, понимая, что может оставить девчонку вдовой, презираемой всеми, если его план не осуществится. Поэтому приходилось ограничиваться невинной болтовней под присмотром матери или сестер. Жизнь Макса по насыщенности не шла ни в какое сравнение с жизнью молоденькой девочки, никогда не покидавшей родной кишлак. И она, раскрыв рот, слушала его рассказы про огромные города и храмы, рынки и лавки, в которых можно купить много интересного для девушки, про далекие царства и их правителей. Периодически Макс выбирался на базары, покупая ей в подарок то гребень, то платок, то заколку, влюбив в себя девчонку по уши. В ее семье все знали о его планах, но, по понятным причинам, с Ясмин эта тема не обсуждалась. Все ждали великого для всего племени дня, когда и должно было все решиться.

И вот, за неделю до праздника все было закончено. Оставалось пройти около двух метров породы, что означало три часа не сильно напряженной работы. Макс дал отдых людям, в сотый раз вместе с Лахму спустился в колодец и проверил точность подхода штольни.

И вот наступил священный праздник зимнего солнцестояния, после которого день начинал удлиняться, потихоньку показывая путь весне. В полдень Макс выгнал на улицу все население от мала до велика. Сам он, одетый в белоснежную льняную тогу, завернутую вокруг тела в немыслимые складки, степенно ходил, отдавая распоряжения местным жрецам, которые по сравнению с ним выглядели просто оборванными клоунами. Макс, помня полтора года косых взглядов и смешков за спиной, намеревался уморить население богослужениями по полной программе. Просто из вредности, в кяризе как раз все было готово. В кульминации должен быть зажжен священный огонь, который стал бы сигналом для строительной бригады, что пора открывать поток воды. Завывания жрецов длились почти шесть часов, но местное население падать с ног не собиралось, полностью осознавая серьезность момента. Наконец Макс устал сам и решил закончить издевательство над людьми. Он торжественно запалил огромную кучу дров и стал, с замиранием сердца, ждать. Минут через десять он услышал равномерный гул и плеск, перепутать который ни с чем было нельзя. Население долины растерянно переглядывалось, не смея верить. Наконец один из них схватил кожаное ведро на веревке и опустил его в колодец. Через минуту здоровенный бородатый мужик рыдал белугой, зачерпывая ладонью воду и пропуская ее между пальцев, не смея отпить. Ведро пошло по рукам, все хотели увидеть чудо своими глазами.

— Бог явил чудо, — заорал Макс. — Люди, вы видели своими глазами! Уверуйте, люди.

А люди в этот момент были готовы уверовать во что угодно. На него налетел десяток мужиков с совершенно сумасшедшими глазами и подняли его к себе на плечи. И тут Макс произнес свою первую в жизни проповедь, каждое слово из которой он шлифовал весь последний год. Толпа упала на колени и внимала. Ей было все равно, как именно почитать Ахурамазду, если теперь в каждой семье будет своя финиковая пальма, которая требует два ведра воды каждый день, и всего через каких-то десять-пятнадцать лет даст первый урожай. И если это странный парень явил чудо, значит он и есть пророк единого бога, и обсуждать тут нечего.

Вечером, после праздника, Ахемен подошел к Максу и сказал:

— Знаешь, а я ведь до самого последнего момента не верил.

— Да я и сам волновался, знаешь ли. Мне не очень нравится, когда меня камнями забивают. Зови на пир вождей остальных племен. На праздник летнего солнцестояния. Хвастаться будем.

Глава двадцать пятая,

где Макс снова пирует, и портит людям аппетит

И вновь в племени резали баранов, пекли лепешки и накрывали достархан. Сегодня ждали глав всех двенадцати племен персов со свитой, всего чуть больше ста человек. Ахемен и Макс хотели показать товар лицом в стиле- будь с нами, и у вас тоже будет вода, много еды и такие красивые доспехи. Сотня тяжелой конницы разрослась вдвое, князь времени не терял и освоил оставшееся серебро на столичном рынке. Да плюс пару тысяч легких конных стрелков могло выставить родное племя. По настоянию Макса, регулярное войско, в которое превратилась сотня Ахемена, еженедельно проводило учения, где особенный упор делался на работу в строю. Князь уже перестал спорить со своим жрецом, уверившись, что любая чушь, которую говорит его зять (да-да, уже зять), так или иначе приносит результат, а потому войско регулярно потело на маневрах. Фраза «тяжело в учении, легко в бою» тут прижилась, и пошла в народ.

Макс слегка адаптировал местное богослужение под единобожие, и заставил пахать старых жрецов, которые очень быстро приняли новую парадигму потому, что тоже узрели чудо, как и все остальные. Их он одел в белоснежные льняные бурнусы и высоченные шапки, резко подняв им самооценку. Попыток вернуться к старому не было, потому что пойти против воли народа, неистово принявших новую религию вместе с повышением урожайности, никто бы из них не рискнул. Они проводили линию «один бог-один народ-один князь», работая как радио, телевидение и интернет одновременно.

Строительная бригада, получившая волю и собственные дома, начала работу над удлинением кяриза, что привело к увеличению обрабатываемой земли. Всего за полгода унылая желто-серая долина превратилась в цветущий оазис, радующий свежей листвой и плодами.

Дома у Макса было все замечательно. Он с самого начала взял себе бросовые земли около гор, которые после запуска водопровода оказались лучшими с точки зрения орошения. По его совету то же самое сделал и князь, не очень понимая сначала, для чего ему это нужно. И не прогадал. Эту землю обрабатывало два десятка семей арендаторов, которых Макс купил оптом, а потом немедленно освободил. Никаких отрицательных экономических последствий это для него не имело. Забитые крестьяне в жизни своей не жили так сытно, как в этой забытой богами глуши, и бежать никуда не собирались. Староста, командующий этой артелью, гарантировал приличный урожай и намекал, что самим им это не потребить, нужен сбыт. Собственно, на сегодняшней встрече одной из тем и был вопрос о продаже излишков продовольствия.

Возвращаясь домой, Макс попадал в объятия любимой жены, которая уже ждала ребенка, и выслушивал поток той милой ерунды, которой забивает голову мужу каждая уважающая себя женщина. Он делал вид, что слушает, кивал головой в знак согласия, и тут же получал острым кулачков в бок:

— Зар, ну ты же меня совсем не слушаешь. Тебе что, не интересно? — и тут же подключался убойный аргумент:

— Ты меня совсем не лююююбииииишь! — после чего немедленно приходилось доказывать обратное.

Засыпая в объятиях мирно посапывающей Ясмин, он размышлял о том, как побросала судьба бывшего менеджера Центра ипотечного кредитования, закинутого в это время неведомыми силами всего четыре года назад. От раба, убирающего выгребные ямы, до второго человека в немаленьком племени и пророка новой религии. Вернулся бы он назад к своей прежней жизни, к ипотеке, дресс-коду и пятничным посиделкам с пивом? Да ни за что на свете!

Гости собирались постепенно, в течение недели. И вот наступил день, когда все двенадцать князей стояли у священного дерева, перед которым две сотни тяжелых кавалеристов проводили показательные учения. Были продемонстрированы перестроения в колонны и в шеренги, рубка с седла, а под конец, конница развернулась в лаву и понеслась, опустив копья, прямо на зрителей, не ожидавших такой подлости. Метрах в десяти всадники сдержали коней и по красивой дуге ушли в сторону, построившись в две шеренги. Ахемен, скомандовал и вся конница проорала:

— Парс!

Макс, с невозмутимым видом стоявший в толпе зрителей, слушал разговоры князей:

— Знаешь, уважаемый Бардия, а я ведь чуть не обделался.

— Да, друг Бахрам. Я сейчас о том же думаю.

