Дмитрий Чайка

Меня зовут Заратуштра 2

Гибель старых богов

Глава 1,

где рассказывается, что успел сделать Макс за последние годы

После захвата Аншана персами, жизнь в городах княжества просто забила ключом. Размеренная и тягучая, как резина, она в очень короткий срок стала напоминать скачки на верблюдах, любимые соседними арабами. Не успели ввести деньги, как отменили долговое рабство. Потом появился новый бог, который стал успешно теснить богов старых, а следом за ним как-то незаметно храмовая проституция стала считаться постыдным занятием. Рыночные менялы, десятками поколений зарабатывавшие на курсе металлов и мухлеже с пробой, потеряли бизнес и проклинали новые власти. Как проклинали их заклинатели, приравненные напрямую к служителям демонов, и жрецы старых богов, которых таковыми считали множащиеся огнепоклонники.

Ахемен, по совету Заратуштры (он же Максим Гончаров в девичестве), провел перепись населения, благо это было крайне просто. Подданные жили общинами и мобильность имели практически нулевую. К удивлению, обоих, в княжестве проживал один миллион пятьдесят тысяч человек, что, определенно, внушало. Опять же, по совету пророка, имевшего практически картбланш на изменения, была проведена административная реформа. Княжество было разделено на графства, а те — на баронства. Баронства делились на сельские общины, возглавляемые старостами. Почему-то, когда это все придумывалось, Максу это сначала показалось забавным, а потом разумным. Ахемен, отличающийся повышенной прямолинейностью мышления, идею поддержал, и жизнь стала налаживаться. Вместо многослойного и крайне запутанного административного устройства в прошлом, состоявшего из наделённых различными полномочиями жрецов, наместников и местной аристократии, новая система была простой, как лом. Староста-барон-граф-князь. Население очень долго искало, где подвох и кому нести взятки, но тут случилась проблема. Старую аристократию физически уничтожили, а жрецов, владеющих землями, изгнали, и коррупционная цепочка была разорвана. Крестьяне, ошалевшие от непривычной сытости и твердой ставки налогов, начали продавать излишки зерна за живые деньги и понесли их на рынок, который просто взорвался от увеличившегося спроса. Селяне потащили в родные деревни новый инструмент, одежду и бусы для жен, что ранее было просто немыслимо. Вдобавок, половинный налог последователям священного огня тоже способствовал увеличению благосостояния населения. Купцы из соседних стран, почуяв количество серебра и золота, выброшенного в оборот из храмовых запасов, потянулись караванами в Аншан, получая сумасшедшие доходы. Таможенных пошлин не было. Сбор на торговлю был абсолютно подъемный, дороги охранялись, а взяток никто не вымогал. К тому же Ахемен издал указ, что владелец любого каравана, ограбленного в его владениях, получит компенсацию. Соответственно, за разбой-смерть, и за мошенничество при получении компенсации — смерть. Практика Нормандии 10–11 века, которую Макс беспардонно позаимствовал у потомков викинга Рольфа Пешехода, и тут сработала на ура. Купцы молились всем богам, включая Ахурамазду, получая такие прибыли без рисков. Новая аристократия, которая еще пару лет назад пасла баранов и спала на блохастой кошме, приводилась к присяге лично князем. Нарушить данное слово было немыслимо для перса, а потому взяток никто не брал, вводя в ступор дуреющее от счастья население. Не всё, конечно, было так благостно. Писцы из местных эламитов тоже приводились к присяге, но давая ее, те держали скрещенные пальцы за спиной, что означало… ну сами понимаете. Для таких случаев Макс организовал тайный отдел, специализировавшийся на провокациях, и ловил негодяев с поличным. Будучи человеком с юмором, он предложил переводить чиновников, уличенных в коррупции, на должность золотарей с проживанием в родном ему рабском бараке, сроком на пять лет. Причем, все эти пять лет, бывшие высокопоставленные служащие, с выбритыми на рабский манер головами, чистили выгребные ямы у других государственных служащих, как бы намекая. Персидские князья, голосуя за такое изменение уголовного кодекса, хохотали до слез, и делали Максу прозрачные намеки на тему «пиши исчо». Видеть задумчивые лица писцов, к которым вчера приходил бывший начальник почистить туалет, было просто уморительно. Ничто сильнее не показывало всю бренность бытия, как вчерашний вельможа, голышом ведущий под уздцы мула с телегой, нагруженной дерьмом.

В армии тоже были произведены перемены. Особо отличившиеся воины, в основном, родственники Ахемена и его многочисленных жен, стали графами и баронами. Тяжелая конница была прикреплена к общинам на прокорм и содержание, попутно выполняя функции шерифов. Три тысячи бойцов не обременяли бюджет, и Ахемен уже подумывал о пяти, но заказы на доспехи и сбрую были расписаны на год вперед. Легкую конницу поставляли горцы-кочевники, как и прежде. Лучники, пращники и копьеносцы-фалангисты сами обрабатывали свои наделы, будучи сконцентрированы на границах и образуя что-то вроде военных округов. От налогов они были освобождены полностью, как российское казачество в свое время. Но вместо налогов такой воин должен был купить свою экипировку и по сигналу моментально прибыть с оружием и запасом еды на неделю. За его боеспособность отвечал десятник и сотник, живущие неподалеку. И не дай бог кому-то прийти с неполным колчаном или в стоптанных сандалиях. Можно было и надела лишиться, а желающие в очередь стояли. Были также образованы саперные войска, занимавшиеся наведением переправ и прокладкой путей, и артиллерия, состоявшая из требушетов и переносных баллист, изготовленных Лахму. Эти, впрочем, охранялись от чужих глаз, как золотой запас страны. Любопытствующие, как выяснялось потом, шпионы Элама, Ассирии и государств помельче, без затей топились в ближайшей речке, где курице по колено было. Разоренный персами и обезлюдевший Адамдун, стоящий на северной границе, был перестроен и превращен в первоклассный укрепрайон, резиденцию местного графа, командующего пятью тысячами воинов. Надо ли говорить, что им стал Камбис, младший брат Ахемена. Вдоль границы были расставлены наблюдательные вышки и пирамиды из бочек, наполненных смолой. В случае вражеского вторжения пирамида поджигалась, что автоматически давало сигнал о мобилизации, вывозе зерна и исходе населения. Горцы, увидев зарево, должны были собирать конное ополчение и идти к ближайшему графу для получения указаний. В армии действовал принцип, взятый Максом из Ясы Чингисхана — «не исполнивший приказание увидит смерть, промедливший, да будет смещен на самую низшую должность». Князья, покряхтев, признали полезность данной мысли и довели до своих многочисленных сыновей, зятьев и племянников, что папа не отмажет. На том и дали клятву.

Изменения проходили и в общественной жизни. Раз в пять лет решили проводить нечто вроде съезда представителей от графств и различных сословий, наподобие Земского Собора на Руси или Генеральных Штатов во Франции. Идея на Востоке, традиционно жившем в условиях деспотии, приживалась плохо. Но, тем не менее, по совету особо крикливых старост были прорыты дополнительные оросительные каналы в нужных местах, что увеличило посевные площади. В общем, с поганой овцы, хоть шерсти клок. Параллельно запретили кастрировать мальчиков и приравняли это действие к убийству. Персы, будучи настоящими мужчинами, со страхом относились к этой процедуре и с отвращением — к евнухам. Тех было особенно много в храмах Иштар, где они работали задницей в прямом смысле, ублажая паломников во имя великой богини. Параллельно стала чахнуть храмовая проституция. Мужья, ссылаясь на требования нового бога, перестали выпускать жен для узаконенной измены, и храмы стали пустеть из-за отсутствия паломников-мужчин, которые, как выяснилось, туда приходили в большей степени за недорого потрахаться с ухоженной бабенкой без гонореи, чем из высоких религиозных соображений.

Гордостью Макса стала почта. По всей стране были проложены маршруты, по которым курсировали резвые конники-персы, которые за толику малую серебром доставляли любое сообщение в столицы графств и баронств. Честность персов была безукоризненна, к тому же читать они не умели, а потому опечатанные таблички, покрытые клинописью, доставлялись в любой конец княжества в считанные дни с полным сохранением тайны.

Огромное количество безработных жрецов переквалифицировалось в учителя. Прекрасно образованные люди открывали школы по всему княжеству, и на жизнь не жаловались. Эламский язык оставался языком общения, но все государственное делопроизводство было переведено на персидский, для которого была разработана гораздо более короткая клинописная азбука. (Именно так. Древнеперсидский язык имел клинописную письменность).

Особое внимание Макс уделял разведке. На эту работу он поставил амнистированного ростовщика Харраша, которого попутно поставили заниматься банковской деятельностью. Как выяснилось, эта работа сочеталась просто бесподобно. Бесконечные контакты с купцами из различных стран, посылка торговых эмиссаров и подключаемые к этой работе бродячие проповедники единого бога, позволяли в довольно короткие сроки получать качественную проверенную информацию, регулярно докладываемую совету князей и Ахемену, который к тому времени принял титул Царя Аншана и Персии.

Отдельным решением Макс протолкнул запрет жениться на кровных родственницах, хотя в эту эпоху такая практика была не просто принята, но и считалась чрезвычайно полезной и угодной богам. Макс знал последствия близкородственных браков. Вспомним редкостного красавца Тутанхамона и испанских Габсбургов, которых можно было при жизни в банку со спиртом засовывать и за деньги показывать. Тут все прошло легко. Персы, издревле занимавшиеся разведением скота, знали не понаслышке, как важна свежая кровь в стаде. Да и светлый царь Шутрук-Наххунте, кривоногий уродец с задницей шире плеч, был лучшей антирекламой такой практики. Даже если взять великий род египетских Птолемеев, то уже Птолемей двенадцатый был редкостным ничтожеством, а цари с номером тринадцать и четырнадцать вообще погибли благодаря своей сестре и одновременно жене Клеопатре VII. Та как раз была вполне себе нормальной женщиной, так как была рождена от наложницы. Ну и крутила романы по очереди с Цезарем и Помпеем, не догадываясь, что ее способ решения геополитических вопросов через постель будет так популярен в наше время.

В личной жизни у Макса все было замечательно. Любимая жена Ясмин родила сына и дочь, и была беременна третьим ребенком. Они поселились в загородном поместье около Аншана, охраняемом полусотней тяжелых копьеносцев. Все-таки у пророка единого бога было порядочно врагов, и обширное поместье, примыкающее к отвесным скалам с одной стороны, и к болоту с другой, напоминало маленькую крепость, имея скрытый колодец, запасы еды и два потайных хода, прорытых в разных направлениях. Макс был реалистом, и ничуть не обольщался насчет тотальной любви к своей особе.

А в жизни Ахемена все было гораздо хуже. Семь его жен уже родили по ребенку и не собирались останавливаться. Данная ситуация беспокоила Макса и всю прогрессивную общественность, а потому был принят закон, что наследника утверждал съезд князей и графов, выбирая достойнейшего из детей действующего царя. Учитывая природную честность персов и насаждаемые религией постулаты на эту тему, выборы в ближайшие пару поколений должны были пройти относительно честно. А дальше Макс уже не загадывал.

Эну Нибиру-Унташ-Лагамар тоже времени не терял и создал священные тексты «Авеста», ставшие прообразом Библии и Корана. Макс всунул туда все, что знал полезного, надеясь запретить на религиозном уровне совокупляться с сестрами и племянницами, пить грязную воду и мазать рану свежим навозом. Евреи-то смогли в Ветхий Завет кучу бытовой мудрости внести, почему сюда нельзя? Единообразное богослужение, подчеркнутый аскетизм новых жрецов и отсутствие необходимости в строительстве гомерических по размерам храмов, дали резкое увеличение свободного продукта, что привело к росту потребительского спроса и налоговой базы. Поскольку смертность от голода снизилась, новые земли стремительно осваивались подрастающими крестьянскими сыновьями. В перспективе одного поколения Макс уже видел проблему перенаселения, и размышлял на тему территориальной экспансии для стравливания лишних людей. А вот куда? Плодородные земли представляли собой узкую полоску между горами и морем. На Севере — многолюдный, и все еще могущественный Элам, над которым нависла ненасытная Ассирия и набирающая силу Мидия, которая выращивала на густых прикаспийских лугах лучших коней своего времени. На западе — Персидский залив, на востоке — горы Загроса, заселенные персами, и ими же стремительно освоенные. За областями Персиды на востоке располагалась Дрангиана, также покоренная Мидянами. Оставался юго-восток, где был плодородный Керман, а за ним, по караванным тропам засушливой Гедрозии, через четыреста фарсангов (более двух тысяч километров), можно было дойти до дельты Инда. Там было великое множество княжеств, завоеванных родственниками персов — ариями, которые установили там кастовую систему, вытесняя местных, почти черных дравидов на юг, или превращая их в низшую расу. Террор и несправедливость при этом были чудовищными. Доходило до того, что убийство брахманом крестьянина — шудры даже не считалось преступлением. Проблема с перенаселением была серьезная, но неактуальная, поэтому Макс на время предпочел выбросить ее из головы.

А более актуальной была проблема иная. Как всем известно, Иран, особенно около Персидского залива, просто купается в легкой высококачественной нефти. И было от Аншана до моря десять дней пути для пешего и пять дней — для конного. Для Древнего Востока, где нефть возили в кожаных бурдюках на верблюдах, это было просто смешное расстояние. Жуткие истории про заснувшие и непроснувшиеся караваны в местах выброса природного газа, подогревали веру в злых духов, а негасимые газовые факелы и породили веру в священный огонь. Битум использовался в виде кладочного раствора и смолы для днищ лодок, а из асфальта местные богачи делали ванны. Но главное качество нефти Макс знал точно. Она должна была офигенно гореть.

Глава 2

Немножко о событиях в Вавилоне

Год 700 до Р.Х. Ниневия

Колоссальная искусственная гора, высотой около 30 метров, возвышалась над Ниневией. Платформа из миллионов кирпичей, размером пятьсот на пятьсот шагов, была построена по прихоти великого царя в центре столицы, которую он перестроил полностью. Идеально прямые улицы, расходящиеся радиально, идеальные линии домов, выстроенных по ниточке, создавали ощущение нереальности происходящего. Совершенно потрясала главная улица Ниневии — так называемая, Царская дорога, сознательно сделанная вдвое шире дороги Мардука в Вавилоне, шириной достигавшая пятидесяти метров. На горе располагался царский дворец, главные храмы и был разбит прекрасный сад, в котором любил отдыхать повелитель.

И в этом саду, в шатре, увешанном гобеленами с вышитыми картинами побед, великий царь четырех сторон света вел беседу с любимым сыном, Асархаддоном. Десятилетний мальчишка с внимательными умными глазами, слушал отца, не перебивая. Он был младшим из сыновей великого царя, но уже сейчас его матери, высокомерной Накии, и всему двору было понятно, куда склонится сердце отца при выборе наследника. Асархаддон имел цепкий ум, прекрасную память, любезные манеры и ничуть не испугался при виде первой казни, на которой присутствовал. Он прекрасно скакал на коне, стрелял из лука и учился работать с легким копьем. Учителя восторженно отзывались о его способностях, поражаясь той легкости, с которой мальчишка заучивал гигантские объемы текста.

— Простите, отец, а почему вы сами, по примеру предков, не надели тиару вавилонского царя? Ведь так делал и ваш отец, и отец вашего отца. Да и мама происходит из знатного вавилонского рода.

— Наш великий дед, Тиглатпаласар, взял Вавилон под свою руку навечно. Но на юге, из болот Приморья, словно мерзкие змеи выползали халдеи и кусали нас исподтишка в тот момент, когда мы не могли ответить. Наш величайший отец, Саргон второй, на время потерял Вавилон, потому что тяжело воевал в Сирии и в Урарту. Двенадцать лет трусливый Мардук-апла-иддин правил великим городом, собирая вместе наших врагов. Он вступил в союз с Эламом, посылал послов в Мидию, да что там, он добрался даже до иудеев. Ассирия должна была оказаться в огненном кольце, но бог Ашшур не допустил этого. В своем безумии этот халдейский князек дошел до того, что начал грабить храмы и резать местную знать, как баранов. И все ради того, чтобы собрать серебро для войны с нами. И когда наш отец обратил взор на Вавилон, и двинул свою армию, он отдал вавилонским жрецам подати с востока страны, а те открыли ему ворота города. Я презираю этих трусов, сын мой. За серебро они пресмыкались перед Апла-иддином, и за серебро же передали город моему отцу. После того, как твой великий дед был убит в своем шатре, ведя войско на войну, провинции снова взбунтовались. Мне пришлось железной рукой наводить порядок в Империи. А гнусные вавилоняне снова позволили захватить город Мардук-апла-иддину. В битве при Кише мы разбили их войско, и опустошили их землю. За раба на рынке стали давать меньше, чем за хорошего барана. Вавилонский царек бежал так быстро, что бросил своих жен на поле боя, и спрятался в своих болотах на юге. Я зашел в царский дворец и забрал там все, что хотел, даже царский гарем. Их жрецы и знать целовали мои ноги и молили не трогать их дома и дочерей. Я оказал им милость, сын, и ограничился выкупом. Они торгуют собой, как грязнейшие из блудниц. Так зачем мне унижать себя, надевая их корону? Я дал им в цари последнего из псов, живших в моем дворце, Бел-Ибни, и позволил им жить, прославляя наше милосердие. И как они отплатили? В то время, как мы приводили к покорности иудеев и финикийцев, громили египтян и арабов, эти неблагодарные вновь подняли мятеж и призвали Мардук-апла-иддина. Наше милосердие, и правда, не знало границ. Великий царь Ашшурнасирпал на моем месте всю Вавилонию уставил бы крестами и кольями, и там бы еще лет сто жили бы только дикие ослы и шакалы. Но теперь я не буду столь добр. Мы возьмем этот город и примерно накажем его жителей. А Мардук-аппла-иддина я поймаю, чего бы это мне ни стоило, и набью из него чучело.

— Отец мой, позвольте сопровождать вас, — с робкой надеждой спросил мальчик.

— Дозволяю, — после раздумий сказал царь, и сделал знак рукой, отпуская сына.

Асархаддон, склонившись, вышел задом наперед из шатра. Сын или не сын, не важно. Повернуться задом к великому царю автоматически означало подписать себе смертный приговор.

Два месяца спустя

Тяжелая поступь ассирийской пехоты сотрясала древнюю землю Вавилонии. Впереди, под прикрытием легких отрядов, саперы наводили переправы, поджидая основное войско. Конница десятками ручейков разлилась по плодородной равнине, сжигая деревни и городки, угоняя жителей и вывозя зерно для прокорма чудовищной армии. Тянулись десятки телег, нагруженных припасами, инструментом и оружием. Отдельно везли разобранные боевые колесницы, сопровождаемые своими экипажами, едущими верхом. Царь с тремя сыновьями ехали верхом вместе с армией. Унизиться до того, чтобы на войне пользоваться носилками, никому даже в голову не пришло. Ассирийские цари спали в шатрах, ели простую пищу, а потому заслуживали самую восторженную преданность своих солдат. Впереди виднелись колоссальные стены Вавилона, люто презираемого Синаххерибом.

Лагерь был разбит возле основных ворот, от которых шла дорога Мардука, словно в насмешку над чудовищными стенами огромного города. Царь как бы заявил, что не боится самых мощных укреплений Вавилона, а готовится зайти в город по главной улице. Также были перекрыты и остальные семь городских ворот.

В городе была паника. Знать и жрецы, понимающие, что царь в этот раз не ограничится выкупом, намерены были сопротивляться. Благо запасов для их семей и воинов было предостаточно. Но еще двести тысяч простолюдинов тоже хотели есть, и это была проблема. Черни все равно, кто будет править, лишь бы войны не было, да налоги были поменьше. А прокормить такую прорву народа без подвоза припасов было совершенно невозможно. Великий царь прекрасно это понимал, и взял Вавилон в осаду, перекрывая выход из города земляными валами. Отдельная группа войск была направлена на перехват судов, идущих по Евфрату в сторону Вавилона, раскинувшегося на обоих берегах реки.

Великий царь ждал, он умел ждать. Класть впустую воинов под стенами высотой двадцать метров он не собирался. А ситуацию из города ему докладывали регулярно. Чернь бунтовала, ничтожный царек Бел-Ибни трясся от страха в своем дворце, знать хотела отсидеться за высокими стенами, а продовольствие в городе еще было. Но ненадолго. Не за горами голодные бунты и уличные бои всех со всеми. Потом наиболее осторожные из знати начнут переговоры и сдадут город. Они не могли сделать иначе. Слишком трусливыми и жадными они были. Голод-лучший учитель. А пока летучие отряды ассирийцев рассыпались по Вавилонии и жгли, грабили, резали и угоняли в рабство. Зарево горящих деревень прекрасно был виден со стен, убивая робкую на подвоз продуктов.

В то же время. Окрестности Ниппура

Почтенный купец Син-или ехал на верблюде и размышлял. Великий город Вавилон все еще был центром мира, все караванные пути шли через него. Но жить тут стало очень опасно. Знать бунтовала, а затем в город заходили воины Ассирии, начинался грабеж и насилия. Потом снова период покоя, а потом снова начинался бунт. Значит, снова придут ассирийцы, и снова будут погромы и резня. Как вести дела, если каждые пару лет город будут грабить? Как сохранить имущество и товары? А ведь народу все равно, кому платить подати, лишь бы они были разумными. Что же неймется знати, что она раз за разом восстает против непобедимого северного царя? Может быть, все дело в том, что страдают только простые люди? Обычные крестьяне, ремесленники да купцы.

Как только в городе начались разговоры, что нужно снова отложиться от Ассирии, Син-или не раздумывал. Он не стал дожидаться того, когда войско Синаххериба вступит в пределы Вавилонского царства. Он собрал караван, погрузил своих близких, серебро и товары, нанял охрану и поехал в Аншан. Жесткий порядок, установленный дикими персами, поразил купца своей продуманностью. Беспощадно вырезанная местная аристократия и изгнанные жрецы не могли мешать захватчикам и, казалось бы, должна была литься кровь и твориться всякая несправедливость, но нет. Княжество было образцом порядка. Мыслимо ли дело, стражники в городах не брали мзду. А писцы, услышав робкий намек на благодарность, бледнели и мотали головой так, что она грозила оторваться. Для купца, водившего караваны от египетского Пелусия до индийских княжеств, это было чем-то неслыханным. Нигде и никогда он не встречал такого. Да и новая вера, стремительно наступающая по всему княжеству, изрядно подточила силу старых богов, которые, будучи подобны людям, выглядели слабаками и неудачниками. Но были и минусы. Купец, который пытался обмануть казну или покупателя, лишался имущества и ему запрещалось заниматься торговлей. Надо быть очень осторожным. Учитывая, что подкупить судью-перса было невозможно, правосудие тут жалости не знало. Но где-то в глубине души, Син-или был готов признать, что так жить правильно, проще и легче.

Полгода назад он заключил договор с подрядчиком о строительстве дома и зарегистрировал его у графского писца. Тот уверил его, что после внесения задатка стройка начнется незамедлительно и будет закончена в указанный срок. В противном случае подрядчик выплатит ему штраф за каждый день просрочки. А если подрядчик скроется, то стройка будет закончена за счет княжества, а подрядчика будут искать по всему свету, объявив за его голову награду.

— Удивительное место, — думал Син-или. — Построю дом, перевезу семью, а там видно будет. Дела можно и в Вавилоне вести, а семью надо держать в безопасности. И довольный купец стал напевать протяжную песенку. Настроении пошло в гору.

Тремя неделями позже

Великий царь Синаххериб, царь четырех сторон света сидел на резном троне в царском дворце Вавилона. За стенами дворца его воины грабили и вязали жителей для отправки на рабские рынки, а в просторном зале на коленях стояла вавилонская знать, с ужасом наблюдающая, как царь Ассирии использует царя Вавилона в качестве скамеечки для ног. Рядом стоял голос царя, доводивший его священную волю:

— Я, Синаххериб, царь великий, царь могучий, царь обитаемого мира, царь Ассирии, царь четырех стран света, премудрый пастырь, послушный великим богам, хранитель истины, любящий справедливость, творящий добро, приходящий на помощь убогому, обращающийся ко благу, совершенный герой, могучий самец, первый из всех правителей, узда, смиряющая строптивых, испепеляющий молнией супостатов, являю вам свою волю. Поскольку презрели вы милость мою, то зачинщики, имена которых нам известны, будут казнены. — Голос царя поднял руку, и стража вытащила десяток упирающихся вельмож. После того, как порядок был восстановлен, глашатай продолжил. — они и их сыновья до младенческого возраста будут посажены на кол возле городских ворот. Их дочери и жены будут отданы в наложницы воинам. Если кого-то из них воины отвергнут, то они будут посажены на кол рядом со своими мужьями и отцами. Присутствующий тут Бел-ибни, которому великий царь даровал величайшую милость, сделав царем Вавилона, будет отослан в Ниневию и навечно посажен в клетку у городских ворот. Есть и пить он будет то, что дадут ему люди в виде милостыни. И так, пока боги не заберут его к себе. Десятую часть жителей Вавилона великий царь заберет в виде рабов, а еще десятую часть выселит в Сирию. Присутствующие здесь… — глашатай сделал драматическую паузу, украдкой посмотрев на сидящего с каменным лицом царя, — тоже почувствуют на себе наше неудовольствие. Они должны отдать половину своего имущества в казну. Каждая семья отдаст по одной дочери, которая станет наложницей вельможи по выбору великого царя. Старшие сыновья будут служить воинами — копьеносцами, чтобы заслужить милость повелителя и искупить вину своих отцов. И главное! Если город еще раз проявит непокорность, то жители его будут истреблены или станут рабами, а сам город разрушен и затоплен водами Евфрата. И на том, великий царь Ассирии Синаххериб, дает клятву великому богу Ашшуру. Званием царя Вавилона великий царь жалует своего сына Ашшур-надин-шуми.

Глава 3,

где подтверждается старая истина, что плох тот суккал, который не хочет стать суккалмахом

Год 699 до Р.Х.

Светлый царь Элама Халлутуш-Иншушинак изволил обедать в своем дворце в городе Симаш. Ну как царь, первый зам царя, суккал, и его младший брат по совместительству. В Эламе был еще один царь, сын несравненного суккалмаха Шутрук-Наххунте, второго этим именем, умножителя государства, владеющего троном Элама, наследника царства в Эламе, любимого слуги богов Хумпана и Иншушинака. Того, словно в насмешку, назвали Нарам-Суэном, и на великого древнего царя-завоевателя унылый отпрыск кривоного мужеложца не походил ни в чем. Согласно своему статусу, он был наместником Сузианы, богатейшей области царства, и занимался в основном охотой и отдыхом в своем гареме, передав дела евнухам.

На обед царю Симаша подали козленка, сваренного в молоке его матери с индийскими специями. Нежнейшее мясо, сопровождаемое кувшином вина, виноградом и фруктами, не могло поднять суккалу настроения. Он размышлял.

Проигранная вдрызг война, нанесла царству колоссальный урон. Мало того, что потеряли половину армии, так еще и выплатили гигантскую контрибуцию ассирийцам, опустошившую казну и лишившую Элам многих тысяч голов скота. Взбешенный Халлутуш вспоминал, как он смотрел на тучи пыли, взбиваемые стадами его лучших быков, угоняемых как дань ненавистному Синаххерибу. Его быков! Храмы не дали ничего, ни одной козы и ни сикля серебра. И, как всегда это бывало, могущество жрецов возросло неимоверно из-за обнищания царей и народа, с которого и так драли три шкуры.

Последней каплей была смехотворная попытка вернуть Аншан, отнятый персами. Богатейшая южная провинция, через которую шли караваны в Индию и обратно, была захвачена нищими дикарями, проявившими какую-то нечеловеческую хитрость и изобретательность. Они умудрились малыми силами разбить армию Элама по частям и без боя забрать все города. Это было просто немыслимо! А когда назад вернулась армия, потерявшая человек триста из сорока тысяч, половина из которых была ранена в зад, местное общество просто взорвалось. Немыслимый позор из-за серии поражений мог быть объяснен только одним способом, простым и логичным. Братец потерял милость богов и засиделся на троне. Пора ему, Халлутуш-Иншушинаку примерить царскую тиару, а его любимому сыну Кутиру стать суккалом. И вот уже несколько месяцев наместник Симаша приглашал знать на охоту и пиры, осторожно прощупывая их настроения. В нужный момент Халлутуш выражал сочувствие поражению, объясняя его исключительно немилостью богов и скудными жертвами. В ответ он слышал жуткую брань аристократов, последовательно унесших ноги из Куты, из-под Киша и из Аншана. Естественно, все они были гениальными военачальниками и отменными храбрецами, рвущими голыми руками весь царский отряд Ассирии, но против богов не попрешь. Если царь попал в немилость к богу Солнца Наххунте, то ничего сделать нельзя. И суровые бородатые мужики скрипели зубами, вспоминая, как хохотала чернь, когда узнала, что почти все ранения их воинов были от копья в мягкое место. Сорок поколений прославленных предков брезгливо взирало с небес на недостойных потомков, которые прекрасно понимали командующего Тананну, выбравшего смерть от персидской секиры. Ничего, они отомстят за этот позор, и духи предков будут благосклонно смотреть на живых.

Таким образом, Халлутуш-Иншушинак довольно быстро понял настроения элиты царства. Треть люто ненавидела действующего царя, треть поддержала бы победителя, а еще треть на словах была лояльна Шутрук-Наххунте, но умирать за него точно не собиралась. С еще одной могущественной силой Элама, жрецами, договориться было легче легкого. Те в ужасе взирали на толпы ограбленных коллег, бегущих на север от приспешников единого бога. Их вроде бы и не обижали, но обобрали до нитки, отняв самое ценное — землю с крестьянами. Чтобы не умереть с голоду, часть стала писцами, еще какая-то часть — учителями, отдельные экземпляры уверовали в Ахурамазду и пошли проповедовать. Но, так как большая часть жрецов была довольно циничными проходимцами, то прежняя сытая и необременительная жизнь нравилась им гораздо больше. И они потянулись в Элам, в надежде занять свое место в его храмах. Местные жрецы, увидев поток конкурентов, взвыли. Пообещав им полное искоренение новой религии, распространяющейся со скоростью пожара, и новые земельные пожалования в Аншане, суккал заслужил их благосклонность и нейтралитет.

— Надо бы навестить гарем, — подумал царь. — Вчера привезли нового мальчика. Евнух сказал, что он нежен и свеж, как роза. Надо бы проверить.

Двумя неделями позже

— Ну что, братец, доигрался? — новый светлый царь Элама Халлутуш-Иншушинак сидел на резном кресле и разглядывал стоящего на коленях бывшего светлого царя. — Шутрук-Наххунте, тоже мне! Тебя же твоя мамаша Шуттур звала, и мы все в детстве. Ты зачем имя сменил, олух? Думал, что если именем великого Шутрука назовешься, то его славу унаследуешь? Так тот Вавилон разграбил, стелу с законами Хаммурапи в Сузы перенес, а у тебя половина армии в жопу раненая из Аншана прибежала. Боги отвернулись от тебя, Шуттур.

— Пощади, брат, — просипел тот.

— Пощажу, конечно, мы же родственники, — ухмыльнулся Халлутуш-Иншушинак. — В башню его.

— Слушаемся, повелитель, — склонились окружающие униженного пленника евнухи. Они еще не забыли рев медного быка, в котором был изжарен их собрат. — Увести, — это уже было сказано страже.

— Великие боги открыли мне, — сказал царь, — что сей недостойный скоро покинет нас. Он очень болен.

— А когда он покинет нас, повелитель? — осторожно задали вопрос евнухи.

— Да он и до новой луны не доживет.

Евнухи склонили головы, приняв волю богов. Задача была поставлена, сроки озвучены, бывший царь, и правда, зажился на этом свете. Народу Элама было объявлено, что светлый царь Шутрук-Наххунте тяжело заболел и были объявлены моления за его здоровье.

Три недели спустя

В небольшую камеру, освещаемую крошечным оконцем под потоком, зашли четверо евнухов. Теперь уже просто Шуттур, сидел на связке тростника, брошенной на пол, и даже не среагировал на вошедших. Нечесаная борода торчала клоками во все стороны, а уложенные когда-то в прихотливые локоны волосы сбились в колтуны. В камере стоял тяжелый смрад от испражнений, лежащих в дальнем углу. Евнухи придвинулись к нему, взяли за плечи и руки. Шуттур, наконец, понял, что происходит и начал отчаянно вырываться. Но было поздно. Евнухи придавили его к тростнику, а один из них ловко накинул на шею тонкий шнур из драгоценного китайского шелка. Не конопляной же веревкой душить самого царя, в самом-то деле. Двое евнухов остались держать Шуттура, а двое, намотав шнур на руки, начали тянуть в разные стороны, передавив жирную шею. Царь захрипел и засучил ногами. Руки, которыми он пытался добраться до шнура, были надежно удержаны его палачами. Глаза царя вылезли из орбит, язык вывалился изо рта, а низ туники стал мокрым. Через пару минут, дождавшись окончания судорог, евнухи его отпустили. Все было кончено. Народу было объявлено, что моления не помогли, и великий царь скончался от тяжелой и продолжительной болезни.

В тот же день

В тонном зале дворца Эламских царей, на роскошном резном кресле восседал новый великий царь Халлутуш-Иншушинак, второй этим именем, умножитель государства, владеющий троном Элама, наследник царства в Эламе, любимый слуга богов Хумпана и Иншушинака. В титулатуру при прежних царях включалась фраза «царь Аншана и Суз», но в свете последних событий, это имело бы издевательский оттенок.

Выложенные глазурованной разноцветной плиткой стены переливались в переменчивом свете масляных светильников, горящих тут во множестве. Вдоль стен с непроницаемыми лицами стояла стража из копьеносцев, предусмотрительно захваченных светлым царем из Симаша, и дворцовые евнухи, скрестившие руки на жирных животах. Возвышения, приготовленные для знатнейших людей государства, были накрыты пестрыми коврами, а рядом с ними стояли столики с напитками и лакомствами на меду. К последним, впрочем, никто не прикоснулся.

В зале присутствовала вся знать, начиная от наместников крупнейших княжеств Сузиана, Аван, Кимаш и Айяпир до хранителя царских покоев и великого евнуха. Тут же присутствовал сын светлого царя Кутир-Наххунте, нездорового вида бледный юноша, который исподлобья бросал взгляды на Нарам-Суэна, который в результате смерти отца повышался в иерархии и становился суккалом и наместником важнейшего города Симаш. В дальнем конце сидел бывший царь Вавилона, вымоливший себе защиту в Эламе, Мардук-аппла-иддин, который старался не дышать, опасаясь быть замеченным. Он в свое время отдал жадному, как голодный шакал, Шутруку, все свои ценности, включая трон, ожерелье и царские регалии. И, понимая, что чудовищный разгром эламского войска состоялся из-за его неуемных амбиций, в страхе ждал решения своей участи.

— Волею богов наш брат скончался от болезни, и мы приняли тяжкий груз царствования. По установленному великим Хумпаном порядку, суккалом и князем Симаша становится наш горячо любимый племянник Нарам-Суэн, а наместником Сузианы — наш сын Кутир-Наххунте. Жена светлого царя Шутрук-Наххунте, и наша сестра, по обычаю, станет нашей женой. Великий евнух, великий виночерпий и ташлишу (командующий войсками) остаются на своих местах. Халдейский князь, Мардук-апла-иддин. — зал замер, не дыша, — покинет этот город и примет в управление город Нагиту.

В зале откровенно заулыбались, пряча улыбки в бородах. Нагита была редкостной дырой на самом юге Элама, и располагалась на острове в Персидском заливе, защищенная от врагов обширным поясом болот. Бывший вавилонский царь выдохнул с облегчением. Во-первых, он боялся, что его выдадут в Ассирию в качестве жеста доброй воли, а во-вторых, ассирийцы не имели флота и достать его в Нагите не могли. Так что новый повелитель сделал ему воистину бесценный подарок — жизнь. Бывший вавилонский царь Бел-Ибни, посаженный ассирийцами на престол после битвы при Кише, прямо сейчас сидел в клетке у ворот Ниневии и служил мишенью для издевательств местной черни. Мардук-апла-иддин был реалистом и понимал, что самое милосердное, что его ожидает, это медленное, по кусочку, сдирание кожи и приготовление из него чучела для услаждения взора повелителя Ассирии. Также он понимал, что ему сохранили жизнь не из добрых побуждений, а из-за далеко идущих амбиций нового царя, желавшего взять реванш после серии позорнейших поражений.