Потом был осмотр высокими делегациями построенной оросительной системы и новых полей, покрытых свежей зеленью. Но особым предметом зависти стали молодые финиковые пальмы, посаженные каждой семьей. Учитывая урожайность дерева и калорийность фиников — это было гигантское подспорье в будущем.

Пир вечером проходил оживленно. Князья были между собой знакомы, но все вместе не встречались никогда. Весомые экономические успехи племени и личный осмотр каждым ставшей знаменитой пирамиды из голов, делал общение чрезвычайно продуктивным. Слово взял Ахемен:

— Князья! Вы видели сами, что можно сделать на нашей земле под знаменем единого бога Ахурамазды. Вы тоже можете сделать это в своих землях. Довольно нашим сыновьям воевать за жирных эламских царей, получая черствую лепешку. Нам пора взять их богатства. Мы всего одной сотней убили тысячу, а если все племена пойдут вместе? Двадцать пять тысяч бойцов. Да мы сметем любую армию!

— И ассирийскую? — ехидно поинтересовался Бардия.

— Позже, пока рано. Давай начнем с тех земель, что лежат прямо под нами. Аншан и все земли вокруг него могут быть наши.

— Не слишком ли ты широко шагаешь? — снова поинтересовался тот же князь. — Еще пару лет назад ты был обычным нищим наемником. А сейчас ты князь и хочешь завоевать Аншан. Командовать войском тоже будешь ты?

За столом зашумели. Вопрос был непраздный. Отдавать командование выскочке никто не хотел, хоть он весь Иран засадит пальмами. Тут вопросы чести на кону.

— Что предлагаешь ты? — задал вопрос Макс. — Князь Ахемен угоден богу, а потому и стал из нищего наемника князем, командиром лучшей армии, а его земля процветает. Он предлагает следующее: мы идем на Аншан не грабить, мы заберем эту землю себе. Там сядут ваши сыновья, став господами над трусливыми крестьянами. В ваших землях тоже будет вода, и поля будут давать хорошие урожаи. Вы только выиграете от этого решения. Много земли, много умелых мастеров, много воинов и много хорошего оружия. А дальше мы пойдем на Сузы и Вавилон. И милость Ахурамазды будет с нами. Если ты не согласен, то покажи нам, как бог отметил тебя, князь Бардия, и наше племя пойдет за тобой.

Князья замолчали. Бардия кусал губы, ища подходящие слова.

— Мое племя не будет подчиняться безродному выскочке. Я князь, мой отец им был, и мой дед, и дед моего деда. Нам ничего от вас не нужно, а если моим воинам что-то понадобится, то мы возьмем это сами. Я сказал!

— Тогда слушай волю единого бога, Бардия! — громко сказал Макс. — Князем был ты, был твой отец, дед и дед твоего деда. Но твои дети князьями не будут. Такова воля великого бога.

Бардия, задохнувшись от возмущения, резко встал.

— Да кто ты такой? Бывший раб, называющий себя пророком? Ты никто, и твой бог никто! Что ты можешь?

— Я всего лишь служитель бога, и он свое слово сказал. Твой сын не будет князем, а ты скоро перестанешь им быть. Так предначертано.

Бардия молча встал из-за стола, бросил на стол вышитое полотенце и пошел звать своих людей, собираясь в дорогу. Вслед за ним ушли еще трое князей. За столом осталось семеро и Ахемен. Князья выжидательно смотрели на него и Макса.

— Ну что же, планы меняются, — сказал Ахемен. — Мы не можем оставить в покое этих людей. Как только мы уйдем на войну, они ударят нам в спину. Поэтому сначала мы разгромим племя Бардии и его друзей, разделим их людей, земли и стада, а уже потом пойдем на Аншан. Уважаемые князья, у кого-то есть возражения?

— Возражений нет, — взял слово князь Бахрам, — давай обсудим лучше, как нам тоже получить воду. Ну и твою свадьбу с моей дочерью.

— И с нашими тоже, — подключились другие князья. — Такой союз заключаем, нужно породниться.

Дальше разговор перешел в практическое русло, потому что за столом остались деловые люди, для которых перспективы выгодного сотрудничества перевешивали глупое высокомерие. Экономика, как и во все времена, решала все. Лахму, с которым все уже обсудили заранее, должен был подготовить бригады рабочих, а потом найти воду и разметить новые кяризы в дружественных племенах. Плата была установлена немалая, и три четверти ее должно было уйти в казну Ахемена. Но даже так, простой строитель, бывший недавно рабом, становился весьма и весьма обеспеченным человеком. А в родном племени ему тоже был выделен участок земли, заботливо населенный арендаторами. Не из-за доброты душевной, а чтобы любимая семья Лахму была под защитой (читай — в заложниках), пока любимый отец и муж мотается по командировкам.

С несогласными князьями все решилось быстро. Войско восьми племен во главе с Ахеменом просто смело ополчения Бардии и его друзей. Потери были небольшие, причем с обеих сторон. Бардия и трое несогласных князей были убиты, их семьи до третьего колена — вырезаны. Людей, земли и скот князья поделили между собой. Во все наемные персидские сотни в Эламе были направлены эмиссары, прозрачно намекнувшие на неожиданные перспективы. Оценив их, командиры сделали правильные выводы, и просто ждали. Макс мотался по новым землям, как проклятый. Он проводил публичные проповеди про борьбу добра и зла, готовил новых жрецов, которых называли мобедами, и жестоко карал несогласных с новым курсом. Поскольку князья были на его стороне, то усомнившийся жрец просто убивался на месте. Несогласные быстро закончились. Вот так далеко в горах собралась страшная туча, нависшая над Аншаном. И оставалось совсем мало времени, когда туча должна была разразиться грозой. Двадцать пять тысяч неприхотливых отважных горцев, спаянных единой верой и жаждущих добычи, были страшной силой. Империи и меньшим числом создавались.

Лахму, запустивший процессы строительства оросительных систем, был отозван для создания проектов стенобитной техники и осадных башен. Их должны были построить тут, опробовать, промаркировать детали и снова разобрать для перевозки. Работы было столько, что Макс и Ахемен спали через день по очереди, и стали похожи на тени.

Как-то незаметно у обоих родились сыновья. У Ахемена родила старшая жена, дочь Бахрама, а у Макса — единственная и неповторимая Ясмин. Она сразу дала понять, что никаких вторых и третьих жен она не потерпит, а если дорогому мужу не хватает женской ласки, то добро пожаловать на супружеское ложе. Макс, впрочем, не возражал. Жену он искренне любил, и окружать себя целой толпой непрерывно болтающих баб не собирался. Да и темперамент у женушки был воистину восточный, не женщина, а степной пожар. Но немалое хозяйство она, как и положено девушке из хорошей семьи, держала железной рукой, вызывая немалое почтение у арендаторов и немногочисленной прислуги. Макса они, по непонятной причине боялись до такой степени, что он и голоса их не слышал.

Вот так, незаметно, все стремительно приближалось к началу похода.

За три месяца до этих событий. Аншан

Во дворце наместника Син-Урраша, как и в прошлый раз, была собрана элита княжества. Только в этот раз, помимо аристократии, купцов и служителей богов, сюда позвали командующих войсками от тысячника и выше. На почетном месте сидел наместник. Гости, в этот раз, от праздных разговоров воздержались, не до того было. Докладывал начальник стражи.

— Мой господин, за последнее время в землях персов случились удивительные вещи. Во-первых, они научились делать водные каналы и резко увеличили площади полей. Во-вторых, они разругались между собой и вырезали семьи четырех князей, захватив их имущество и людей. Племя бывшего сотника Ахемена довело количество тяжелой конницы до двух сотен. Учитывая, сколько у них сейчас зерна, их кони не страдают от голода и спокойно держат всадника в тяжелом доспехе. Выучка этих бойцов — первоклассная. Наши шпионы докладывают, что у них даже кони по ровной линии скачут. Они постоянно тренируются и готовы к бою в любой момент.

— Сколько они могут выставить всадников? — спросил наместник.

— Не менее двадцати тысяч, мой господин. Может быть, двадцать пять.

По залу пошел удивленный гул. Княжество в одиночку с таким войском справиться не могло. Эну Нибиру-Унташ-Лагамар сказал:

— Позвольте добавить, князь.

— Слушаю вас, мудрейший.

— Хотел бы добавить к сказанному. Персы в настоящее время поклоняются единому богу и священному огню. Как вы думаете, что это значит?

Ответом было молчание.

— Это значит, что они не тратят столько денег на храмы разных богов и их содержание. Им не нужны подати на эти храмы. И как вы думаете, что это значит?

Ответом снова было молчание.

— Это значит, что если персы проявят мудрость и не будут особенно зверствовать, то наши крестьяне и рабы с удовольствием перейдут в их веру, потому что для них будет так дешевле. Они просто переметнутся к персам и сами откроют им ворота городов. И да, верховный жрец там мой бывший раб с голубыми глазами, о котором я вам рассказывал в прошлый раз. И поверьте, ему хватит ума проявить милосердие к крестьянам, раз хватило ума перерезать всех несогласных с ним жрецов.

Зал потрясенно молчал. Никто из присутствующих не рассматривал религию с материальной точки зрения. Но мысль была здравая. Жрец продолжал:

— Сколько мы соберем войска?

— Если собрать всех воинов, кто может хотя бы держать оружие, то двенадцать тысяч.

— Наместник, если мы немедля не пошлем за подмогой к великому царю, нам конец.

Глава двадцать шестая,

где Макс напропалую занимается плагиатом

За два месяца до описываемых событий. Сузы. В настоящее время — Шуш, провинция Хузестан

Великий царь Шутрук-Наххунте, второй этим именем, умножитель государства, владеющий троном Элама, наследник царства в Эламе, любимый слуга богов Хумпана и Иншушинака, сидел в тронном зале и принимал наместника Аншана, униженно склонившегося перед троном. Наместники остальных провинций, придворные, высшие командные чины и министры, сидели полукругом с ничего не выражающими лицами. Тут же сидел беглый вавилонский царь Мардук-апла-иддин, которому великий царь по доброте душевной дал одну из провинций в кормление.

— Повелитель, прошу вашей помощи. Нашу провинцию скоро атакует целая орда персов. Их вдвое больше, чем я могу собрать воинов, они всю нашу землю разорят дотла — произнес Син-Урраш.

Великий царь, щуря глаза, спрятавшиеся в заплывшем жиром лице, повернулся в сторону главного евнуха, вопросительно подняв бровь.

— Повелитель, — евнух согнулся в земном поклоне. — Мы, действительно, получаем сведения о том, что персы готовят поход на Аншан и собрали очень серьезные силы.

— Что такого в этих персах? — удивился великий царь. — Голодранцы на дрянных лошадках, вооруженные кривыми луками.

— Они сделали очень серьезные закупки оружия и доспехов у нас и в Аншане, повелитель, — снова согнулся в поклоне евнух. — Они потратили почти двадцать талантов.

— Ого! — удивился царь. — Откуда у них столько серебра?

— Во время битвы при Кише они украли походную казну вавилонского войска.

Мардук-апла-иддин встрепенулся. В воздухе запахло большими деньгами, его деньгами.

— Повелитель, этих негодяев следует наказать, — высказался бывший царь. — А серебро вернуть.

— То есть больше двух лет у нас под боком какие-то голодранцы вооружались на украденные у нас деньги и теперь нам же угрожают? — начал злиться великий царь Элама. — Кажется, мы давно никого не запекали в медном быке. Чернь соскучилась по представлениям.

Главный евнух, в ведении которого был сбор сплетен, а заодно и разведка, побелел. Царь был скор на расправу.

— Великий царь, — залебезил он. — Силы персов ничтожны, и я не смел беспокоить вас такой мелочью. Тем более, что стены Аншана неприступны.

— Двадцать пять тысяч конных стрелков и две сотни тяжелой кавалерии — это мелочь? Ты сошел с ума? Это те самые персы, которые одной сотней разбили тысячу воинов вот этого простофили, выстроили башню из их голов и выставили нас на посмешище? У нас тогда не было сил идти в горы, после войны с Ассирией. Но почему вы сейчас не готовы к такой угрозе? Почему позволили им купить такое количество оружия? Вы получили хорошие взятки от купцов? — великий царь окончательно взбесился и перешел на визг. — Что еще ты не рассказал мне, боясь беспокоить?

Главный евнух молчал, зеленея на глазах. Хранитель царских покоев, люто ненавидящий сидящего тут же главного евнуха (впрочем, взаимно), решил добить конкурента.

— Мне только что пришли сведения, повелитель, и я сегодня собирался донести их до вас. Купцы передали мне, что персы строят разборные тараны и осадные башни, и готовят их к перевозке. И еще, все наемные отряды персов разорвали договоры и уходят домой.

— Ничтожные силы, не хотел беспокоить меня мелочью…. Стража! Взять его! — Шутрук-Наххунте ткнул жирным пальцем в бывшего главного евнуха.

Горы Загроса. Поход

Пятью рукавами войско персов спустилось в долину. Большому числу коней было не прокормиться на одной территории, и приходилось идти параллельно, в часе пути друг от друга. Пять тысяч человек- это предел, который позволяет прокормиться войску на местности без гигантского обоза. Не случайно, и римский легион, и татарский чамбул, да и грабительский конный рейд запорожцев были примерно такой же численности. Отряды разведки уходили вперед на день пути, доставляя сведения командирам.

Первой целью был городок Адамдун, лежащий в двадцати пяти фарсангах от Аншана. Перед окончательным рывком князья собрались вместе, и Макс внес предложение.

— Почтенные и храбрейшие князья! Вы и ваши бойцы хотите промчаться по этой земле, как степная буря, сея ужас и смерть. Ибо так и подобает воинам. Но я прошу взглянуть на это иначе. Мы договорились, что идем не грабить эту землю, а завоевывать ее для нас, наших детей и наших внуков. Разве разумно грабить самих себя и жечь свое же имущество? Разве разумно резать на мясо ваших лучших жеребцов вместо того, чтобы оставить их на племя? Разве мы пошлем копать канаву нашего ученого инженера Лахму? Разве так поступает рачительный хозяин?

— Что ты предлагаешь, жрец? — нетерпеливо спросил князь Бахрам.

— Я предлагаю вот что: мы не убьем ни одного крестьянина или раба и не тронем ни одной женщины. Мы просто проедем мимо, не замечая их. Подойдя к городу, мы предложим жителям сдаться. Если кто-то захочет уйти, мы их выпустим, и не тронем ничего из их имущества. Хоть пусть повозку серебра везет. Если город сдастся, то мы ограбим храмы и ростовщиков, отменяя все прошлые долги. Особо ненавистных ростовщиков можно казнить. Жителям скажем, что они могут теперь молиться единому богу Ахурамазде и платить половинный налог. Те, кто будет почитать старых богов, будут платить полный налог. И мы никого не тронем. Ни одной бабе не задерут юбку без ее согласия.

— Зачем нам это делать? — вскричал Бахрам. — Мы же можем взять гораздо больше!

Ему пояснили более понятливые коллеги:

— Бахрам, пока ты будешь грабить храм, то те, кого ты отпустил, уже будут в соседнем городе, показывая всем повозки с имуществом и нетронутых дочерей. Как ты думаешь, нам после этого придется получать на голову кипящее масло?

— Хм… — Бахрам задумался. — А если они не сдадутся?

— Тогда мы возьмем город, ограбим его полностью, а одного из ста по жребию отпустим, тоже не тронув их жен и дочерей.