После того, как было сказано главное, новый светлый царь изволил раздавать подарки вельможам, опустошая и без того скудную казну. Те в ответ, начали плести цветистые славословия, признавая свершившийся факт и выражая всецелую преданность. Выразил преданность, что характерно, и сын покойного Нарам-Суэн. Трусоватый толстяк все прекрасно знал, и был одержим лишь желанием сохранить свою жизнь. Плевать он хотел на задушенного папашу. Праздная жизнь, вино, красивые девочки и мальчики — вот что интересовало его по-настоящему. И если дядюшке угодно было сохранить ему жизнь, он дядюшку поддержит. В конце концов, все мы смертны, а наследником все равно был Халлутуш. Годом раньше, годом позже, какая разница.

— Мы должны готовиться к войне. Мы не забыли, что боги отвернулись от нашего царя Шутрук-Наххунте. Но теперь все по-другому. Аншан, вероломно захваченный персами, должен быть отбит.

— Светлый царь, — почтительно сказал командующий, — у нас нет сил воевать. Наша армия оправляется от поражений. Воинский дух слаб. Нам нужна цель послабее. Пусть там не будет большой добычи, но нам нужна победа. Эллипи подходит как нельзя лучше. А потом все будет так, как сказал великий государь. Мы вернем Аншан.

Халлутуш-Иншушинак задумался. Эллипи была небольшим царством в горах на севере, населенным родственным эламитам народом и говорившим с ними на одном языке. После битвы при Кише Синаххериб направился туда и разгромил их столицу. Сейчас эта страна и впрямь легкая добыча. А ведь ничто так не способствует укреплению власти, как маленькая победоносная война. Персы уже показали зубы. Еще одно поражение будет означать, что и он, великий царь Халлутуш-Иншушинак, тоже неугоден богам, и достоин лишь шелковой веревки на шее или ножа в грудь. Нет, не бывать этому.

— Да будет так, — сказал великий царь. — Готовьте поход на следующую весну.

Глава 4,

где враги все-таки напали

Бывший ростовщик, а ныне уважаемый всеми Умножающий казну, докладывал узкому кругу лиц международную обстановку. Под узким кругом лиц подразумевался царь Аншана и Персии Ахемен, и великий пророк Заратуштра.

— Как я вам и докладывал в прошлом месяце, о великие, новый царь Элама пошел войной на Эллипи. Скоро войска вернутся домой. Мы долго не могли понять, что они забыли в этой дочиста ограбленной ассирийцами дыре, но наши источники доложили, что царь и командующий довольны. И это при том, что прибыль от этого похода не покрыла расходов на его проведение. Добыча была просто ничтожна. — Цепкий ум спекулянта и ростовщика схватывал такие мелочи моментально. — Подумав, я пришел к выводу, что целью похода была не добыча, а возвращение боевого духа воинам. После последнего похода на Аншан только ленивый не смеялся над ними. Сейчас войско воодушевлено, позор последних поражений начал забываться, а связанные пленники и скот, которых прогнали по улицам городов, подняли настроение населению. У меня нехорошие предчувствия, о великие, — Харраш склонился в поклоне.

— Какие уж тут предчувствия, — усмехнулся Ахемен, — к нам хотят наведаться.

— Надо им помочь, — задумчиво сказал Макс.

— Брат мой, ты сошел с ума, или я опять чего-то не понимаю? — удивился царь.

— Видишь ли, если они все равно нападут, то пусть нападают тогда, когда нам это будет удобно. Иначе это случится ровно в тот момент, когда мы к этому будем не готовы.

— Ты опять прав. И что предлагаешь?

— Я предлагаю пустить слух, что мы пойдем в поход на Керман, и сделать так, чтобы об этом знало как можно больше народу. Харраш, я просил тебя оставить пару эламских шпионов в покое, ты это сделал?

— Да, великий, — Умножающий казну снова склонился в поклоне.

— Нужно через людей, которые с ними общаются, донести информацию, что будет поход на юг через два месяца. А еще лучше, чтобы они заплатили за эту информацию. Потом мы действительно отведем большую часть войска из Адамдуна и проведем их красивым маршем через Аншан. Мы позволим это увидеть шпионам эламитов и не будем их трогать. Причем сами воины будут думать, что идут в поход на Керман и расскажут об этом торговцам, жрецам и шлюхам. Потом отведем их фарсангов на десять и будем проводить учения. Как только твои люди из Суз сообщат, что войско Элама готово выступить, то границу закрываем на замок, шпионов не трогаем, пусть дальше работают, а вот их гонцы должны быть пойманы и убиты. После этого в Адамдун возвращаем все войска и добавляем еще десять тысяч лучников. А конницу приведем в полную готовность, но она может и не понадобиться.

— Так мы опять не будем бить этих изнеженных ублюдков? — расстроился Ахемен.

— Не будем, брат, иначе мы сразу должны будем забрать весь север и стать соседом Ассирии. Богатым соседом, брат, и еще не битым. Если мы разобьем армию Элама, и не захватим страну, то ее захватит Синаххериб, и мы снова станем его соседом. Мы не должны граничить с ними, мы еще слишком слабы.

— Да понял я, ты сто раз объяснял. Ты мне другое объясни. Как ты учишь людей говорить только правду, а сам врешь и хитришь напропалую?

— Я делаю маленькое зло во имя великого добра.

Харраш изумленно посмотрел на пророка, видно ему такая мысль не приходила в голову.

— Великий, — склонился он в очередной раз. — Вы точно раньше не занимались торговлей?

— У меня восьмидесятилетние бабки открывали индивидуальный инвестиционный счет, когда план горел, а это куда гаже, — подумал Макс. Но вслух не сказал. Потому что здесь не было восьмидесятилетних бабок, не доживали, а про инвестиции никто и слыхом не слыхивал. Счастливые люди, что и говорить.

— Все равно, врать воинам нельзя, — уперся Ахемен.

— А кто сказал, что мы соврем? Отгоним эламитов и наведаемся на юг. Нам все равно скоро новые земли понадобятся, вот и посмотрим, что там и как.

В это же время. Эллипи

Наместник Сузианы и младший из трех царей, Кутир-Наххунте, стоял у стен крепости Марубишти, которая после погрома, устроенного три года назад в этой стране Синаххерибом, представляла собой жалкое зрелище. Свежезалатанные стены светлыми пятнами указывали места, куда били подведенные тараны ассирийцев. Убогая горная страна, которая жила в основном выращиванием скота и обслуживанием транзитных караванов, была ограблена полностью. Треть ее была захвачена победителем, а города Цициета и Элензаш были присоединены к Ассирийской провинции Хархар. Захватчики, по своему обычаю, угнали население, и на их место поселили пленных вавилонян, чтобы отторгнуть эту землю навсегда. В столице Марубишти при ее штурме стоял гарнизон, усиленный эламскими лучниками, которые из этого похода не вернулись. Четыре с половиной тысячи воинов погибли и стали рабами, пока царь Эллипи прятался в неприступной горной крепости.

А сейчас войско Элама пришло мстить за погибших из-за трусости царя Ишпабары товарищей. По окрестностям города рассыпались отряды, подчистую выгребающие немудреные запасы крестьян, угоняющие скот и людей. Впрочем, и по дороге армия занималась тем же самым. Теперь было необходимо взять город, ограбить его и уйти домой. Гарнизон был откровенно слаб, а потому царь решил сделать все лихим наскоком.

И вот сейчас, под прикрытием щитоносцев, лучники продвигались к стенам крепости. За ними выстроились отряды пехоты, вооруженные топорами и булавами, готовые по лестницам ворваться на стены. Тысячи стрел гасили любое сопротивление, заставляя несчастные три сотни защитников прятаться за кирпичными зубцами. Сделав залп, щитоносцы делали короткую перебежку, снова давая возможность лучникам стать на позицию. Высунувшиеся смельчаки на стенах довольно быстро выбывали из боя, поймав камень из пращи или стрелу.

Пехотные отряды, получив команду, приставили к стенам десятки лестниц и полезли наверх. Но защитников еще рано было сбрасывать со счетов. Прикрывая друг друга плетеными щитами, воины начали лить на головы наступающих кипяток и кипящее масло. Жуткие вопли обожженных воинов донеслись до царя, предусмотрительно стоящего вне досягаемости стрел.

Молодой парнишка, для которого этот поход был первым, надрывно визжал, валяясь под стеной, и хватал воздух руками, словно пытаясь найти что-то, что облегчит дикую боль. Голова и лицо его превратились в одно большое багровое пятно, вспухающее пузырями, налитыми желтоватой жидкостью. Глаза были закрыты отекшей кожей, и непонятно было, видят ли его глаза, или уже нет. Волосы выпадали клоками, а под ними зияли раны, обнажающие белую кость черепа.

Немолодой воин свалился вниз с проломленной тяжелой секирой головой, за ним еще один, и еще. На правом фланге атака явно захлебывалась, и воины рады были бы отступить, но слезть с лестницы было нельзя, а защитники изо всех сил отпихивали их от стены длинными жердями, ловя грудью стрелы.

— Передайте воинам, что первый, кто зайдет на стену, получит мину серебра, а следующие десять — по полмины, — сказал царь. — А город будет отдан им на три дня.

Весть разнеслась по войску со скоростью ветра. Десяток счастливчиков получал по корове, а один герой — аж две. Войско кинулось на стену с воодушевлением, мысленно представляя себя владельцем двух коров сразу. От перспектив захватывало дух. Один раз влез на стену, и ты уже самый богатый человек в деревне. Наконец, на одном участке стены удалось закрепиться, выбив оттуда врага, и пехота полезла с удвоенной силой, вырезая немногочисленных защитников. Через час были открыты ворота, и царь Кутир-Наххунте въехал в первый в его жизни захваченный город. Разгоряченные воины рассыпались по улицам и устроили резню, как бы искупая бессмысленной жесткостью весь позор прошлых поражений. Визжащих женщин волокли по пыли за волосы, бросали на землю и насиловали тут же, наскоро утоляя похоть, и давая возможность утолить ее всем желающим. Из домов выносили немудреный скарб и бросали в кучи, выгоняли скот и поджигали их на прощание. Маленьких детей с хохотом бросали в огонь, вырывая их из рук бьющихся в истерике матерей, а всех встреченных мужчин убивали на месте. К концу дня город был превращен в пепелище. Жители были истреблены, а небогатые их пожитки растащили воины. В лагерь подвезли кувшины с мутным ячменным пивом, на кострах жарилось мясо животных, захваченных в городе, а придворные лебезили перед Кутир-Наххунте, поздравляя с величайшим свершением.

Цель была достигнута. Эламиты, вкусив победы, забыли пережитый позор и снова стали воинами, наследниками тех, кто столетиями держал в страхе Вавилон и Шумер.

Через месяц после описанных событий

— Великий государь, да пребудет милость богов над вашей головой, у нас есть отличные новости! — великий евнух светился от счастья.

— Говори, — великий царь поднял о тарелки лицо, испачканное подливой, вытер губы рукой, а руку — об голову черного как смоль нубийца, сидящего подле его ног. Густая шапка волос подходила для этой цели как нельзя лучше.

— Наша армия возвратилась с победой, а войско персов уходит с набегом далеко на юг, в Керман.

— Вот как, это знак богов. Мы можем не распускать воинов, а сразу отправить их в Аншан. Твои сведения верны?

— Да, мой повелитель, — склонился евнух. — Мой человек своими глазами видел, как проходили воины из Адамдуна, как они хвалились, что вернутся с добычей. Весь город просто гудел, там были тысячи воинов. А потом они ушли на юг.

— Мы не можем упустить такую возможность. Ташлишу ко мне.

— Слушаю, господин.

Дворцовые евнухи спешно позвали командующего войсками, который уже был предупрежден и ждал вызова.

— Что ты думаешь об этом, — спросил великий царь.

— Думаю, надо идти на Аншан, пока воины помнят запах пожаров Марубишти.

— Ну вот и выходите, не мешкая.

— Повелитель, нам нужно две-три недели, чтобы набрать новых воинов, починить повозки, собрать припасы и оружие. Аншан — это не Эллипи.

— Две недели. — сказал Халлутуш-Иншушинак и вернулся к трапезе.

Через две недели. Сузы

Пригороды города гудели, как улей. Десятки тысяч воинов стояли лагерем, ожидая команды выдвигаться на юг. Сейчас им было море по колено. Вернувшись победителями, они за считанные дни прогуляли жалкую добычу, и жаждали новой. О богатствах Аншана ходили легенды. Все воины без исключения видели серебряные сикли, напоминающие фасолину с выдавленным знаком огня. А некоторые утверждали, что своими глазами видели золотые дарики, названные в честь отца Аншанского царя. Но, впрочем, этим врунам никто не верил. Где может видеть рядовой воин восемь граммов золота? Разве что только во сне. Почти каждый имел брата, или свата, или племянника, который ходил с караваном в Аншан. А те, у кого таких братьев не было, клялись всеми богами, что знают того, у кого такой брат есть. И все они были убеждены, что там улицы вымощены золотом, а у каждого крестьянина перед домом пасется своя корова. И это вранье, обрастающее подробностями каждый вечер у каждого нового костра, только подогревало жадность воинов. А к городу все подходили телеги с зерном, связками стрел, упряжью и прочей необходимой военной снастью. Запас еды рассчитывался ровно на время марша до вражеских границ, а там пропитание ложилось на плечи армии, которая снабжала себя сама, грабя запасы местных крестьян. Две недели были на исходе, и Ташлишу (что было званием, означающим командующего), дал команду выступать на рассвете. Воины устроили прощальный пир, опустошив местные запасы пива и осчастливив на прощание всех местных проституток, работавших все это время в авральном режиме, легли спать. Никто не обратил внимания на то, что из города вышли небольшие караваны, имевшие на диво мало товара, от которых через фарсанг оторвались юркие конники на небольших лошадках, поскакавшие на юг.

Армия растянулась длинной серой змеей, взбивая пыль десятками тысяч кожаных сандалий. Длинный обоз, состоявший из многих сотен телег, запряженных мулами, и груженых верблюдов, следовал за армией в кильватере. Небольшие отряды конной разведки уходили вперед, докладывая обстановку командующему, который ехал впереди на мидийском жеребце стоимостью в небольшую деревню.

Остановившись на последний привал, армия удивленно уставилась на невиданное ранее зрелище. Вместо пронзительно черной южной ночи небосвод полыхал огнем, словно начинался рассвет.

— Не к добру, — шептали воины, — не иначе злые духи. Не может быть ночью так светло.

Они не подозревали, что это горят сигнальные пирамиды, дающие знак огромным массам людей, каждый из которых точно знал, что ему делать. Каждый приграничный граф получил напутствие от царя, каждый барон — от своего графа. А уже барон вызвал к себе старост и тяжелых конников-катафрактов, которым очень подробно объяснили, что и когда нужно сделать. Напоминание про закон об ослушании на войне было излишним. Жить хотели все. И поэтому на десять фарсангов вглубь царства Аншан не осталось ни одного крестьянина, ни одного барана и ни зернышка зерна. Армию Элама ждал сюрприз.

Глава 5,

где хитрость удалась

Адамдун. Год 698 до Р.Х.

Некогда унылый и донельзя скучный городишко Адамдун, разоренный когда-то персами дотла, узнать было невозможно. Чахлые стены были полностью перестроены. Теперь их высота была около десяти метров при ширине в три. Квадратные башни, выдающиеся вперед, позволяли стрелять в спину штурмующим стены отрядам. При этом сами лучники были практически неуязвимы, так как каждая бойница расходилась веером, оставляя вражескому стрелку мишень шириной в ладонь. Все жилые дома в городе были разрушены, а на их месте выстроены казармы, конюшни, арсенал, хранилища провианта и немногочисленные дома для офицеров. Никаких борделей, таверн, рынков и лавок тут не было. В город вообще не пускали посторонних, что было немыслимо для караванов, идущих мимо. Их вежливо и непреклонно отправляли в город Хидалу, расположенный в трех фарсангах южнее. Постепенно караванщики привыкли, и стали обходить город стороной, и поэтому почти все, пойманные в его окрестностях, оказывались шпионами и были убиты. Внутри к стенам примыкали широкие площадки, на которых были смонтированы требушеты, каждый из которых был идеально пристрелян и имел набор грузов под каждое расстояние. Размер их был небольшой, потому что они планировались не для разрушения стен, а для того, чтобы бить по порядкам наступающей пехоты. В гарнизоне было несколько грамотных ребят, составивших глиняные таблички для каждого орудия с указанием веса груза и расстояния, на которое летит камень. Территория вокруг тоже была размечена. Лежащие как бы в произвольном порядке валуны, на самом деле являлись ориентирами и служили для корректировки стрельбы. Все снаряды для требушетов были подогнаны по весу, который равнялся шестой части таланта. Больше было просто не нужно.

Баллисты стояли на стенах, и представляли собой стрелометы, приводящиеся в действие скрученными жгутами из конского волоса. Запасы этого самого волоса, как и запасных частей машины, которая начинала ломаться после двух десятков выстрелов, лежали в арсенале под охраной. Ненадежность конструкции искупалась ее эффективностью. Ни один щитоносец, ранее неуязвимый для стрел лучников, теперь в безопасности не был. Полутораметровая стрела толщиной в два пальца, пробивала любой щит навылет, к восторгу воинов, наблюдавших за этой картиной.

В городе было вырыто несколько колодцев, а из обожженного кирпича построена огромная цистерна для воды. Единственные ворота были очень небольшими, толстыми, и выходили сзади в узкий коридор из стен, упиравшихся еще в одну башню, которая создавала каменный мешок, простреливаемый с четырех сторон.

В сам город после поступившей команды было стянуто пятнадцать тысяч человек, а на границе зоны отчуждения в десять фарсангов была сконцентрирована конница персов, которая должна была не дать пройти вражеской армии вглубь страны, если она захочет оставить Адамдун в тылу, осадив его.

В общем, Макс и Ахемен реализовали все, что могли придумать за последние годы. И сейчас у них была одна задача — дать уйти армии врага, позволив сохранить ей хоть какую-то боеспособность.

Тремя днями позже. Окрестности Адамдуна. Лагерь войска Элама.

Командующий, он же ташлишу, Хумбан-Ундаш осматривал окруженный город и начинал понимать, что что-то идет не так. Во-первых, в окрестных деревнях команды воинов, посланных за провиантом, не нашли ни души. Да что там души, глиняного горшка не нашли. Просто пустые лачуги, крытые тростником. Зоркие глаза воинов увидели многочисленные следы, хорошо заметные на сухой земле, которые ясно говорили о том, что люди тут недавно были, но почему-то вместе со своим скотом и имуществом на повозках просто взяли и уехали. Самое страшное, что все съестное они просто забрали с собой. Ташлишу был в недоумении. Это было даже как-то непорядочно с их стороны. Всегда и везде война шла по одному сценарию. Войско вторгалось в страну. Противник либо давал битву, либо запирался в крепости. А мирное население при этом никого не интересовало. Его грабили и насиловали все, кому не лень, собственные воины в том числе. Да кого интересуют какие-то крестьяне, которые плодятся, как муравьи. Но тут уже приходит пятый отряд фуражиров и докладывает, что в округе нет ни людей, ни зерна. Это было очень скверно. Нужно было посылать отряды снабженцев дальше, а людей для этого выделять больше. И чем дальше такие отряды уходили от основной армии, тем меньше шансов, что они вернутся назад. Их просто могли перебить из засад.

Во-вторых, город Адамдун, стоявший на границе, ничем не напоминал покинутый армией гарнизон. Напротив, город был полностью готов к обороне. Многоопытный командующий шкурой почувствовал бы животный страх жителей, запертых в ловушке стен. А тут ничего такого и близко не было. Напротив, исходящая от города ленивая скука начинала страшить самого Хумбан-Ундаша. Так не должно было быть, это неправильно. Он обложил город со всех сторон, почти пятьдесят тысяч воинов под его стенами. А на стенах стоят персы, ковыряют щепкой в зубах, рыгают после сытного обеда, и неспешно обсуждают между собой осаждающих, показывая на них пальцами. Так пастухи обсуждают, какого именно барана надо зарезать на ужин. И так не могут вести себя воины, обложенные многократно превосходящим противником.

В-третьих. Вокруг почти не было воды. Колодцы были засыпаны, а те, что остались, издевательски были забиты падалью. Воду придется либо возить издалека, либо копать колодцы самим.

У командующего засосало под ложечкой. Он понял, что попал в прекрасно подготовленную ловушку. Еды вокруг нет, воды нет, его фуражиров будут уничтожать, как только они оторвутся от основных сил. В крепости, которую якобы покинули почти все воины, было собрано отборное войско и горы провианта. И это он еще не видел тяжелых всадников-катафрактов и легкую конницу из горцев, которых прекрасно знал по прошлым войнам.

Самое поганое, что воины этого не понимали, как не понял бы великий царь Халлутуш-Иншушинак, уведя он войско от верной гибели. Делать нечего, боги благоволят храбрым. Значит, нужен штурм, быстрый и беспощадный. Их все равно намного больше. А в городе есть и еда, и вода, и крыша над головой.

Ранним утром командующий развил кипучую деятельность. Вместо отрядов фуражиров он направил конные полусотни на разведку с заданием найти людей и еду. Верблюдов и обоз он приказал послать в Элам за провиантом, опередив их гонцом с донесением, где была изложена ситуация. Выделив умелых солдат, начали бить колодцы недалеко от тех, что были засыпаны, да еще и организовали доставку воды бурдюками с ближайшей речушки, что была в двух фарсангах. Воины начали собирать таран, благо ворота тут были одни, и осадные башни. На все про все ташлишу отводил пять дней.

На четвертый день он послал к стене гонца, машущего веткой над головой, вызывая главного. По всем обычаям, никто не смел стрелять ни в посланника, ни в того, кто придет на переговоры. И персы, отличающиеся щепетильностью в вопросах чести, этого тоже делать не стали. Хумбан-Ундаш стал под стеной, и, задрав голову, ждал командующего крепостью. Показался рослый перс в хорошем доспехе и роскошном бронзовом шлеме с гребнем.

— Я Хумбан-Ундаш, ташлишу великого царя Халлутуш-Иншушинака. Назови себя.

— Я Камбис, граф этой провинции и брат великого царя Аншана и Персии Ахемена.

— Какого еще царя? — вскипел командующий. — Нищий сотник, подлостью захвативший Аншан.

— Ну, насчет подлости ты поаккуратней, — осадил его Камбис. — Мы этот город на копье взяли, а остальные сами сдались. Мы же не виноваты, что у вас кишка тонка. Я пару лет назад человек сорок ваших копьем в задницу ранил, даже убивать противно было.

Хумбан-Ундаш еле сдерживал себя. Напоминание о самом большом позоре в его жизни просто выбивало из колеи.

— Зачем пришел-то, — спросил перс. — Сдаваться надумал?

— Да ты… — ташлишу задохнулся от гнева.

— Ну и зря, — зевнул перс, — вам тут конец придет. У меня полная крепость воинов, на два дня пути ни зернышка не найдете, а с гор скоро конница подойдет. Тананну был крепкий воин, его трое с секирами едва угомонили. Ты тоже к нему хочешь?

— У меня пятьдесят тысяч воинов. Да я тебя завтра штурмом возьму.

— Да, ну тогда завтра после штурма сюда же приходи. Поговорим. Скучно тут. — И Камбис просто ушел, не прощаясь.

Совершенно ошалевший командующий на ватных ногах пошел в свой шатер и налил кубок крепкого вина из далекой Газы. Он совсем ничего не понимал. Его предки были воинами последние полторы тысячи лет. Пятьдесят поколений служили царям Элама, покоряли Шумер и Вавилон, громили касситов и амореев. Но ничего похожего на то, что творилось за последние два года, в семейных анналах не было. Все было неправильно, непривычно и противоестественно. Он, Хумбан-Ундаш, родовитейший аристократ, разговаривал, смотря снизу вверх на человека, который совсем недавно был рядовым наемником и служил за сущие гроши. Теперь он называет себя каким-то странным словом, означающим должность наместника крупной провинции, и командовал очень серьезной крепостью и армией в ней. Так же нельзя! Рядовые воины — это быдло, а командует всегда кто-то из знати. Хотя тут и царь недавно сам баранов пас, чего уж о знати говорить. Ташлишу знал, что почти всех крупных землевладельцев Аншана просто перерезали, а их земли персы поделили между собой. Еще одно немыслимое деяние, которое должно быть наказано великим Хумпаном и Богиней Матерью. И командующий опрокинул еще один кубок.

На рассвете громом барабанов лагерь был поднят для штурма. Воины наскоро ели и пили, а многие этого и не делали, зная, как плохо получить ранение в живот на полное брюхо. Перед стенами города по много раз отработанному шаблону выстраивались штурмовые колонны, и выкатывались на позиции осадные башни и таран.

Таран представлял собой платформу на четырех колесах, закрытую двускатной деревянной крышей, покрытой мокрыми кожами. Под ней на толстых канатах было подвешено толстое бревно, заостренное спереди, окованное толстым бронзовым листом. Тут эламиты были неоригинальны, такая конструкция работала тысячу лет до этого штурма, и тысячу лет после. Таран был прост и надежен, но перевозился разобранным на трех телегах и требовал тщательной сборки. Десяток могучих воинов, прятавшихся под крышей, раскачивал бревно, сокрушая бронзой наконечника доски ворот.

Осадные башни тоже были построены по ассирийскому образцу, и представляли собой трехэтажные конструкции, на вернем ярусе которых стояли лучники и метатели дротиков, а на втором — штурмовой отряд пехоты, что должен был высыпать на стену после того, как откинется передняя панель, служащая мостом. Сзади за башней шли пехотинцы, которые держали в руках сотни лестниц, по которым они должны были взобраться на стены.

Впереди, по обычаю, стояли щитоносцы, из оружия у которых был только длинный кинжал. Они держали массивные деревянные щиты в рост человека, за которым вполне безопасно прятался лучник с двумя колчанами стрел. Пара щитоносец-лучник была основной воинской единицей в Месопотамии этого времени.

Командующий на своем жеребце объехал стены небольшого города, густо обложенные его войсками. Основной участок для штурма он наметил в районе ворот, защищенных с двух сторон массивными квадратными башнями. Захватив стены вокруг них, можно было безболезненно открыть доступ в город и перебить уступающего числом противника в уличных схватках. А то и просто расстрелять его с высоты. На стенах города не было видно суеты, что царапнуло сердце ташлишу неприятным предчувствием. Не так, совсем не так выглядят города, осажденный огромной армией. Еще одной неприятностью было то, что перс сказал правду. На два дня пути вокруг не было ни продовольствия, ни людей. Конные полусотни дошли до обитаемых земель, но там их встретили отборные отряды тяжелой кавалерии, которые просто разметали их в стороны. Назад вернулась примерно половина воинов, вышедших на разведку.

— О боги, куда же я влип? — думал Хумбан-Унташ. — ведь если я не возьму этот проклятый город, то армия просто перемрет тут от голода и болезней. А потом подойдет персидская конница и просто вытопчет тех, кто еще будет стоять на ногах. Как там сказал перс? Хочу ли я на встречу с Тананну? Не самая худшая участь. С честью пасть в бою куда лучше, чем быть казненным лютой смертью по прихоти царя. По крайней мере, позор не падет на головы детей, которые примут отцовское наследство и продолжат его славный род. А смерть — это всего лишь смерть. Он воин, пристало ли ему ее бояться?

Глава 6

Штурм Адамдуна

Раздался рев труб, и по команде сотников, воины двинулись вперед. Штурм планировалось вести с четырех направлений, но в районе ворот были сконцентрированы основные силы, таран и осадные башни. Натужно кряхтя, десятки воинов на первом ярусе стронули с места массивные деревянные конструкции и медленно покатили их к стенам.

Щитоносцы пошли вперед, формируя первый рубеж, с которого лучники будут давить оборону на стенах. Они остановились, и те сделали залп. В ответ на стенах началась суета, между зубцов появились странные агрегаты, украшенные, тем не менее, массивным наконечником. Раздалась отрывистая команда, и с сухим деревянным стуком неведомая машина выпустила стрелу длиной почти в рост человека. А за ней еще одна, и еще. Два десятка огромных стрел полетели в сторону наступающего войска, после чего промежутки между зубцами, где стояли стрелометы, были закрыты толстыми деревянными щитами. Эффект от выстрела был ужасен, с хрустом были проломлены щиты, и сразу десяток воинов пронзило насквозь. Ташлишу увидел, как перед ним упали сразу два солдата, пронзенные одной огромной стрелой. Они умерли на месте, а их товарищи в ужасе отскочили в стороны, не веря своим глазам. Едва начавшаяся паника была быстро пресечена. Ну подумаешь, персы научились копья далеко и сильно кидать. Что же, они копий никогда не видели? Поэтому еще один залп баллист тоже проредил щитоносцев и лучников, но ни на что особенно не повлиял, потому что тех были многие тысячи. Неумолимая волна приближалась к стенам, поливая защитников тучей стрел. Баллисты делали залп за залпом, круша неприступный ранее строй. Но щитоносцы смыкались, перешагивая через пронзенных товарищей, и шли дальше, защищая своими телами лучников, раз не справлялись щиты. Раненых после таких выстрелов практически не оставалось. Редкие счастливцы, получившие огромную стрелу в ногу, истекали кровью за считанные минуты. Мало кто из воинов, видевших, как пробивает грудь идущего рядом товарища, не обгадился. Но это в бою незазорно. Главное, вперед идти, и щит держать. А смерть, она ко всем придет в свое время. Это как великие боги рассудят.

Но это были не все сюрпризы. Как только башни подошли к городу и пересекли невидимую линию, выложенную валунами, из города полетели камни. Булыжник весом в пять килограммов ударил в грудь воина в полотняном доспехе и бронзовом круглом шлеме. Сломанной куклой несчастного отбросило на шесть шагов назад, выворотив из груди острые осколки ребер. Колышущиеся неровными движениями обнаженные легкие просвечивали в ране, а лицо воина приняло бело-синюшный оттенок. Он лежал на земле, судорожно подергивая конечностями, но это ничего не значило. Он уже умер. Недалеко от него камень попал в голову мечника, разбив ее в кровавую кашу, а особенно удачный выстрел попал в осадную башню, перебив пару досок откидного моста. Маленькие требушеты перезаряжались быстро. Персы, подгоняемые матюками десятников, резво подтаскивали камни, сложенные рядом. Выстрелы шли с интервалом в 1–2 минуты, иногда попадая в осадные башни, которые и были их основной мишенью. Камни били в деревянную раму, ломая бревна и выбивая дождь из щепок, ранящий воинов. Но чаще снаряды попадали в шеренги наступающей пехоты, убивая солдат, и делая в них целые просеки. Башни подходили ко второй линии валунов, и инженеры, следящие за этим, дали команду расчетам требушетов, чтобы те вытащили из корзины с грузом по три камня. Следующий залп накрыл наступающую волну более удачно. Одна из башен покосилась, когда камень перебил переднюю опору, а остальные имели те или иные повреждения, зияя дырами в деревянной обшивке. Воины эламитов роптали, видя ничтожность своих усилий, и десятникам пришлось некоторых отходить палками, и пинками погнать вперед. Персы и аншанские лучники тоже пускали тучи стрел, неся ощутимые потери. Но в целом счет пока был сильно в их сторону, потому что стрелять со стены, имея возможность спрятаться за кирпичный зубец — это совсем не то, что ловить стрелы грудью в чистом поле.

Наконец таран подъехал к воротам и стал под методичное уханье воинов молотить по ним окованным бронзой концом. Ворота дрожали, но не поддавались. Сверху со стен и башен на таран бросали большие камни, но крепкие доски и толстый каркас держались на совесть. Лучники прицельно стреляли по бойцам на городских башнях, кидающим небольшие валуны, и те падали, зачастую не успев сделать свое дело. Их камни подхватывали товарищи и бросали сверху на крышу тарана. Отряды, подошедшие к стенам первыми, были буквально сметены огнем аншанских стрелков, которые засели у боковых окон башен. Но наступающих было очень и очень много. Злоба, жадность и страх наказания гнали воинов вперед. Они хотели есть, пить, денег, пригнать корову домой и перерезать глотки этим проклятым шакалам, трусливо кидающимся камнями из-за стен. Две оставшиеся на ходу и сильно побитые башни подошли к стенам, на верхний ярус резво залезли лучники, метатели дротиков и щитоносцы. Последние выстроили непроницаемую стену, из-за которой стрелки открыли огонь по защитникам. Быстро очистив участок стены, осадная башня с грохотом опустила мост, с которого на стену стали прыгать отборные воины в лучших доспехах, которые тут же начали строиться по четыре, занимая все пространство в ширину. Но тут от соседней башни крепости ударили фалангисты, прикрытые мощными щитами. Длиннейшие пики, скопированные Максом с македонских сарисс, безнаказанно поражали эламскую пехоту, которая просто не могла дотянуться до врага. Через пять минут стену очистили, а в осадную башню ворвались персы. Они порубили топорами лестницы, и лишили врага возможности как подняться на стену, так и спуститься с верхнего яруса. После этого башню облили маслом и подожгли. Лучники наверху, попавшие в ловушку, сгорели заживо, оглашая страшными криками поля боя. Те, кто успел, попрыгали вниз и переломали себе ноги и руки, а потом, беспомощные, были придавлены горящими обломками рушащейся башни. Крики задыхающихся в едком дыму и обожженных людей деморализовали войско. Видя и слыша это, эламские бойцы бросили последнюю башню, оставшуюся на ходу, и начали отступать. За ними начали отступать и воины от стен, оставив своих товарищей, ошпаренных кипятком и маслом, валяться внизу, вопя от боли. Таран тоже начал отъезжать от ворот и покатился в сторону лагеря.

Атака захлебнулась. Это было понятно Хумбан-Ундашу, и, порази его злой демон, он не понимал, что ему делать. Пока оставалось лишь выслать парламентера и позвать на разговор местного графа.

— А, пришел? — спросил тот. Это хорошо. Скажи своим, пусть убитых и раненых соберут, мы стрелять не будем.

Неслыханное благородство дикого горца поразило ташлишу. Он послал гонца, и к стенам боязливо приблизились два десятка воинов, которые стали собирать раненых. Вскоре стало понятно, что двух десятков явно было очень мало, и подошла сотня, которая начала оттаскивать выживших в лагерь. Забрав всех, стали уносить убитых, стараясь спешно закопать их в стороне во избежание эпидемии.

— Так что, снова на штурм пойдешь? — спокойно спросил перс. — Башен то у тебя больше нет. А до леса тут очень далеко.

— У меня таран есть, — сквозь зубы сказал командующий.

— Ну и что тебе твой таран даст? — удивился Камбис.

— Как что? — ответил совершенно сбитый с толку ташлишу. — Ворота проломлю и в город ворвусь.

— А, ну-ну. Пробуй. — рассмеялся от души граф.

— Да что с тобой? — рассердился Хумбан-Ундаш. — Ты не знаешь, для чего таран нужен?

— Да знаю я, — хохотал перс. — Но тут, понимаешь, какая штука. За воротами на два человеческих роста камни наложены. И шагов на десять вглубь. Ты ворота сломаешь, а потом будешь камни растаскивать?

— Ты лжешь, — облизнул пересохшие губы командующий.

— Я никогда не лгу, — серьезно заявил перс. — Это недостойно воина. Я клянусь священным огнем, что ни я, ни мои люди не причинят тебе вреда. Поднимись на стену и посмотри сам.

Хумбан-Ундаш махнул головой, и побледневший адъютант подошел к стене, откуда была сброшена веревка. Его подняли на стену, откуда он, совершенно невредимый, был спущен через пару минут.

— Ну что? — нетерпеливо спросил командующий. Тот просто мотнул головой, подтверждая каждое сказанное персом слово.

— Я же говорю, мы никогда не врем. Нам Ахурамазда не позволяет. Ты дальше то, что будешь делать?

— Как что? Воевать! — хмуро ответил Хумбан-Ундаш.

— Слушай, раз уж мы с тобой почти друзья, давай, когда тебя убьют, я твоего коня возьму? Уж больно мне твой конь понравился. — И перс в своей шокирующей манере просто развернулся и ушел, оставив униженного аристократа стоять под стеной.

Ташлишу с адъютантом поскакал в сторону лагеря.

— Что ты там видел? — жадно спросил он.