— То есть они придут в следующий город и расскажут, что город взят, всех ограбили и продали в рабство, но их семьи по жребию отпустили и даже баб не помяли? — Князья хохотали, хлопая себя по ляжкам. Они оценили отменное чувство юмора верховного жреца.

— Да, с каменным лицом сказал Макс, — именно так. Потому что мы персы и поклялись именем великого бога. И теперь представьте, что будет, когда мы подойдем к следующему городу. Они сдадутся. Вам нужны головешки вместо Аншана?

Князья задумались. Получить в результате войны относительно целую страну было заманчиво. Предложение Макса было принято. Он не стал никому рассказывать, что бессовестно спер идею у Праведных Халифов, но те еще не родились, и потому были не в обиде. Этот метод сработал в свое время великолепно, в результате чего Арабский халифат простирался от южной Франции до Индии. Правда, немалую роль сыграла беспримерная храбрость мусульман и целая плеяда военных гениев, вроде Халида ибн Аль Валида, но и разумная политика Халифата лишней точно не была.

На следующий день они обложили Адамдун и начали переговоры. Макс, в свое время, заказал огромный рупор из бронзы, и усиленный этим простейшим устройством голос вгонял в оторопь массы народа. Тут его использовали для того, чтобы предложения персов услышали все жители, облепившие крепостные стены. Ахемен поднес рупор ко рту и проорал все предложения, принятые на совете. После этого дал срок- до восхода солнца, пообещав после этого штурм. Городишко был довольно небольшой. С учетом войск и жителей, набежавших из окрестных деревень, там было десять-двенадцать тысяч человек, включая женщин и детей. На закате заскрипели ворота, и из города вышел обоз из десятка повозок. Их подвели к Ахемену.

— Мы верим тебе князь, отпусти нас, как обещал, — сказал самый старый из беженцев.

— Я обещал и отпущу вас. Но пока вы мои гости. Вы должны увидеть то, что будет.

У несчастных горожан выбора не было, и они остались в лагере, полные самых нехороших предчувствий.

Утром на рассвете, не получив ответа, к городу двинулись ряды персов, прикрытых огромными щитами, сплетенными из лозы. Вслед за ними двинулись осадные башни, которые начали собирать сразу же. На быструю сдачу первого же города никто не рассчитывал. Шквал стрел персов на северном участке не давал высунуться защитникам, и башни методично двигались к стенам. К воротам города подвели таран, закрытый деревянной крышей и мокрыми кожами, который начал крушить старое сухое дерево. Вскоре башни подошли к цели, засыпали защитников с верхнего этажа стрелами и откинули переднюю стенку, образовав мост. Макс и Ахемен, не мудрствуя лукаво, просто скопировали то, что делали ассирийцы в Куте. На стену высыпали бойцы в доспехах с ростовыми щитами, и очень быстро очистили участок стены, закрепившись на нем, а на приступ пошли воины с длинными лестницами. Через час оборона была сломлена. Ахемен прошел в открытые ворота и его голос, усиленный рупором, разнесся по небольшому городку:

— Итак, мое новое предложение. Воины, которые сдадутся, получат жизнь. Остальные будут убиты. У вас четверть часа. Время пошло.

Через четверть часа примерно половина гарнизона перебежала к персам, бросив оружие. Остальные до захода солнца были вырезаны до последнего человека. Десять семей горожан, с тяжелым сердцем ожидающих своей участи в лагере, были отпущены. Никто их пальцем не тронул. На шее у каждого висела деревянная пластинка с изображением священного огня. Беженцы так и не поняли, что это, пока не нарвались на разъезд персов. Те, осмотрев пластинку, молча отпустили их, сожалеюще хлопнув по заднице самую толстую бабу. Макс и эту идею украл, но авторского права тут не было, а китайское слово пайцза прижилось быстро.

На следующее утро лагерь напоминал вавилонский базар. Максу пришлось организовать целый интендантский взвод из пожилых воинов, которые сортировали добычу, отделяя то, что пойдет в родные племена, что нужно продать, а что просто выбросить. Купцы, непременные спутники любой войны, кружились хищными птицами вокруг князей, пытаясь урвать кусок пожирнее и подешевле. Воинов и уцелевших жителей выгнали из города, и, разбив на десятки и сотни, продавали оптом. Ахемен обещал жизнь, но не обещал свободу, и он не обманул. Щадить честь женщин не сдавшегося города он тоже не обещал, и рыдающие семьи проклинали храбрость своего градоначальника.

Войско получило пять дней отдыха. Воины отдыхали, пировали и развлекались с еще непроданными женщинами. Добыча и серебро, полученное от продажи рабов, пошли в родные горы, чтобы не сковывать армию обозом. Следующим городом на пути был Мархаши, куда и отправили семьи беженцев, строго настрого наказав, что если их поймают в другом городе, то просто убьют на месте. До города был всего день пути, и к моменту прихода армии персов, у ворот стояла делегация, смиренно склонившая головы и приготовившая подарки.

— Ну ты смотри, — восхитился Бахрам, — это тебе сам бог такое подсказал? Ни одного воина не потеряли, а город наш.

— Великий бог иногда дает мне советы во сне, — Макс скромно опустил глаза.

В шатре, на совете князей, лучшие люди города слушали условия капитуляции.

— Мы не тронем жителей, раз вы сдаетесь. Мы заберем богатства храмов и ростовщиков. Все долги и недоимки по налогам отменяются навечно. Те, кто хочет уйти, пусть уходит, их никто не тронет. Не забудьте пайцзу получить, без нее вам плохо придется. Вы можете молиться старым богам и платить обычный налог, а если примете великого бога Ахурамазду и веру в священный огонь, то налог будет уменьшен вполовину. Навечно устанавливается закон, что процент по займу не может быть больше десятой части в год, и не более третий части на весь долг.

Уважаемые люди зашумели. Среди них половина была ростовщиками. Главы ремесленников и купцы предусмотрительно молчали, довольно щурясь. Ростовщиков они ненавидели люто.

— Так нельзя, так никто никогда не делал. Возьмите выкуп, но не отменяйте законы, установленные богами, — брызгая слюной, орали ростовщики.

— Какой именно бог сказал, что нужно за долги разлучать семьи, продавая их в неволю?

— Ты, ты… Вы захватчики, а ваш бог просто огонь, мы им свои задницы в холода согреваем. Мы не признаем его! — от воплей ростовщиков сотрясались стены шатра.

Макс поднял руку и указал по очереди на крикунов.

— Этого, этого и этого. Вывести и убить. А вы, почтенные, укажете их дома. Их семьям тоже предстоит узнать, каково это, стать вещью. Они сладко ели, мягко спали, пришло время платить за чужое горе. И не забудьте завтра на площади объявить жителям, что это сделано из-за того, что они оскорбили великого бога.

Разумеется, после этого беседа прошла в конструктивном направлении, к полному удовлетворению высоких договаривающихся сторон. Ближе к вечеру из города потянулись повозки испуганных горожан, не принявших новые порядки.

Глава двадцать седьмая,

где Макс заставляет персов струсить

Месяцем ранее. Сузы

Суккалмах Шутрук-Наххунте, второй этим именем, с устеленного коврами возвышения вершил суд над человеком, вызвавшим его неудовольствие. На главной площади Суз было не протолкнуться. Не каждый день казнят человека, перед которым еще недавно лебезили знатнейшие князья государства и самые богатые купцы. Кровосос, не пропускавший без взятки ни одного просителя, был известен всем жителям столицы, и всеми же ненавидим. Месяц шло следствие, на котором под изощренными пытками бывший главный евнух рассказывал, сколько брал, за что и куда дел. Он-то рассказал все быстро, но дальше его уже пытали на заказ. Палачи озолотились, получая подарки от других вельмож, годами мечтавших об этом дне. Так что, неизбежную казнь бывший второй человек в государстве принял почти с облегчением.