— Там сзади еще одна башня, пониже. К ней ты идешь через коридор, окруженный стенами. И попадаешь в город через вторые ворота. Так вот, этот коридор завален камнями, как перс и говорил. И пока мы их будем растаскивать, по нам сверху будут бить из луков. Помоги нам боги!

— Он еще что-то тебе говорил?

— Да, господин, — адъютант прятал глаза.

— Ну говори же.

— Он просил, когда вас убьют, вашего коня ему пригнать.

Командующий ходил по своему шатру, закусив губу, и лихорадочно думал. Брать город в длительную осаду бессмысленно, это его войско нуждается в еде и воде, а не персы. За день они потеряли больше пятисот человек. Еще столько же ранено. И это всего лишь один штурм. Осадные башни потеряны, таран бесполезен. Разбить им стену в шесть шагов шириной? Возможно. Но это не один, и не два дня. И это надо делать, когда на тебя сверху валятся огромные камни и льется кипящее масло. А потом может подойти персидская конница, которая начнет просто расстреливать их из луков, налетая внезапно на лагерь. Кстати, а почему она еще не подошла? Времени было предостаточно. Почему они бросили гарнизон, не пытаясь помочь своим воинам, и просто охраняют каких-то вшивых крестьян. Да что тут вообще происходит? Штурм, нужен штурм. Город должен быть взят.

— Ночь! — осенило Хумбан-Ундаша, — пойдем на штурм ночью. Дам войску отдохнуть несколько дней, отправлю раненых домой, нечего им тут воду и еду тратить, и на штурм.

Пять дней пролетели быстро. Из Элама пришел обоз, который, разгрузившись, забрал раненых и ушел назад за припасами. Воинам велели выспаться днем, а потому после полуночи лагерь не спал. Ближе к рассвету, в то самое время, когда часовые храпят вовсю, надеясь, что сотник тоже спит, из лагеря потянулись штурмовые отряды, таща лестницы. Вся амуниция была тщательно проверена. Нигде ничего не болталось и не звенело, все ремни были затянуты, а ножны мечей замотаны тряпками. Сотники предупредили, что если кто споткнется или чихнет, то они виновному лично перережут глотку.

Когда до стены осталось тридцать шагов, раздалась резкая команда, и на стенах загорелись костры, разложенные в больших бронзовых жаровнях.

— Ну что, бедолаги, сами уйдете или вам кипящего масла на макушку налить? — раздался со стены насмешливый голос — Главного зовите, который на хорошем коне у вас ездит. А это на прощание, чтобы шагалось веселее.

Со стен раздался залп, который скосил два десятка воинов. Остальные, бросая лестницы, побежали в сторону лагеря под хохот со стен.

Вскоре к стенам подъехал совершенно убитый Хумбан-Ундаш.

— Что, поглумиться хочешь? — хмуро спросил он. — Воинов дай забрать и глумись, сколько хочешь.

— Да нет, я поговорить хотел. Ты вообще-то понимаешь, что происходит? Почему твои обозы сюда приходят? Почему твои воины еще живы? Почему ты еще ездишь на моем коне, в конце концов?

— На твоем коне? — вскипел ташлишу, — разве ты меня победил?

— Я тебя еще не победил, но ты уже проиграл. Сечешь разницу?

— Да что ты несешь? — не выдержал командующий.

— Да ничего я не несу, — по-крестьянски рассудительно сказал Камбис. — Ну ты подумай сам. Ты вот сюда почему пришел, помнишь? Ты увидел то, что ожидал? А крестьяне с зерном куда делись? А с колодцами что случилось? А почему из воинов твоих наша конница еще ежиков не наделала? Почему ты сам, в конце концов, еще жив и на моем коне ездишь?

— Да дался тебе этот конь! — взорвался ташлишу. — Что вообще происходит? Что вам надо, раз вы нас сюда заманили, и даже сражаться не хотите?

— Вот! — Камбис поднял палец. — Теперь молодец! Хороший вопрос задал! Тебе надо с братом моим поговорить. Он тебе ответит.

— Как мне с ним поговорить? — удивился военачальник.

— А ты завтра на рассвете поезжай на юг и тебя встретят. Да, если честно, тебя уже ждут, я им сообщил.

— Сообщил? Как сообщил? — растерялся эламит. — Ты же в осаде сидишь!

— Ну вот ты странный! Это же ты здесь в осаде сидишь. А я тут воюю.

Глава 7,

где произошла интересная встреча, а точнее две

Хумбан-Ундаш во главе двух конных полусотен отъехал от лагеря, затихшего в угрюмом предчувствии. То, что это какая-то неправильная война, все уже поняли. За все время похода воины не помяли ни одной бабы, не угнали ни одной козы и не взяли себе даже битого горшка. Да что это за война такая? За один штурм полтысячи человек положили, а со стен крепости им в лицо смеются. Огромные копья и летящие камни наводили ужас на воинов. Опытные солдаты последний раз под себя гадили в первом бою, когда еще борода не росла, а тут многие отличились. Да и как удержаться то, когда товарища, с которым ты вечером ячменную кашу из одного котелка ел, чуть не по кускам после удара камнем хоронят. Да и с едой было плохо, как ни в одном походе. У костров по вечерам начался ропот, и недалеко было до бунта. Это командующий понимал прекрасно, ибо дураком не был, и воевал уже больше двадцати лет. И поэтому он воспользовался советом Камбиса и поехал на юг. А что он терял, в самом-то деле? Его там убьют? Маловероятно. А вот перспективы быть поднятыми на копья озверевшими воинами или попасть на кол в Сузах после возвращения, были абсолютно реальными. По сравнению с ними, возможность пасть в бою с оружием в руках выглядела просто как подарок богов.

Мимо протекала унылая степь, покрытая выгоревшей травой. Небольшие деревушки, встречающиеся на пути, были пусты, и только ветер бросал песок на заботливо закрытые двери лачуг. К полудню командующему доложили, что на горизонте видны два всадника. Те, не спеша, взбивая облачко пыли, приближались к его отряду. Вскоре ташлишу увидел двух персов на прекрасных жеребцах, к седлам которых были приторочены саадаки с луками и полные колчаны стрел. Хумбан-Ундаш автоматически отметил добротность и продуманность всей экипировки. Воины явно не скупились на свое вооружение.

— Командующий Хумбан-Ундаш? — спросил один из них. И дождавшись утвердительного ответа, продолжил. — Следуйте за нами. Наш повелитель ждет вас.

Примерно через час они прибыли к небольшому зеленому уголку, раскинувшемуся вокруг маленькой речушки. Крошечный ручей, тем не менее, дал жизнь трем десяткам пальм и уютной деревушке, которую, впрочем, тоже покинули жители. К изумлению командующего, он увидел достархан, уставленный дымящимся мясом, только снятым с огня, свежими лепешками, фруктами и кувшинами с вином. Ехавший рядом воин громко сглотнул слюну. Сопровождающий сделал приглашающий жест рукой и сказал:

— Это для ваших воинов, они наши гости. А вас великий царь ждет в шатре.

Сотня воинов испытала плохо сдерживаемый восторг. Жрать всем хотелось невыносимо, а после стольких дней на разваренном ячмене, всем показалось, что они попали в рай. В отдалении стоял небольшой шатер довольно скромного вида, в который и завели ташлишу.

— Приветствую, — на простом стуле сидел могучий бородатый перс с бычьей шеей, лет тридцати пяти. — Садись, поешь со мной. Прости, разносолов не держим, я всегда ем то же, что и воины.

Хумбан-Унташ впал в ступор. С одной стороны, он с царями за одним столом никогда не сидел, это было просто невозможно. А с другой стороны, царь-то из простых, спеси не набрал еще. И обращаться к нему как? Ахемен разрешил его сомнения.

— Садись. Мы в походе, так что без церемоний. А называть меня придется царь, тут уж по-другому никак нельзя. Давай сразу к делу.

— Давай, царь. И разреши мои сомнения, зачем ты заманил нас сюда, и почему даже сразиться не хочешь.

— А тут все просто как раз. Ну вот скажи, зачем мне своих воинов класть и твоих тоже, если скоро Синнахериб придет.

— Откуда знаешь? — подался вперед Хумбан-Ундаш.

— А чего тут знать-то, — улыбнулся перс. — Вы слабее его? Не спорь, слабее. Мардук-апла-иддина выдали Ассирии? Не выдали. Вот Синнахериб мидян добьет и к вам заявится. За вавилонским царьком придет, он спит и видит, чтобы из него чучело набить. Мне уже несколько человек сообщили.

— Ха, Мардук-апла-иддин на острове сидит, — засмеялся эламит. — Оттуда Синаххериб его не выковырнет. Нагита та еще дыра.

— Ничего-то вы не знаете, — сожалеюще сказал царь. — Ассирийцы на Тигре и Евфрате две верфи построили. Денег столько пообещали, что финикийские корабелы вприпрыжку прибежали, аж запыхались. Говорят, уже две биремы на воду спустили. Ты догадался, зачем они ему?

— Догадался, — хмуро сказал Хумбан-Ундаш. — Тут сложно не догадаться.

— А теперь скажи, твой царь как ответит, если на его город нападут?

— Войной пойдет, как еще? — удивился командующий.

— Ну а потом с вами что будет? Еще одну провинцию из ваших земель сделают? А через пять лет — из моих? И на кой демон мне такой сосед? Теперь понял, почему я твоих воинов еще с дерьмом не смешал и позволяю караванам вам еду возить?

— Нас пятьдесят тысяч, не смешаешь!

— А пойдем-ка! — резво вскочил с кресла царь. — Посмотришь кое-что.

Они вышли из шатра, и донельзя удивленный Хумбан-Ундаш увидел своих воинов, пьяных в дым, обнимающимися за столом с персами, пьяными не менее. Судя по всему, фаза застолья перешла в фазу «Ты меня уважаешь? Я тобой горжусь!». Некоторые затянули песни. Кто-то уже дремал. Боеспособность обеих полусотен лежала где-то на уровне достархана.

Они вскочили на коней и отъехали от шатра две сотни шагов. Зрелище, открывшееся взору эламита, потрясло его до глубины души. В небольшой долине шли учения тяжелой кавалерии — катафрактов. Закованные в бронзу всадники на конях, покрытых кожаными попонами, обшитыми металлической чешуей, отрабатывали различные упражнения. Командующей с нарастающей завистью смотрел, как всадники поднимают длинными копьями кольца от уровня земли, как учатся прицельно бить во вращающуюся мишень, размером с тарелку, как отрабатывают рубку с седла. Ахемен дал сигнал, и войско за минуту собралось в идеально ровный строй, собранный по сотням в пять рядов.

— Атаку хочешь посмотреть? — спросил царь. Эламит молча кивнул. По сигналу трубы конница отошла на двести шагов и выстроилась в три шеренги. Учитывая, что по фронту стояло по тысяче всадников, вид войска, растянувшегося на версту с лишним, просто подавлял. По сигналу трубы атаковала первая шеренга, постепенно набирая ход. За пятьдесят шагов всадники опустили копья, направив их на царя, а за тридцать шагов плавно по дуге развернулись влево и вправо. Вид несущегося на него войска, сотрясавшего землю, заставил Хумбан-Ундаша сцепить зубы, чтобы не показать страх. За первой шеренгой упражнение отработала вторая шеренга, а за ней — третья.

Ахемен молча развернулся и поехал к шатру.

— Все теперь понял?

Ташлишу сглотнул и кивнул головой. Одно это войско растоптало бы его пехоту, не заметив. А еще были конные лучники, тяжеловооруженная фаланга и тысячи аншанских пехотинцев. У его войска шансов не было.

— Почему ты еще не сковырнул нашего царя, с таким-то войском?

— Не хочу с Ассирией воевать, я же говорил. Не готовы мы. Выиграть можем, но войска лишимся. Зачем мне такая победа? — сказал Ахемен.

— Так чего же ты хочешь?

— Чтобы ты назад ушел и войско по домам распустил.

— Меня казнят за измену, — хмуро возразил Хумбан-Ундаш.

— А ты подумай! Разве это ты сказал, что я свое войско на юг увел?

— Не я.

— Разве ты знал, что ассирийцы флот строят? Не знал. А кто у вас это знать должен?

Лицо командующего начало отражать понимание.

— Ну и кто твою армию на убой послал, в то время как Синаххериб поход на Нагиту готовит?

— Ах он жирный ублюдок! — ударил по столу Хумбан-Ундаш. — Этот сучий кастрат, Великий Евнух.

— Ну вот, а я и не знал, ты сам виновного нашел, — спокойно сказал Ахемен, обгрызая сочную баранью ногу. — Ты мясо то ешь. А то я плохой хозяин получаюсь, раз гость голодный.

— Это что же? Измена во дворце? К демону это мясо. Прости меня, хозяин, не могу я есть сейчас. Нас же, как баранов, на убой послали. Армию под твои копья, без еды и без воды, а потом в беззащитную страну ассирийцы входят.

— Я не знаю, может измена, а может и глупость простая. Но виновен точно не ты. А ты тот человек, который со мной договорился и армию спас.

— От чего спас? Я же с тобой не бился.

— А ты поезжай к себе. Я через два дня тебя окружу и кавалерию свою людям твоим дам увидеть. Все поймут, что крышка вам. А потом ты со мной переговоры проведешь и убедишь меня разойтись миром, с оружием в руках и со всеми припасами. Да еще и награду воинам дашь — по сиклю серебра.

— Да где же я десять талантов возьму??? — поразился Хумбан-Ундаш.

— А я тебе дам.

— Зачем тебе это?

— Да затем, что воевать сильно дороже будет, сколько людей, коней погибнет, оружия и доспеха в негодность придет. Поверь, цена небольшая. Да и войско на тебя, как бога смотреть будет. И живыми уйдут, и при деньгах. А потом, когда настоящая беда придет, по твоему зову весь Элам соберется.

— Да, может сработать. Но ты же понимаешь, что великий царь после этого точно должен кого-то казнить? И пусть это буду не я.

— Ты запомни одно, — сказал Ахемен, — я тебе точно не враг. И мои лучники с твоими на одном языке говорят. А такого врага, как Синаххериб, по одному бить точно не получится. И Мидяне на севере силу набирают, и черноголовых, как песка в море. Надо вместе держаться. Подумай, об этом.

— Я подумаю, великий царь, — Хумбан-Ундаш склонился в искреннем поклоне. — Я очень крепко подумаю.

Ташлишу думал весь обратный путь. В голове творился полный сумбур. Мысли, как сумасшедшие зайцы, скакали в голове и рассыпались в брызги, не оставив следа.

— Ну почему в Аншане царем могучий боец сидит, у которого и войско в порядке, и серебра много, и сам разумен на диво, а у нас один другого хуже? Жирные уродцы, которые за вавилонское серебро десятки тысяч воинов положили в прошлой войне, а потом данью ассирийцам всю страну разорили. А может?… Нет! Нет! Гнать от себя эти мысли…… А может не гнать? Царя на ножи, евнухов на кол, а с персами договориться? Вон какой порядок у себя навели. Никто без разрешения перднуть не может. А ведь если не ему, то детям придется решать. Или как в Аншане будет. Персы сами придут, и всю знать вырежут, чтобы землю захватить. Сам говорит, что сил еще мало. А ну как сил прибавит? Кого первого к рукам приберет? Да Элам, конечно, с такими-то царями на троне. Так, может, не затягивать? А Мардук-апла-иддина ассирийцам выдать, в знак дружбы.

Прибыв в лагерь, Хумбан-Ундаш вызвал к себе всех военачальников от тысячника и выше. Они набились к нему в шатер, создав в плане запаха полное подобие конюшни.

— Воины, — обратился к ним командующий, — у меня для вас плохие вести. — Те молчали, нахмурившись.

— Измена во дворце, персы никуда не уходили, а нас в ловушку загнали, чтобы под их мечи подставить, без еды и воды. Вы такие крепости видели? — Те замотали отрицательно головой. — Похоже на то место, откуда все войско в поход ушло? Там пятнадцать тысяч сидит, нас ждали. Жратвы полные амбары и воды полно. Вокруг ни зернышка и все колодцы тухлятиной завалены. А на подходе тридцать тысяч конницы, которая нас к Адамдуну прижмет. Что с нами будет, надо пояснять, или сами поняли? — тяжелое молчание сгустилось так, что его можно было резать ножом. — Идите, лагерь к обороне готовьте, времени мало осталось, уйти не успеем. На марше всех перережут, как котят.

— Ну суки, если жив останусь, клянусь Великой Матерью, кое-кого во дворце на собственных кишках повешу. Только ты, командир, скажи, кого. — хмуро сказал седой тысячник с лицом, посеченным шрамами.

— Уж не беспокойся, Шума, придем на место, разберемся. Главное, уцелеть. Идите, соберите сотников и полусотников и им расскажите. А те — воинам.

Через полчаса лагерь напоминал улей. Лопат было немного, поэтому рвы копали, чем придется, и насыпали жидкий вал, за которым войско должно было укрыться от лавы персидской конницы.

На рассвете второго дня спящие воины проснулись от ощутимой дрожи земли. Перепутать топот огромного конного войска было невозможно и раздался протяжный крик:

— Персы! К оружию!

Лагерь суетливо забегал, натягивая луки и собирая строй щитоносцев.

— Без команды не стрелять! — орали сотники. — Кто стрелу пустит до сигнала, я ему собственный лук в задницу вобью! Стрелы в колчаны, луки опустить! Щиты к ноге! Переговоры будут!

Войско выдохнуло. Появилась робкая надежда. Потому что зрелище, которое им открывалось, никакой надежды не оставляло. Сверкающая на солнце тяжелым доспехом кавалерия окружила лагерь. А за ней волновалось целое море конных лучников в длинных кожаных рубахах и войлочных плащах, для стрел практически не пробиваемых.

— Ты глянь, у них и кони в броне. Нас же просто перетопчут, как лягушек.

— А на копья посмотри! — говорил другой. Таким копьем он нас троих проткнет и не заметит.

— Если еще из крепости войско выйдет, я сдаваться пойду — хмуро сказал немолодой крепкий щитоносец. — Я слышал, там раб отрабатывает и потом волю получает.

— Врешь, поди! — сказал сосед.

— А вот узнаем скоро! — мрачно пошутил щитоносец.

— Мне вчера кум рассказывал, они давеча с персами вино пили. Говорит, нормальные парни. И мясом от пуза накормили.

— Мясом? Я бы сейчас барана целиком сожрал бы.

— Да ташлишу вроде на переговоры поехал. Может, и не будем биться. Тут нам точно конец настанет. — неслись разговоры в строю.

А Хумбан-Унташ и впрямь сидел в шатре и договаривался с Ахеменом.

— Слушай, не хочу я сейчас на Сузы идти. Я воинам обещал поход на Керман. Только ты во дворце это не говори, а то тебя еще поймут неправильно. — Оба рассмеялись. Действительно, любой, кто принесет царю такую новость, не успев закрыть рот, сядет на кол. — Ты, если хочешь, царя своего и всех евнухов убей, а Нарам-Суэна на трон посади. Он послушный будет, главное, гарем успевай пополнять и воли особой не давай. Я Керман завоюю, а потом к вам вернусь. Глядишь, вместе от Синаххериба отобьемся. И вот еще что, Мардук-аппла-иддина ассирийцам выдайте, так сможете время выиграть.

— А что потом, великий царь? — спросил Хумбан-Ундаш.

— А потом ты разрешишь моим проповедникам свободно с людьми общаться. Храмы зажирели у вас, наверное?

— Да, лопаются от серебра, ни одного мешка зерна не дали, когда от ассирийцев откупались.

— А вот ты думаешь, я на какие деньги войско вооружаю?

Хумбан-Ундаш задумался.

— Но это же против воли богов. Они покарают нас.

— Слушай, это тебе с моим братом поговорить надо.

— С Камбисом? — изумился эламит.

— С Заратуштрой. С ним сам Ахурамазда говорит, а значит и тебе не вредно. В голове тут же ясность появится, уж ты мне поверь, по себе знаю. И да, я как из Кермана вернусь, что-то надо будет с царством делать, уж больно большое станет. Буду страну на сатрапии делить, сам не справлюсь. Мне в Сузиане сатрап понадобится. Подходящего человека знаешь?

Хумбан-Ундаш судорожно сглотнул.

Глава 8,

где войско почти торжественно возвращается домой

Элам. Год 697 до Р.Х.

Без малого пятьдесят тысяч воинов возвращались в Сузы из второго бесславного похода на Аншан. Усталые голодные мужики плелись, едва передвигая ноги, когда на двадцатый день показались стены столицы. Став лагерем в предместьях, войско стало привычно ждать указаний, мечтая о сытной кормежке. Вдруг сотники подняли всех, и начали строить, ожидая командующего. Тот появился вскоре, торопливо взбежав на наспех сколоченное возвышение.

— Воины! Во дворце, подле великого царя, есть изменники. Это они погнали нас в ловушку, на крепость, полную войск, в место, где нет ни воды, ни еды. И нас должны были истребить персы, а родную землю забрали бы ассирийцы. Пока вы умирали бы под персидскими копьями, ваших жен погнали бы на рабские рынки, а ваши дома сожгли бы. Вы видели персидскую конницу?

Войско загудело, соглашаясь. Видели и прониклись.

— Вы видели, как ваши товарищи гибли, раздавленные камнями, брошенными со стен?

Войско загудело громче.

— Персидский царь не стал биться, потому что был поражен вашей отвагой под стенами Адамдуна. Он сказал, что с таким войском покорил бы весь мир.

Солдаты выпятили грудь. Самая грубая и беспардонная лесть лилась на их головы, превращая из хронических неудачников в герои.

— Он не захотел терять своих воинов в битве с такими храбрецами, и даровал каждому воину по сиклю серебра, десятникам — по три, а сотникам — по пять.

Войско разразилось восторженными криками. Они из победоносного похода на Эллипи принесли куда меньше.

— Так что мы сделаем с предателями, которые послали нас на верную смерть?

— На кол их!

— На копья!

— На куски порежем! — солдаты орали, заводя себя и стоящих вокруг товарищей.

— Двум сотням копьеносцев — взять ворота под охрану. Городскую стражу — пинками по домам. И никого не трогать, шкуру спущу. Шума! — седой тысячник вышел из строя. — берешь половину своих, окружаем дворец.

— Слушаюсь, господин!

— Остальным ждать в лагере. Я передал голове купцов, что если вечером не будет на каждый десяток по жареному барану, то я их самих на вертеле зажарю. А пока-всем вина!

Войско восторженно заорало. Они уже и забыли, как выглядит мясо, и, тем более, вино.

Полтысячи тяжелых пехотинцев шло к царскому дворцу. Шума, седой ветеран, покусывал губу, рассеченную ударом ассирийского тесака. Тридцать пять лет он воюет, но из такой задницы выбрался впервые. И он не забыл свое обещание повесить на собственных кишках ту сволочь, что погнала их на убой. Это, конечно, была фигура речи. Шума по молодости как-то попробовал исполнить свою угрозу, но выяснилось, что кишки очень скользкие, и пока освободишь их от разных пленок, то виновный оказывается дохлым, помирая от болевого шока. А если не помирал, то душить ими категорически не получалось, опять-таки из-за того, что они скользкие. А так да, звучит очень волнующе, и на неопытные умы оказывает просто магическое действие. Особенно когда это говорит ветеран, прошедший десятки схваток, с мордой, изрубленной сильнее, чем колода мясника.

Отборные бойцы в хорошем доспехе оцепили дворец и максимально убедительно попросили дворцовую стражу собраться в отдельном помещении во избежание кровопролития. Солдаты, в каждом из которых сидело по полкувшина вина, а душу грело полученное серебро, стали в коридорах, пока Хумпан-Ундаш с командирами быстрым шагом шел к покоям царя, распугивая придворных, с мышиным писком разбегающихся по своим комнатам.

— Аттану, всех евнухов найди, особенно главного. Если эту жирную сволочь упустите, на ремни порежу.

— Слушаюсь, — крепкий сотник пошел исполнять приказание.

Двери в покои великого царя были раскрыты могучим пинком, и взорам воинов предстало пикантное зрелище. Великий царь Элама Халлутуш-Иншушинак, второй этим именем, умножитель государства, владеющий троном Элама, наследник царства в Эламе, любимый слуга богов Хумпана и Иншушинака стоял на карачках и постанывал, когда в его сиятельный зад заходил конских размеров член мускулистого нубийца. Надо сказать, что однополые отношения не были чем-то из ряда вон выходящим, но пассивная роль считалась довольно позорной и воинским сословием категорически не одобрялась. Активная — сколько хочешь, в походе особенно. А вот быть женщиной для воинов было западло.

— Да убейте уже кто-нибудь эту мразь, — не выдержал командующий.

— Которую? — поинтересовались воины, в которых тоже плескалось по полкувшина натощак. Вообще, дворцовые перевороты крайне редко проводились трезвыми людьми, весь восемнадцатый век в России тому пример. Там история Империи творилась просто в пьяном угаре.

— Да обоих. Мы что, за этого дырявого свои головы клали? В ножи его! И каждый по два удара, не меньше.

Через минуту одуревший от ужаса великий царь и ни в чем не повинный нубиец лежали, жестоко исколотые кинжалами, на окровавленном ложе.

— Нарам-Суэна сюда. Скажите ему, что царь тяжело заболел и внезапно умер. — Волчьим смехом засмеялись воины, почувствовав, как впервые в жизни голова кружится не от вина, а от власти, что куда сильнее и слаще, чем все вино на свете.

Через полчаса в покои притащили трясущегося суккала, который увидел жуткое зрелище и попытался упасть в обморок.

— Эй, не трясись, — поигрывая окровавленным кинжалом, сказал Хумбан-Ундаш. — Великий царь заболел и внезапно умер, и теперь ты великий царь. Понял?

Тот затряс головой, поняв из сказанного только слово «понял» и то, что его прямо сейчас убивать не будут.

— Ну понял, и хорошо. Нам еще этого жирного кастрата судить. Будешь судить жирного кастрата?

Нарам-Суэн снова затряс головой, показывая, что да, будет, и со всем старанием.

— Слушай, а ты как царь, гораздо лучше двух последних. Посмотри, как вопросы быстро решаются, — восхитился командующий. — Нашли евнуха?

— Нашли!

— Сюда тащите!

Перед двумя десятками нетрезвых воинов бросили на колени Великого Евнуха, который совершенно не понимал, что происходит, но точно знал, что выбраться живым будет большой удачей.

— Ну что, сын гиены, рассказать тебе, о чем я думал все время, пока мои воины подыхали от персидских мечей?

Евнух молчал.

— А я тебе сейчас расскажу, гнида. Я думал, кто же рассказал покойному государю, что войско из Адамдуна ушло на юг, воевать в Керман? А еще я думал, а кто же не рассказал, как ассирийцы строят финикийские биремы на Тигре и Евфрате? А еще кто-то, наверное, хотел, чтобы войско погибло без воды и пищи, утыканное персидскими стрелами, а наши земли достались Синаххерибу? А еще этот кто-то должен был знать, что три тысячи тяжелой конницы персов растопчут двадцать тысяч моих пехотинцев и не вспотеют. Ты, сволочь, не знаешь, кто этот кто-то?

Евнух продолжал молчать, а Хумпан-Ундаш опрокинул его могучим пинком в лицо, превратив нос в кровавую лепешку.

— Я полтысячи хороших парней за один день из-за тебя потерял, жирная жаба. Самых смелых, кто в первом ряду под стрелами стоял и на стены не ссал лезть, когда им на башку кипящее масло лили. Я некоторых по двадцать лет знал, а их потом по кускам хоронили. Палача сюда!

Палач появился достаточно быстро, потому что бежал бегом, подкалываемый сзади кончиком ножа.

— У тебя два часа. Он расскажет, на кого работал, сколько за это брал и где все его деньги. Если не расскажет, ты займешь его место. Что стал? Время пошло. Аттану, он на тебе. Как запоет, позовешь меня, я послушаю.

Командующий присел на окровавленное ложе и приобнял трясущего царя.

— А ты чего так испугался, светлый царь? Мы же не обезумели, чтобы бунт затевать. Просто воины из похода вернулись, и узнали, что, оказывается, батюшку твоего, великого царя, евнухи по приказу этого жирного мужеложца задушили. Ну и возмутились воины. А еще узнали, что Великий Евнух их на убой послал, в засаду. Вот ты скажи, мы правильно сделали, что отомстили за смерть твоего великого отца?

Нарам-Суэн отчаянно закивал головой, выражая полное согласие с этим в высшей мере похвальным поступком воинов.

— Так значит, они достойны награды?

Царь снова отчаянно закивал.

— А скажи, великий царь, ты же не хочешь, чтобы тебя тоже евнухи задушили?

Нарам-Суэн замотал башкой, всеми силами показывая, что он ни в коем случае этого не хочет.

— Ну значит, дворцовых евнухов на кол, как цареубийц, а их богатства в казну. Надо же воинов наградить.

Царь снова закивал. Говорить сегодня он еще не начинал, не в состоянии был.

— Слушай, а вот батюшку твоего свергли, потому что его охрана предала. Ты веришь такой охране?

Царь снова замотал башкой с такой скоростью, что она чуть не оторвалась.

— А у меня совершенно случайно подходящий человек есть, который тридцать пять лет за великих царей воевал. Шума, будешь великого царя от всяких опасностей охранять?

— Как прикажете, господин.

— Великий царь, это Шума. Он теперь будет начальником стражи дворца, и города заодно. Ты же не против?

Великий царь посмотрел в оловянные глаза матёрого душегуба, который теперь отвечал за его жизнь, и немного расслабился. Резкий запах, прошедший по царским покоям, заставил улыбнуться старого тысячника. Это была плохая идея, потому что часть зубов слева было выбито молодецким ударом мидийской палицы, и улыбка получилась жутковатой. Царь оценил открывшуюся картину по достоинству и начал заваливаться на бок, теряя сознание.

— Тьфу ты, пропасть. Да что ж за народ то гнилой. — сказал в сердцах Хумбан-Ундаш. — Одного в зад дерут, как последнюю шлюху, второй срется от страха. И правда, за кого мы головы кладем? Шума, чтобы волос с его головы не упал.

— Слушаюсь, господин.

В покои зашел сотник Аттану.

— Господин, палач быстрее управился. Эта жирная тварь на ассирийцев работала. Он про ловушку в Адамдуне ничего не знает, а вот еще много чего интересного рассказал. Вам бы самому послушать.

— Послушаю, Аттану, обязательно послушаю.

Через две недели. Сузы

— Господин, к вам гости.

— Кто? — спросил Хумбан-Ундаш.

— Сказал, что посланник того, с кем вам посоветовали поговорить.

— Зови, — подобрался ташлишу. — Быстро они. Неужели все так быстро узнают? — подумал он.

В комнату вошел немолодой сухой мужчина с ястребиным носом и пронзительным взлядом черных глаз. Он снял капюшон, обнажив бритую до блеска голову, и представился:

— Я Нибиру-Унташ, Великий Мобедан-Мобед, Первосвященник Аншана и Персии, и посланник Заратуштры, пророка Ахурамазды. — Эну пришлось укоротить имя, так как странновато было для верховного жреца священного пламени называться именем языческого божка Лагамара. — Рассказывай, сатрап. — властно сказал он.

Хумбан-Ундаш даже не подумал обидеться. Аура власти, исходящая от третьего лица государства, ощущалась на физическом уровне. Плюс недюжинный ум, читаемый в его глазах, и манеры человека, привыкшего карать и миловать, не оставляли сомнения, кто в этой комнате главный.

— Великий, это честь для меня, — склонил голову ташлишу. — На престоле новый царь, знать присягнула ему. А куда им деваться, войско за меня стоит горой, а деньги великого царя уже отправлены семьям, или пропиты со шлюхами. Это уж, как водится, — командующий пожал плечами. — Я оставил десять тысяч, остальных распустил по домам с наградой от казны. Сикль серебра, сами понимаете, быстро закончился, пришлось добавить. Великий царь ввел запрет на вывоз золота и серебра, за храмами приглядываем. Евнухи гниют на колах у главных ворот, их богатства пошли в казну. Я даже представить не мог, сколько украли эти дети шакалов. И да, Великий Евнух работал на ассирийцев, готовил им тут торжественную встречу.

— Хорошо. Я приехал со своими людьми, которое будут нести священное слово Ахурамазды и его пророка. Начнем с армии. Твоя задача — обеспечить их безопасность. Жрецы старых богов начнут охоту за ними. Не допусти этого.

— Да, великий.

— Как быстро воинов сможешь собрать, если что?

— В ладоши хлопну, прибегут все, кто ходить может. Весь Элам гудит, от Мидянских гор до Нижнего моря (так в Месопотамии называли Персидский залив. Верхним морем называли Средиземное).

— Хорошо. Великий царь ушел в поход на Керман. Наша задача пока слово великого Бога нести и за ассирийцами приглядывать. За Мардук-аппла-иддином послали?

— Сразу же. Скоро жду.

— Ты это… — жрец пощелкал пальцами, подбирая слова. — Попроще все тут сделай вокруг. Мы роскошь презираем. Для воина лишнее это. В шелка и цветные тряпки женщинам пристало кутаться. Как и золотом увешиваться. Настоящий мужчина просто жить должен, иначе в бабу превратится.

В то же время. Нагита

Великий некогда царь Вавилона смотрел на удаляющийся берег с борта небольшого тростникового кораблика. Любимый и преданный, как собака, слуга Ашша, сидел на сундуках и мешках с добром, которых, впрочем, было немного. Уходили до рассвета, как только прискакал гонец из Суз с известием, что его судьба решена, а покровители-евнухи корчатся на колах. Мардук-аппла-иддин был очень неглупым человеком, и для бегства у него было все подготовлено сразу, как только он прибыл в эту дыру. Верные люди, которым было обещано за помощь небольшое состояние в аншанских дариках, были оставлены в Сузах для контроля за ситуацией. И вот этот день настал. Царь безжалостно бросил оставшихся жен и детей, и уплывал в новую жизнь, которой осталось не так много. Теперь он был скромным купцом, ушедшим на покой, из маленького городка под Вавилоном, вырезанного ассирийцами до последнего человека. Опознать его было некому. В Аншане на новое имя был куплен дом, благо княжество принимало беженцев с деньгами охотно и в их жизнь не лезло. Бывший царь все это время понемногу размещал серебро в царской конторе, под три процента годовых, и на эти деньги собирался встретить безбедную старость. Не роскошную, но вполне достойную, учитывая альтернативу. На берегу ждал караван, нанятый до самого Аншана. Высадившись с кораблика, слуги перенесли вещи, и караван тронулся в путь.

— Ашша, — верный слуга подскакал на лошади и пошел рядом.

— Вернись и убей всех. Лодку сжечь.

Слуга кивнул. Говорить он не мог, потому что много лет назад великий царь предусмотрительно приказал отрезать ему язык. Ну а как еще обеспечить молчание неграмотного раба?

Глава 9,

где случился небольшой религиозный диспут

Через две недели. Сузы

— Он исчез, о великий, — Хумбан-Ундаш стоял, понурив голову, перед посланцем пророка.

— Что значит исчез? Никто не может просто взять и исчезнуть. Это же не козленок, который без мамки погулять вышел, — изумился тот.

— В Нагите его нет, сыновья и жены рыдают. Думают, что утонул. На берегу нашли его одежду. Он любил плавать. Но я в это не верю.

— Почему? — заинтересовался жрец.

— Потому что исчез и его доверенный слуга. Они не могли утонуть оба.

— Да, сбежал, проклятый плут. Это многое усложняет, но не меняет главного. Синаххериб все равно туда придет и будет его искать, — задумчиво сказал Нибиру-Унташ. — Великий царь еще в походе, надо немедленно послать гонца. Из Кермана в Сузы войску идти два месяца, не меньше. Поэтому мы будем следить во все глаза за тем, что делает Синаххериб. Он пока плотно в Мидии увяз, год у нас еще точно есть, а потом все. Как раз наш царь Керман завоюет и назад вернется? А войску отдых нужен. Не хватает времени, сатрап. А халдея этого искать надо. Синаххериб весь свет из-за него перероет. Нехорошо получилось. Мы с тобой в Аншан поедем, надо с Великим Пророком поговорить, он сможет помочь. Да и закон у нас, плохие новости надо сразу сообщать, за это награда положена.

— Ты путаешь, мудрейший, это за хорошие новости награда положена, а за плохие — казнят.

— У нас наоборот. Если человек смелости набрался и плохие вести привез, и важные притом, ему награда положена.

— Ну вообще да, толково придумано, — согласился ташлишу, — а что за пророк-то у вас? Слышал много. И правда так могуч?

— Да нет, с виду как мы с тобой, сразу и не подумаешь. Только глаза и волосы выдают, не человеческие они. Но с ним сам Ахурамазда говорит, я точно знаю. Все, что ты в Адамдуне и в войске видел, по его слову сделано. И все законы в Аншане тоже. В царстве такой порядок, что ночью голую бабу на улицу можно выпустить, а встречные мужики ее домой к мужу отведут. Кто бы лет пять назад сказал, в жизни бы не поверил. Может простой человек за два года такое сделать? Вот то-то и оно. И еще, нерожденный он.

— Как это?

— Его женщина не рожала. Просто посреди пустыни появился из ниоткуда. У Ахемена спроси, он его там встретил и как раба в Аншан привел.

— Великие боги, — в ужасе прошептал ташлишу. — Да я лучше еще раз в Адамдун попаду и сам под летящие камни встану, чем такого увидеть.

— Не трусь, воин. Тебе все равно с ним придется потом познакомиться. Ты что думал, сатрап такой провинции без его внимания останется? И не мечтай.

— Скажите, мудрейший, как вы свою веру проповедовать будете? Мы же этим богам тысячи лет поклоняемся, жертвы приносим. Не поймут люди, да и жрецы взбунтуются.

— Да я так тоже так думал, но все на самом деле просто. Во-первых, никто никого не неволит. В кого хочешь, в того и веруй. Во-вторых, кто веру в священный огонь принял, тот половинный налог платит. А в-третьих, главное, чтобы воины верили, а на остальных плевать я хотел с вершины храма Мардука. А воинам две вещи нужны — победы и добыча. Если новый бог их к победам ведет, то зачем им старые?

— Да, с налогом, это вы сильно придумали, — задумался новоявленный сатрап.

— Не мы, пророк! И ты еще главное не понял. Для нас бог солнца Хумпан — это одно из воплощений великого и непознаваемого Ахурамазды. Поэтому молясь Хумпану, ты молишься и Ахурамазде, и ничуть его не обижаешь. Только вот нашему богу жертвы не нужны. Ни быки, ни куры, ни земля с крестьянами.

— То есть можно молиться тому же богу солнца, но загребущим жрецам… И тут командующий показал всем известный жест, имеющий смысл «хрен вам».

— Именно так, сын мой. Все то же самое, но дешевле. Ты на мне золото или шелк видишь? И дома сундуков с богатствами у меня тоже нет, поверь. А рядовые мобеды-проповедники вообще нищие. Толику малую берут, если от души люди благодарят.

— Да тут за неделю полстраны уверует!

— Ну, а я тебе о чем пытаюсь сказать! — улыбнулся первосвященник.

— А богиня Иштар?

— Тут сложнее. Не признаем мы ее. И жриц-энту тоже не признаем. Служительницы демонов они. Женщин с пути истинного сбивают, на измены мужьям.

— То-то я смотрю, у меня младшая жена в храм Иштар зачастила. — задумчиво сказал сатрап. — И довольная такая возвращается, стерва. Говорит, милость богини на нее снизошла. Ну, я ей, шлюхе, устрою милость богини, год из дома не выйдет. Я, мудрейший, давно подозревал, что тут подвох какой-то есть. А ты мне глаза открыл. Я в твоего бога прямо сейчас готов уверовать. Уж очень мне не нравится, что всякие чужаки мою жену пользуют. Хоть и во славу великой богини.

— Ты пока Хумпану молись, бог на небе все поймет. На тебя все жрецы ополчатся, а нам ни к чему это. Просто пусть потихоньку новая вера расползается, а ты ей не мешай.

Через три недели. Поместье пророка недалеко о Аншана

Хумбан-Ундаш и первосвященник заезжали в ворота поместья, напоминавшего небольшую крепость. Извилистая дорога, проходящая через скалы, имела два поста охраны, с десятком воинов в каждом. Небольшая долина, со всех сторон окруженная болотами и скалами, имела один вход, который и был перекрыт этими самыми воротами, проделанными в настоящей крепостной башне. Стена, пересекающая узкий вход в долину, по высоте и толщине подошла бы скорее небольшому городку, а не скромному жилищу одной семьи. Ташлишу, увидев на стене стрелометы и воинов в полном доспехе, присвистнул.

— А пророк беспокоится о своем здоровье, да, мудрейший? — на языке вертелось слово «трус», но он благоразумно его не произнес.

— Зря ехидничаешь! — глаза первосвященника метнули молнии. — Два нападения уже было. Когда в последний раз напали, пророк семью по потайному ходу отправил, а сам из ручного стреломета от десятка бойцов отбивался. В это время его жена яд для себя и детей в руках держала.

— Его что, на вес золота оценили, что ли? — заинтересовался сатрап.

— Три.

— Что три?

— Три веса в золоте за мертвого. За живого — пять. — сухо ответил жрец.

— Великие боги! — потрясенно воскликнул Хумбан-Ундаш. — Мне что ли на такую работу наняться?

— Еще раз так пошутишь, тебя на копья поднимут. Тут у охраны с чувством юмора плохо. После того, как их из полусотни десять раненых осталось.

— А что за история? Может, расскажешь?

Год назад. Поместье пророка недалеко от Аншана. Год 698 до Р.Х.

Макс качал на коленях маленькую дочь и был счастлив абсолютно. Та еще не разговаривала, но упорно гукала, пытаясь пухлыми ручонками оторвать папкину бороду напрочь. Девочку назвали Дарья, с ударением на последнюю букву. Вполне обычное персидское имя, «море» в переводе. А для Макса она была, конечно же, Даша, Дашка, Дашунечка, ну и так далее.

Напротив сидела любимая женушка и рассказывала сказку сыну, которого назвали Ардашир. Тот обнимал маму и тоже был счастлив абсолютно, как и его отец. Ясмин после двух родов слегка прибавила в нужных местах, что на взгляд Макса делало ее только красивее. Учитывая, что она была тоненькой, как березка, высокая грудь кормящей женщины делала ее просто сногсшибательной. Не сильно актуальный типаж для Востока, где всегда ценились женщины в теле, но Макса это совершенно не волновало. Тут выгуливать жен в стиле «смотри страна, кого имею», было не принято.

Думаю, объяснять не надо, что Ясмин тоже была счастлива. Девчонка, которой и двадцати не было, любила так, как могут любить только девчонки, которым двадцати нет. То есть нерассуждающе, слепо и безрассудно.

Последняя неделя выдалась спокойной, и Макс почти все время провел в поместье, под охраной полусотни копьеносцев. Такую толпу воинов нагнал Ахемен, когда с полгода назад в дом попытался пролезть какой-то тип с ножом, но был изрублен охраной. Макс сделал выводы, и под руководством Лахму в поместье появилась пара подземных ходов с сюрпризами для нападающих и начали строить практически крепостные укрепления на входе в долину. Стройка была в разгаре, и Макс, который был человеком достаточно легкомысленным, считал себя в полной безопасности.

Вечером, уложив детей, Макс, закрыл на толстый засов тяжелую толстую дверь в спальню, и хотел уж было предаться небольшим семейным радостям в супружеской постели, как вдруг услышал гортанные крики и звон оружия. Судя по шуму, нападающих было несколько десятков. Ясмин испуганно вскочила и выглянула в маленькое зарешеченное окно.

— Не подходи, достанут стрелой, — крикнул Макс. — Одевай детей и уходим.

Он подошел к резному шкафу, первому из этого типа мебели в Месопотамии, и открыл его. Там стоял его посох, без которого, как известно, приличные люди в свет не выходят. Посох соответствовал статусу, и был сделан из железного дерева, произрастающего в горах Эльбурса в южном Прикаспии. Ввиду высокой плотности древесины, резьба по нему стоила немыслимых денег. Важным было то, что железный наконечник посоха был острым, делая его по факту коротким копьем. А учитывая прочность дерева, им можно было спокойно отбиться от местных мечей, если умеешь, конечно. Макс немного умел. Он регулярно упражнялся с начальником собственной охраны, что воином его не делало, но от оголодавшего крестьянина, вышедшего на большую дорогу, он бы отбился. Ну и пару финтов с кинжалом тоже попытался освоить. Эту науку в него вколачивали весь последний год, из них три месяца ушло на то, чтобы научиться не зажмуриваться в тот момент, когда в лицо летит наконечник копья. Потом дело пошло, и по паре приемов Макс освоил на твердую четверку, а больше ему и не надо было. Нергал-Нациром его это все равно бы не сделало, тот был от бога мастер.

— Великий, — почтительно говорил ему тогда начальник охраны, — вы никогда воином не станете, возраст не тот. Поэтому мы будем учить вас не воевать, а спасать свою жизнь.

— А в чем разница? — заинтересовался Макс. Начальником охраны он сделал Ахикара, бывшего храмового стражника в Аншане, с которым они вместе уходили из ассирийского плена. На копьях тот был мастер, уступая только Нергал-Нациру.

— Все просто. Я вас научу двум связкам — одна для противника с копьем, другая — против мечника. Если противник попадется опытный и связку отбивает, то вы мертвец. Но шанс есть. Освоить всю науку работы с коротким копьем вы не сможете, тут годы нужны. А у вас и мышцы слабоваты, и реакция скверная. Не будем время тратить. По одной связке, но так, чтобы во сне мог повторить.

— А сколько времени нужно? — спроси Макс, наивно думая, что за неделю он управится.

— За год научу. — спокойно сказал воин.

— За год???? Две связки за год?

— Да, великий, и вы еще спасибо мне скажете.

И вот сегодня, наверное, именно тот день и настал.

— Вот интересно, скажу я ему спасибо сегодня или уже не смогу? — думал Макс. Помимо посоха, в шкафу был небольшой стреломет, сделанный Лахму специально для него. Никакой это был не арбалет, который любой уважающий себя попаданец делал из воды, дерьма и соли, а довольно грубая ручная баллиста с воротом для затягивания волосяного торсиона. Ну и стандартный колчан стрел на два десятка снарядов. Больше стреломет без ремонта не выпустил бы. Уж больно конструкция хлипкая была.

— Ясмин, дверь крепкая, но топорами ее минут за десять разнесут. Ты заходишь в потайной ход первая с детьми. Он там раздваивается, уходи направо и жди меня у выхода. Сама не вздумай выходить, мы не знаем, сколько их, могут все поместье оцепить. Я к тебе позже приду.

— Хорошо, Зар. Если что, то ни я, ни дети им живыми не достанемся.

— С ума сошла, не вздумай.

— Не спорь, я все решила. Мы же все равно на небе вместе будем, так зачем такой позор терпеть, чтобы жена пророка и сестра царя наемникам на потеху досталась. Я если жива останусь, все равно после такого со скалы брошусь.

— Детей взяла и пошла! Героиня херова! Бегом!

Звуки боя приближались. Судя по тому, что из окна тоже были слышны вопли и лязг оружия, охрана не смогла организовать оборону, и вела схватки отдельными группами. В доме, видимо, воинов уже добивали и убийцы подбирались к покоям. Вход туда был один, а в самом конце, за тканевой шторой была сделана низкая дверь, ведущая в потайной ход. Хотя кого это могло обмануть? Максимум минуту бы выиграли. Но и это немало в такой ситуации. Ясмин разбудила детей и уже уходила с ними в сводчатый коридор.

— Правый коридор, и ловушки не забудь запустить.

— Да поняла, не дура. И не кричи на меня никогда больше. Обижусь.

— Хорошо, беги. Люблю.

Дверь уже вовсю рубили топорами. Макс стоял перед дверью и планировал.

— Так, сначала разнесут полотно двери и будут через него рубить засов, а он толстый. Одного-двух успею приголубить. Потом лучник подтянется и все, придется уходить. Минут через пять дверь вынесут, не больше.

В толстом полотне двери появилась первая дыра, в которой появился любопытный глаз. Макс сжал посох так, что побелели пальцы.

— Он тут, — заорали на аккадском, — белые волосы, как говорили. Руби дверь.

Дыра увеличилась и в пределах досягаемости появился кусок туловища, размахивающего топором. Макс собрался и на выдохе, как учил Ахикар, провел длинный укол, выдернув посох назад. Наемник стал заваливаться назад, выронив топор.

— Вот сука, а жрец то боевой. Жаль, живым брать велено.

— Руби рядом, чтобы не достал. Лук тащи и бей по ногам.

Макс трезво оценил ситуацию и, подхватив стреломет, зашел в потайной ход. Он постоял, подумал, вернулся за светильником, и решительно повернув налево. Идти должны были за ним, так у семьи был хоть какой-то шанс.

Пройдя по сводчатому коридору десяток шагов, он вытащил толстый штифт, перекрывавший механизм простейшей волчьей ямы. Впереди была еще одна такая же, а за ней коридор делал П-образный поворот, защищенный кирпичной стеной с бойницей. Это был последний рубеж обороны перед выходом.

Дверь с треском распахнулась и в комнату ворвались наемники.

— Обыскать тут все! Кто его убьет или тяжело ранит, будет неделю подыхать! Можете ноги и руки отрубить к демонам, главное, чтобы живой был!

Макс выставил в ход лампу, подсветив место своего нахождения. Со стены сорвали занавес.

— Тут ход! Я вижу, он налево ушел, факел колышется!

— За ним!

Через полминуты раздался короткий вскрик и дикий вой, резанувший по ушам. Воин, который шел первым, наступил на доски ловушки, которая повернулась вокруг своей оси, а несчастный провалился вниз, нанизавшись на бронзовые трёхгранные колья. Простейший механизм, скопированный с дедовой мышеловки, сработал безукоризненно.

— Тут ловушка! Вот тварь! А если я ему хрен отрежу, нам заплатят?

— Факелы неси! И болтай поменьше!

Еще через пару минут примитивный механизм ловушки был заблокирован, и наемники пошли дальше в проход. Макс уже сидел у бойницы, накручивая рукоять торсиона. Конский волос поскрипывал и звенел, как струна. Макс вложил стрелу, отдышался и положил баллисту на каменное ложе.

— Тут еще ловушка! Хрен ему! — донеслось из хода.

— Ну все, готов. — выдохнул Макс.

Неподалеку появился колышущийся огонек факела, обозначивший нечеткий силуэт идущего первым. Макс нажал на скобу и тут же услышал глухой удар и всхлип наемника, который начал падать вперед лицом. Макс судорожно стал перезаряжать громоздкий агрегат.

— Он из лука бьет. Неси щит!

— Сейчас притащу!

Макс выстрелил еще раз, всадив стрелу в спину удирающего убийцы.

— Если ростовой щит принесут, туго придется. Если круглый, то повоюем. Должен быть круглый, они верхами сюда шли. — думал Макс. Он не ошибся, и через минуту прострелил тяжелой стрелой бедро нападающего. Граненый наконечник явно перебил кость, потому что тело упало каким-то нелепым образом, перегораживая проход.

— Да что ж это за демон! Он из лука доспех пробивает и Аннушу стрелой мало ногу не отрубил! Дверь тащите!

— Ну все, приплыли! Теперь только копье остается, потом кинжал, — невесело думал Макс, — А потом на небо, чтобы проверить, верно ли я слово Ахурамазды несу. Тот, думаю мне не откажет в личной консультации. Я ж его пророк, все-таки.

В тоннеле внезапно потемнело. Видимо, в проход затащили дверь, которая перекрыла приток света.

— Так, перед моей бойницей поворот, по которому меня справа обойдут. Первого бью в незащищенный бок, потом ухожу назад и посохом буду биться, как Ахикар учил. Проход узкий, им по одному придется идти. — планировал Макс. — А заряженный стреломет тут оставлю. А вдруг?

Натужно сопящее темное пятно приближалось.

— Первый же двумя руками дверь несет, значит безоружен. Бью второго — подумал Макс.

Через минуту несколько наемников начали заходить в извилистый поворот, подставив незащищенные бока. Макс ударил через бойницу и услышал хриплый стон.

— Откуда эта сволочь ударила?

— Тут бойница в стене. Лук неси.

— Какой, к демонам лук? Я собственных ног не вижу! Факелы где?

Макс отступил назад, ожидая выхода врагов из-за поворота. Больше никаких сюрпризов не было.

— Ну что, недоноски, так и будете за моей дверью прятаться? — Заорал он. — Хочу копьем кишки вам пощекотать, чтоб вас в задницу поимело пятьдесят верблюдов. Ну давайте, я же слышу, как вы обгадились. Аж до меня вонь добивает.

С руганью дверь полетела на пол и первый выхватил меч.

— Ага, — подумал Макс, — Ну, как учили. Меч отбить — укол в голову, если отклонился, укол в брюхо. Есть! Первая связка отработана на зачет.

— Ну что, вояки мамкины! — заорал он. — Слугу господа угомонить не можете? Сдавайтесь! Я вас по знакомству в говночисты устрою!

— Ты, сука, сейчас договоришься, — вторым был копьеносец. — Я забуду, что ты живой дороже и на ленточки тебя порежу. — Он переступил через мечника и попытался стать в позицию, но замешкался, зацепившись за труп.

Макс поразил занесённую переднюю ногу, вызвав шквал ругательств.

— Копье, вторая связка. Финт — шаг назад — отбой копья — финт — подшаг вперед — укол. Есть!

Копьеносец упал на землю, прикрывая рану на животе. Судя по теням, их осталось двое. Но те, потеряв остатки храбрости, развернулись и начали двигаться назад.

— Куда же вы, девочки? — орал залитый до бровей адреналином Макс, — я же с вами еще не закончил.

Подбежав к своей бойнице, он дождался, когда из кружного коридора выбегут двое оставшихся бойцов и с удовольствием разрядил стреломет в спину последнему. Подхватив посох, он побежал за оставшимся убийцей, благо отрыв был метров двадцать. Забежав в свои покои, он увидел израненного Ахикара, который перекрывал выход, а последний нападающий обнажил меч, чтобы добить его. Увидев, что Макс выбегает из потайного хода, он замешкался, что и стоило ему жизни. Макс просто и незатейливо вогнал посох ему в район печени, исторгнув поток темной, почти черной крови.

— Сколько? — спросил Ахикар.

— Десять.

— Неплохо для первого боя.

— Помнишь, год назад ты говорил мне, что я еще скажу тебе спасибо.

— Помню, конечно.

— Спасибо.

Глава 10,

где случилась очередная интрига

— Ну вот примерно так все и было, — сказал первосвященник Хумбан-Ундашу. — Потом сам царь прискакал с отрядом, но они отбились уже. Царь сильно удивился, он такой прыти от своего зятя не ожидал. Тот раньше никаких воинских талантов не проявлял. А тут от полного десятка отбился, и его сестру от поругания спас. В общем, пили они потом неделю. Царь на радостях, а пророк, потому что людей не убивал никогда. Его потом отпустило так, что он ложкой в рот попасть не мог.

— Да уж, в первый раз оно так. — согласился ташлишу. — А кто убийц то прислал?

— Да жрецы недобитые халдейский отряд наняли. Их под сто человек было. Кто жив остался, палачам все рассказал.

— А потом что?

— А потом головы всем отрезали, медом залили и в тот самый храм отправили в виде жертвы. Те, кто отвез, говорят, от души повеселились.

— А жена и впрямь отравиться была готова? Зачем ей? Небось, брат бы выкупил потом.

— Ты не понимаешь, — усмехнулся жрец. — Они не расстаются с тех времен, когда он вчерашним рабом был, а она — дочерью нищего крестьянина из забытого богом горного кишлака. Любовь у них.

— Любовь? — изумился сатрап. — В истории его семьи за последнюю тысячу лет такого явления между мужьями и женами не случалось. Все эти вопросы решали родители, причем иногда до рождения детей. — И правда, не человек он. Не по-людски это как-то.

Они уже подъехали к дому и передали коней воинам при входе. Первосвященника тут знали и провожали глубокими поклонами, которые тот, впрочем, принимал, как должное. Пророк нашелся в саду, где на расстеленной кошме играл с детьми, дуя им по очереди в пупок. Те хохотали, отталкивая папину голову, но тут же подставляли животы снова.

Хумбан-Ундаш застыл в изумлении. Если бы он увидел живого дракона, или говорящую рыбу, то, точно, удивился бы меньше. Один из самых влиятельных людей на пространстве от Египта до Синда любил свою жену и играл с детьми, издавая дурацкие звуки из их пупков. И этот человек должен предотвратить грядущий погром многомиллионной страны ассирийским царем. Просто немыслимо.

— Мудрейший, рад вас видеть. А это, наверное, ташлишу Эламского царства Хумбан-Ундаш? Рад знакомству, — сказал Пророк. — А пройдемте-ка в беседку. Сейчас обед подадут.

И уже после сытного обеда без особых изысков, состоявшего из мяса, лепешек и зелени, спросил:

— Рассказывайте.

Нибиру-Унташ сухо и коротко изложил проблему.

— Значит сбежал этот проходимец? — задумчиво сказал Пророк. — Будем искать. Но бог с ним, визит Синаххериба это все равно не отменит, скорее приблизит. Он захочет весь юг перевернуть, чтобы его найти. И мы под подозрением, так как ближе всех и, вдобавок, купцов сотнями принимаем со всего Двуречья. Мы всё хотели бедными и незаметными быть, чтобы бурю переждать, а смотри ты, они столько золота навезли, что скоро плату за хранение чужих денег брать будем. Так сколько времени нам нужно, сатрап, чтобы ты Элам подготовил к новой войне?

— Два года, — сглотнув слюну, сказал сатрап.

Пророк незаметно посмотрел на жреца, и тот незаметно опустил веки, показав, что подтверждает информацию.

— Еще год ассирийцы провозятся с Мидянами. У них не задался поход в Иудею. В армии эпидемия была, много воинов погибло, а Иерусалим так и не взяли. Так что берем год. И вам еще год нужно выиграть. А там как раз наш царь из похода должен прийти, войску отдохнуть даст. И мы тут еще две тысячи катафрактов подготовим. — сумбурно бормотал Макс, явно озвучивая все, что думал в данный момент. — Да! Через два года в самый раз будет.

— Так что? — нетерпеливо спросил жрец.

— Будет вам лишний год. Попробуй персик, Ташлишу, очень вкусные персики сегодня привезли.

Разговор к делам больше не возвращался. Хумбан-Ундаш сидел, как пыльным мешком прибитый. Непонятный беловолосый человек, который стал виновником унизительных поражений его войск, железной рукой наведший порядок в немалом царстве, уничтоживший могущество всесильных жрецов, как бы между делом сказал, что на год отсрочит поход ассирийской армии. И сделал это между извлечением неприличных звуков из детских пупков и поеданием персика. Да что за безумие тут творится?

— Наш гость не понимает, мудрейший, — заметил его состояние Макс, — надо пояснить. Видишь ли, сатрап, мы такую возможность учитывали и готовили ее весь прошлый год. Или ты подумал, что я сейчас помолюсь Ахурамазде, а потом испущу из задницы запах фиалок, и все случится само?

Честно говоря, Хумбан-Ундаш примерно так и думал, но благоразумно промолчал.

— Для нас Синаххериб — враг, он угрожает самому нашему существованию. И мы ложимся вечером и встаем утром, помня об этом. Мы должны победить его. Но победим мы его только тогда, когда в нашем распоряжении будут силы Парса, Аншана, Кермана и Элама. И еще желательно, чтобы поддержали сирийцы, урарты и недобитые мидяне. Про Вавилон и Шумер я не говорю, там позиции старых богов сильны. Кстати, ты за жрецами следишь?

— Эээ… — глубокомысленно промычал Хумбан-Ундаш.

— А если я тебе скажу, что еще год работы проповедников, и они твою страну ассирийцам сдадут? Ты готов к этому? Потому что под ними им вольготнее и сытнее, чем под нами. Ты ожидаешь предательства и ударов в спину, сатрап? А если ждешь, что предпринимаешь?

— Я жду этого, конечно, о великий! — сказал растерянный сатрап. — Но я всего лишь воин, я со жрецами не слажу. Уж больно богаты, и солдаты на них не пойдут, побоятся гнева богов.

— Я людей пришлю, они работу наладят. Всю информацию получать будешь день в день. Твоя задача, чтобы армия была сыта, обута и одета, с хорошим оружием. Чтобы золото и серебро из страны не вывозили. Ну и изменников казнить без пощады.

— Великий, я не подведу, — сказал Хумбан-Ундаш.

— Ну тогда, закончим на сегодня. Я должен в Аншан ехать. Задали вы задачу. А тебя, сатрап, я через три месяца жду. Возьмите коровью шкуру побольше и подробный чертеж своих земель сделайте. Со всеми селениями, реками, горами, дорогами и переправами. Справишься?

— Да, великий.

Аншан. Царский дворец. Тот же день

— Харраш, ты помнишь про наш резервный план на случай, если великий царь не успеет вернуться из похода на Керман.

— Да, великий, — склонился бывший ростовщик.

— Подходящего человека нашли?

Умножающий доходы снова утвердительно поклонился.

— Что у вас на него, раз он на такое дело идет?

— Попытался скрыть доходы от казны, а потом взятку хотел дознавателю дать.

— Он совсем дурак? Не боитесь ему такое дело поручать?

— Нет, великий, просто он недавно у нас, из Вавилона переехал, не привык еще.

— А дознаватель почему его сдал?

— Так на нем тоже обвинение висело во взяточничестве. Пять лет рабских бараков светило. Искупил, так сказать.

— Тогда следим за ассирийцами. Где-то через год готовьте караван в ту дыру. И подгадайте к какому-нибудь празднику. Ну, чтобы там перепились все.

— Да, великий.

Через год. Мидия. Княжество Дайаэ. Город Укка. Год 696 до Р.Х.

Почтенный купец Син-Или сидел за столом местного князя Манийаэ и произносил здравицу. Сегодня был священный праздник богини Анахиты, и в честь него правитель организовал пир, на который позвал всех более или менее заметных людей, имевших несчастье оказаться в зоне его досягаемости. Местный князек, называвший себя царем (ну а как иначе?) был существом на редкость глупым, хвастливым и амбициозным. Одно то, что его княжество никогда не было завоевано, давало ему право считать себя непобедимым, хотя его заслуги тут, в общем-то, и не было.

Первой причиной, по которой Укка и окрестности не знали завоевания, было то, что город находился высоко в горах, куда вела узкая дорога, больше подходящая для горных коз, чем для торговых караванов. Небольшой камнепад мог остановить не то, что наступающую армию, а и шагающего бога Энлиля, реши он повоевать в этих местах. Говоря простым языком, Укка была неприступна.

Второй, и главной причиной победоносности местного князя было то, что вторую такую нищую дыру было еще поискать. Организовывать труднейшую горную экспедицию для того, чтобы получить в качестве добычи отару баранов? Смешно. Ну, и конечно же, горцы были ребятами суровыми. Все мужское население было воинами и, с длиннейшими кинжалами-акинаками расставалось только во сне. Поэтому войны тут случались регулярно и носили местечковый характер, заключавшийся в эпической битве триста на триста человек с добычей в виде стада овец. Сами мидяне были родственны персам, парфянам и ариям, проживающим восточнее, и говорили на схожем языке. В отличие от жителей Двуречья, все эти народы носили штаны и короткие сапоги, что было вполне обоснованно. В сандалиях по горам не побегаешь. Но если персы надевали облегающие мохнатые безрукавки, то мидяне ходили в просторных одеждах с рукавами и в высоких войлочных колпаках, по которым их узнавали по всей Ойкумене. Уже пару лет, как все местные князья выбрали своим верховным правителем некоего Дейока, который назвался Царем Царей и был предком правителей Мидии, которая вскоре уничтожит Ассирийское царство, и раскинется от Каспия до Индии. Но это было в той реальности, откуда пришел Макс, а пока Мидия была горной областью, состоящей из кучи мелких княжеств, часть из которых громил в настоящее время Синаххериб, утомившись от их набегов. Да и великий Царь Царей таковым пока не был, выполняя, по сути, роль третейского судьи.

Вот этому никому неизвестному царству, с десятком тысяч подданных, предстояло сыграть важнейшую роль, и спасти сотни тысяч жизней. И, возможно, ценой жизней собственных.

Пир разгорался, как сухая трава. Почтенный купец Син-Или уважил местного князя, доставив на праздник множество бурдюков крепчайшего вина. Местные горцы, не привыкшие к излишествам, были уже сильно навеселе. Немногочисленные купцы, попавшие на этот праздник, приняли неизбежное, и ели сочную баранину, только-только снятую с огня. Как обычно бывает в таких случаях, рекой полилось хвастовство и рассказы о неимоверной крутизне местной армии, воспоминания о битве у Кривого ручья, случившей в прошлом году и громадной добыче, захваченной у соседнего племени. Почувствовав, что публика дошла до кондиции, Син-Или вздохнул, помянув Ахурамазду, которого принял всем своим купеческим сердцем, посчитав расходы на жертвы, и понял: Пора!

— А что, царь! Я думаю, что полутысяча ассирийцев вытопчет твое княжество и не заметит. — заявил он.

Надо сказать, замечание было совершенно справедливое, но крайне несвоевременное. Царь как раз врал напропалую, как в одиночку победил трех воинов, и спустить подобное не мог.

— Да ты что, купец, с ума сошел? Вздумал оскорблять меня за моим же столом?

— Нет, князь, я не оскорблял тебя. Просто я думаю, что царь Ассирии великий полководец, а его воинам нет равных противников. Да они вас в камни втопчут, и даже не заметят.

Собрание зашумело. Купец уже наговорил столько, что местным обычаям ему полагался красивый полет со скалы, но слово было за Манийаэ.

— Да если царь Ассирии придет сюда, ему придется уйти поджать хвост, как побитому шакалу. Мои воины непобедимы!

— Да! — заорало высокое собрание.

— Но великий царь Синаххериб… — попытался продолжить купец.

— Да к демонам его! Не боимся мы этого царька. А придет к нам, мы его тут и похороним. А потом с гор спустимся и его города на копье возьмем! А потом его баб возьмем. А самого царя на кол посадим. Я сказал!

— Да! — орали пьяные горцы. — Мы их всех положим!

Побледневшие купцы стали собираться, внезапно вспомнив, что у них есть очень важные дела. Ведь первый, кто сообщит о неслыханном оскорблении людям великого царя, скорее всего, останется жив. А из этого места нужно срочно убираться, тут скоро будет очень неспокойно.

— Я думаю, царь, ты просто хвастун! Ты не справишься с ними.

Багрово-красный Манийаэ встал и вытащил купца за бороду в центр зала.

— Я тебя зарежу, купец. Молись.

— Великий царь, не убивай, — заверещал Син-Или. — Я дарю тебе весь мой товар, только не убивай!

Манийаэ с наслаждением отхлестал купца по щекам и пинками выгнал его на улицу.

— Если ты, паршивая собака еще будешь тут, когда закончится пир, я тебя лично на куски порежу. И чтобы в моих землях не появлялся больше.

Пир закончился не раньше, чем закончилось вино, то есть под утро. Проснувшийся к обеду князь, вышел во двор, моргая опухшими глазами.

— А где все купцы?

— Уехали рано утром.

— А этот?

— И он уехал. Его верблюдов мы охраняем. Без тебя, царь, не трогали ничего.

— Ну пойдем, посмотрим.

Вскрыв тюки, царь сумасшедшим взглядом осматривал свалившееся на голову богатство. Двести чешуйчатых панцирей, двести шлемов, столько же мечей и щитов. И на закуску — пятьсот дротиков и двадцать тысяч стрел отличного, невиданного в нищих горах, качества.

— Да это же… — царь задохнулся от открывающихся перспектив. — Да мы же тут всех…

— Никого мы тут, — сурово припечатал стоящий рядом сотник, — воинов поберечь надо. Может боги дадут, отобьемся от Великого Царя, с таким-то оружием.

— Ка… ка… какого Великого Царя? — изумленно промычал Манийаэ.

— Да ты, князь, вчера столько наговорил, что Великого Царя Ассирии в гости ждем. Думаю, сам приедет, чтобы на тебя посмотреть.

Через три месяца. Аншан

— Сиятельный, я прощён? Я могу вернуться к своим делам и к свой семье? — спросил склоненный Син-Или.

— Да, купец, у великого царя больше нет к тебе вопросов. Ты можешь заниматься торговлей, и твоя семья в полной безопасности, как и твое имущество. — заявил Надзирающий за Порядком Великого Царя Аншана и Персии. — Но если еще раз… То по всей строгости закона и сразу, запомни.

— Да, сиятельный. Спасибо, спасибо! — и купец, пятясь задом выполз из двери, вытирая градом катящийся пот.

Про Надзирающего за Порядком ходили самые странные слухи. Одни говорили, что он бывший жрец великого бога Иншушинака, другие — что он был учителем и преподавал математику. Но никто этим врунам не верил, потому что ни на жреца, и уж тем более на учителя, сиятельный Хутран похож не был. Человек, вычистивший Аншан от преступности с совершенно свирепой эффективностью, не мог быть служителем бога. А представить его в роли учителя математики было просто смешно.

Суровый аскет, равнодушный к богатствам, происходил из старой жреческой семьи и семейное дело продолжил потому, что таков был обычай. После захвата Аншана персами он, по просьбе Пророка, был принят преподавателем в школу, но не задалось. Сам Отец, тряся серебряной пайцзой, ворвался к Максу и, брызгая слюной, потребовал удаления этого типа из школы. По словам Отца Школы, тому надо было не учителем работать, а разбойников ловить. Пророк задумался и вызвал своего бывшего патрона на разговор. С этой беседы учитель Хутран вышел сиятельным Хутраном, Надзирающим за Порядком царства Аншана и Персии.

Окунувшись в новую для себя жизнь, бывший эну преобразился. Будучи человеком абсолютно неподкупным и имеющим четкое понятие о справедливости, он принял постулаты новой религии, потому что она полностью соответствовала его личным моральным установкам. Преступный мир Аншана, который существовал в некоем взаимовыгодном балансе с властями, был вырезан беспощадно и быстро. Стражники просто брали известных им воров, а те под пыткой показывали на следующего. И так по цепочке все, кто жил неправедным трудом, включая скупщиков краденого, были выявлены и закопаны в длинной братской могиле за городской стеной. Получившийся вакуум попытались заполнить новые смертники, но радикально это ни на что не влияло, и в городах княжества воцарились тишина и покой. Ежели и случалась кража, то за украденную вещь давали такую награду, что вора сдавали свои же, а смельчак удостаивался удара палицей по глупой голове и пополнял собой безымянную могилу. Хоронить воров по человечески, то есть оставляя тела хищным птицам, как тут было принято, сиятельный Хутран запретил. Недостойны.

Так же быстро были пресечены попытки уклониться от уплаты налогов и взяточничество. Награда за информацию была столь весомой, что купцов сдавали собственные приказчики, а добровольцы шли подставлять писцов, провоцируя их на взятки.

Вот поэтому почтенному Син-Или пришлось рисковать своей головой, отрабатывая грешок, сделанный по незнанию местных особенностей. Купец был свободен, но сверлящий взгляд сиятельного до сих пор жег его, как огнем, создавая большое желание посетить одно укромное местечко.

Глава 11,

где ассирийцы строят первый и последний свой флот, а персидский царь возвращается из похода

Год 696 до Р.Х.

Великий царь Ассирии Синаххериб, царь четырех сторон света, смотрел на немыслимое деяние рук своих. Никогда еще ни один правитель до него не строил военный флот (да и после такого не случалось). Греческие и финикийские мастера, привезенные на верфи Тиль — Барсиба на Евфрате, работали день и ночь. Безукоризненная честность великого царя, скрупулезно выполнявшего любые договоренности, была известна всей Ойкумене, а потому, услышав про неслыханное вознаграждение, самые искусные строители кораблей из Тира, Сидона и Милета потянулись на службу. Вторая верфь была на Тигре, чтобы упростить подвоз леса в этой не слишком богатой им местности. Да и контроль сразу над двумя великими реками тоже был не лишним. Неуклонная верность данному слову и была причиной тех чудовищных расходов, которые несла казна. Вся затея со строительством флота была направлена лишь на то, чтобы взять штурмом город Нагиту, где спрятался ненавистный интриган Мардук-апла-иддин.

Рядом с царем стоял повзрослевший любимый сын Ассархаддон, который восторженными глазами смотрел на корабли. Высоко задранная корма, плоский нос и выдающийся вперед таран давали понять, что эти корабли строили финикийцы из Сидона. А два ряда весел, один над другим, говорили о том, что это была бирема, куда более быстроходное и маневренное судно, чем торговые лоханки из тростника, ходившие по великим рекам Месопотамии.