На возвышение взошёл глашатай, который зачитал список преступлений подсудимого и решение повелителя- казнь через запекание в медном быке. Толпа заревела от восторга. Люди стояли на площади и облепили крыши всех окрестных домов. Мужья привели жен и детей, чтобы совместно насладиться невиданным зрелищем.

Само орудие казни представляло из себя медную трубу на опорах, с откидной крышкой, задняя часть которой была заварена. Передний конец украшала великолепно сделанная голова быка с огромными рогами. Вся конструкция была отполирована и блестела на солнце, слепя глаза. Голова быка была чуть запрокинута вверх, как будто тот собирался издать рев.

На площадь под руки вывели подсудимого, потому что сам он после месяца пыток ходить самостоятельно уже не мог. От былого высокомерного толстяка осталась лишь изможденная бледная тень. Палачи открыли крышку быка и положили туда евнуха, закрыв на металлический штифт. После этого под брюхом на специальной жаровне развели небольшой огонь, чтобы металл прогрелся, но казнимый оставался в сознании и просто ощущал боль. Высокое искусство палача всегда ценилось на Востоке, тогда как человеческая жизнь не ценилась вовсе. Голова быка работала, как резонатор, усиливая звуки многократно. И мастер-палач добивался того, чтобы жуткое устройство выдавало целый концерт, превращая вопли казнимого в громкий рев, прежде чем пациент умрет. В этот раз палач, ввиду присутствия самого высокого начальства, расстарался. То увеличивая, то уменьшая огонь под быком, он извлекал гулкий вой из медной башки. И, чутким ухом уловив, что звуки слабеют, разжег максимальный огонь, получив самый сильный рев из запрокинутой головы, который постепенно затих.

Толпа неистовствовала, великий царь был доволен.

— Пошлите на юг сорок тысяч лучников, проучите этих голодранцев. — соизволил сказать он и удалился обедать.

Через неделю после взятия Мархаши. Аншан

В уже знакомом нам зале во дворце наместника элита княжества пыталась решить судьбу Отечества. Скажем честно, получалось так себе. Обменявшись сведениями, присутствующие сложили из мозаики отдельных мнений поразительную картину. Три четверти княжества уже было захвачено персами, которые обнаглели до того, что пошли широкой дугой, отрядами до тысячи человек. Города открывали им ворота, потому что свирепые захватчики, жестоко расправившиеся с Амандуном, не тронули больше ни одной деревушки, не убили ни одного мирного жителя и не обесчестили ни одной девушки. При этом они ограбили все храмы по пути, не убоявшись гнева богов, и казнили всех ростовщиков, которые не успели бежать, а все долги и недоимки по налогам простили. Даже недалекому Син-Уррашу становилось понятно, что это не персам, а ему потом придется брать штурмом собственные города. Даже тут, в его зале, стоят старшины купцов и ремесленников, делая преданные морды, и решают, как бы половчее сдать город. Пятьдесят тысяч войска, собранных со всего Элама, было стянуто к Аншану, и нужно было давать генеральное сражение, потому что сесть в осаду превосходящим войском было просто постыдно. А кормить в осажденном городе такую прорву народу было бы просто нечем. Хотя осада- тоже неплохой вариант, если запастись продовольствием и выгнать из города всю чернь. Стены Аншана высоки, а большое войско может легко отбивать атаки персов, расстреливая их из луков и поливая со стен кипятком. Кровью умоются, дикари проклятые!

Два месяца назад. Горы Загрос

Макс сидел за столом вместе с инженером Лахму и пытался, неумело карябая углем на купленном листе папируса, объяснить, что такое требушет. Сам он, конечно, никогда в жизни его бы не сделал, и устройства его не знал. Видел только, как ролевики собрали высоченную деревянную конструкцию, которая по законам рычага швыряла большие каменюки. И вот сейчас он косноязычно пояснял, где опоры, где нужна металлическая ось, вокруг которой ходит рычаг с коротким и длинным плечом, куда положить груз, а куда снаряд для метания. Получалось его объяснение примерно таким же, как если бы один первоклассник рассказывал другому первокласснику, почему едет папина машина, если нажать на педальку. То есть, убого. К его стыду, Лахму понял все быстро, и начал поправлять его собственные ошибки. В конце концов, рычаг тут знали хорошо, и широко его применяли. Ну подумаешь, нужно не поднять огромную каменюку, а бросить ее вдаль.

— Дерева нужно много, — наконец изрек Лахму. — И бронзы.

— Бери, сколько хочешь, все дерево вокруг твое, — милостиво разрешил Макс.

— Угу, — сказал инженер и встрепенулся. — Так его же тут нет.

— С деревом любой дурак сделает. Не волнуйся, с гор спустимся, найдем. Ты думай пока.

Через две недели после взятия Мархаши. В дне пути от Аншана

Совет князей обсуждал сложнейший вопрос. Как, имея двадцать пять тысяч войска, разбить пятьдесят. Да, у конницы было определенное преимущество, но у эламитов было огромное количество превосходных лучников, которые нанесли бы легковооруженным персам просто чудовищный урон. Сражение они, скорее всего выиграют, но армия после него перестанет существовать на долгие годы. И зачем, спрашивается, такая победа? С жалкими остатками войска, израненного почти поголовно, они будут стоять под стенами Аншана и слушать оскорбления со стороны защитников, потому что брать город им будет просто некем. При всем этом, получая данные разведки, Ахемен с князьями особенных слабых мест у врага не находили. Позиция хорошая, если что, могут отступить за стены. Все хранилища в городе завалены зерном. Военачальники опытные, командовал армией Тананну, знакомый всем по Кишу, войско отдохнувшее, с хорошим оружием и полным боезапасом. Атаковать эламитов в лоб мог только безумец, или отчаянный храбрец, что в общем-то одно и то же. Тысяч пять тяжелой кавалерии или атака Царского отряда ассирийцев легко переломили бы ход сражения, но бронированных конников было всего две сотни, а тяжелой пехоты не было вовсе. Да и сражаться в пехотном строю персы не умели. Начали даже появляться подленькие мыслишки, а не пойти ли назад, в родные горы. Награбили ведь столько, что внукам не проесть. Но вслух такое сказать никто не решился. Поэтому продолжили думать тяжкую думу.

— Надо отступать, — сказал Макс.

— Что значит отступать? — изумились князья. — Ты же сказал, что воля бога на то, чтобы эта земля стала нашей.

— Если мы покажем, что отошли, то они подумают, что мы струсили и ушли в горы. А потому необходимости в таком войске больше нет. Поэтому лучники царя пойдут домой, а воины Син-Урраша останутся здесь.

— А мы что будем делать? — недоумевающее спросили князья.

— Мы отойдем в предгорья и будем ждать. Когда войско из Суз пойдет домой, мы разобьем его на марше, а потом вернемся и втопчем в землю воинов Аншана.

— Жрец дело говорит, — подумав, сказал Ахемен. — Если сейчас сражение дадим, две трети войска положим. Пусть думают, что мы трусы.

— Это позор, — закричал один из князей, — мы персы, мы храбрецы! Надо биться.

Остальные посмотрели на своего неумного коллегу и вздохнули с сожалением.

— Понимаешь, брат, нам все равно, что думают о нас покойники. Нам важнее войско сохранить, а то мы сейчас победим, а потом у нас в горах колья стоять будут, на которых наши жены и дети будут развешаны. А все потому, что их мужья и отцы очень храбро погибли и защитить их не смогли.

Аргумент подействовал. Выход был назначен на завтрашнее утро.

Через неделю. Аншан

— Господин, персы уходят! Они струсили! — начальник стражи докладывал высокому собранию, захлебываясь от радости.