Великий царь удалился в шатер, где писец зачитывал ему новую часть истории его царствования, посвященную подавлению восстания в Киликии и Сирии:

«С мятежной знати, что восстала против меня, я содрал кожу и превратил её в трофеи — некоторые оставил гнить в куче, некоторые распял на кольях на вершине кучи, некоторые расставил на кольях вокруг неё; многие для обозрения в моей земле я выставил, снятую с них кожу я прибил к стенам; начальникам царской гвардии, мятежникам, я отрубил конечности».

Великий царь любил порядок во всем, а потому высеченные на призматических колоннах Анналы Синнахериба прекрасно сохранились и были найдены через две с половиной тысячи лет в развалинах Ниневии каким-то английским полковником. Правитель сделал знак рукой, и писец, пятясь задом, вышел из шатра. Царь держал в руках любимую золотую чашу, которой было не менее пятиста лет, и размышлял. Украшенная изображениями быков и играющими с ними человеческим фигурками, та была из древних Микен, тех, где гордые потомки Агамемнона еще не стали спартанскими рабами-илотами и не были вырезаны вторгшимися дорийцами. Те ахейцы, что не захотели покориться захватчикам, были выдавлены на юг и вместе с такими же бродягами, как и они сами, сокрушили древние царства Ближнего Востока. «Народы моря», так их называли. А ведь не будь того чудовищного погрома, после которого заново пришлось изобретать письменность, то и Ассирия так бы и осталась убогим горным княжеством, которых и сейчас сотни. Гордые хетты, правившие тогда побережьем Верхнего моря, были перебиты и дали дорогу укрытому высокими горами народу Ассура. Чаша была наполнена серебряными и золотыми фасолинами с различными рисунками. Вот аншанский дарик с огнем и лучником в высокой шапке, а вот сикль из Лагаша, а вот подражание из Иерусалима, которое шепелявые иудеи назвали шекелем.

— Как думаешь, что это, сын мой? — спросил царь.

— Это деньги, отец, — почтительно сказал Асархаддон.

— Нет, сын, это наша ошибка. Меня атакуют прошениями купцы, требуя сделать такие же, непременно с твердым содержанием драгоценного металла.

— Так почему не сделать, отец?

— Это будет унизительно для нас. Все будут думать, что мы подражаем аншанским выскочкам, один из которых совсем недавно был храмовым рабом, а второй — простым наемником. Нет, сын мой, это сейчас невозможно. Но мы обязательно сделаем это вскоре, потому что после того, как мы превратим Аншан в руины, а персов истребим под корень, никто не посмеет что-то такое даже подумать. Мы скоро закончим наши дела в Мидии и тронемся на этих кораблях на юг. Мардук-апла-иддин верит, что он недосягаем для нас, но он ошибается. Мы сдерем с него кожу, а потом совершим поход на Элам и Аншан, создав на их землях новую провинцию. Посмотри, сын мой, мы подчинили гордый Вавилон, могущественных когда-то хеттов, смирили царей Урарту, которые терзали нас своими набегами, покорили Сирию, Финикию и дошли до границ Египта. Черноголовые даже не думают противиться нашей власти. Нет силы, которая могла остановить нас. А в следующем году мы опустошим эламские земли, а Нижнее море сделаем просто озером внутри нашего царства.

В шатер зашел главный сановник государства, носивший титул Абаракку.

— Государь, я должен доложить неприятные новости.

— Говори.

— Люди начали болтать, что мелкий мидянский князек, именем которого я не хочу даже утомлять слух повелителя, проявил дерзость, и на пиру заявил, что спустится с гор, возьмет города великого царя, его жен, а самого царя посадит на кол. Мы нашли всех причастных к этой истории, и под пыткой они подтвердили эти слухи. Поскольку эта история показалась нам безумной, то каждого пытали трижды, а показания внимательнейшим образом сравнили. Повелитель, они говорят правду. Какое-то ничтожество в горах оскорбило великого царя и осталось безнаказанным. А эти слухи уже повторяют на базарах. Государь, нам нужно отложить поход на юг и примерно наказать наглеца.

— Да будет так, — сказал Синнахериб.

Абаракку вышел из шатра, а великий царь в сердцах швырнул драгоценную чашу, усеяв шатер россыпью золотых монет.

В то же время. Северный Керман

Великий поход подходил к завершению. Армия персов прошла от Аншана на юг, до самого пролива, отделяющего Нижнее море от великого океана, по которому шли товары из далекого Синда, и покорили плодороднейшие приморские равнины. Мелкие княжества, разбросанные по оазисам и берегам рек, никакого серьезного сопротивления оказать не смогли, и то, что с ними происходило, иначе, как избиением, и назвать то было нельзя. Уж слишком несопоставимы были силы местного ополчения и великолепно снаряжённого экспедиционного корпуса персов. Десятитысячной конной армии крошечным княжествам противопоставить было попросту нечего, а потому часть правителей добровольно перешли в подданство персидского царя, принеся клятву «земли и воды». А те, кто этого не сделал, были вырезаны вместе с сыновьями, а их земли переданы персидским баронам из наиболее отличившихся воинов, которые взяли в жены дочерей покойных. Это действие примирило местное население с тем, что произошло, и придало новой власти видимость законности. По совету Пророка, недалеко от самого узкого места пролива, Ахемен повелел основать крепость, которую назвал Бандар — «порт». У Макса были большие планы на этот город, потому что более удобного места для стоянки купеческих кораблей на побережье просто не было.

После этого войско повернуло на север и пошло в горы, где на берегах реки Хелиль-руд располагалось богатейшее княжество Конар-Сандал. Необыкновенно плодородные земли, да еще и у слияния двух полноводных рек, были плотно заселены трудолюбивым народом. Здесь тоже шли караванные пути из Синда, которые отдохнув, двигались дальше на запад, проходя через земли Парса в Элам и Месопотамию. С востока княжество примыкало к огромной высокогорной пустыне Деште-Лут, в которой и исчезала река Хелиль-руд, дающая жизнь этой земле. С местной столицей, окруженной стенами, пришлось повозиться, но, с помощью осадной техники, город был взят.

На завоеванных землях была основана сатрапия Кармания, начальником которой был назначен сын князя Бахрама, Мазей. Все гарнизоны были укомплектованы персами, получившими земельные наделы с крестьянами, а местному воинскому сословию было предписано переместиться на новые земли, но не ближе, чем на сто фарсангов от старого места жительства. Фактически, Ахемену пришлось провести те же действия, что и ассирийцам, но в более мягком варианте, иначе удар в спину был бы неизбежен.

После завоевания Конар-Сандала армия повернула на запад и, перейдя горные перевалы, пошла к Аншану прямо через родные земли Парса. Войско персов сделало гигантский круг, подобного тут еще никто не совершал. Распустив конных лучников, дом которых был на горных плато Иранского Нагорья, Ахемен с тяжелой кавалерией пошел на равнину, таща за собой обоз с добычей. На новую сатрапию была наложена ежегодная подать серебром, да еще, в случае войны, она должна была поставлять воинские контингенты, что увеличивало войско Персидского царя на десять тысяч человек. Впрочем, новые налоги было приказано взыскивать только через два года, чтобы дать жителям восстановить хозяйства, разоренные войной.

Мирное население Ахемен приказал щадить, а добычу, по сложившемуся обычаю, брали, разоряя местные храмы и богачей. Ростовщиков, к вящему удовольствию местного населения, царь приказал казнить публично, а все долги списать. До возвращения победоносного войска домой оставались считанные дни, и, к изумлению подданных, войско, которое ушло в поход на юг, обратно вернулось с севера.

Через неделю. Аншан

— Ну что тут у вас произошло за этот год, брат? — спросил Ахемен, когда все положенные объятья были завершены. Подарки многочисленным братьям, женам, детям, женам братьев, братьям жен, племянникам, и другой родне, число которой у Ахемена, с учетом наличия семи законных супруг, было совершенно чудовищным, наконец роздали или разослали гонцами.

— Да пока все спокойно, брат. Но это пока. Мардук-апла-иддин сбежал и где он, никто не знает. Ассирийский царь достраивает флот и должен был скоро двинуть войска на юг, сначала на Нагиту, а потом на Сузы. Мы в его списке — следующие. Судя по тому, что доносит разведка, Аншан должен быть уничтожен полностью, храмы священного огня разрушены, а все проповедники перерезаны. Недобитые жрецы в Эламе спят и видят, как сдать страну Синаххерибу. Мы хотели выдать вавилонского царя ассирийцам, чтобы отсрочить нападение, но не вышло.

— Но мы не можем сейчас воевать. Войско только пришло из похода, нужно прикупить коней, починить доспехи, да просто людям отдохнуть надо. Как же невовремя сбежала эта сволочь! — в сердцах стукнул кулаком по столу Ахемен.

— Успокойся, брат, — улыбнулся Макс. — Год у тебя еще будет. Тут совершенно случайно один мидянский князек из Укки выпил лишнего на празднике и заявил, что царь Ассирии — трусливый шакал, что он возьмет его жен и города, а самого царя посадит на кол.

— Да ладно? — изумился царь. — Вот так и сказал?

— Вот так и сказал! — подтвердил Макс.

— И совершенно случайно об этом узнало все Двуречье?

— Точно!

— И совершенно случайно этот ненормальный живет в скалах, откуда орлы гадить боятся, потому что голова кружится? И там два десятка воинов на той козьей тропе, которую они почему-то называют дорогой, могут сдержать целую армию? Я правильно догадался?

— Все верно, брат, ты сама проницательность!

— Да какая, к демонам, проницательность, с таким-то мужем сестры. Да его же все равно раздавят, как слон лягушку!

— Он чуть не зарезал спьяну одного почтенного купца, и тот с перепугу подарил ему весь свой товар. А купец вез на продажу оснащение для двух полных сотен тяжелой пехоты, пятьсот дротиков и двадцать тысяч стрел.

— Совершенно случайно?

— Именно! — невинно ответил Макс.

— Вот ведь гадость какая! — расстроился прямой, как копье, царь. — Опять твои затеи.

— Брат, я могу в Ассирию послов послать с извинениями, и Синаххериб не пойдет в поход на Укку. Причем с огромным удовольствием не пойдет.

— Эй, не надо! Я же в сердцах! — пошел на попятную царь. — Я помню, малое зло, и все такое. Но для Укки это зло точно малым не будет.

— Я этого князя за язык не тянул, — пожал плечами Макс.

— Купца наградили? — поинтересовался царь.

— Скажем так, сняли ранее наложенное взыскание.

— Ну ты и сволочь, — уважительно присвистнул Ахемен. — Человека бесплатно под ножи подставил, а он тебе еще и благодарен остался. Я ничего не путаю?

— Все верно, брат. Он счастлив, что его проблемы закончились. Ему за одно преступление грозила конфискация имущества, а за другое — пять лет рабских бараков. Поверь, он был даже рад оказать нам эту небольшую услугу.

— Ладно, тут понятно. В Эламе что происходит? — спросил Ахемен.

— Новый сатрап старается, как может. Собирает припасы, готовит оружие. Но со жрецами местными надо что-то делать. Новая вера расползается по стране, но времени мало прошло, и половинный налог мы там ввести не можем. Так что они сильны, богаты и нас с тобой ненавидят люто. Да, туда же еще беглые жрецы из Аншана прибежали, ужас на всех нагоняют. Боюсь, когда Синаххериб придет, они нам в спину ударят, — ответил ему Макс.

— Значит, как только хоть одного предателя выявим, будем под корень изводить. Да и их серебро нам точно не помешает. Войску платить надо? Город в Кермане строить надо? Доспехи закупать? Стрелы и копья заказывать? Да тут пальцев на руках и ногах не хватит, чтобы посчитать, куда деньги нужны. И это хорошо, что мы одну баранину с лепешками едим, да шелка с золотом не носим, а то совсем бы казна в трубу вылетела.

— Я продолжу, брат. Эламский царь Нарам-Суэн сидит в своём гареме, пьет, не просыхая, и в дела государства не лезет. Хумбан-Ундаш все вопросы решает, войско за него горой стоит, а потому местная знать даже пикнуть не смеет. Шипят за спиной, и все. Проповедники с воинами работают, многие приняли Ахурамазду и веру в священный огонь. На крестьян пока время не тратим, придет и их черед.

— Из знати сколько на нашей стороне будет? — поинтересовался Ахемен.

— Если Ассирийцы пойдут войной, то половина. Остальные захотят договориться с Синаххерибом. Ну, а если выиграем мы, то на нашей стороне все будут, даже не сомневайся, брат. Нам надо одно серьезное поражение нанести, и вся их Империя заполыхает. Тут же урарты с гор спустятся, мидяне свои обиды вспомнят, иудеи и финикийцы ассирийские гарнизоны вырежут. Они там очень серьезно прошлись в прошлом году. Хищные птицы так обожрались, что уже и летать разучились.

— Кстати о казне, которая вылетает в трубу! Мне тут докладывает главный казначей, что твой Лахму мне обходится дороже, чем полутысяча тяжелых пехотинцев. Зар, я все понимаю, но сотня бронзовых кувшинов объемом в ведро? Он там вино пьет у тебя, что ли, в таком количестве?

— Завтра покажу, — загадочно ответил Пророк.

На следующее утро, перецеловав свежие щечки племянников и погладив сестру по заметно увеличившемуся животику, великий царь, вместе с зятем, решил прокатиться в дальний угол поместья, где между скалами бежал веселый ледяной ручеек. Именно там и обосновался Лахму в кирпичной лачуге, которую Макс называл странным словом «лаборатория». Слово было незнакомым, но красивым, а потому прижилось. Семья инженера жила тут же, в поместье, где для нее был выстроен отдельный дом.

Царь прошел в постройку, не обращая внимания на низкие поклоны слуг и самого Лахму и, с любопытством, стал разглядывать внутреннее убранство. В ближнем углу стояла бочка, наполненная нефтью. В центре лаборатории была выстроена печь из обожженного кирпича, в которую был вмазан огромный котел. Котел был закрыт медной крышкой, из верхней точки которой выходила труба, проходящая насквозь огромную бочку с водой. Если бы царь заглянул внутрь бочки, то он увидел бы в толще воды такой знакомый и милый сердцу каждого российского алкоголика змеевик, который выходил из бочки наружу, выдавая продукт. Макс прекрасно знал устройство самогонного аппарата, как и все без исключения попаданцы.

— Ну и что это, Зар? — удивился царь. — Это то, на что мы потратили такие деньги?

— Это то, что поможет нам победить, брат, — ответил пророк.

Царь втянул воздух и сказал: — Я понял, ты хочешь, чтобы они задохнулись от вони!

— Пойдем! — в сердцах сказал Макс.

Они вышли на улицу, где в отдалении Лахму поливал кучу дров из большого бронзового кувшина, а потом, отойдя подальше, бросил на нее горящую ветку. Пламя взметнулось вверх, чуть не опалив волосы инженера, который отбежал недостаточно резво.

— Хорошая штука, в походе этой вонючей жижей будет удобно костры разжигать. И это все?

— Не все, брат. Этой вонючей жижей мы подпалим роскошную бороду Синаххериба.

Глава 12,

где Великий Царь пришел воздать по заслугам князю Манийаэ

Год 695 до Р.Х.

Царский отряд вновь шел по крутым дорогам неприветливых Мидийских гор. Конница, и тем более, колесницы, в поход не пошли, лошади не выдержали бы подъема по острым камням. Поэтому в обозе были только мулы, славящиеся своей выносливостью и неприхотливостью. Сам Великий Царь, который, по обычаю, должен был шествовать на колеснице, или верхом, здесь ехал на носилках, которые несли шесть крепких рабов. Идти пешком для его персоны было делом немыслимым. Десяток фарсангов по узким извилистым кручам армия шла уже неделю, а до проклятого княжества Дайаэ было еще столько же. Воины растянулись на тысячи шагов, потому что идти по тропе, ведущей к Укке, можно было только по двое в ряд. Немыслимая наглость местного князька должна быть примерно наказана. Для кожи, снятой с него, уже приготовлено место, а глашатаи объявят подданным, кто и за что украсил собой место на стене у городских ворот столицы.

— Или, может быть, четвертовать его, а части тел разослать по крупным городам? Вавилон, Дур-Шаруккин, Каркемиш, Урук, Сиппар. Это надо очень тщательно обдумать. Подданные должны знать, что даже плохие мысли о великом государе для них опасны, а уже тем более слова, — размышлял царь.

Несколько раз воины замечали горцев в войлочных колпаках, наблюдавших за ними со скал. Царь и туртан (звание командующего ассирийской армией) прекрасно понимали, что их ждут и готовились к нападениям. Лучники как-то попытались сбить наглецов, но стрелы, полетевшие вверх по крутой дуге, цели не достигли, и вызвали только издевательский смех врага. Ну ничего, сколько их таких плакало кровавыми слезами, видя, как насилуют их жен и бросают в огонь маленьких детей. Великий царь смирил в прошлом году Шарум, Тумурри и Куа. Его войска опустошили эти княжества, сожгли деревни, забрали скот и угнали в рабство всех, кого смогли. Оставшиеся прятались в скалах, как ничтожные крысы, а потом пришли к пепелищам своих домов, где не осталось ни горшка, ни мотыги, ни зернышка. Огромные стада коней и баранов, которые служили основой их жизни, были уведены воинами Ассура или съедены тут же. Солдат Великого царя было раз в пять больше, чем могла выставить эта земля мужчин, что могли натянуть лук, а потому этот поход был скорее досадной помехой перед большой и тяжелой войной на юге, которая должна была вскоре начаться. На землях Элама и Аншана будут созданы новые провинции, которые после завоевания Аравии обнимут Нижнее море, превратив его в ассирийское озеро. А после этого будет поход в Египет, где чернокожий фараон Шабатака из нубийской династии поддерживал мятежных иудеев и финикийцев. И вот тогда Великий царь даст себе отдых, возвеличив свое имя в веках.

Неделей позже. Мидийские горы. Княжество Дайаэ.

Узкое ущелье, куда втянулась ассирийская армия, оказалось ловушкой. В солдат, измученных походом и растянувшихся в длиннейшую колонну, полетели камни, перекрывающие проход, убивающие и калечащие всех на своем пути. Опытнейшие воины бросили щиты и полезли на скалы, чтобы достать трусов своими узкими мечами, потому что просто стоять внизу под градом камней было сродни самоубийству. В ползущих по скалам бойцов полетели стрелы, а колонна войск остановилась, чтобы не попасть под убийственный огонь и стала медленно пятиться назад. Лучники открыли огонь по горцам, мелькавшим в скалах, и те начали нести потери. Как только град стрел стал более или менее плотным и результативным, мидяне отступили, перескакивая по камням, как горные бараны, а без малого сотня воинов Великого Царя осталась лежать, раздавленная камнями или поймав стрелу.

На разбор завалов потратили остаток дня. Туртан подошел, склонившись, к Синаххерибу и произнес:

— Повелитель, вам нужно взглянуть на это, — и протянул вырезанную из убитого стрелу.

Царь осмотрел ее и его брови поднялись в изумлении.

— Откуда в этой дыре эламская стрела?

— Государь, все стрелы, что мы нашли сегодня, такие. И еще, один из убитых горцев был одет в прекрасный чешуйчатый доспех, и он тоже сделан в Эламе. Я знаю их работу. При этом сапоги и штаны убитого мидянина я постеснялся бы дать последнему из своих рабов. Я не понимаю, откуда у этого голодранца столько денег, чтобы купить оружие подобного качества. Мидянскими стрелами мы обычно растапливаем костры, они кривые, как ноги их баб. А тут такая роскошь, удивительно.

— А пошли-ка за Абаракку. Пусть растрясет свою жирную задницу по этим горам. И все материалы допросов пусть везет с собой. Мы чего-то не понимаем, и с этим нужно разобраться.

Двумя неделями позже.

Проклятое княжество уносило жизни лучших воинов Великого Царя, как бурная река уносит маленького козленка, упавшего в воду. Каждый день армия теряла солдат. То прилетит камень, который разобьет голову копьеносцу, то узкую тропку загородят два десятка бойцов в полном доспехе с тяжелыми щитами, и, выбрав позицию повыше, перебьют несколько десятков воинов, завалив путь грудой тел. Войско было отягощено ранеными, которых становилось все больше, и уже сам повелитель оставил носилки и пошел своими ногами, пробираясь через скалы. Воины не роптали, когда видели, как владыка мира рвет вместе с ними сапоги на острых камнях и пьет воду из бурдюка, подобно простому смертному. Оставался день пути, когда ассирийцы увидели перед собой стену, перегораживающую вход в долину, где и располагалось царство Дайаэ, и ворот в той стене не было. Свежая кладка из собранных кое-как на глину и известь валунов, высотой в три человеческих роста, была непреодолима без осадных башен и тарана. Но ни того, ни другого тут не было, как не было и подходящих деревьев, чтобы их изготовить.

В обозе были лестницы, и штурм за штурмом защитники отбивали, завалив телами подступы к твердыне. Наконец, царь приказал из камней и земли строить высокую насыпь, которая придвигалась к непокорной крепости все ближе и ближе, делая конец защитников неизбежным. Двадцать долгих дней под обстрелом воины царского отряда складывали валуны и забивали промежутки между ними землей, пока рукотворная гора не стала выше, чем стена. На вершине насыпи стали щитоносцы и лучники, которые стреляли сверху по мидянам, не давая высунуть голову. Наконец, последние защитники были выбиты ливнем стрел, а стена взята приступом. Воины, в снаряжение которых входила кирка, разобрали каменную кладку, и путь в долину был открыт. Огненным смерчем промчались ассирийские воины по равнине, истребляя непокорный народ. Никто никого не брал в плен, и никто в плен не сдавался. Женщины бросались со скал, обнимая детей, а оставшиеся мужчины собрались в крепости Укка, чтобы встретить смерть. И только князь Манийаэ сбежал, оставив оборонять город того самого седого сотника, имя которого в Анналы Синаххериба так и не попало. Все поселки и деревни в небольшом княжестве были сожжены, весь скот угнан, а все жители до единого, включая грудных младенцев, истреблены. Те несчастные, что спрятались в ущельях и скалах, с ужасом смотрели на дым, поднимающийся там, где еще недавно были их дома.

Укка была маленьким городком, словно приклеенным к скалам, где крыша одного дома служила двором для другого. Дома граничили с отвесным обрывом, а дорога, которая вела к ним, была такой ширины, что едва могли пройти две повозки. Крепостных стен тут не было, да и зачем они в твердыне, которую сами боги сделали неприступной. До этого дня.

Вот тут-то и решил старый сотник принять достойную смерть вместе с остатками своего племени. Безусые мальчишки, сжимающие копья побелевшим пальцами, встали рядом с отцами, одетыми в роскошные, не по местным доходам, доспехи. Бронь осталась в целости почти вся, потому что ее старались не бросать, снимая с убитых товарищей, которым она уже была ни к чему. Суровые мужики, поднявшие здоровенные щиты, стояли под тучей стрел, теряя бездоспешных сыновей. Три сотни стояли в колонну по пять, перекрыв узкий проход. Бросили жребий, и счастливцы, которым было суждено первым встретить врага, вышли вперед. Биться решили до тех пор, пока не умрут все.

Ассирийцы строем пошли вперед, застряв в узкой горловине дороги. Первый ряд воинов погиб почти сразу. И тут, и там. Ассирийцы сделали шаг вперед, переступив через павших товарищей, мидяне — шаг назад, чтобы не спотыкаться об убитых. Те, кто погиб, замещались товарищами сзади, которые в этой давке не могли опустить копья, чтобы не ранить товарищей перед собой. Если копья ломались, что было нередким, то в ход шли акинаки, по размерам не сильно уступающие мечам. А обращались со своими кинжалами горцы просто виртуозно. Старый сотник покусывал седой ус, стоя в конце строя. Он уже добил всех раненых в городе и выбросил в пропасть все, то представляло хоть какую-то ценность. А прямо сейчас за его спиной мальчишки с ножами на поясе поджигали родные дома. Он и эти дети стояли последними в их войске. Сначала умрут их отцы, потом старшие братья, а потом и они, с не по росту большими кинжалами, встанут на пути ассирийского войска. Они, и он, еще крепкий старик. Битва шла уже полдня. Отборные воины царского отряда разменивали свои жизни один к одному, что был немыслимо. Узкая дорога к горящему городу была завалена телами, по которым шагали ассирийцы, прижимая оставшихся мидян к пылающим домам. Наконец, остался последний ряд бойцов. Старый сотник и четверо мальчишек, самому старшему из которых недавно исполнилось четырнадцать.

Туртан поднял руку и скомандовал:

— Остановить бой. Великий царь дарует вам жизнь! Покоритесь!

— Воины! — хрипло скомандовал сотник, — шаг вперед, держать строй, бить на выдохе!

Он умер последним, поднятый на копья, глядя, как окровавленные мальчишки с искаженными яростью лицами лежали, раскидав руки, перед порогом горящего дома.

В пятом моем походе жители города Тумурри, города Шарум, города Эзама, города Кибшу, города Хальгидда, города Куа, города Кана, чьи жилища, подобно гнезду орла, первой среди птиц, устроены были на вершине горы Нипур *, горы неприступной, не склонились под мое ярмо. Я разбил боевой лагерь у подножия горы Нипур и с отборными воинами моей гвардии и беспощадными воинами моими я, словно тур могучий, во главе их встал. Ущелья, водопады, крутые обрывы гор на носилках я преодолел, места, трудные для носилок, я прошел пешком, подобно горному козлу, по высоким вершинам и хребтам их. Там, где уставали колени мои, я садился на горные камни и пил воду из бурдюка ради утоления жажды. Я преследовал их на вершинах гор и нанес им поражение. Города их я захватил, забрал полон, разрушил, сокрушил, предал огню. Я повернул перед моего ярма и выступил в поход против Манийи, царя города Укки, непокорного мидянина. Дороги не проверенные, тропы крутые, что на горах неприступных, до меня не проходил никто из прежних царей. У подножий горы Анара и горы Уппа, гор могучих я разбил лагерь и сам я на носилках вместе с воинами моими превосходными в узкие их проходы с трудом вошел, вскарабкался на неприступные горные скалы. А он, Манийя, пыль от ног воинов моих узрел, и Укку, его царский город, он покинул, вдаль убежал. Укку я осадил, взял, захватил полон, все, что было, добро и имущество, сокровища дворца из него я вынес, причислил к полону и забрал 33 города на краю области. Коней, крупный и мелкий скот из них я забрал, а города сжег, разрушил, огню предал.

Во так описал неизвестный писец эти события в Анналах Синаххериба, ибо Великий царь любил порядок во всем.

На следующий день в своем шатре царь принимал Абаракку, что, как мы помним, было званием главного вельможи его двора.

— Так что ты можешь сказать об этой странной истории? Откуда нищие горцы взяли доспехи, шлемы, мечи и стрелы? Тут на пять талантов, не меньше. Да все это княжество стоит меньше, и никогда тут не было столько серебра.

— Повелитель, местный князек за нанесенную обиду забрал себе товар одного вавилонского купца. Видимо, оружие и доспехи тот вез на продажу.

— Куда он их вез? Ты видел, что это за место? Провести сюда караван нелегкая задача. Тем более, продать нищим козопасам доспехи на такую сумму. Ты понимаешь, что твоя глупость стоила мне без малого четырех тысяч отборных бойцов? — царь едва сдерживал гнев. — Вы нашли этого купца? Вы пытали его? Вы выяснили, куда он вез свой товар, и, главное, откуда он его вез?

— Повелитель! — склонился испуганный сановник, — Мы не смогли его допросить.

— Почему?

— Дело в том, что он и его семья в прошлом году уехали из Вавилона..

— Дай угадаю, куда! В Аншан? — сорвался на крик спокойный обычно царь.

— Да, великий, — склонился Абаракку в поклоне, понимая, что это конец.

— Стража, палача сюда, вывести эту тварь и содрать кожу. Медленно, начиная с кончиков пальцев ног. И смотрите, чтобы он не сдох раньше времени. Это не мидянский князек виноват в наших потерях, это вот этот кусок ослиного дерьма! Да если бы я знал это все с самого начала, я не потащился бы в эти горы, где потерял воинов больше, чем при осаде Иерусалима. Ты понимаешь меня, отродье шакала? — орал в лицо одуревшему от ужаса вельможе Великий царь. — Увести! Виновный найден! И это его шкура украсит место у ворот Ниневии.

Через две недели. Ассирия. Провинция Аррапха

Царский отряд шел домой, в Ниневию. Потеряв четверть воинов убитыми, и еще две тысячи ранеными, он уже не был той всесокрушающей силой, что раньше. Людям требовался отдых, оружию и доспехам — починка и замена. Рядовой, в общем-то, карательный рейд превратился в форменный кошмар, который они еще долго не забудут. В царствование Великого царя Синнахериба, царя четырех стран света, каждый ассириец считался воином, а потому бесконечные походы истощали силы народа. Даже обрабатывать землю становилось некому, так много молодых мужчин уходило на войну. Но безумное количество добычи, дань от покоренных народов и толпы рабов пока спасали хрупкую экономику страны, живущей от грабежа до грабежа. Каждый царь, вступивший на престол, очень быстро понимал, что как только бесконечные завоевательные походы прекратятся, то воспрянувшие соседи, вырастившие новое поколение воинов, накинутся на Ассирию, как стая гиен на льва, и разорвет ее в клочья. Поэтому та дикая жестокость, с которой подавлялось любое сопротивление, была вызвана необходимостью поселить в сердцах подданных липкий, всепоглощающий страх от одного только имени очередного повелителя. Чудовищные казни, массовая резня, переселение огромных масс людей по всей Империи должны были превратить подвластное население в рабочий скот, исправно платящий налоги и забывший свои истинные корни. А удел ассирийцев — быть воинами и господами над бессловесным быдлом.

И вот эти воины, надломленные тяжелейшим походом, шли домой, потеряв боевых товарищей, и имея из добычи большое и жирное ничего. Великий царь, величественный и неподвижный, как статуя, ехал на колеснице, смотря вдаль. Роскошная некогда борода требовала ухода, под глазами залегли тени, а в иссиня-черных волосах появились первые седые пряди. Он безумно устал, и только бешеная всепоглощающая ненависть вела его вперед. Потому что он уже допустил ошибку, не приняв всерьез полудиких горцев, откусивших больше, чем они могли проглотить. А теперь он потерял лучших воинов из-за изощренной интриги, в которую его втащили, как неопытного мальчишку. Он должен раздавить абсолютное зло, окопавшееся на далеком юге, и сделать это как можно скорее.

Глава 13,

где сделан небольшой обзор политической ситуации

Поместье Пророка, год 695 до Р.Х.

— Да что ж это за греческий огонь такой? — ломал голову Макс. — Я же думал, его сделать-то раз плюнуть. Нефть и что-то там еще. И что такое это что-то? Бьемся, бьемся, а результата ноль.

Весь прошлый год Лахму, по его приказанию, экспериментировал с полученными нефтепродуктами, но те самовозгораться не хотели ни под каким видом. А это радикальным образом меняло все планы. В полученную горючую жидкость добавлялось все, до чего могли дотянуться руки и пытливый ум инженера. Измученный инженер даже спал в лаборатории, потому что от супружеской постели был отлучен из-за непереносимой вони, которой он пропитался. Ингредиенты, которые он добавлял, становились все более и более экзотическими, и, когда в дело пошла моча девственницы, собранная в полнолуние, Макс решил заканчивать с экспериментами.

На военном совете, состоявшем из него самого и великого царя, было принято решение обойтись тем, что есть. Ахемен радовался, как ребенок, когда запечатанный горшок запускался требушетом вдаль, а он самолично выпускал стрелу с тлеющим фитилем, что приводило к бурному возгоранию жухлой травы. Опыты пришлось прекратить, невзирая на монарший гнев, потому что царь, дай ему волю, израсходовал бы весь боезапас досрочно. Надо ли говорить, что люди, причастные к изготовлению чудо-оружия, из поместья не выпускались. Но, поскольку кормили сытно, деньги платили вовремя, то и персонал относился к этому требованию с пониманием. Даже персидские князья и высшие иерархи церкви священного огня не знали об этих работах, так сильно Макс опасался утечки информации. Шпионы сообщали, что стремена и высокие седла уже начали свое победное шествие по Ойкумене, уж больно проста и незатейлива была идея. И совершенно необязательно, что великий царь Ассирии, увидев на поле боя тяжелую персидскую конницу, испугается и убежит. Скорее наоборот, опытнейший воин уже все знал и готовился к битвам именно с таким врагом. Недооценивать толкового полководца неизвестно в каком поколении было бы просто глупо, слишком умен и дальновиден был царь. Надо сказать, что Синаххерибу не было равных среди военачальников своего времени, как не было в свое время равных его отцу, Саргону второму, а до него — его деду, Тиглатпаласару. Звезда Ассирии сверкала так ярко, что даже неудача под Иерусалимом, где половина армии умерла от болезней, никак не повлияла на власть и авторитет Великого царя. В той реальности, откуда явился Макс, Ассархаддон, сын Синаххериба, оказался не менее великим правителем, и Ассирия стала практически править миром, захватив Египет. Больше завоевывать было нечего и незачем. Империю окружали нищие горные племена, у которых не было ничего, кроме ярости и стад баранов. Обитаемый мир, окруженный кольцом пустынь и гор, находился под властью великих царей, мечтая о том дне, когда сможет сбросить со своей шеи тяжкое ярмо Ассура. Непрерывные восстания многочисленных княжеств и царств подточили великую страну, и уже Ашшурбанипал, сын Ассархаддона, все сорок с лишним лет своего царствования непрерывно гасил искры, которые то и дело разгорались в пожары. И в конце своей бурной жизни он, будучи стариком, смотрел, как империю растаскивают на куски его собственные дети и подвластные ему когда-то царьки. Но это будет потом, и будет ли теперь, уже неизвестно. А пока на троне Ассирии крепко сидит Синаххериб, и его убийство собственными сыновьями случится ой как не скоро.

Десятки небольших глиняных горшков, залитые горючей жидкостью, стояли в специально построенной избушке в самом, что ни на есть, дальнем углу поместья. Никаким невероятным открытием то, что они сделали, не было. Нефть на вавилонском диалекте называлась напту, откуда перешла в персидский язык под именем нафт, а оттуда в турецкий — как нефт. Наши предки решили не перевирать дальше бедное слово, и стали использовать его в турецком варианте. Нефть заливали в светильники, и, по отдельным свидетельствам, ей же в Вавилоне топили печи. Ее набирали из колодцев, считая жутким несчастьем, когда вместо долгожданной воды находили эту бурую дрянь. Битум тоже шел в дело, его применяли для герметизации лодок и как кладочный раствор, а из асфальта богачи делали ванны. И ни одному человеку за тысячи лет не пришло в голову использовать этот дар богов во вред людям, пока тут не появился Макс.

Поев шашлыка из нежнейшей ягнятины, поданного им Ясмин, которая так и не научилась чувствовать себя важной госпожой, царь и пророк размышляли о том, что случится вскоре.

Флот, который достраивал ассирийский царь, должен был спуститься вниз по великим рекам. К величайшему удивлению Макса, который точно знал, что Тигр и Евфрат в низовьях сливаются вместе и образуют единое русло, здесь это было не так. Нижнее море было существенно больше, чем в наше время, и доходило до города Ур. Ну а великие реки впадали в него по отдельности, как рекам и положено. С учетом того, где строилось большее количество кораблей, с высокой долей вероятности, Синаххериб будет спускаться по Евфрату, а биремы из Ниневии, стоящей на Тигре, пройдут по Каналу Хаммурапи и встретятся с основным войском в низовьях. Учитывая, что по Евфрату от Тиль-Барсиба, находившегося в Сирии, нужно было пройти около пятисот фарсангов, то к Нагите войско дошло бы в лучшем случае через месяц. Еще какое-то время ушло бы на взятие города и поиски Мардук-аппла-иддина, а потом ассирийская армия высадится на эламском берегу и начнет громить прибрежные города. Вот тут-то все и должно случиться. Объединенные силы Парса, Аншана, Кермана и Эламских земель должны сокрушить непобедимую ранее армию Ассура. И сразу же после этого в землях, подвластных великому царю, должен был начаться форменный ад. Сирийцы, иудеи, финикийцы, мидяне, арабы должны вырезать ассирийские гарнизоны. Вавилон, как всегда, призовет халдеев из прибрежных болот, а союзные доселе урарты с нагорья, которое позже назовут Армянским, осторожно начнут пробовать на зуб беззащитные земли метрополии, находившейся у них под боком. В землях, которые мы знаем, как центральную Турцию, жил хищный народ Гамирр, знакомый нампо греческому названию киммерийцы, а за кавказскими горами кочевали многочисленные и воинственные саки, известные нам как скифы. И Макс, и Ахемен, прекрасно понимали, что после ухода со сцены игрока такого масштаба неизбежно начнется тотальная война всех против всех, последствия которой будут таковы, что походы ассирийцев покажутся простовизитом сильно пьющей родни. Очень неприятно, но пережить можно. По крайней мере, те опустошения, которые оставляли после себя скифы и киммерийцы, были куда серьезней, чем походы Великого царя. После кочевников целые царства превращались в дымящиеся развалины, а население либо истреблялось, либо вымирало от голода. И вот тогда в обществе снова появится запрос на главную силу Ойкумены, суровую, но справедливую. Потому что города должны функционировать как центры ремесла, а караваны — перевозить произведенные ремесленниками товары по безопасным караванным тропам. Война в собственном доме — всегда плохо для торговли, а капитал, как учили Маркс и Энгельс, есть самовозрастающая стоимость, и потому он неизбежно приводит к власти наиболее разумные силы, выгодные элитам. Там, где это происходит наоборот, страны скатываются в совершенно чудовищный кризис, подобный тому, в котором оказалась Римская Империя в середине третьего века нашей эры. Долгих пятьдесят лет разрухи развалившегося на куски великого государства, и, как апогей кризиса, император Валериан, потерпевший поражение от войск сасанидского Ирана. Шахиншах Шапур изволил использовать бывшего повелителя мира в качестве скамейки, когда залезал на коня, а когда тот умер, набил из него чучело, и любовался, когда был в плохом настроении.

Чудовищный террор, с помощью которого правили ассирийцы, был неэффективен, и Ахемен с Максом понимали это прекрасно. Он лишь порождал ненависть и желание сбросить ненавистное ярмо. Ассирийцы так и не смогли дать покоренным народам общую идею, на которой и стоят все успешные цивилизации. После неизбежной победы, в которой Ахемен уже не сомневался, нужно было найти точки соприкосновения с элитами Ближнего Востока. И главным противоречием тут была именно религия. Колоссальные богатства и не меньшая власть жрецов Междуречья ясно давали понять, что поступаться они ими не станут. А та скорость, с которой был зачищен от старых богов Аншан, пугала жрецов не на шутку. Скорее не пугала, приводила в ужас. Потому что именно эта новая религия и давала ту идею, которая становилась фундаментом успешного государства. Те ресурсы, которые жрецы забирали раньше себе, теперь либо шли в казну в виде налогов, либо оставались у населения, порождая платежеспособный спрос. Все купцы Двуречья, Сирии, Финикии и Синда знали, что новое Персидское царство — это место, где можно спокойно водить караваны, торговать, и, о ужас, быть богатым и не бояться. И некогда сонное захолустье стало тихой гаванью Ойкумены, куда стали стекаться капиталы купцов и переезжать наиболее умелые ремесленники. Та цель, которую изначально ставил Макс, а именно, стать сильными и бедными, наполовину провалилась. Они стали чудовищно богаты, и это не оставалось незамеченным. И уж точно, в будущем не осталось бы безнаказанным.

Как и Британская Империя в свое время, Аншан проводил последовательную политику. Сначала в соседнюю страну заходили деньги и купцы, потом проповедники, а уже затем — армия. Элам, который был формально независим, постепенно переваривался и обрастал структурами персидского царя. По плану, после разгрома Ассирии, он просто становился второй сатрапией, чего население даже не должно было заметить. Купцы уже активно работали в шумерских землях на западе и в Дрангиане и Гедросии на востоке. Их экономика активно использовала аншанские дарики и сикли, а босоногие проповедники единого бога с горящими глазами, бродили по дорогам, закладывая в сердца местных жителей семена сомнения. Фактически, восточные земли могли бы быть присоединены в результате одного похода, но неизбежное столкновение с Ассирией не позволяло отвлекаться на такую мелочь. Правитель первой сатрапии Мазей активно развивал сеть кяризов в своих землях и строил караван-сараи на путях, ведущих из Синда в Аншан, и дальше, в Вавилон. Надо ли говорить, что безопасность торговых путей была безупречной, и многочисленные кресты с распятыми разбойниками, расставленные вдоль дорог, услаждали взор купцов, благословляющих эту жестокость. Будущий правитель второй сатрапии Хумбан-Ундаш также не давал спуску местному криминалу, будучи усилен бывшими жрецами Иншушинака, многие из которых были привлечены к этой работе сиятельным Хутраном, Надзирающим за порядком. Они же следили за эламскими жрецами, подыскивая повод обвинить их в измене и обрушить на них всю тяжесть репрессий. Но пока ничего серьезного не находили. Жрецы, после провала покушения на пророка и молниеносного наказания виновных, сидели ниже травы, что только усиливало подозрения. Армия Элама была завербована практически полностью. Принцип «молись нашему богу, и ты тоже будешь всегда с победой, деньгами и самые толстые бабы будут твои» работал безотказно. Забитые крестьяне Сузианы молились старым богам, но слухи о немыслимой по размеру скидке при сборе налогов для огнепоклонников подтачивал их веру, как бобер дерево.

Армия развивалась стремительными темпами. Пять тысяч катафрактов, закованных в броню от макушки до брюха коня, были страшной силой. Тридцать тысяч легкой персидской конницы, пять тысяч фалангистов, расселенных в северных графствах и два десятка тысяч лучников и пращников готовы были собраться в течение месяца по команде, разосланной юркими гонцами. Также, Керман должен был выставить около десяти тысяч пехоты, и Элам — до пятидесяти, что было совсем не лишним. Никогда на этих землях не собиралась подобная сила. Поэтому и каких-то особенных опасений у Ахемена не было, скорее даже было чувство эйфории, безумно опасное, если понимаешь, с кем имеешь дело. А дело приходилось иметь с Синаххерибом, который был лучшим полководцем своего времени, а ассирийская армия — лучшей армией обитаемого мира.

В то же время. Дурр-Шаруккин. Ассирия

Великий царь, отдыхавший в своем дворце во второй столице Империи, принимал туртана, командующего войсками. Ассархаддон, как всегда, находился рядом, что порождало ненависть старших братьев, для которых трон теперь становился лишь пустынным миражом. Грызня элит за то, кто будет наследником, велась постоянно, при том, что сам повелитель был совсем не стар и довольно крепок. Высокомерная и властная Накия, мать Ассархаддона, активно интриговала, продвигая своего сына, подкупая, льстя, давая посты нужным людям. Другие жены занимались тем же самым, но вавилонянка была то ли более удачлива, то ли ее происхождение из древнего вавилонского рода давало ей навыки борьбы, незнакомые тупым гаремным курицам. Ассархаддон все ближе и ближе придвигался к трону, что начинало беспокоить и самого великого царя, который прекрасно видел возню за своей спиной, и понимал, чем все это может закончиться. Его победоносный отец, Саргон второй, был убит в собственном шатре при очень смутных обстоятельствах. И никакой гарантии, что это не сделала его собственная мать, Синаххериб дать не мог. Ниневию называли львиным логовом, и не зря. Великие цари были истинными львами. А что происходит с постаревшим львом, когда его встречает молодой и сильный самец? Вот то-то и оно…

— Великий государь, к походу все будет готово. Через три месяца мы выходим из Тиль-Барсиба, а войско соберется чуть южней Ура, на побережье. Нам нет нужды вести туда всю армию, хватит и пяти тысяч человек. А вот после взятия Нагиты и казни Мардук-апла-иддина, нам нужно будет биться с куда более серьезным противником.

— Чего мы ожидаем от них?

— Они смогут выставить до ста тысяч бойцов. Из них пять тысяч тяжелой кавалерии, с которой будет непросто справиться. Мы купили одно такое седло в Сузах и привезли сюда. Я взял на себя смелость, повелитель, и заменил все седла в нашей армии на точно такие же. Да простит меня повелитель за понесенные расходы, — туртан склонился в поклоне.

Синаххериб кивнул головой, одобряя это решение. Глупое высокомерие могло очень дорого обойтись, а потому полезный опыт должен быть перенят незамедлительно.

— Мы провели учения и выяснили, что существующий строй пехоты будет разбит персами сразу же. Нам просто нечего им противопоставить. Мы не сможем удержать их конницу, поэтому пришлось полностью изменить построение царского отряда. Персов ждет сюрприз, повелитель.

Синаххериб удовлетворенно кивнул. Он прекрасно знал, о чем идет речь.

— Это не все, величайший. Стотысячную армию, которую соберет персидский царек, мы разбить не сможем. Либо, если и разобьем, то армии у нас больше не будет. На нас накинутся со всех сторон и разорвут в клочья. Государь, мы должны сделать то, чего не делали никогда, и пусть это не будет для нас унижением. На кону стоит вся Ассирия.

Синаххериб задумался. Сохранить гордость или потерять армию? Если будет нанесен урон чести, не приведет ли это к большим потерям в будущем? Никогда и никто не сомневался в том, что Ассирия раздавит любого врага. Но, с другой стороны, никогда Ассирия не сталкивалась с таким мощным, богатым и изощренно хитрым врагом. Нужно было все тщательно обдумать. И великий царь сделал короткий жест рукой, отпуская вельможу.

Глава 14,

где война становится все ближе и ближе

Земли народа Гамирр, год 695 до Р.Х.

Горы Манны, вдоль которых кочевали стада народа Гамирр, были прекрасны в это время года. Сочная зелень, покрывающая их, яркими пятнами цеплялась за суровые склоны. После прошедшего скудного дождика трава, которая так нужна коням и баранам, с бешеной скоростью полезла к солнцу, словно боясь, что редкостное везение может закончиться. Небольшое царство, вассальное Синаххерибу, было зажато между Мидией на востоке, Урарту на западе и Ассирией на юге. На севере, в Прикаспии, к Манне подходили вплотную кочевья саков (скифов в более привычном для нас звучании), которые и прогнали из раздольных степей Северного Причерноморья народ Гамирр пятьдесят лет назад. И только Керченский пролив так и остался в памяти людей Боспором Киммерийским, когда уже и памяти о самих Киммерийцах не осталось. Народ-воин, столкнувшись с более сильным противником, которого в свою очередь, согнали с родных кочевий на южном Урале массагеты, сначала ушел в предгорья Кавказа, но потом вынужден был бежать еще дальше, спасаясь от полного уничтожения. Киммерийцы перевалили через Кавказский хребет, найдя перевалы в Колхиде, и вторглись в Закавказье, громя Урарту и север Ассирии. Пылали богатейшие города, вырезалось население, а цветущие сады вырубались под корень. Только ценой огромных усилий свирепых кочевников удалось прогнать с земель Империи и Урарту, которые вынуждены были заключить хрупкий союз. Сам великий царь Саргон второй погиб в этом походе от рук убийцы, но народ Гамирр был остановлен. Одна часть осталась кочевать севернее Ассирии, поставляя ей наемные контингенты, а другая, большая, ушла на запад и осела на территории Каппадокии, терроризируя окрестные страны. В течение короткого времени гимеры полностью разгромили Фригию, убив царя Мидаса, который был так богат, что вошел в древнегреческие мифы, и изрядно потрепали Лидию, находившуюся на западном побережье Малой Азии. Плодороднейшие земли были разорены и стали служить пастбищем для киммерийских коней и баранов, а свирепые всадники с длиннейшими мечами вызывали ужас окрестных народов, вынуждая платить немалую дань.

Но вот восточная ветвь народа Гамирр вела более спокойный образ жизни, понимая, что будучи зажаты между ассирийцами и скифами, они просуществуют недолго, если проявят неблагоразумие. Так вот и жили. Пасли баранов и коней, грабили понемногу мидянские княжества и не помышляли о чем-то большем. И еще, никто не мог назвать царя Теушпу неблагоразумным.

И вот сейчас он слушал посланника Великого Царя, который вещал ему нечто необычайное. Повелитель дозволял пройти через земли провинции Аррапха и напасть на богатейшие города северного Элама. Это предложение было слишком неожиданным и заманчивым, и Теушпа задумался. Пропустить через собственные земли двадцать пять тысяч всадников было настолько рискованным решением, что у этого должна была быть веская причина. Но и награда была немалой. Нетронутые города богатейшей страны, храмы, которые лопались от зерна и золота, никчемные царьки на троне — все это представляло собой лакомый кусок. Он, Теушпа, может стать великим после стольких лет прозябания осколка великого народа, и это толкало его дать согласие немедля. Но он был мудр и сказал посланникам Великого Царя, что обсудит этот вопрос со старейшинами. Да и задать вопрос духам предков тоже не мешало. Уж слишком серьезное дело затевалось.

Вечером, зарезав жертвенного барана, шаман вопросил духов предков. Старейшины, собравшись в шатре, пили кумыс, и горячо спорили о сделанном им заманчивом предложении.

— Надо идти, и думать нечего! — брызгая слюной, кричал мелкий князек из восточных земель, — мы уже два года не видели добычи! Да и что за добыча? Пригнали сотню баранов и полсотни коней. Вспомните добычу, которую взяли наши отцы, когда пришли на эту землю!

— Добычу взять всем хочется, — согласились с ним, — но почему это ее отдают нам? Почему сам великий царь не хочет ее взять? Где обман?

— Наверное, добыча слишком велика, и нам отдают худшую часть, — задумчиво сказал Теушпа, — иначе зачем им с нами делиться? Вспомните, почтенные, какую дань наложил великий царь на Элам после прошлой войны. А земли Аншана он не тронул, и золота там столько, что говорят, уже дороги им устилают. Вот туда сам царь и пойдет.

— Сам пойдет Аншан грабить, а нам объедки подсовывает? — возмутились старейшины. Жадность застила всем глаза. То, что еще пять минут назад казалось им волшебной сказкой, теперь потускнело и превратилось в гнусный обман.

— Если Сузы возьмем, то добыча достойная будет, — веско заметил Теушпа, — А еще Аван, Симаш, там много богатых городов. Надо идти, почтенные, мы все равно ничего не теряем.

В шатер зашел шаман. Нечесаная борода, безумные глаза и нелепый наряд не давали возможности усомниться в его ремесле. Он осмотрел собравшихся мутным взглядом и сказал:

— Духи предков благосклонны.

Старейшины замолчали. Обсуждать было нечего. Решение принято.

Через три месяца. Сузы. Элам. Год 694 до Р.Х.

С позволения великого царя, которого давно уже никто ни о чем не спрашивал, ташлишу Хумбан-Ундаш занял покои в царском дворце, где и работал, принимая посетителей. Сегодня у него на приеме были люди самого сиятельного Хутрана, Надзирающего за порядком. Выбритые до блеска головы ясно говорили о том, что эти невозмутимые личности некогда были жрецами и многих прежних привычек не оставили. Все-таки должность жреца передавалась по наследству, и десятки поколений их предков удаляли волосы с тела, служа великим сущностям, ибо таков был обычай. После падения старых богов те служители Иншушинака, которые не смогли найти себе места в новой жизни, как-то незаметно прибились к прежнему руководству в лице Первосвященника Аншана и Персии, который за пять минут им пояснил, что боги, они как люди — могут выиграть, а могут проиграть. Да что там, античного бога можно было даже убить, поэтому жрецу проигравшего бога незазорно было служить богу более сильному. Постулаты новой религии, которые в большей степени были некими моральными ориентирами, чем набором ритуалов, позволяли служение высшему существу трактовать очень широко. Так, эну Нибиру-Унташ пояснил своим бывшим подчиненным, что великий Ахурамазда с благосклонностью примет их труд в качестве надзирающих за порядком и будет считать это крайне благочестивым поступком. Первосвященник был сильным полемистом, а потому служба сиятельного Хутрана была укомплектована нужным количеством грамотных, дисциплинированных и хорошо мотивированных мужиков, которым, откровенно говоря, надо было кормить семьи. А тут очень неплохо платили.

— Сиятельный, мы получили сведения, о которых вы должны знать, — почтительно сказал старший из них, — вскоре на Элам обрушится нашествие всадников народа Гамирр.

— Как это возможно? — изумился сатрап, — они же кочуют далеко на севере, за пределами Ассирии.

— Царь даст им свободный проход через свои земли, — ответил бывший жрец.

— Если они пойдут всей силой, то нам скверно придется, — задумался ташлишу, — великий царь Ахемен пришлет помощь?

— Помощь будет, но не солдатами, — заявил посетитель, — мы ждем на юге все ассирийское войско. Нам же придется защищать города южного Элама.

— Да чтоб их придавила толстая жопа Иштар! — в сердцах выругался сатрап. — Решили по частям нас бить. А я уж обрадовался, думал, такую силу собираем, что погоним Синаххериба до самой Ниневии.

— Повелитель пришлет на помощь младшего брата, он донесет волю Великих.

— Камбис приедет? — оживился сатрап, — это хорошо. Он вояка толковый, а уж гадостей мне наделал в свое время, только держись. Да если он половину того, что я по Адамдуном натерпелся, сделает, то мы этих горцев в Варганском море топить будем.

— Граф Камбис просит предоставить ему место для размещения за городом, и чтобы вокруг на четверть фарсанга не было ни одного строения.

— О как! А у меня остановиться не хочет?

— У него важный груз, сиятельный.

Незаметно пролетела неделя. Сатрап работал почти круглосуточно, рассылая гонцов, получая сведения из разных уголков страны, читая отчеты о поставках продовольствия и оружия. На севере страны строились пирамиды из бочек, заполненных смолой, по примеру того, с чем он столкнулся при нападении на Адамдун. Он пересмотрел свои взгляды на ведение войны, и, скрепя сердце, признал, что сохранение мирного населения самым позитивным образом сказывается на собираемости налогов, а потому для крестьян был разработан порядок эвакуации в города. Из северных районов страны вывозилось зерно, либо закладывалось на хранение в крепости. В общем, забот было столько, что ташлишу не заметил, как настал тот день, когда к дворцу подъехал перс в хорошем доспехе и высоком бронзовом шлеме, с десятком всадников сопровождения.

— Камбис! — заорал Хумбан-Ундаш, — здоров!

— И тебе того же, — заулыбался перс.

— А пойдем-ка со мной!

И сатрап увлек Камбиса в дворцовые конюшни, где того дожидался царский подарок.

— Конь! — охнул он, — тот самый? Глаза перса горели неподдельным, почти детским восторгом.

— Это от него жеребец. Лучший из моих табунов, — похвалился Хумбан-Ундаш, — дарю!

— Брат, — перс полез обниматься, — до смерти не забуду. Ну, уважил!

— Пойдем, поешь с дороги, — пригласил сатрап.

— Поедим, само собой, — согласился перс, — завтра обоз прибывает, ты место приготовил без лишних глаз?

— Есть такое место, у меня имение недалеко, — сказал сатрап.

— Это хорошо. И надо повозки собирать. Много. Тысячу, не меньше.

— Зачем? — поразился ташлишу.

— Пророк сказал. А если он сказал, надо выполнять. За невыполнение приказа — сам знаешь, что бывает.

— А ты-то тут причем? — изумился ташлишу, — ты же брат царя.

— Меня это в первую очередь касается, уж ты мне поверь!

Вечером, надравшись крепким вином из северного Кермана, военачальники заговорили за жизнь.

— Ну, ты представляешь, — пожаловался Хумбан-Ундаш. — Я младшую жену перестал в храм Иштар пускать, а она мне теперь жизни не дает. У меня уже все сотрется скоро, заездила меня, стерва. Смотрит масляными глазами и слезу давит, что господин на нее внимания не обращает. А у меня, кроме нее, еще две жены есть. Я, кажется, сдохну скоро. Когда, говоришь, киммерийцы придут? Очень мне на войну хочется.

— Да как всегда, по свежей траве, в месяце айяру, — ответил сочувствующий Камбис. Начало весны, апрель-май было обычным временем выступления конницы.

— Пара месяцев осталось, продержусь. Я вот думаю, может, предки не дураки были, что бабам позволяли великой богине службу служить? Это же мужику какое облегчение!

— А ты им детей заделай, они и отстанут, — глубокомысленно заявил перс.

— Да у меня их и так восемь, куда же еще! — вскинулся сатрап, — домой придешь, гвалт такой стоит, что на своей половине дворца слышу. Бабье сплетничает, дети орут, служанки, как угорелые, носятся. А ночью кто-то из жен в койку лезет. Великие боги, да когда же поход будет!

На следующий день, одаряя подчиненных могучим запахом дорогого алкоголя, высокое начальство поехало встречать важный груз. Две добротные и наглухо закрытые телеги, влекомые мулами, не производили впечатления чего-то такого, что остановит вторжение орды киммерийцев. Мало того, повозки сопровождала сотня пращников, у которых из оружия были только длинные кинжалы на поясе.

— Этих-то зачем прислали? — изумился Хумбан-Ундаш. — Это же Элам, тут дети из мамки сразу с пращой вылезают, — потом подумал и добавил, — ну или с луком.

— Так надо, сам увидишь, — не внес ясность Камбис, — слушай, нам с тобой на север надо, будем место для битвы искать.

— А чего его искать? — изумился сатрап, — где увидим врага, там и бить будем.

— Вот! Пророк знал, что ты такое скажешь, и велел передать, чтобы ты такое больше не говорил! А то он подумает, что не того человека сатрапом назначили. Бить их будем там, где нам удобно.

— А где нам удобно? — спросил растерявшийся Хумбан-Ундаш.

— Вот! Хороший вопрос задал! И было бы хорошо, если бы ты спросил, а что же в этих телегах?

— А что же в этих телегах? — тупо спросил сатрап.

— Это то, что нам победить поможет, уж ты мне поверь. А пока нам место для битвы искать надо и придумать, как сделать так, чтобы орда туда пришла.

— Да это проще простого, — засмеялся Хумбан-Ундаш. — Я голову ломаю, как серебро из храмов вывезти, а тут такой повод. Я же теперь их не граблю, я их добро от врагов спасаю. Вот вывезем подчистую и позволим киммерийцам узнать, где серебро лежит. Слетятся все, как мухи на дерьмо.

— Голова, — уважительно произнес Камбис, — завтра выезжаем на север. Нужно такое место найти, чтобы они там все и остались.

В то же самое время. Тиль-Барсиб. Провинция Каркемиш. Ассирия

Великий царь Ассирии, царь четырех сторон света, шел на головной биреме, украшенной конской головой. Два ряда гребцов двигали веслами, подчиняясь ритму, заданному барабаном, взбивая в пену воды великой реки. Он совершил невозможное. Ни один из великих царей Ассирии не смог оседлать морского коня, а он, Синаххериб, сумел это сделать. Не пройдет и месяца, как он посмотрит в гнусные глаза Мардук-аппла-иддина и с наслаждением прикажет снять с него кожу. Искуснейший палач, настоящий мастер своего дела, был взят им с собой специально для этой цели. Шесть долгих лет он ждал этого момента. Его отвлекали восстания иудеев и сирийцев, приходилось подавлять волнения в Киликии, а уж поход в Мидийские горы и вспоминать не хочется. И вот теперь он жаждет встречи со своим самым давним и самым ненавистным врагом. Пять тысяч воинов пойдут с ним в Нагиту, что более чем достаточно для этой дыры на окраине Ойкумены. Остальное войско будет собираться в районе южного Шумера, чтобы оттуда ударить по надоедливому Эламу и персидскому простолюдину, возомнившему себя царем. Его разведка подробнейшим образом изучила войско персов, число воинов, их оружие и даже имена командиров. Он уже знал тактику их боя и то, как нужно будет ей противостоять. Положа руку на сердце, Синаххериб испытал что-то вроде зависти от того, насколько разумно и справедливо нищий горец смог организовать жизнь немаленького царства. Аншан процветал. Простые и справедливые законы, исполняемые неукоснительно, привели к тому, что сотни богатейших купцов передавали на хранение свое золото в казну персидского царька, не боясь, что могут его потерять. А тот выдавал ссуды им же под ничтожный процент, как будто он не царь, а ростовщик. Немыслимо! Царь — это воин, для него унизительно заниматься торговлей, и, тем более, таким презренным делом, как выдача займов. Но, к удивлению Синаххериба, ловкий аншанский князек с этих самых займов получал денег не меньше, чем сам великий царь от самых тяжелых и изнурительных походов. И не терял при этом свое войско. В Аншане уже забыли, что такое воровство и насилие. Свирепая стража беспощадно карала преступников, но при этом не обижала горожан и не брала взятки. Поговаривали, что там можно было оставить кошель с серебром на видном месте, и его никто не тронет. Вранье, конечно, но Синаххериб почувствовал укол ревности. Его чиновники были завалены жалобами на самоуправство ассирийских наместников и писцов. И как бы великий царь не изощрялся в наказаниях, ничего не помогало. Как воровали, так и воруют, хоть вдоль всего Евфрата колья с казненными расставь. Ну ничего, он великий царь, может быть, даже сохранит жизнь этому ничтожному выскочке, чтобы лучше понять, как же это у него получилось.

Глава 15,

где царя Синаххериба посетило разочарование

— Брат, ассирийцы высадились на побережье. Надо собирать войска, — Пророк читал табличку, которую подал ему склонившийся гонец, — В Керман сегодня же даем знать, у Мазея должно быть все готово. Пусть выступают.

Ахемен качнул головой, выражая согласие.

— Хумбан-Ундаш подготовился, будем угонять население, как только армия на горизонте появится. Зерна там ровно на прокорм осталось. Запасы вглубь страны вывезены и к нам, в Адамдун. Он уже лопнет скоро, мне кажется. Города в Эламе защищать будем?

Царь задумался. С одной стороны, связать силы ассирийцев осадами было бы неплохо. С другой — нужно в каждую крепость посадить гарнизон, а брать укрепленные города Синаххериб умел очень хорошо. Распылять свои же силы совсем не хочется. С другой стороны, встретить в прямом сражении всю мощь ассирийского войска без поддержки эламитов, которые будут отбиваться от кочевников, не хочется еще больше.

— Города оставлять не будем, — подумав, сказал Ахемен. — жителей всех внутрь страны. Три города по пять тысяч воинов с припасами на месяц. У трех городов он надолго завязнет. А мы его беспокоить будем. Баб и детей к нам перегоним, а кто оружие держать может, в городах останется. И в каждый город по три десятка твоих пращников отправим.

— Измотаем их как следует, а потом сражение дадим. Главное, их внутрь страны не пустить, — добавил Макс, — пусть пока Мардук-апла-иддина ищет. Кстати, у нас этот жулик окопался. Один из самых крупных вкладчиков в нашем банке, — слово «банк» с легкой руки Макса прижилось и стало использоваться в своем русском варианте.

— Да ну! — изумился царь. — И кто он теперь?

— Он теперь почтенный купец Таб-цилли-мардук. Опять, Мардук, не может от своего покровителя отказаться. Ушел на покой, сбежав с честно нажитым состоянием из маленького городка под Вавилоном. Узнать про него не у кого, тот городишко Синаххериб дотла разорил, жители все убиты или в рабство уведены. А на глаза нам попался, когда первый вклад делал. Сумма большая была, поэтому с ним почтенный Харраш беседовал лично. Ну и заподозрил, что он такой же купец, как я щитоносец.

— Ты плохой щитоносец, хиловат, — засмеялся царь. — Ты и получаса щит не удержишь.

— И я о чем. Харраш копать начал, да никто про него ничего не знает. Городок его разрушен, никто из наших купцов с ним дел не имел, и кого бы ни спросили, ни один человек про такого купца никогда не слышал. А поселился он у нас в аккурат после того, как в Нагите Мардук-аппла-иддин утонул. Так что он это, больше некому.

— Ну, пусть живет пока. Поход Синаххериба это уже не отменит. Царь сюда все равно придет.

В то же время. Устье Евфрата, немного южнее Ура

— Господин, простите за дерзость, тут нельзя разбивать лагерь, — наместник городка Бал-Салимети склонился в поклоне перед главным вельможей двора. — Сейчас полнолуние.

— Что ты несешь? — скривился абаракку, — какое еще полнолуние? Сам великий царь повелел нам ждать тут подхода войск, грузиться на корабли и отплыть в Нагиту. Удобней места просто не найти.

— Но господин, в это время года в полнолуние очень высокие приливы. Сюда может дойти вода, — оправдывался наместник.

— Сейчас полнолуние и тут нет никакого прилива, убирайся и делай то, что тебе сказано. Повеление великого царя должно быть исполнено, иначе будешь любоваться на свой городишко, распятый на кресте.

Перепуганный наместник склонился, и, пятясь задом, вышел из шатра вельможи.

На следующее утро прибыл флот из Тиль-Барсиба. Великий царь осмотрел плоскую, как стол, местность, пересеченную каналами и лагерь, в котором он будет ожидать корабли из Ниневии, что должны были прибыть со дня на день. Путь с верховьев Тигра был существенно короче, но пробраться через великий канал, называемый Рекой Хаммурапи, было куда сложнее. Постоянные нашествия привели к тому, что канал стало заносить илом, а в теплой воде разрослись водоросли. Крестьяне, которые поддерживали в порядке эту водную артерию, были либо истреблены, либо уведены в рабство. Тем не менее, гребцы прошли этот путь, и вовсю спешили на соединение с основным флотом.

А в лагере кипела жизнь. Завозились припасы, подходили пехотинцы из Урука и Вавилонии, чинилось оружие и амуниция. Все должно быть готово к сроку и все должно быть исправно. Великий царь любил порядок во всем, и каждый знал, что наказание за нерасторопность будет быстрым и жестоким. Лагерь располагался на берегу большого канала, несмотря на предупреждения наместника. И как всегда бывает в таких случаях, никто не слушает знающего человека, пока не случится беда.

За час до рассвета лагерь проснулся от криков. Вода подбиралась к палаткам и шатрам, и не собиралась останавливаться. Она прибывала прямо на глазах. Командиры с выпученными глазами, срывая голос, пытались спасти припасы, но тщетно. Вода накатывала с гулом, все увеличиваясь в количестве. Великая река сталкивались в этом месте с приливной волной, и особенно сильные наводнения бывали именно в полнолуние, о чем и пытался рассказать несчастный наместник городка Бал-Салимети. Вдруг с шумом обвалился отвесный берег большого канала, похоронив десятки людей в потоке грязи и воды. Крики утопающих перекрывали шум наступающего моря. Ассирийцы плавать не умели, а потому выживших после попадания в реку быть не могло. Побледневший Синаххериб был увлечен стражей на корабль и смотрел с борта, как гибнет войско, зерно, запасы оружия и осадная техника. Он видел, как вода унесла его собственный шатер, как размывает дамбы, превращая зеленеющие поля в полноводные озера. Все, кто успел, набились на корабли, которые болтались, как сухой лист на реке, внезапно ставшей морем. Счастливцы, стоявшие на борту, с ужасом смотрели, как захлебываются кони и мулы, смотревшие на бросивших их хозяев умоляющим взглядом. Животных, умеющих плавать, захлестывали наступающие волны, и они тонули, постепенно теряя силы. Сотни мертвых тел мотало волнами, стукая о борта кораблей, которые разбросало на тысячи шагов друг от друга.

Великий царь сжимал поручень побелевшими пальцами, и с болью смотрел на то, как карают его великие боги.

— Как я мог? — вопрошал царь, — Я вышел в поход, не умилостивив богов, а теперь они наказали меня. Я забылся, возомнив себя великим, а боги показали мне, где мое место. Проклятый Мардук-аппла-иддин, сколько же бед ты принес мне и моей стране. Сотни тысяч подданных были убиты или умерли от голода. Ну погоди, я принесу все положенные жертвы богам и верну их благоволение. А для тебя простое сдирание кожи — слишком малое наказание. Я придумаю небывалые пытки перед тем, как казнить тебя. Ты будешь умирать месяц, и каждый день я буду наслаждаться твоими мучениями. Лучшие лекари будут возвращать твои силы, чтобы ты мог чувствовать мою ненависть. Я осыплю золотом палача, если он продлит твои муки.

Пять дней носило корабли по морю, пришедшему на несчастную землю. Многие фарсанги плодородных земель были залиты могучей приливной волной. Воины, угрюмо сидевшие на кораблях, молили богов о милости. И вот вода стала отступать, как побежденная армия, неохотно освобождая захваченные позиции. И, как армия, море оставляло после себя убитых. Сотни раздувшихся на жарком солнце трупов усеивало землю на многие тысячи шагов. Обрывки шатров и палаток, обломки телег и колесниц усеивали все вокруг. Вязкая липкая грязь не давала армии высадиться на надежном некогда берегу. Финикийцы и греки, которым пришлось приспособиться к непривычному морю, повернули корабли назад и высадились выше по течению, обозначив новую точку сбора. По городам помчались гонцы с приказами собирать припасы и прислать пополнение взамен погибших. Две тысячи солдат утонуло в бурных водах. Не в каждой битве Ассирия несла такие потери. Но там воины бились с воинами, а тут им пришлось поспорить с самим морем, что прислали в наказание великие боги.

Две долгих недели пополняли запасы, ждали новых воинов, и по заказу царя готовили искупительные жертвы. Корабли вышли в поход, дойдя за два часа до места, где великий Евфрат впадает в нижнее море. Сам Великий Царь, стоящий на носу передовой биремы, совершил возлияние в честь верховного бога Эа, и бросил в море золотой кубок. Туда же были брошены сделанные из золота изображения корабля и рыбы. Море было спокойным, а это означало, что жертва принята благосклонно, и под радостные крики воинов, финикийцы и кипрские греки подняли небольшие косые паруса. До Нагиты был день пути. Корабли шли вдоль берега и должны были повернуть к цели только тогда, когда увидели бы ее на горизонте. С навигацией в то время было плоховато. Все мореплавание осуществлялось посредством каботажного плавания, капитан не выпускал берег из вида.

В полдень следующего дня на горизонте показался остров. Корабли с разгона врезались в берег, а воины начали прыгать в теплую прибрежную воду. Солдаты, охраняющие порт, попытались дать отпор, но были перебиты моментально, как досадная помеха. Попытавшись выставить подобие строя на морском берегу, городская стража столкнулась с ветеранами, прошедшими десятки боев. Собственно, их героизма даже никто не заметил, их просто смели, как крошки со стола. Отряды со штурмовыми лестницами побежали в сторону города, который успел закрыть ворота. Перепуганные жители бегали по городу, спрашивая друг у друга, что же случилось. Ответ пришел быстро. По приставным лестницам на стены взобрались озверевшие ассирийцы, которые пробились к воротам, усеивая трупами свой путь. Перепуганные жители, в дома которых вламывались воины, падали на колени и молили о пощаде. Грабеж и насилие поселились в мирном городе, который, будучи на острове, никогда не знал осады и штурма. Закричали женщины, которых насиловали на глазах мужей. А мужей, которые вступались за жен, на глазах жен и убивали самым жестоким образом. Сонное захолустье, слышавшее краем уха, что где то там есть какая-то Ассирия, узнало о ней все и сразу. Из домов выносили все ценное, скот гнали к гавани, а зерно сами же бывшие владельцы на своих плечах несли на вражеские корабли. Армия должна есть, а что будут есть мирные жители разоренного города, никого не интересовало.

Великий царь вошел в город и проследовал на носилках к дому наместника. Дворцом это нельзя было назвать, уж больно неказистым было самое большое строение нищего городка. Воины вытолкали на улицу всех обитателей, но ненавистного вавилонского царя там не оказалось. Синаххериб осмотрел стоящих на коленях детей и жен Мардук-аппла-иддина и ничего не сказал. Только складка между бровей стала чуть глубже, чем обычно.

Царь, не меняясь в лице, покинул город и расположился в разбитом для него шатре, а абаракку, понимая, на кого падет гнев государя в случае неудачи, позвал палача и начал поиск истины.

Тем же вечером в шатре государя он докладывал.

— Повелитель, Мардук-аппла-иддин утонул. Это говорят все в один голос. Его оплакали и принесли жертвы богам за его темную душу.

— Я не верю, что он утонул. Я не верю ни одному слову этих людей. Ищите его, переверните весь остров, пытайте каждого жителя, но найдите его. Иначе мой гнев падет на вас, — заявил взбешенный царь.