— Ну и хорошо! Значит, они не стали принимать сражение и ушли к себе в горы. Решили, что награбили достаточно, и рисковать незачем. Все-таки нас двое больше! — наместник светился от счастья.

— Ну, раз персы ушли, то и нам пора, — заявил командующий Тананну.

— Конечно, о храбрейший, — разливался соловьем Син-Урраш. — Вы так напугали их, что они побежали, поджав хвосты, в свои норы в горах. Предлагаю устроить пир в честь победы над этими трусливыми шакалами.

— Скажите, о храбрые воины, собирающиеся пировать в честь никем не одержанной победы, сколько деревень сожгли и городов разорили персы на обратном пути? — поинтересовался молча сидевший до этого эну Нибиру-Унташ- Лагамар.

— Э-э-э… Ничего они не разорили и не сожгли, господин, — растерянно промычал начальник городской стражи.

— Тогда они вернутся, наместник, они обязательно вернутся, — мрачно сказал верховный жрец.

— Что вы предлагаете, мудрейший? — раздраженно сказал Тананну. — Нам тут зазимовать? Вы готовы кормить столько времени сорок тысяч человек? Или вы предлагаете нам побегать за конными персами по степи, превращаясь в ежиков? Или попробовать поймать их в горах, где мы все останемся в ущельях, перебитые из засад? Если враг отступил, я должен увести войско. Мои лучники должны обрабатывать свои наделы, а не ждать месяцами, когда персы снова соизволят напасть.

— Мудрейший сильно преувеличивает, — заявил наместник, — персы отступили, устрашившись войска великого царя. И думать тут нечего. Мы победили.

Верховный жрец резко встал и быстрым шагом направился на выход.

— Какой же он все-таки дурак! — донеслось до сидящих в зале.

Две недели спустя. Предгорья Загроса

— Что думаешь, Зар, они купились? — Спросил Ахемен Макса. Имя у того было красивое, но длинное, а потому в неформальной обстановке князь называл его коротким вариантом.

— А им деваться некуда. Они же сжирают около тысячи мешков ячменя в день. В Аншане скоро голод будет. Я же сам зернохранилище пересчитывал не раз. Ну, месяц прокормят, ну полтора, а потом все запасы закончатся. Мы же знаем, где они шли, там и встретим.

Только их всех убивать нельзя. Они нам нужны.

— Зачем это нам живые враги нужны? — удивился Ахемен.

— А затем, что если мы их всех перебьем, то Сузы Ассирия голыми руками заберет, а потом к нам наведается. Пусть между нами и Синаххерибом прослойка будет. У нас пока силенок маловато для таких врагов.

— Опять дело говоришь, — почесал кудлатый затылок Ахемен. — Эк тебя Ахурамазда вразумил. А то в первые дни как вспомню тебя — дурак дураком, да еще и ссыкун вдобавок.

Неделю спустя. Недалеко от Адамдуна

Длинная колонна пехоты растянулась на целый фарсанг. К закату лучники едва переставляли ноги, они уже шли две недели, и нужно было идти еще столько же. Внезапно самые старые воины забеспокоились, закрутили головой и присели, приложив ладони к земле. Топот десятков тысяч коней спутать было ни с чем нельзя.

— К оружию! — заорали они, бросив поклажу и начав натягивать тетиву на луки.

Командиры сотен метались, пытаясь выстроить подобие строя. Командиры тысяч ничего не пытались сделать, потому что не могли так быстро отыскать сотников. Поэтому минут через двадцать, когда появилась конница персов, их ждали жалкие группки, отчаянно стремившиеся продать жизнь подороже. Часть из них демонстративно разрезала на куски и вытоптала тяжелая кавалерия, другие просто разбежались по степи. Персы, улюлюкая, гонялись за ними, покалывая копьями. Очень быстро войско перестало существовать, потеряв совсем немного воинов. Это теперь была просто толпа, которая пыталась бежать во все стороны сразу. Персы, получив приказ не убивать без необходимости, бились об заклад, кто больше бегущих эламитов ранит копьем в зад. Получилось весело. Тананну, понимая, что после такого он умрет самой жуткой смертью, которая придет в голову великому царю, предпочел погибнуть в бою, что не добавило войску боеспособности. Поскольку обоз персы захватили, дальнейшее движение голодного войска по собственной территории стало напоминать налет саранчи. Крестьяне взвыли.

— Ну что теперь говорит тебе бог, брат Заратуштра?

— Великий бог говорит, что нам надо спешить к Аншану без остановок, чтобы опередить новости о нас.

Глава двадцать восьмая,

И снова здравствуйте!

Со скоростью молнии армия персов оказалась под стенами Аншана, повергнув в ужас население огромного города и его власти в особенности. Войско разбило лагерь, перекрыв укреплениями все четверо ворот. Воины отдыхали после стремительного перехода и ждали обозы, нагруженные осадными машинами, которые были разобраны на части. Ни в какие переговоры персы не вступали, никаких предложений не делали, а просто стояли, в то время как огромный город лихорадочно готовился к обороне. Войска внутри было около пяти тысяч, да плюс горожане. Шанс отбиться был, и немалый. Стены города были высоки, зерна много, а всяких голодранцев готовились просто выгнать из города.

И вот, через неделю после начала осады подошел обоз, влекомый медлительными быками. С телег начали снимать деревянные детали, которые на глазах изумленных горожан стали превращаться со странную конструкцию, похожую на огромные качели, поставленные на десятиметровую подставку. Горожане спорили до хрипоты, пытаясь угадать назначение странного сооружения. Одни из них говорили, что это виселица, другие, что это гигантский амулет, славящий их странного бога.

И вот, наконец, требушет (а это был именно он) был собран. На телегах подвозили камни, каждый весом около таланта и складывали их в большие кучи рядом. Эти странные действия вызвали еще больше вопросов у горожан, которые развлекались на стенах, показывая персам обнаженные причинные места. Те не обращали на них никакого внимания.

И вот началась суета. Перед требушетом выстроилось пять тысяч воинов, установивших перед собой баррикады и деревянные щиты, сделанные из дверей домов городского предместья. Раздалась команда, три десятка воинов натянули канаты, запрокинули длинный конец к земле и закрепили камень в кожаной ловушке.

К первым рядам воинов вышел десяток барабанщиков, бивших в огромные литавры в ритме 125 ударов в минуту, и отряд трубачей. Макс не удержался и конфисковал храмовый оркестр, приспособив его для военных нужд. Музыканты были разодеты в нелепые разноцветные тряпки. На головах были надеты самые роскошные тюрбаны, которые нашли в городах по дороге, а во все стороны торчали перья. Ритм заводил воинов, которые каждую минуту по звуку трубы орали «Парс!». Непривычные к технологиям диско, горцы отбивали ритм ногой, не понимая, почему сильнее бьется сердце и хочется куда-то бежать. Горожане облепили стену, тыча пальцем в этот безумный концерт. Но тут раздалась отрывистая команда и странная конструкция повернулась вокруг свой оси и метнула огромный камень через головы зрителей прямо на жилые дома. Хрупкий кирпич брызнул в стороны, раня и убивая прохожих. Раздались крики ужаса. Горожане, еще недавно потешавшиеся над нелепыми дикарями, побежали со стен, топча упавших, и падая в давке со стен. На перезарядку орудия уходило около четверти часа, а камни продолжали лететь, калеча и убивая горожан и воинов.

После полутора десятка выстрелов все остановилась и начали менять груз на подвесе. Вперед вышел Ахемен со своим мегафоном и проорал:

— Главного зовите!

Через полчаса на стену залез наместник, который высокомерно посмотрел на Ахемена. Стараясь не выдавать страха, который охватил его от бомбардировки города, он презрительно сказал:

— Ты действительно, вонючий горец, пытаешься устрашить нас, кидая свои камешки?

— Нет, мы просто пристреливались! — заявил князь и отдал команду.

Камень весом в половину взрослого человека ударил в стену правее того места, где стоял наместник, и разнес один зубец, породив ливень осколков.

— Так лучше? — захохотал князь. Персы орали от восторга, наблюдая невиданное зрелище. — Ты давай, продолжай умничать, а мы пока будем крошить твои стены. Но только имей в виду, что с каждой минутой мои предложения будут хуже. Если в город войдут мои воины, то живые позавидуют мертвым. А о тебе и твоей семье я позабочусь лично.

— Что ты хочешь, перс? — спросил бледный, как полотно Син-Урраш, рядом с которым лежал слуга с головой, разбитой осколком кирпича. Наместник брезгливо отошел в сторону, чтобы не испачкать роскошные сандалии в луже крови, подбирающейся к его ногам.

— Ты сдаешь город. За это я отпускаю воинов по домам. Город я заберу себе, а эти воины будут служить мне, получая достойную плату. Всех ростовщиков вы выдаете до заката, их казнят. Все ценности храмов и ростовщиков вы передаете нам. Всю землю знати и храмов я конфискую. Все жители, кто хочет уйти, пусть уходят, но серебро и золото вывозить нельзя. Тех, кто останется, никто пальцем не тронет. Мои воины не зайдут ни в один дом, и не тронут ни одну женщину. Все долги и недоимки по налогам прощаются навечно, а попавшие в рабство за долги, освобождаются. Тем, кто примет Ахурамазду и веру в священный огонь, налог сокращается вполовину. Я клянусь единым богом, что каждое мое слово- правда.

Наместник, который открыл рот, чтобы высокомерно отказаться, не успел этого сделать. Рослый тысячник в бронзовом доспехе, стоявший сзади, произвел могучий пинок в зад князя Аншана, сбросив его со стены.

— Предложение принято! — проорал он. Ждите, мы сейчас ворота откроем. — И уже себе под нос буркнул:

— Нормальные ребята, с ними можно иметь дела. А за ростовщиков этого князя полгорода в задницу поцелует.

С жутким скрипом открылись городские ворота, в город вошли барабанщики с литаврами, за ними- трубачи, разодетые по местным порядкам роскошно, а по меркам Макса- просто чудовищно. За ними ехали князья, с любопытством посматривающие по сторонам. Горожане, пугливо жмущиеся к домам, разглядывали входящих воинов с замиранием сердца. Всегда и везде после такого начиналась резня, грабеж и насилия. Князья двинулись к дворцу наместника, разослав гонцов для сбора местного бомонда. Распоряжался тот же тысячник, люди которого уже вязали ненавистных ростовщиков и тащили на княжеский суд. Они же собирали по домам старшин ремесленников и базарных купцов. Жрецов на торжественный прием никто не позвал, но охрану у храмов выставили. Встреча была назначена на закате во дворце, все в том же зале, сменившем теперь хозяина.

На возвышении, которое раньше занимал Син-Урраш, сидел Ахемен, а по правую и левую руку от него- Макс и все семь князей, каждый из которых приходился Ахемену тестем.

В зале рассаживались купцы-караванщики, торговцы тканями, строители, оружейники, пекари, кузнецы, кожевенники, башмачники, ювелиры и многие другие. Ростовщики, связанные, стояли на коленях в центре.

— Почтенные, — спросил Ахемен, — вы знаете этих людей? — указал он на ростовщиков. Те утвердительно загудели.

— Что вы думаете об их судьбе? Были ли они милосердны к тем, кому давали деньги? Какой участи они достойны?

Встал старшина караванщиков и огладил роскошную бороду.

— Светлый князь. Я вожу караваны, и мой отец их водил, и мой дед тоже. Иногда для того, чтобы собрать товар, нам необходимо занимать деньги. Если боги являли свою милость, то мы возвращались с прибылью и гасили проценты, но если караван попадал в бурю, или нападали разбойники, то такой купец становился на грань разорения, и ему грозил рабский рынок. Из всех них только почтенный Харраш мог войти в положение и дать отсрочку. Остальные накидывались, как падальщики, не гнушаясь забирать самые вонючие тряпки. Я прошу пощадить его, мой князь.

— Кто-то еще хочет сказать свое слово? — спросил Ахемен. Зал молчал.

— Тогда вот мое решение. Всех этих людей вывести за стену и убить. Ростовщик Харраш казнен не будет, но ему запрещается заниматься этим ремеслом.

— Но, господин, у кого же мы будем занимать деньги? — удивились купцы.

— Этим будет заниматься княжеская казна. Процент — десятая часть в год, либо доля в прибыли, если займ крупный. Зал зашумел. Купцы и ремесленники переговаривались, обсуждая неслыханные условия и открывающиеся перспективы.

— И это не все. Княжество начнет выпускать клейменые золотые и серебряные слитки, весом в сикль и полсикля, чтобы было удобно рассчитываться. Все цены на товары будут устанавливаться в новой монете. Проба с содержанием драгоценного металла будет установлена единой. — Это Макс протолкнул идею. Расчеты рубленными кусками серебра, которые нужно было взвешивать, изрядно его утомили. Зал зашумел еще сильнее. Идея была революционной, но все присутствующие тут деловые люди мгновенно ее оценили. За нового князя они уже были готовы порвать глотку.

— А для мелких покупок будем использовать маленькие слитки из меди, которые по весу будут соответствовать цене в серебре. И налоги мы будем принимать только в новых деньгах.

В зале началось форменное безумие. Рыночные торговцы моментально поняли, какой взрыв будет на рынке потребления в самое ближайшее время.

Макс, с позволения князя, удалился, поскольку у него были не менее важные дела. С эскортом из десятка всадников, в белоснежном льняном бурнусе и высокой золоченой шапке, он подъехал к школе, в которой не так давно мел полы и мял глину. Он вошел в здание, сопровождаемый испуганными взглядами. Ученики и учителя столпились во дворе, не понимая, что им ждать. «Отец школы» стоял впереди, прикрывая собой детей, безуспешно пытаясь скрыть страх. Макс встал перед ним и низко поклонился.

— Отец, я говорил вам, что отплачу добром, и этот день настал. — Он надел на шею директора серебряную пайцзу. — С ней вас в любое время допустят ко мне или князю. И никто, кроме нас, не имеет права вас судить или хоть как-то обидеть. Наказание за это- смерть. Ваша школа будет расширена, тут тесновато, а количество учеников будет удвоено. Мы можете набирать самых умных ребятишек, будь они хоть рабами, их обучение оплатит казна. Подготовьте расширенные курсы обучения для взрослых, будем готовить инженеров и строителей. В общем, Отец, нас ждут великие дела.

Директор школы, готовившийся к самому худшему, хватал воздух, как выброшенная на сушу рыба. Он даже представить себе не мог, что бывший раб сделает то, о чем он даже мечтать не мог, обучая писать и читать детишек купцов и аристократов.

— Но где же я возьму столько учителей? — спросил он.

— Набирайте из жрецов, их сейчас много будет без работы, уж вы мне поверьте, — усмехнулся Макс. — Эну Хутрана к себе возьмите, умный мужчина. И как будете готовы сделать конкретные предложения, найдите меня. И не затягивайте.

Макс развернулся и пошел к своему коню и ожидавшей охране. Следующим пунктом на сегодня был храм великого бога Иншушинака и его глава.

Подскакав к воротам храма, под недружелюбными взглядами бритых стражников, Макс проследовал к покоям самого эну Нибиру-Унташ-Лагамара.

Тот сидел в своем кресле, поглаживая подлокотники в виде склоненных ниц людей.

— Пришел все-таки, — сказал он. — Я ждал тебя. Ты уже ограбил нас дочиста, что еще хочешь? Отыграться за свое рабское прошлое?