Абаракку воспринял приказание буквально. Небольшой остров был обыскан сверху донизу. Подняли каждый камень, зашли в каждую лачугу, обыскали каждую щель в местной горе. Все жители небольшого города были допрошены, а все, кто был рядом с бывшим вавилонским царем, познакомились с искусством палача. Пытали жен, детей и слуг Мардук-аппла-иддина. Потом пытали тех, кто что-то знал, а потом принялись за тех, кто мог что-то знать. Как только выяснилось, что в день, когда утонул бывший вавилонский правитель, пропал его доверенный слуга, страдания несчастных возобновились. Они в страшных муках вспомнили те проклятые дни по минутам. И вот уже абаракку докладывает Великому Царю результаты своей работы.

— Великий государь! Ваша несравненная мудрость и проницательность ведут нас, как путеводная звезда. Мы выяснили всю картину. Примерно через две недели после того, как был убит эламский царек Халлутуш-Иншушинак, сюда прискакал гонец. Мардук-аппла-иддин принял его и на следующее утро на рассвете вышел искупаться в море и утонул. На берегу нашли только его одежду. Тогда же исчез и его любимый слуга, у которого в свое время был отрезан язык. Поскольку это остров, мы стали пытать всех рыбаков и выяснили, что в тот же день вышла на промысел одна лодка, и тоже не вернулась. Мы доплыли до побережья и схватили всех на полдня пути на север и на юг. Один из тех, кому палач подпалил пятки, вспомнил, как в то же самое время видел у берега сожженную лодку и труп около нее. Я думаю, величайший, что его ждали, и он ушел с караваном. А вот куда он ушел, мы не знаем.

— Мы знаем, — прервал молчание царь, — он сейчас в Аншане, и живет там под чужим именем, проедая накопленные деньги.

— Доверяюсь вашей беспримерной проницательности, величайший, — склонился вельможа.

— Семью этой твари отослать в Ниневию под охраной, но пока не трогать. Город сжечь. Выходим завтра.

— Слушаюсь, величайший.

Двумя неделями позже. Аншан

Бывший вавилонский царь, а ныне ушедший на покой купец Таб-цилли-мардук наслаждался покоем в небольшом поместье южнее столицы. Он сидел в тени деревьев и довольно щурился, когда шаловливый луч заходящего солнца попадал в глаза. Никогда он не мог подумать, что такие простые радости жизни, как свежие фрукты из собственного сада, или ласки единственной юной рабыни, купленной, чтобы греть немолодое тело, будут так важны для него. Для него, царя величайшего города на земле, не было ничего запретного, и такого, чтобы он не испробовал. Редчайшие кушанья, драгоценности со всех концов света, красивейшие девушки и юноши, у него было все. А теперь, проиграв то, что у него было, он сохранил главное, свою жизнь. Ну и толику денег, чтобы не провести эту жизнь в нищете. В городе поговаривали, что великий царь взял Нагиту и сжег ее. Удивительно, откуда у ассирийцев взялись корабли. Они были непревзойденными наездниками на колесницах и отважными пехотинцами, но как всадники сильно уступали персам и киммерийцам. А уж про то, чтобы хоть один ассириец взошел на борт корабля, никто и никогда не слышал.

— Не иначе, сидонцев нанял, — подумал Мардук-аппла-иддин, — это же сколько золота он потратил на этот поход. Всю казну опустошил, наверное. А казну пополнять надо. Где же он серебро и золото возьмет? Не в Аншане ли? Да и мог не поверить в мою смерть, искать будет.

И бывший царь задумался. Будучи невероятно хитер, он привык продумывать свои ходы на три шага вперед. Иначе гнил бы сейчас в куче трупов с ободранной кожей, а его чучело стояло бы в специальных покоях в царском дворце Ниневии. Мардук-аппла-иддин прекрасно осознавал всю свою ценность, и не сомневался, что уж отдельную комнату Синаххериб ему выделит. Хотя бы для того, чтобы иногда беседовать со своим злейшим врагом, пусть и покойным.

Поэтому бывший царь допускал, что Аншан может стать не последней точкой в его длинном пути. Ведь окончанием его мытарств станет только смерть одного их них. А уж наследнику Синаххериба, кто бы он ни был, будет плевать на него, ибо иные заботы захлестнут его с головой.

— Ашша, — крикнул он, — а послушай-ка на базаре, не пойдет ли караван в Синд. До Индии еще ни один ассирийский царь не доходил. — Слуга понятливо кивнул и побежал на рынок. Слушать как раз он умел очень хорошо.

Глава 16,

где описано то, как должно было случиться на самом деле, но не случилось

Недалеко от Ниппура. Год 693 до Р.Х.

Ташлишу Хумбан-Ундаш стоял на коленях перед креслом Великого Царя. Он так стоял не один, с ним стояли рядом и другие военачальники эламского войска, и некоторые придворные, захваченные в плен. Хумбан-Ундаш впервые видел ассирийского царя, и потому даже униженное положение не могло умерить его любопытства.

Повелитель мира сидел неподвижно, а его лицо напоминало маску. Тщательно уложенная борода и иссиня-черные волосы, забранные золотой сеткой, подчеркивали торжественность момента. Ведь только недавно великий царь рисковал собой и мог поймать шальную стрелу, пущенную лихим эламским лучником, а теперь владыка мира упивался очередной победой. Сладость момента испортил ненавистный Мардук-аппла-иддин, который снова скрылся. Но великий царь терпелив, он найдет его.

Ташлишу даже немного развеселился, рассматривая нарядные сандалии царя.

— Вот бы моим женам такие, — подумал он, — ишь, красота какая! Особенно младшей женушке пригодились бы. Она, стерва блудливая, теперь из храма Иштар вообще теперь не выйдет, будет за мою душу молиться. Ну и плодородие почв улучшать, как без этого.

Насчет собственной участи у него не было никаких иллюзий. Смерть. Он, Хумбан — Ундаш, воин, и десятки поколений его предков были воинами. Он не боится смерти, он боится лишь смерти позорной. Он бился честно, поэтому ему нечего переживать. Сегодня он умрет, так суждено. Битву эламиты проиграли с треском. Не помогли вавилоняне, наемные отряды персов и аншанские лучники. Царский отряд бронированным ежом прокатился по легкой эламской пехоте, обращая ее в бегство. Да, лучники сначала нанесли серьезный урон ассирийцам, но как только первые ряды были смяты, участь армии была предрешена. Стальным кулаком войско Элама было рассечено пополам, и в пролом ринулась конница, с веселым задором начавшая рубить и колоть копьями убегающую пехоту. Отдельные очаги сопротивления уже ничего не решали, они лишь оттягивали неизбежное. И когда на поле еще шли стычки, туда уже вышли неизменные пары писцов, считающие отрезанные головы убитых врагов. Раненым эламитам и персам с хрустом проламывали головы, отрезали и добавляли в горы для учета. Количество голов тщательно фиксировалось на ассиро-вавилонском и арамейском языках, и данные шли в безразмерный архив Ниневии, потому что великий царь любил порядок во всем. Тех, кто мог идти, вязали и гнали в рабский загон, и неизвестно, чья участь была горше.

Хумбан-Ундаш, улыбаясь, смотрел на чистое небо, прощаясь с ним. Он умирал спокойно, потому что прожил достойную жизнь и родил восьмерых детей, которые продолжат его род. А смерть — это всего лишь не жизнь. Он воин, ему не суждено окончить свои дни в постели.

Он так и умер с улыбкой, когда нож палача по команде Голоса Царя перерезал ему горло. Хумбан-Ундаш сделал хриплый вдох и упал в пыль, истекая темной, почти черной кровью. Рядом легли его боевые товарищи, удостоенные легкой смерти как люди, не запятнавшие свою честь. И только повелителя, ради которого они умирали, в этот момент не было рядом.

Позже безымянный чиновник записал:

По велению Ашшура, владыки великого, владыки моего, на фланг и фронт, словно порыв стремительного южного урагана, на врага я обрушился, оружием Ашшура, владыки моего, и яростным натиском я повернул их вспять и обратил в бегство. Вражеское войско стрелами и дротиками я преуменьшил и все тела их пронзал, словно решето. Хумбан-Ундаша — вельможу царя Элама, многоопытного воина, предводителя войска его, великую его опору, вместе с прочими начальниками, у которых на поясах золотые кинжалы и великолепные золотые обручи охватывают запястья их, как связанных жирных быков мгновенно я пронзил, учинил им разгром. Словно жертвенным баранам, перерезал я им горло, дорогие им жизни их я обрезал, как нить. Я заставил их кровь течь по обширной земле, словно воды половодья в сезон дождей. Горячие кони упряжки колесницы моей в кровь их погружались, как в реку. Колеса моей боевой колесницы, ниспровергающей скверного и злого, разбрызгивали кровь и нечистоты. Трупами бойцов их, словно травой, наполнил я землю. Я отрезал им бороды и тем обесчестил, я отрубил их руки, словно зрелые плоды огурцов, я забрал кольца, великолепные изделия из золота, серебра, что были на руках их. Острыми мечами я разрубил их пояса, поясные кинжалы из золота и серебра, что были на них, я забрал.

Великий царь Халлутуш-Иншушинак, второй этим именем, умножитель государства, владеющий троном Элама, наследник царства в Эламе, любимый слуга богов Хумпана и Иншушинака, царь Аншана и Суз, мчал на колеснице, удирая с поля боя. Липкий противный страх гнал его вперед, под защиту крепких стен столицы, а было еще ой как далеко.

Вся глупость содеянного стала ему ясна только теперь. Когда Синаххериб захватил Нагиту, собираясь поймать ненавистного Мардук-аппла-иддина, царь Элама собрал войско и взял город Сиппар, находившийся в двух шагах от Вавилона и расположенный строго посередине между великими реками. Так Халлутуш-Иншушинак отрезал Синаххериба от Ассирии, заперев его на шумерском юге. Вавилонский правитель Ашшур-надин-шуми, старший сын ассирийского царя, вышел с войском и был наголову разбит эламитами. Вавилоняне не собирались умирать за ненавистного захватчика, и просто предали своего повелителя в очередной раз. Наследника ассирийского престола вывезли в Элам и там без лишнего шума удавили. На вавилонский трон был возведен вавилонянин Нергал-Ушезиб, с которым вместе они захватили Урук и Ниппур. И вот, в одном шаге от такой сладостной победы, когда почти все Двуречье склонилось к его ногам, все рухнуло. Пришел Синаххериб и наголову разгромил войско Элама и Вавилона. И вот теперь он, великий царь Аншана и Суз, бежит в свою столицу, как последний трус.

Две долгие недели пути миновали, и великий царь вздохнул с облегчением. Впереди был его город, неприступные Сузы, который еще никогда не покорялся захватчикам. Он увидел суету на стенах, его явно увидели и узнали. Каково же было изумление царя, когда ворота были просто закрыты у него под носом. Придворный, посланный узнать причину столь странного поведения горожан, вернулся обескураженный.

— Они сказали ждать, повелитель.

— Чего ждать? — удивленно спросил царь, — они там все на кол захотели?

— Сказали, что к нам выйдут, — испуганно сказал придворный. Царь был в ярости и отыграться мог на том, кто был рядом прямо сейчас.

Охрана разбила шатер, и взбешенный царь стал ждать, меря шагами временное пристанище. После заката ворота города открылись, и из него вышел отряд городской стражи, сопровождающий группу лиц, явно пришедшую из дворца. Сын великого царя Кутир-Наххунте ехал в сопровождении придворных евнухов. Они остановились у шатра, а стража демонстративно наставила оружие на охрану повелителя. Суккал вошел в шатер и улыбаясь, произнес:

— Здравствуй, отец!

— Здравствуй, Кутир, ты что это вытворяешь? Забылся, щенок? Да я на кол всех посажу!

— Нет, отец, на кол никто не попадет. Боги отвернулись от тебя, ты проиграл, и не можешь быть царем.

Кровь отлила от лица Халлутуша. Как? Родной и любимый сын? Не может быть!

В шатер вошли евнухи, один из которых в руках держал шнур из драгоценного китайского шелка. Не конопляной же веревкой душить великого царя, на самом-то деле. Сопротивление рыхлого и изнеженного правителя было подавлено быстро. Шнур был закинут ему на шею и затянут двумя евнухами. Через несколько минут все было кончено. Труп великого царя, лицо которого приняло синюшный цвет, уложили на пол и укрыли покрывалом.

Светлый царь Кутир-Наххунте, четвертый этим именем, стоял рядом и улыбался. Его сердце пело от радости, но он не знал, что жить ему осталось менее двух лет.

Четыре года спустя. Вавилон. Год 689 до Р.Х.

Пятнадцатый месяц шла осада великого города. Каждый день сотни его жителей погибали от стрел, мечей или голода. В Вавилоне давно не осталось ни одной собаки, кошки или осла, все они были съедены. Даже крысы, вечные спутники людей, испуганно прятались в своих норах. Уже и до ослабевших от недоедания соседей добрались обезумевшие от голода жители, не боясь кары богов. Большие семьи запирались в своих жилищах, изредка выходя на свою страшную охоту. Соседи, узнав об этом, доносили страже, и та входила в поганые дома, беспощадно вырезая их обитателей без разбора. Раз жив и сыт, значит виновен. Но и страшные наказания не останавливали голодных горожан, им уже было все равно.

Высокие земляные насыпи все ближе пододвигались к стенам города. Защитники истребляли землекопов, но ассирийцы гнали новых из окрестных деревень, и работы не останавливались ни на минуту. Наконец, насыпи сравнялись с высотой стен, и оттуда открыли огонь лучники. Участки стен в досягаемости их выстрелов были очищены от бойцов, а под стены были подведены тараны, которые в считанные дни проломили укрепления четырехметровой толщины. В проломах закипели бои, но это уже ничего не меняло. Там гибли оставшиеся защитники города, и только. Количество проломов множилось, а умелые ассирийские командиры начали разбор стен под прикрытием лучников. Все попытки горожан отбить стены останавливались ливнем стрел. Каждый ассирийский солдат имел в снаряжении небольшую бронзовую кирку, благодаря чему разбор городских укреплений осуществлялся очень быстро. Когда проходы в стенах стали достаточной ширины, в них хлынули ассирийские копьеносцы, плотными рядами продвигающиеся по узким улицам. Дом за домом, район за районом очищался от защитников, которые сгонялись в район Эриду, где жила знать и стояли знаменитые на всю Ойкумену храмы богов.

Войска эламитов, в очередной раз пришедших на помощь Вавилону, были разгромлены, а сам великий царь сбежал. Гордый своей победой Синаххериб записал:

Шатры свои они покинули и ради спасения своих жизней, топтали трупы своих воинов. Как у пойманного птенца голубя, трепетали сердца их. Они испустили горячую мочу, в колесницах своих оставили свой кал. Для преследования их я направил за ними свои колесницы и конницу. Беглецов их, которые ради жизни ушли, там, где настигали, сражали оружием.

А в городе творился ад. Ассирийцы, озверевшие после двух лет войны, резали людей, как скот. Сокровища храмов, дворца и вельмож забрал себе великий царь, а остальной город отдал воинам. Все, что копилось столетиями, растаскивалось ассирийцами, а что не могло быть унесено, ломалось или сжигалось. Именитые жители были отданы на потеху воинам, устроившим свое любимое развлечение. В язык втыкался двузубый крюк, который короткой веревкой был привязан к ногам. Ноги и руки были связаны, и идти такой человек мог только семеня и согнувшись наполовину. Если бедняга спотыкался, что было очень легко, то он падал и раздирал язык острыми зубьями. Иногда воинам надоедало ждать, и они пинком опрокидывали несчастного, после чего бывало и так, что язык вырывался с корнем. Хохот пьяных победителей раздавался по всему городу, но он не мог перекрыть криков женщин, чья участь была горше смерти. Десятки тысяч горожан по приказу царя ломали свои дома, дворцы и великие храмы, включая и знаменитый на весь обитаемый мир храм Мардука. Статуи богов были вывезены как трофеи, в знак того, что боги покинули этот город. Сносились до основания гигантские стены, после чего город был подожжен.

С удовлетворением смотрел Великий Царь с высокого холма на дело рук своих. Он должен выполнить свое обещание до конца, а потому оставшиеся жители были направлены на разбор плотин, сдерживающих воды Евфрата. Бурные воды великой реки затопили дымящиеся руины, и не осталось больше величайшего города на земле. Последние жители, которые хотели спрятаться в развалинах, захлебнулись под обломками своих домов. Великий царь любил порядок во всем, и обещание, данное больше десяти лет назад, было выполнено. Гнездо предательства и лжи уничтожено, а сам город был проклят на семьдесят лет.

Страшным стоном отозвалась земля на немыслимое кощунство. Великие боги с гневом взирали с небес, глядя на разрушение своих храмов. Та свирепая дикость, с которой ассирийцы расправились с величайшим городом, не могла остаться безнаказанной. И даже то, что через двадцать лет царь Ассархаддон восстановил город, сделав его еще прекраснее, уже ничего не меняло. Боги накажут Ассирию руками тех самых вавилонян, что были сейчас унижены. А пока царь празднует победу и тратит немыслимую добычу на украшение Ниневии, что должна была стать новым сердцем мира.

Годом ранее. Ниневия

Бывший вавилонский царь Нергал-Ушезиб сидел в деревянной клетке у городских ворот ассирийской столицы, охраняемый ленивым стражником. Мимо с утра до вечера шли люди, дивясь на эдакое чудо. Царь великого города сидел за решеткой, как дикий зверь, на потеху зевакам. Убивать и калечить было нельзя, на все остальное запрета не было. Поэтому целый день жестокие мальчишки тыкали палками заросшего и нечёсаного пленника, на теле которого истлевала роскошная некогда одежда. Клетка не открывалась никогда, а потому тяжелый смрад разносился вокруг, заставляя прохожих морщить носы. Царь Вавилона уже давно никого не стеснялся и справлял естественные надобности в угол, где куча росла, вываливаясь за пределы его обиталища. Периодически его забывали кормить, и тогда он, терзаемый голодом, вынужден был исполнять прихоти прохожих, кидающих ему за это куски лепешки.

— Эй, царь покажи жопу, — хохотал босоногий парнишка, размахивающий куском лепешки перед носом страдающего от голода пленника. И тогда бывший повелитель столицы мира поднимал грязное рубище, в котором с трудом угадывалась шитая золотом ткань, и показывал грязный тощий зад. Насмешник кинул лепешку, в которую бедолага, с каждым днем все больше теряющий разум, вцепился зубами. Стоящие вокруг крестьяне и купцы, впервые посетившие столицу Ассирии, со смехом обсуждали незавидную судьбу одного из могущественнейших некогда людей мира. А вот огромное полотнище, которое обтягивало башню на входе в город, вызывало суеверный ужас у входящих. Кожа сотен пленником была использована для того, чтобы устрашить врагов Великого царя. Тот ужас, что внушал Синаххериб окружающему миру медленно, но верно, превращался в чистую, незамутненную ненависть, которую не могли поколебать даже бесчисленные казни и расправы.

— Эй, великий царь, ну-ка попрыгай, — измученный налогами крестьянин показал вавилонянину спелое яблоко. Тот попрыгал и получив награду, механически съел его, смотря на клетчатый мир безучастными глазами. А крестьянин, подняв себе самооценку, побрел к домой, становясь по дороге тем же, кем и был до этого, то есть серым забитым ничтожеством.

Нергал-Ушезиб презирал себя за то, что сначала не смог погибнуть с оружием в руках, а потом, попав в клетку, не смог уморить себя голодом. Он сломался, и только надрывный кашель, и кровь, которую он периодически выплевывал, давали надежду на то, что его муки когда-нибудь закончатся. Редкие проблески разума, которые с каждым днем все реже посещали его, приводили царя в такой ужас, что он снова погружался в спасительное безумие.

Вот таким был мир, в котором Макс не вывалился неизвестно откуда прямо в безжизненную степь. И таким он будет еще десятки лет, пока не разорятся до конца ассирийские крестьяне, поставляющие для армии крепких и выносливых парней, и не возмутятся от немыслимых жестокостей цари всех окружающих племен. И зашатается Ассирийское царство от смут и войн на окраинах, и некому будет карать виновных, как раньше. И будет разрушен до основания великолепный город Ниневия, город львов, и никогда не поднимется вновь.

Вот так должно было случиться, но не случилось, потому что в мире появился странный беловолосый парень, изменивший ход событий.

Глава 17,

где народ гамирр пришел в движение. Год 694 до Р.Х

Тридцать тысяч всадников несколькими огромными отрядами растянулись по дорогам провинции Аррапха. На коней сели все, кто мог натянуть лук, и много тех, кто его натянуть уже не мог. Жадность и желание умереть достойно, как подобает воину, толкали в последний поход людей, которые были уже почти стариками. Желание славы и добычи вели на войну мальчишек, у которых на юных щеках еще рос нежный пушок вместо бород, подобающим мужам. Тем не менее, это была страшная сила. Дымящиеся руины Фригии и погром Урарту, который осуществили киммерийцы, тому подтверждение. У каждого воина был лук с тремя колчанами стрел и копье, и у очень многих — длинные мечи из добытого на Кавказе железа. Страшное оружие, незнакомое здесь, приводило в ужас окрестные народы. Вид всадников, разрубленных до седла, лишал воли его товарищей, и обращал конницу врага в бегство. Страшной тучей проносились кочевники, оставляя за собой трупы и пепелища. Но не сегодня. Сегодня они ехали мимо мирных городов и деревень, с ужасом поглядывающих на бесконечную орду, протекающую рядом. Каждый всадник народа гамирр вел заводного коня, а у многих в седельных сумках лежали свернутые куртки из плотной воловьей кожи, обшитые металлическими пластинами. Бронзовые шлемы были редкостью, больше использовали плотные конические шапки из войлока, зрительно увеличивающие рост бойца. Ассирийская провинция Аррапха длинным языком вдавалась в мидянские земли, отделяя Манну от Эллипи. Маленькая горная страна, обескровленная нападениями ассирийцев и Элама, никакого сопротивления оказать не могла, но и добычи там почти не было, после стольких-то поражений. Так, молодежи дали поучиться. Надо же щенков на кровь натаскать. По сути, всего пути было меньше трех недель, и все чаще передовые разъезды киммерийцев видели всадников на холмах, которые при приближении к ним срывались с места и скакали на юг.

Пятеро разведчиков, ушедших на полдня вперед для поиска колодцев и хорошей травы для коней, сидели у костра, выставив охранение. Немудреные солдатские байки шли под взятого по дороге барана, которого освежевали и ели, слегка обжарив мясо на костре.

— А я ему по голове — хрясть! — брызгал слюной молоденький боец, — а бабу его там же и оприходовал. Гордость за первые в его жизни свершения перла из него фонтаном.

Сидевшие рядом старшие братья покровительственно улыбались в бороды. Ему в новинку еще, мальчишка совсем. Ну, ничего, пообвыкнет. Вдруг старшой напрягся. То ли посторонний запах, то ли лишний звук, не похожий на шорох травы, встревожили его. Но кони были спокойны, а они умели сторожить не хуже собаки. Но старшой все равно незаметным движением придвинул к себе копье, толкнув ногой соседа. Тот непонимающе обернулся, но поняв по глазам, что есть опасность, тоже положил руку на палицу. Взрослые воины были готовы, и только мальчишка разливался соловьем, рассказывая по третьему кругу о своих подвигах. Раздался глухой удар, и часовой, сидевший в отдалении, со всхлипом осел на землю, зажимая рукой стрелу в груди. Костер окружило два десятка бойцов в доспехе с натянутыми луками. Киммерийцы встали спиной к спине, собираясь дорого продать свою жизнь.

— Оружие на землю, — услышали они голос из темноты, говорящий на ломаном аккадском.

— Хрен тебе, — ответил старшой на том же языке.

Звякнули тетивы луков, и киммерийцы схватились за раненые ноги. Следом полетели сети, спеленавшие их, как младенцев. Незатейливые удары тупыми предметами по голове погрузили четверых кочевников в забытье.

Очнулись они в дороге, будучи связанными и под охраной всадников, явно персов. На привале им аккуратно вырезали стрелы, промыли чем-то щиплющим и плотно замотали. И все это без единого слова. Их кормили, поили, сажали на коней и везли дальше. Через пять дней они увидели огромный лагерь, путь в который шел через проход в скалах, коих в горной стране было видимо-невидимо. Многочисленные шатры и палатки занимали огромное поле, за которым расстилался путь в Элам. Лучники сидели у костров и проверяли стрелы. Пращники, которым проверять было нечего, дурачились и кидали камни в глиняный горшок, отвешивая проигравшему пинки. Всем явно было весело, и незатейливая игра втянула окружающих, которые делали ставки. Киммерийцы смотрели во все глаза, пытаясь охватить взглядом и запомнить всю картину целиком. Их подвели к самому большому шатру, без особых, впрочем, излишеств, и привязали к коротким столбам, вбитым в землю.

— Пытать будут, — обреченно думал старшой, — иначе зачем сюда тащили?

Мимо ходили воины, которые в поте лица таскали небольшие сундуки, явно не по размеру тяжелые. Киммерийцам делать было все равно нечего, и они с интересом смотрели на суету вокруг. Вдруг один воин споткнулся и опрокинул сундук. От удара тот раскрылся, и из него вывалились кожаные кошели, глухо звякнувшие при падении. Один кошель был раскрыт и из него веером высыпались золотые аншанские дарики, прекрасно известные всей Ойкумене.

У кочевников перехватило дыхание. За один такой кошель у них в горах можно было купить весь скот, принадлежащий целому роду. А тут полный сундук кошелей, а сколько сундуков протащили мимо них. Они даже представить не могли, что существует на свете такое богатство. Да если они вырвутся отсюда, их до старости поить будут, чтобы такую байку послушать.

— Ты тупой ленивый осел, — орал десятник, на секунду выпустив из вида монеты, — собирай давай. Или будешь до конца жизни дерьмо в Аншане таскать.

Виновный ползал на карачках и старательно пыхтя, собирал деньги.

Мальчишка, который сидел ближе всех, сделал незаметное движение, накрыв ногой несколько монет. В шатре стояли Камбис и Хумбан-Ундаш, подглядывали в дырочку, проделанную в пологе, и давились от смеха.

— Ну ты смотри, вот засранец. Закрысил монеты ведь. Отнимать будем? — зажимал рот ташлишу, сдерживая хохот.

— Да ты что? Я бы еще ему приплатил, чтобы такое получилось. Да он теперь на все войско прославится. Пусть крадет. Смотри, он их за щеку сунул. Не подавился бы.

— А, ничего, просрется. Ты вот когда-нибудь золотом срал?

— Не, не срал. А он на виду всего войска срать будет теперь, чтобы поверили, — и Камбис отбежал в другой угол, рыдая от смеха, и стараясь не шуметь одновременно.

План был незатейлив и туп, как валенок. Притащить в лагерь несколько киммерийцев, показать золото, которого на самом деле один кошель и был, а потом дать сбежать. То, что мальчишка проглотил несколько золотых дариков, было, как удачная импровизация на премьерном показе. То есть очень и очень круто. Такое захочешь провернуть, и не сможешь. Теперь все войско обнюхает золото, пахнущее … ну чем надо пахнущее, и уверует, что там его горы. Представляя себе эту картину, отцы командиры ржали до слез, до судорог.

— Нет, Камбис, ну ты представляешь. Он такой срет при всем войске, а потом они из его кучи золотые дарики выковыривают, — и начинали ржать снова.

Ночью кочевники нашли острый камень, которым перепилили веревки и вскочили на своих же коней, которые заботливо были привязаны рядом. С гиканьем они промчались по сонному лагерю, и умчались на север, спеша сообщить князьям и царю неслыханные вести.

Орда уже почти докатилась до этих мест, и бывшие пленники уже через два дня наткнулись на передовые разъезды своего войска.

Тем же вечером старшой рассказывал, запинаясь, царю и князьям всю историю от начала до конца, и с мельчайшими подробностями. Малец с братьями делал то же самое на улице, окруженный толпой воинов, слушавших с открытыми ртами. И в шатре, и на улице почти одновременно прозвучали слова:

— Да врешь ты все!

— Да всеми богами клянусь! — почти одновременно сказали оба.

— Тогда покажи золото! — сказали и воины, и князья.

— Да как я тебе его покажу? Я два дня и не ел ничего. Мне бы поесть, я бы просрался, — сказал молодой.

Его тут же накормили, и все войско, новость по которому покатилась со скоростью пожара в джунглях, затаив дыхание, стало ждать.

— Ну? — вопросительно спрашивали у мальчишки.

— Никак! — виновато говорил тот.

— Ну? — спрашивали у него через час.

— Нет еще, — отвечал тот с виноватым видом.

К вечеру народ закипел и уже всерьез начали обсуждать тему «а чего мы ждем, давай так посмотрим». Малец понял, что его ждет, и это сильно ускорило ожидаемый всеми процесс. Наконец, чудо свершилось, и к обычной куче дерьма началось форменное паломничество. Расковыряв все палкой, малец увидел сверкнувшее золото и заорал, чтобы звали царя.

Теушпа важно подошел, умудряясь сохранить достоинство в столь нетривиальной ситуации, за ним потянулись князья, а уже потом в очередь выстроилось все войско. Многие захотели подержать в руках и попробовать на зуб, вдруг фальшивое, но малец, раздувшийся от гордости, отбивал все поползновения, тем более что старшие братья стояли рядом, охраняя годовой бюджет семьи.

Все войско поголовно забыло про богатые города, ждущие их впереди, про деревни, где много скота и податливых баб, все это уже никому было не нужно. Воины рвались в бой. Туда, где золото таскают сундуками, туда, где его так много, что оно валится из рук. Туда, откуда сопляк с цыплячьей шейкой привез столько, сколько ни один из них в руках не держал, и даже не знал того, кто бы держал. Если бы сейчас царь объявил, что они идут прямо на столицу, то его подняли бы на копья, и Теушпа это прекрасно понимал. Противостоять жадной толпе он был не в состоянии, тем более что заботливо свезенное в одно место золото тоже привлекало его безмерно. Легкий червячок сомнения грыз его изнутри, но кучи сокровищ, ждущие впереди, ослепляли осторожного и мудрого обычно вождя.

Уже на рассвете войско несколькими ручьями потекло к заветной долине, сливаясь в бурную реку прямо перед ней. Братья служили проводниками, и конная разведка прошла скальный проход, не найдя засады. Уж повадки горцев они знали отлично. Сколько лет с мидянами режутся. Те сильно любили камнями в ущельях кидаться. На такое только желторотый птенец купится. Да и не ущелье это. Просто проход в горах шириной шагов в двести. Но на всякий случай скалы облазали, и засады не нашли. Смущала только пирамида из бочек, забитых чем-то вроде смолы. Горело так, что подойти было невозможно, а в небо валил вонючий черный дым. Братья-проводники показывали вперед, поясняя, что до лагеря осталось меньше фарсанга. Полноводная река втянулась в узкое горло скального прохода и разлилась по широкой равнине. Там, впереди, их ждали кучи золота, а потом, разбив армию, они возьмут на копье беззащитные города. Некоторые в голос горевали, что надо было третьего коня брать, а то добычу-то сложить будет некуда. Так, за разговорами, войско, выстроившись по семьям, родам и племенам, подошло к месту, где еще недавно стоял лагерь. Дымящийся костер ясно говорил, что эти подлые трусы сбежали, но сбежали недалеко. Их нагонят и накажут, а золото попадет к настоящим воинам, а не изнеженным горожанам. И, действительно, они их нагнали, и совсем скоро. Равнина впереди сужалась, и выход из нее перекрывали многие сотни телег, выстроенных в несколько квадратов, расположенных в шахматном порядке, между которыми было примерно сто шагов. Всадники остановились, не понимая, что это. Войско — это войско, а на телегах зерно возят. Но квадраты из телег были закрыты по всему периметру щитами, что означало, что войско есть, и оно их ждет.

У пехоты в открытом поле нет шансов, и это хорошо знали наши предки, сталкиваясь с татарской конницей. А потому по совету Макса, любившего когда-то смотреть всякие забавные видосы, эламиты сделали конструкцию, именуемую вагенбург, или гуляй-городок в православном варианте. Гуситы Яна Жижки с такими же телегами побеждали немецких рыцарей, а русские стрельцы и запорожские казаки отбивались от бесстрашных крымских татар, которые иначе просто втоптали бы их в землю.

— Вот поганые трусы, — презрительно сказал Теушпа, — меч марать об таких стыдно. И дал команду начать бой.

Сорвалась первая линия, устроившая карусель вокруг странных телег. Но щиты были не только спереди. Щитами, сплетенными из лозы, были закрыты абсолютно все. Самые ленивые сидели под украденной в деревне плетеной корзиной, и в ус не дули. Стрелы кочевников, выпущенные по отвесной дуге, не убили практически никого, да и раненых было немного, больше по случайности. Щиты на телегах чуть раздвинулись, и эламские лучники дали залп, который произвел серьезные опустошения в рядах киммерийцев. Били больше в коней, чем во всадников, так как пеший кочевник по боеспособности сродни беременной бабе, а коня потом сожрать можно. От ячменя пузо пучило уже который день, а потому лучники из Суз и Кимаша, не сговариваясь, набивали себе мяса на ужин.

Теушпа нахмурился, не такого он ждал, но первая волна была пробная, и, по его знаку воины полились на телеги бурным потоком. Безумная, стреляющая на полном скаку карусель, закружила вокруг вагенбургов, и уже все больше бойцов ранило, и стали падать убитые лучники, открывающиеся при стрельбе. Но пока кочевники не лезли в лоб, расстреливая врага издалека. Отдельные смельчаки проникали между квадратами из телег, но падали, пронзенные стрелами с двух сторон. Из вагенбургов полетели камни, сбивающие с коней всадников и ранящие несчастных животных. И уже вся орда включилась в безумную гонку, как вдруг из центра квадратов полетели глиняные шары с яблоко размером, и стали разбиваться, обдавая все вокруг вонючими брызгами. Кони брезгливо фыркали, но мчали вперед, подчиняясь всадникам. Сотни таких шаров вылетело из-за телег. Иные летели и на две сотни шагов, ведь не случайно сотня пращников, присланных Пророком в Сузы, получала двойное жалование. Тяжелые шары летели один за одним, удивляя воинов длиной броска. Тут же из-за щитов полетели стрелы, к которым были привязаны тлеющие жгуты пакли. Втыкаясь в землю, они воспламеняли сухую траву, которая горела с необычным рвением. Пожар покатился по степи, распугивая коней и ломая все замыслы царя Теушпы. Мечущимся всадникам как-то внезапно стало не до того, чтобы стрелять по врагу, они пытались удержаться на конях, что без стремян было весьма непросто. Многие упали и были затоптаны обезумевшими животными, а проклятые шары все летели и летели, покрывая степь глиняными черепками. Теушпа дал команду, и стоящий рядом воин загудел в рог. Воины, кое-как справившись с конями, по нетронутым участкам травы бросились на штурм тележных укреплений, мечтая добраться до трусов, прячущихся за ними. Но в десяти шагах от проклятых телег кони с жалобным стоном вставали на дыбы и сбрасывали всадников. Бедные животные падали и получали новые раны, потому что все подходы к вагенбургам были усеяны незатейливой конструкцией, знакомой каждой жертве барсеточников. Это был «чеснок», которым останавливали конницу в средние века. Пирамида из четырех шипов, которая, как ни брось, падает острым концов вверх, опираясь на оставшиеся три. В получившееся месиво из коней и всадников полетели стрелы, которые в упор выкашивали киммерийцев целыми десятками. Пока кочевники поняли, что что-то идет не так, погибли уже сотни, а остальные, бросив коней, с налитыми кровью глазами полезли к проклятым телегам по конским телам и трупам товарищей. Их тоже выбивали из луков, но вскоре бой закипел уже у щитов вагенбурга, которые киммерийцы отрывали руками и пытались проникнуть за них. Там их встречали копьеносцы с длиннейшими копьями, которые играючи сбрасывали их вниз, делая вал из трупов выше тележных колес.

Теушпа смотрел, как гибнет его народ, и не мог скомандовать отход. После такого позора он уже не царь. Его имя будет проклято самыми страшными проклятиями. В каждой юрте будут похороны, каждый род недосчитается мужчин, и пройдет еще много лет, пока войско народа гамирр сможет еще раз выйти в поход. С тяжелым сердцем он махнул рукой и над полем разнесся двойной сигнал рога, означающий отход. Обескровленное войско откатилось назад, как приливная волна. Четверть воинов осталась лежать на горелой земле, а проклятые телеги стояли на том же месте. Это была катастрофа.