— Нет, почтенный, присел Макс без приглашения напротив жреца. — Нам надо обсудить будущее.

— У нас нет никакого будущего, ты забрал его.

— Ошибаетесь. Оно есть, и весьма неплохое.

— Ты хочешь, чтобы я служил твоему богу? Как там тебя сейчас зовут? Пророк Заратуштра? Этому не бывать!

— Твои боги проиграли. Ведь вы же так мыслете? Ведь ваши боги так похожи на людей! Эй, Иншушинак, я в твоем храме, и я тебя на своем конце вертел! — заорал Макс. — Ну что, меня уже убила молния? Не убила. И не убьет, ведь вы почтенный, это не хуже меня знаете. Ведь вы умнейший человек, куда умнее меня, положа руку на сердце. Ведь вы же не верите во всю эту муть, как и я.

— Так было испокон веков, — выдавил из себя жрец. — Как еще держать в узде чернь?

— Вот это деловой разговор, — сказал довольный Макс. — Это мы сейчас и обсудим. Видите ли, многоуважаемый эну, ваши земли и ваши богатства перешли князю. Население жертвовать будет неохотно, потому что ваш бог — неудачник, который не смог себя защитить. Плюс половинный налог, который мы вводим, приведет к тому, что ваша паства вас покинет. Нашему княжеству незачем держать столько дармоедов и строить такие дорогостоящие храмы. Ведь высшая сущность, безусловно, есть, и ей не требуются зарезанные куры и быки, это просто смешно. Она вездесуща, всеведуща и непознаваема. Лучшая жертва для нее — это праведная жизнь, храбрость, верность, честность, любовь к своей земле и семье. И это мы будем проповедовать. Насчет узды для черни вы совершенно правы, она нужна. Но она будет другой, более подходящей для новой жизни. И вы можете сыграть тут свою роль.

— О чем ты говоришь? — с расширенными глазами спросил жрец.

— Нужно написать сборник священных текстов, толкующих новую религию, сделать поучения для жрецов, чтобы проводили одинаковые ритуалы, придумать праздники, священную одежду, ну и так далее. Вы с этим справитесь куда лучше меня. Но об этом никто не узнает, потому что все это будет дано мне в откровениях бога. Причем во сне. А вы просто их запишете, как бы с моих слов. Вы будете вторым лицом новой религии, которая захватит мир, а не настоятелем провинциального храма. И да, если вы откажетесь, то вас убьют сразу, как я выйду за эту дверь. Я пойду искать нового помощника, и, поверьте, я его найду. Хотя вы, с моей точки зрения, лучше всех.

— Ты сумасшедший! — прошептал жрец. — Я согласен! И не потому, что я испугался твоих угроз, а потому что это дело, которое по плечу полубогам, вроде Гильгамеша. И я умру с гордостью, сделав то, что перевернет мир. Я согласен, пророк!

Эпилог

Макс стоял на вершине бывшего храма Иншушинака, а теперь Храма священного огня, и размышлял. Прошло всего два года, как они захватили земли Аншана, а сколько уже поменялось. Внедрена твердая валюта, которую уже начали копировать соседи. Резко увеличилась торговая активность и обороты купцов. А вместе с ними — и налоги. На землю были посажены персидские конники, которые, получая оброк с крестьян, покупали вооружение. Количество тяжелой кавалерии, красы и гордости Аншана, было доведено до трех тысяч. Еще тридцать тысяч легкой конницы могло в любой момент подойти с гор Загроса, а старые земли княжества исправно поставляли превосходных лучников. По совету Макса был организован корпус фаланги по македонскому образцу, вооруженный длиннейшими копьями. Оружейники, шорники и кузнецы благословляли единого бога, будучи заваленные хорошо оплачиваемой работой. Получив оплату, они покупали еду, ткани, строили дома и учили детей. Так, в полном соответствии с законами экономики, работал мультипликативный эффект денег, до этого бывший в зачаточном состоянии. В Иранском нагорье, родине персов, стремительно строили оросительные системы, увеличивая пахотные земли. Женщины, не испытывающие недостатка в еде, исправно рожали новых крепких детишек, переставших умирать от голода. Из страны были изгнаны все шарлатаны- заклинатели, а количество врачей было увеличено, и им перестали отрубать руки. Купцы, скооперировавшись с казной, сделали что-то наподобие банка. Общество оставалось прежним, сохранялось рабство, хотя закабаление за долги отменили, введя отработку. Количество грамотных стремительно увеличивалось, потому что по настоянию Макса количество знаков было уменьшено до количества звуков. Новая религия, проникающая в общество, резко изменила общественную мораль. Уменьшилось количество венерических заболеваний, резко снизилась преступность, а казни стали редкими и скучными, без прежнего огонька. Просто оглашали приговор и тыкали мечом, не устраивая шоу.

В соседнем Эламе власть поменялась. Великий царь Шутрук-Наххуте был задушен собственным братом, а Мардук-апла-иддин исчез в неизвестном направлении. Впрочем, это было и в нашей реальности.

А на севере собиралась туча. Великий царь Синаххериб, находившийся на пике славы и могущества, с любопытством наблюдал за происходящим на юге, размышляя, раздавить ли этих выскочек сейчас, или дать немного разбогатеть.

Но пророк Заратуштра, вместе с князем Ахеменом, не испытывали по этому поводу никаких иллюзий. Для них война с Ассирией была просто вопросом времени, и они к ней готовились. Но это уже совсем другая история.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ.

Content

Дмитрий Чайка
Меня зовут Заратуштра 1
Храмовый раб

Глава первая, в которой Макс узнает, как пахнет немытое тело, едущее на верблюде

Глава вторая, где Макс узнает, как впятером нести одного и вспоминает про родительскую дачу

Глава третья, где Макс знакомится с местной модой и вообще вникает

Глава четвертая, где Макс узнает, что он был год без секса по собственной глупости

Глава пятая, где Макс начинает считать себя очень умным, потом глупым, а потом узнает, что такое сотрясение мозга

Глава шестая, в которой Макс узнает, что с телочками напряженка, а быки могут использоваться не только для перевозки тяжестей

Глава седьмая, где Макс узнает вкус популярности

Глава восьмая, где Макс узнает, почему в часе шестьдесят минут

Глава девятая, где Макс узнает, что врачам хреново жилось не только на его исторической родине

Глава десятая, где Макс судорожно вспоминал школьную программу

Глава одиннадцатая, где Макс начинает плести первую в своей жизни интригу

Глава двенадцатая, где Макс узнает себе цену

Глава тринадцатая, где Макс говорит страшные вещи

Глава четырнадцатая, где Макс узнает, что герой и отморозок-синонимы

Глава пятнадцатая, где Макс знакомится с милыми северными традициями

Глава шестнадцатая, где Макс, будучи рабом, ненадолго попадает в рабство

Глава семнадцатая, где персы делают правильные выводы

Глава восемнадцатая, где Макс осваивает конный спорт

Глава девятнадцатая, где Макс узнает цену презренного металла и лезет в высокие материи

Глава двадцатая, где в жизни местного общества наметилось оживление

Глава двадцать первая, где Макс окончательно осознает цену человеческой жизни и постигает высокое искусство икебаны

Глава двадцать вторая, где Макс узнает, как выглядит триумфальное возвращение блудного сына и обретает имя

Глава двадцать третья, где власть переменилась

Глава двадцать четвертая, где Макс проявляет великодушие, которое неожиданно окупается

Глава двадцать пятая, где Макс снова пирует, и портит людям аппетит

Глава двадцать шестая, где Макс напропалую занимается плагиатом

Глава двадцать седьмая, где Макс заставляет персов струсить

Глава двадцать восьмая, И снова здравствуйте!

Эпилог