Вдруг из вражеского стана выехал всадник с поднятыми ветками над головой, осторожно выбирая путь. Он точно знал, где можно пройти. Знак мира, который был известен каждому, кто брал в руки оружие, внушал почтение, и убить гонца было немыслимо. Тот подъехал и сказал.

— Командующий ждет вашего царя на переговоры, и он клянется всеми богами, что ему ничего не грозит.

— Встретимся посередине, между войсками.

Гонец кивнул и уехал к своим. Из-за вагенбургов выехал эламит, одетый просто, но на таком коне, что у киммерийцев захватило дух. Он встал перед войском врага, отгоняя ветками в руках надоедливых мух, которые уже начали слетаться на запах свежей крови.

— Я Хумбан-Ундаш, ташлишу великого царя Нарам-Суэна. Назови себя.

— Я Теушпа, царь восточного народа Гамирр.

— Ты потерял тысячи, царь, а я потерял сотни. Неравный размен. Что делать будешь дальше?

— Я буду воевать, — хмуро сказал царь.

— А за что ты будешь воевать? За золото, которого тут нет? — засмеялся военачальник.

— Как нет? — удивился царь.

— А так, мы украли твоих воинов, привезли в лагерь, рассыпали перед ними кошель, и дали вашему щенку несколько дариков в рот сунуть. Как царь, сам ковырялся в говне или поручил кому? Мы тут чуть животы не надорвали, когда представляли, как вы это золото нюхать будете. Ну, а потом вы пришли туда, куда нам было нужно.

Теушпа медленно багровел, представляя, как на него будут теперь смотреть воины. Мало того, что он вел их в поход, где четверть погибла, а еще четверть ранена, так еще эта история с золотом в куче дерьма, на которую он купился, как последний мальчишка.

— Может горло себе прямо тут перерезать, — обреченно подумал царь, — до седьмого колена моим потомкам эту историю вспоминать будут. — Нас еще много, и мы сильны, — упрямо сказал он.

— Тут ты не пройдешь, ты это и сам понимаешь. Назад вернуться тоже не сможешь. Если доедешь до прохода в скалах, сам увидишь. Поезжай, царь, посмотри, а потом тут на закате встретимся, я тебя ждать буду. Убитых своих забрать можете. Я всеми богами клянусь, мы не будем стрелять.

Царь молча развернулся и поскакал к войску. До прохода было от силы полчаса легкой рысью, а потому он с вождями племен решил убедиться во всем лично. Подъехав к проходу, они застыли в изумлении. Две сотни шагов, отделяющие их от свободы, были перекрыты сколоченными из заостренных бревен конструкциями, в которых наш современник уверенно опознал бы противотанковые ежи. Два ряда заостренных бревен, установленных через десять шагов, для конницы были непроницаемы. За бревнами стояла тяжелая пехота с длиннейшими копьями, а за ними лучники, готовые бить через головы товарищей. Первый ряд бойцов был укрыт ростовыми щитами и одет в доспехи. Пока они клали воинов, штурмуя проклятые телеги, сюда подошло войско и собрало из привезенных заранее кольев непроходимую преграду. Старейшины народа Гамирр поняли, что это все, выбраться из этой западни им не суждено.

— Ну что, почтенные, будем молиться духам предков, — прервал Теушпа тяжелое молчание. — Мы все останемся тут. Либо на копьях погибнем, либо от голода сдохнем. И золота тут нет, зазря поляжем.

— Надо договариваться, этот, на хорошем коне, не зря же звал, — сказал один из вождей.

— И то правда, — приободрился царь.

На закате из обоих лагерей выехало по всаднику и встретились на том же месте.

— Посмотрел?

— Посмотрел. Мы можем прорваться, — упрямо заявил Теушпа.

— Можете, — не стал отрицать ташлишу, — Еще половину воинов положишь, и уйдешь. И как тебе такой поход? Тебя же будут потом назвать «дерьмовый царь» до конца жизни, тебе лучше в бою погибнуть, чем такой позор терпеть.

— Что тебе нужно? — вскипел Теушпа, — хочешь нас убить всех, так убей.

— Хотел бы убить, уже убивал бы, — резонно возразил Хумбан-Ундаш, — по мне, так лучше живой друг, чем мертвый враг.

— О чем это ты?

— Тебя кто сюда послал, я?

— Не ты, ассирийцы приходили, — хмуро согласился царь.

— Ну вот и объясни своим, что не мы ваши враги, а они. Мы вам проход дадим, и Аррапха ваша, там и войск почти нет.

— Ну да, а потом великий царь придет, и от моего народа даже памяти не останется.

— Да от твоего народа до конца года памяти не останется. Ты отсюда с пятью тысячами раненых уйдешь, а потом я к тебе в гости с двадцатью тысячами конных персов загляну. Скот угоним, баб помоложе заберем, остальных под нож. Сейчас мы разойдемся, и ты пойдешь ассирийцев громить. А царя Синнахериба на юге персидский царь разобьет.

— Великого царя еще никто не бил, — задумчиво сказал киммериец.

— Если я туда войско переброшу, то разобьем. Нас больше ста тысяч будет.

— Сто тысяч? — глаза Теушпы округлились, — да где же вы такую силу набрали?

— Больше ста, царь. Помни об этом, когда дурные мысли твою мудрую голову посетят. И вот еще что, Аррапху насовсем забирай, чего ты к горам Манны жмешься.

Теушпа задумался. Одно дело тысячи всадников потерять и ничего не добыть, а другое — новую землю для своего народа промыслить. Да за такое его все племя за полубога почитать будет. И эта дурацкая история с монетами в куче дерьма будет просто как смешная байка, которую он сам с удовольствием рассказывать будет. Потому что победил.

— Я дам ответ утром. Дай похоронить убитых.

— Хорони, жду тебя утром с князьями, я пока стол накрою, — Хумбан-Ундаш развернулся и поскакал к своим.

Глава 18,

где становится понятно, что змею надо раздавить раньше, чем она укусит

И поднимет знамя народам дальним, и даст знак живущему на краю земли, — и вот, он легко и скоро придет;

не будет у него ни усталого, ни изнемогающего; ни один не задремлет и не заснет, и не снимется пояс с чресл его, и не разорвется ремень у обуви его;

стрелы его заострены, и все луки его натянуты; копыта коней его подобны кремню, и колеса его — как вихрь.

Книга Пророка Исайи, глава 5. Написано после разгрома Иудеи войском царя Синаххериба под впечатлением от организации воинской службы в ассирийской армии.

Окрестности города Биллату, провинция Хупапану. Элам. Год 694 до Р.Х.

— Мы надеемся на милость Великого царя, — верховный жрец бога Энки склонился в униженном поклоне, — город Биллату и область Хупапану мы передадим в его могучие руки. Умоляем не трогать имущество храмов, а в остальном пусть величайший делает все, что ему угодно. Жрицы Великой Матери и Богини Иштар тоже молят о снисхождении.

Туртан царя Ассирии, прибывший тайно на эту встречу, медленно кивнул головой.

— Великий царь четырех сторон света не тронет вас. В остальном он поступит так, как посчитает нужным. Цари эламские виновны, а потому Элам будет жестоко наказан.

— Да, сиятельный. Боги накажут отступников, и пусть Великий Царь будет их орудием. Все больше и больше людей верят этим аншанским проходимцам и молятся какому-то костру. Они променяли веру отцов и дедов на персидского божка, — жрец сел на любимого конька, и изо рта уже показалась пена. — И пусть царь Ассирии опустошит весь Элам, родятся новые крестьяне, и они снова будут веровать так, как завещали предки.

— Крепко вам тут хвост прищемили, — усмехнулся туртан.

— Вы не понимаете, — обреченно сказал жрец. — Наши братья из Аншана показали нам наше будущее. Кто нанялся в писцы, кто в учителя, а кто-то, прости меня боги, стал ищейкой у этого проклятого пса Хутрана. Остальные ринулись к нам, и храмы переполнены жрецами. А наши доходы падают, паства отвращается от древних богов, перебегая к Ахурамазде. Мы давно не видели воинов на службах, а крестьяне мечтают о том, что придут персы, и они будут платить половинную подать. Тогда наши святилища опустеют совсем. В храмах Иштар стало вполовину меньше женщин, служащих богине. Мужья не пускают их, говорят, что она демон, который подбивает жен на измену. Храмы Иштар пустеют без паломников.

— Да уж, — крутнул ус туртан, — я и сам любитель в храм Иштар забежать. Такие цыпы сидят иногда, — и он закатил глаза.

— Пусто сейчас, сиятельный, голод начнется скоро, раз не хотим великую Богиню чтить.

— То-то Аншан с голоду умер, — засмеялся туртан. — Я слышал, они там от зерна лопнут скоро. Поговаривают, там уже чернь стала иногда мясо есть. Врут, конечно. Скоро дойдем туда и проверим. Мы, в Ассирии, больше Ашшура и Адада почитаем, и ничего, голод нас стороной обходит. Все что надо, с их благословения, оружием берем.

— Милость богов над головой Великого Царя, — подобострастно сказал жрец, — мы сдадим город, когда подойдут ваши победоносные войска.

В то же время. Адамдун. Персидское царство

Пятьдесят тысяч воинов были собраны Ахеменом у Адамдуна. Сигнал на выступление поступил, ассирийцы уже высаживались на южном берегу Элама, омываемом водами Нижнего моря. Войско неспешно паковало тюки и грузило их на верблюдов. Повозки доверху набивали зерном и воинской снастью. Коням проверяли копыта, перековывая при необходимости. В общем, в лагере шла деловая суета, которая должна была закончиться к ночи. Адамдун был пограничным городом, а потому до областей южного Элама, где планировалась битва, было рукой подать. Походящее место уже присмотрели. Оборонять удобно, есть возвышенности, и с флангов не обойти, с одной стороны река, с другой скалы. Можно дать разгон для конницы. А Синаххериб, в высокомерии своем, бегать не будет, и захочет все решить в одном сражении. Тем более, он не знает, что киммерийцы сейчас его же земли громят, а эламская пехота на всех парах идет на юг.

В фарсанге от города сам царь, пророк и сопровождающий их Лахму опробовали новое чудо-оружие. Отряд сопровождения оцепил окрестности, бдительно смотря по сторонам. Вводные были даны самые строгие. Подозрительных чужаков велено было убивать на месте.

Примитивный сифонофор, рожденный туманными познаниями в технике Макса и талантом самородка Лахму, стоял, сверкая начищенной бронзой. Пузатая бронзовая труба, которая спереди была украшена головой дракона, закреплялась на телеге по типу классической тачанки. Сзади к ней примыкали огромные кожаные мехи, которые качали четверо мускулистых рабов. Присоединение к трубе шло через примитивный обратный клапан в виде двух лепестков. С устройством этого чуда техники Макс ознакомился, когда вешал кухонную вытяжку, делая ремонт в новой квартире. Спереди сифон запирался шаровым краном, с которым Макс познакомился при тех же обстоятельствах. Косноязычное объяснение Пророка было воспринято инженером, как голос небес. Примитивнейшие устройства перевернули его сознание. Лахму уже придумал десятки ситуаций, где их можно применить, и он с нетерпением ждал, когда же закончится эта дурацкая война. Они так и не добились самовозгорания смеси, даже моча девственницы, собранная в полнолуние, не помогла. Выпущенная из сифонофора струя загоралась, пролетая рядом с пламенем установленного в пяти шагах высокого факела, который выполнял роль запала.

Рабы качали меха, поблескивая мокрыми спинами, а сиятельная публика ожидала. Впереди, шагах в пятидесяти, был установлен манекен из палок, тряпок, соломы и прочей дряни. Его-то и планировалось поразить.

Наконец, меха дальше качать отказались, и инженер, помянув бога Набу, повернул шаровый кран. Стоящий сзади воин, который удерживал сифонофор за две бронзовые рукояти, чуть повернул ствол, чтобы струя полетела в нужном направлении, и огненная дуга горящей жижей упала на злосчастный манекен. Заложенный в нем мусор весело вспыхнул, приведя великого царя в неописуемый восторг.

— Надо будет из стороны в сторону подвигать, чтобы больше целей поразить, — задумчиво сказал пророк. Артиллерист понятливо кивнул, стеснительно закрывая мокрое пятно на тунике.

— У нас таких пять, нужно до вечера все опробовать, — сказал Ахемену Макс.

Через неделю. Город Биллату, провинция Хупапану. Элам. Год 694 до Р.Х.

Десятник городской стражи Дардан довольно поглаживал кошель с серебром. Сегодня его смена, и он сделает то, за что ему заплатили жрецы. Ну и что, что в город войдут ассирийцы, он же свой, его не тронут. Мирных жителей почти не осталось, всех угнали, как вывезли из города почти все ценное. В городе находились аншанские лучники да немного местной стражи, к коей Дардан имел честь принадлежать. Сидеть в осаде ему категорически не хотелось, он прекрасно знал, что бывает, когда ассирийцы берут города. Поэтому, когда к нему подкатил жрец с хорошей суммой серебром, Дардан недолго раздумывал. Кто ему эти аншанцы? Да никто, сытые зазнайки с хорошим оружием. Дардан не мог себе в этом признаться, но завидовал он им люто. Завидовал понятной и справедливой власти, которая там была, по их словам. Завидовал хорошим земельным наделам, и полному освобождению от налогов для воинов. Завидовал тому, что они платили своими сиклями, при виде которых любой купец сгибался в поклоне и делал умильную рожу. Все знали, что золото и серебро персидского царя имеет твердую пробу в три четверти содержания драгоценного металла. Ни больше, ни меньше. Говорят, так сделали, чтобы истиралось медленнее, но это было неважно. Главное, что это соотношение было неизменным, и лучники, платя монетой с изображением лучника же, раздувались от гордости, как павлины. Да за одни их самодовольные рожи Дардан им был готов глотку перерезать. А тут еще и приплатили.

Вторая стража была его. Ворота охраняли, помимо городской стражи, еще и пришлые аншанцы. Дардан, помахивая кувшином вина, полученным от жрецов, подкатил к лучникам.

— А что, парни, может, по стаканчику?

— Если сотник заметит, голову перед строем отрубят, — пошли в отказ аншанцы.

— Да сын у меня родился, — сказал Дардан, — богатырь. Повитуха сказала, что таких крепышей сроду не видала, воином будет. За его здоровье по одной, это же не пьянство на посту.

— Ну, если по стаканчику, — несмело сказал аншанец, — от одного стакана что нам будет? Тем более сын, да еще богатырь. Давай по-быстрому, чтобы не заметил кто.

Кувшин разошелся моментально, а еще минут через пять Дардан любовался, как захлебываясь пеной, лучники осели наземь и перестали дышать. Он приоткрыл ворота, высунул в щель факел и махнул вверх-вниз. Через четверть часа в ворота заскреблись и вошли ассирийцы, которые спросили:

— Все как договаривались?

— Да, господин, можете входить, — угодливо сказал стражник.

— Хорошо, — сказал ассириец и вогнал ему нож снизу вверх, в самое сердце. — Крыса поганая, нож еще замарал об тебя.

Дардан мешком свалился на землю, неверяще смотря на бесшумные тени, которые проникали в город. Стражник на стене встрепенулся и истошно заорал:

— К оружию! Измена!

Но было поздно. Тысячи воинов, которые прятались в темноте, могучей рекой влились в городские ворота, растекаясь ручейками в разные стороны. Аншанцев, выскочивших на улицу спросонья, убивали на месте. Дома, где они спали, закидывали факелами, подкладывая заранее принесенный сухой тростник. Бедняг, которые выскакивали из пылающих зданий, незатейливо били копьями или расстреливали в упор. Осмысленного сопротивления никто оказать не смог, отдельные очаги, в которых завязался бой, были подавлены очень быстро. Фактически, уже к рассвету, гарнизон города Биллату перестал существовать. Немногочисленные пленные, которых смогли захватить, были перебиты после допроса. И только два воина смогли уйти через вторые ворота, подчиняясь приказу сотника, который с оставшимися бойцами прикрыл их отход. Нахлестывая коней, они помчали в остальные два города, где сидели персидские гарнизоны, чтобы сообщить страшную новость. Пять тысяч воинов были убиты, а нетронутый город с запасами зерна достался врагу. Города стояли в пяти часах пути для конного, и гонцы, перепрыгивая на ходу на заводную лошадь, не снижали темп, а потому уложились в три с половиной. Кони, роняя пену, дошли к цели практически мертвые, но оно того стоило.

Тысячники, будучи людьми опытными, вывели с вещами всех воинов, и провели тотальный обыск. И в одном, и в другом городе в мешках местных стражников нашли кошели с суммой, которая для них была, мягко говоря, великовата.

Уже через полчаса, после прижигания каленым железом, оба запели, как соловьи. И снова поскакали гонцы, но уже в Адамдун, к великому царю, и в Сузы, к Надзирающему за Порядком второй сатрапии, который работал пока с Хумбан-Ундашем, не афишируя свое истинное назначение. Впрочем, шила в мешке не утаишь, и придворные, которые пытались донести столь пикантную информацию до полупьяного царя Нарам-Суэна, встречали лишь испуганный взгляд и слышали совет поговорить с главнокомандующим.

Надзирающий за Порядком, получив такую весть, потер блестящий череп, и послал за командующим городской стражей тысячником Шумой. Тот прибыл немедля, так как знал, кто его зовет, и кому он на самом деле служит.

— Ну что, Шума, проспали мы Биллату. Жрецы Энки город сдали. Пять тысяч воинов ассирийцы перебили, как скот.

— У меня в тысяче все в священный огонь веруют. Срать мы хотели на этих жрецов, — усмехнулся Шума. Ну как усмехнулся, просто в изрубленной морде приоткрылась щербатая щель. Бывший жрец поморщился. Сколько раз видел, а привыкнуть никак не мог. Ну что ж за рожа? Можно с докторами к больным водить, для быстрейшего облегчения страдающих запором. Большие бы деньги зарабатывал.

Бывший жрец Иншушинака к жрецам Энки никаких теплых чувств не испытывал, а потому одуревших от ужаса бритых дядечек всех возрастов под конвоем согнали на двор перед казармой стражи. Надзирающий за Порядком, уже не особо скрываясь, обошел полсотни людей, стоящих на коленях. Ситуация была серьезная. За потерю Суз казнят без жалости.

— Значит так, дети шакалов. Я обещаю, тот, кто мне расскажет про измену, останется жив. Остальных я отдам палачу, и все равно все узнаю. Но после этого вы будете умирать неделю, я лично об этом позабочусь. Вопросы?

— Как ты смеешь, предавший своего бога, так с нами обращаться? — высокомерно спросил толстенький жрец.

— Шума, у нас первый смельчак!

Тысячник подошел к спросившему и размозжил ему голову палицей. Стоявшие рядом жрецы, забрызганные кровью, мозгами и кусочками черепа побледнели, и их начало тошнить.

— Вот видишь, Шума, они уже начали понимать, что мы не шутим. Итак, ты? — дознаватель указал пальцем на молоденького мальчишку, который точно ничего знать не мог, — что можешь сказать ты?

— Я ничего не знаю, господин, — сказал побледневший жрец, вытирая рот от блевотины.

— Неправильный ответ! — заявил Надзирающий за Порядком. — Шума!

Голова молоденького жреца разлетелась, как тыква. Стоявшего на коленях рядом с ним било крупной дрожью. Левая сторона его лица была залита кровью, которую он не смел стереть.

— Этот доходит, — с удовлетворением подумал бывший служитель доброго бога Иншушинака.

— Ты! — ткнул он посохом в трясущегося, — у тебя есть дети?

— Есть, господин, — шлепая губами, ответил тот.

— Ты хочешь увидеть своих детей?

— Очень хочу господин.

— А на что ты готов, чтобы не лечь прямо тут с разбитой башкой, и чтобы твоя семья не попала на рабский рынок?

— Пощадите, господин, я все сделаю, — заголосил жрец Энки.

— Тогда говори, кто вел переговоры с ассирийцами.

— Я не знаю, господин, но я знаю того, кто знает, — испуганно заверещал жрец.

— Покажи пальцем и катись отсюда, — заявил Надзирающий за Порядком.

Жрец трясущимся пальцем показал на настоятеля крупнейшего храма.

— Почему-то я так и думал, — с удовлетворением произнес служитель светлого бога Ахурамазды. — А ты почему тут? Ну-ка беги домой, пока я не передумал.

Жрец, не веря своим ушам, сорвался с места, и побежал со скоростью испуганной антилопы.

— Так, этого к палачу, а мы продолжим. Вы, наверное, поняли, почтенные, что у вас есть три выхода: рассказать правду и уйти домой, не рассказать правду, и на себе узнать, как Шума владеет палицей, и попасть в пыточный подвал. Шума, ты не устал?

— Нет, мудрейший, десяток-другой этих лысых голов я еще разобью.

— Итак, почтенные! Палач уже приступил, и скоро я буду знать правду. Шума полон сил, и готов дальше бить по вашим пустым головам, а я готов слушать правду. Тот, кто скажет правду раньше, чем я ее узнаю от палача, останется жив, остальным разобьют голову за ненадобностью. Условия понятны? Время пошло.

Захлебываясь от желания рассказать все, что знают, жрецы бросились к Надзирающему за Порядком, отталкивая и перебивая друг друга. Они хотели успеть. В результате домой ушли все, кроме пяти бедняг, которых тоже повели в пыточный подвал.

Там, после небольших манипуляций на бронзовой решетке, под которой палач разложил угли, картина выяснилась полностью. В заговор были вовлечены все высшие иерархи местных богов и настоятельницы храмов Иштар, энту. За ними послали надежных парней, и тоже определили в уютные камеры для персональной беседы с палачом.

А пока, поджариваясь на хорошо разогретой решетке, бывший настоятель храма великого бога Энки вперемешку с визгами, взахлеб рассказывал, как, сколько, кому и через кого. Писец, который вел протокол допроса, менял табличку за табличкой, ошалело крутя головой от услышанных имен.

Осталось дождаться Хумбан-Ундаша, который уже подходил к столице с войском. Ему предстояло узнать много интересного.

Глава 19,

где змею раздавили

Великий Царь Элама Нарам-Суэн, первый этим именем, сидел на возвышении, смотря в зал дурными глазами. По правую руку от него сидел военачальник Хумбан-Ундаш, который только что расколотил вдрызг киммерийскую орду, а потому толпа его буквально носила на руках. Ташлишу прибыл вечером и уже планировал выйти в поход на следующий день, дав воинам сутки, чтобы отдохнуть и привести амуницию в порядок. Люди все же не железные.

Перед креслом Великого Царя, которого вытащили из гарема, дав опохмелиться, на коленях стояли некоторые придворные чины и три десятка иерархов обоих полов. Учитывая тот вес, что имели энту богини Иштар, это было вполне оправдано, они были крайне почитаемы в обществе и обладали чудовищным влиянием. В отдельных областях Шумера храмы Иштар как бы не богаче остальных были, а энту, настоятельницы этих храмов, входили в пятерку виднейших лиц городов-государств. И богатейших, что немаловажно. И вот прямо сейчас старые тетки, которых вытащили из пыточных подвалов, не могли поверить, что это происходит с ними. Более полутора тысяч лет их предки правили этой землей, подталкивая царей к тем или иным решениям с помощью предсказаний или озвучивания воли богов, и никто не мог им противиться. Без благоприятных гаданий ни одно войско не выходило в поход. Воины бунтовали, если знамения были не в их пользу, и биться отказывались. А тут творилось немыслимое. Их, как каких-то простолюдинов, схватили в собственных дворцах, и потащили в темницы. Многие от ужаса начали рассказывать все сразу, захлебываясь от усердия, но тут-то все и начиналось. По приказу сиятельного Хутрана, который получил вводные свыше, следствие велось так, как было заведено в Тайной канцелярии Российской Империи, а до этого — в Разбойном Приказе Царства Российского. При поступлении оперативных данных пытку повторяли трижды, тщательно сверяя показания. Если в протоколах хоть одного из допросов всплывала новая информация, все шло по новому кругу. Попытки оговора при такой методике отсекались моментально, ибо одинаково врать, поджариваясь на бронзовой решетке, было совершенно невозможно.

Писец, второй час зачитывающий информацию с табличек, монотонно бубнил, описывая подоплеку измены. По всему выходило, что кучка предателей купила себе прощение ассирийского царя взамен на полное разорение родной страны и превращение ее в провинцию. Это было совершенно немыслимо, и даже недалекий Нарам-Суэн понимал, что его в лучшем случае ожидала участь бедняги Бел-Ибни, который два года умирал в клетке у ворот Ниневии, подвергаясь оскорблениям черни. Сегодняшняя жизнь, под крылом Хумбан-Ундаша, который решал все вопросы государства и громил врагов, устраивала его куда больше. Нарам-Суэн не собирался повторять ошибок своего отца и дяди, которые регулярно влезали в военные авантюры и бывали биты. Ташлишу кормил его редкими яствами, завозил лучшее вино, и регулярно пополнял гарем красивейшими девочками и мальчиками. И он не собирался убивать его, великого царя. Если бы хотел, в тот же вечер и убил бы, когда они сидели на постели покойного Халлутуша. Нарам-Суэн до сих пор вздрагивал, когда вспоминал, как его успокаивал ташлишу, обнимая окровавленной рукой. Нет, он Нарам-Суэн, жестоко покарает этих предателей, использовав ту капельку власти, которая у него еще осталась. Он жестом руки прервал писца и вымолвил:

— Достаточно. Виновны. Всех казнить. Имущество в казну, — и он величественно удалился, оставив ташлишу в приятном изумлении. Ну надо же, а царек-то совсем не дурак оказался, такую грязь на себя повесил, понял-таки правила игры. Вон как людей проясняет, когда им жить хочется.

После заседания Хумбан-Ундаш встретился с Надзирающим за Порядком.

— Мудрейший, я в восхищении. Шума поделился со мной, как вы провели расследование. Вы даже его удивили, а я вам скажу по секрету, это сделать непросто. Он тот еще зверюга.

— Сиятельный, у нас просто времени не было. И сейчас нет. Нам нужно народ подготовить, глашатаев послать, чтобы людям донесли, а потом сделать так, чтобы горожане сами их казни потребовали. Если мы их просто казним, в городе вспыхнет бунт. Это же высшие жрецы богов, а не разбойники с большой дороги.

— Дело говорите, мудрейший. Выведем глашатаев. И надо по кабакам и харчевням надежных людей разослать, чтобы они слухи распускали, один другого хуже.

Бывший жрец почтительно склонил голову, соглашаясь. Его люди уже вовсю чесали языками на рынках и в борделях, зная, что именно шлюхи и продавцы разнесут новость по городу быстрее всего. Собственно, они начали это делать еще до окончания следствия, и город уже начинал бурлить, ожидая официальной информации. А глашатаи, которые пошли по всем концам города, только ускорили процесс. К закату перед дворцом собралась толпа, которая хмуро поглядывала на оцепление из стражи, но пока вела себя спокойно.

Хумбан-Ундаш вышел на балкон, и горожане заорали в восторге. После серии унизительных поражений он был сейчас их кумиром. Толпа внимала.

— Люди! — громко заговорил ташлишу, — к прискорбию своему, я узнал, что у нас в государстве лучшие люди задумали измену. Город Сузы, где живете вы и ваши семьи, было решено сдать ассирийскому царю, как сдали Биллату. В том городе собаки живой не осталось, перерезали ассирийцы всех, как баранов. Вам же была уготована участь рабов в каменоломнях, а Сузы заселили бы мидянами и иудеями, что нагнали в прошлую войну.

Толпа закипела, раздались вопли:

— Да на кол их всех!

— Да ты с ума сошел, это же служители богов. Они покарают нас!

— Да в жопу твоих богов, раз такие служители. Я Ахурамазде поклоняюсь, и где твои боги! Я жив и здоров, стою перед тобой. Ассирийцы бы тут камня на камне не оставили.

— У меня брат под Кишем сгинул!

— А у меня сын единственный. Казнить гадов!

— Боги не потерпят такого!

В толпе кое-где начались драки.

— Люди, — заорал Хумбан-Ундаш, — что мы сделаем с теми, кто ворота наших городов врагу готов был открыть? Кто готов был наших детей на тяжкое рабство обречь! Вы, честные мужи, что сделаете с теми, кто ваших жен и дочерей на поругание воинам хотел отдать?

Немудреная манипуляция сработала на ура. Даже те, кто боялся гнева богов, орали, выпучив глаза и брызжа слюной:

— Смерть им! Смерть!

Те же, кто не орал, боялись возвысить голос против, потому что заведенная толпа разорвала бы их на части.

— Сжечь их дома! Жрецов на кол!

Тут Хумбан-Ундаш понял, что малость перегнул палку, и дальше он ситуацию не контролирует. По городу понеслись погромы и бессудные казни. Даже невиновных жрецов тащили из домов и рвали на части. Обезумевшие люди вламывались в их жилища, и громили там все в исступлении.

А-а-а! — визжала какая-то мегера, вцепившись в волосы жене жреца, — сучка гладкая! Сытно ела, сладко пила, а еще и в ассирийское ярмо нас суешь! Получи, тварь!

— Кто сына мне вернет! — визжала вторая тетка рядом, которая пришла выместить хоть на ком-то свою боль. — На, стерва, вот тебе! — и лупила одуревшую от ужаса, ни в чем не повинную бабу, почем зря.

Ограбив дома, жители их поджигали. Хумбан-Ундаш со стражниками метался по городу, чтобы не допустить того, что город погибнет без всякого нашествия.

— Люди, — орал он, — виновные будут казнены завтра у городских ворот! Приходите завтра, и все увидите своими глазами!

Кое-как разгоряченная толпа схлынула в предместья, оставив после себя разоренные кварталы и многочисленные трупы бедняг, которых легче легкого было опознать по бритым головам и льняным хламидам. Их жены, кто остался жив, лежали окровавленные, будучи изнасилованы презренным быдлом, которое выплеснуло на них всю горечь своей серой никчемной жизни.

В один единственный день было разрушено то, что создавалось тысячелетиями. Великий город Сузы отвернулся от старых богов, скрепив развод кровью. А по дорогам поскакали глашатаи, поехали купеческие караваны, разносящие страшные вести, и пошли провокаторы, готовые поджечь Симаш, Аван, Кимаш и города поменьше. Надзирающий за Порядком, помимо прочего, выполнял кое-какие инструкции самого Великого Мобедан-Мобеда, первосвященника Персидского царства, и выполнял их педантично.

В полдень следующего дня десятки тысяч горожан высыпали к главным воротам. Они жаждали справедливости. Иудейские пророки только-только составляли свои тексты где-то далеко на западе, но формула их бога «Мне отмщение, и Аз воздам», повторялась пересохшими губами жителей столицы. Чтобы весь город убедился, что ни одна сволочь не уйдет от наказания, казнь было решено сделать максимально зрелищной.

Виновных, под вопли толпы, вывели на городскую стену. Палач, будучи великим знатоком анатомии, сделал каждому небольшой надрез на левом боку, просунул туда палец, и аккуратно, чтобы не повредить селезенку, всунул под ребро тупой крюк. Визжащих от боли и ужаса вельмож и жрецов аккуратно в ряд вывесили на стену под свист и улюлюканье беснующихся горожан. Надзирающий за Порядком второй сатрапии дал обещание, что они будут умирать не меньше недели, а потому стражники регулярно должны будут подавать несчастным смоченную водой губку. Ведь верность данному слову — одна из важнейших добродетелей новой религии.

Волны столичного погрома разошлись по стране, но такого накала нигде не достигли. Нигде не было человека, подобного Хумбан-Ундашу, который одной речью превратил город в рычащего зверя, поэтому, чем дальше от Суз, тем спокойнее все проходило. А в деревнях и маленьких городках не проходило вообще никак, просто население приняло к сведению и продолжило жить обычной жизнью. Как всегда бывало, новую религию принимала сначала элита и воины, а в кого там веруют пастухи и землепашцы, вообще никого не интересовало. Справедливость восторжествовала, старые боги пали, а Церковь Священного Огня входила на новые земли, и входила, окропляя их кровью.

Двумя неделями позже. Город Тарьяна, ныне Ахваз, провинция Хузестан. Год 694 до Р.Х.

Небольшой пыльный городишко, превращенный к нашествию ассирийцев в очередной укрепрайон, был под завязку набит воинами, зерном и оружием. Река Карун протекала в двух шагах, а потому колодцы были полны чистейшей водой. Хумбан-Ундаш смотрел со стены на лагерь ассирийцев, который устраивался напротив и усмехался в бороду. После потери Биллаты планы персидского царя были скорректированы, но несущественно. Из трех крепостей осталось две. В одной сел ташлишу с половиной эламского войска, а в другой — Камбис со второй половиной. Великий царь Ахемен с основной армией перекрывал ассирийцам путь в Аншан. Синаххериб дураком не был, и оставлять в тылу крепости, полные воинов, не собирался. А потому город Тарьяна готовился к штурму. Все шло по плану. Лагерь ассирийцев обстреливался по ночам, фуражиры шарили по окрестностям и не находили ничего. Отдельные смельчаки, ушедшие в поисках зерна дальше, чем им позволял здравый смысл, были перебиты летучими отрядами персов. Те же отряды работали в тылу ассирийцев, перехватывая обозы с зерном из Урука и Лагаша. Пятидесятитысячная армия должна была есть. Один воин в походе съедал в день килограмм зерна, боевой конь съедал килограмм семь-восемь, иначе тащить тяжелого всадника просто не мог. А потому обозы к армии тянулись непрерывно. Шестьдесят тонн зерна в день — это не шутки. Потеряв пару обозов, великий царь стал отправлять на сопровождение большую часть кавалерии, благо им под стенами делать было нечего. Каждую ночь к лагерю с разных сторон подходили конные персы и давали несколько залпов навесом по спящим воинам. Как только войско начинало готовиться к обороне и выпускало в погоню отряд, те уже растворялись в темноте. Воины, измученные недосыпом и скудным питанием, начинали ворчать. Обычно к лагерю стекались тучи скота из окрестностей, тут за все время похода войско мяса не видело, как не потискало ни одной бабы после Нагиты. Но чудовищная добыча, которая ожидалась в Аншане, скрашивала тяготы, да и солдаты были ветеранами, огонь и воду прошедшими.

Утром, как обычно бывало в таких случаях, Голос Царя, удивляя красотой бороды и роскошью одежд, подскакал к стене, размахивая ветками.

— Переговоры! — прокричал он.

На стену вышел Хумбан-Ундаш и произнес:

— Говори!

— Царь Синаххериб, царь великий, царь могучий, царь множеств, царь Ассирии, царь Вавилона, царь Шумера и Аккада, царь четырех стран света, вещает моими устами свою волю. Вам надлежит сдать оружие и выйти, склонив головы, как бунтовщикам. И тогда великий царь явит свою милость. Если вы не сдадитесь, то город будет взят, а все живущие в нем будут убиты или станут рабами. К вечеру я приеду за ответом.

Голос царя у стен каждой крепости всегда говорил одно и то же, и если бы Макс был тут, то это живо напомнило бы ему злосчастную Куту, где погибло войско Нергал-Нацира.

Хумбан-Ундаш взял в руки бронзовый рупор, полученный от самого Пророка в подарок, и заорал так, что услышал весь ассирийский лагерь и изумленный донельзя великий царь.

— Я Хумбан-Ундаш, ташлишу великого царя Элама Нарам-Суэна. Я расколотил киммерийцев, которых ты наслал на мою страну и на тридцать лет заключил с ними мир. О том мы дали друг другу клятву на мече. Сейчас народ Гамирр превращает в свое пастбище провинцию Аррапха, которую ты, царь, оставил беззащитной. Ее жителей уже продают в рабство и сгоняют с земель, пока вы ловите по всему свету беглого халдейского князька. И в том, что это правда, я тебе клянусь Хумпаном, Иншушинаком и богом Эа. Ты, конечно, царь, можешь сейчас сбежать, чтобы защитить свою землю, но я тебя хрен отпущу. Потому что ты, выродок козла, трахнутого в зад шелудивым верблюдом, останешься здесь и будешь воевать с нами. Я твоей бородой буду свои сапоги чистить! А твой глашатай, разодетый в шелка и золото, как храмовая проститутка, в персидских кишлаках будет за ослами дерьмо убирать! Понял ты, залупа ассирийская?

Опустив рупор, Хумбан-Ундаш посмотрел на воинов, которые глядели на него квадратными глазами.

— А что? Вдруг сбежит! — и ташлишу спустился со стены, оставив соратников в состоянии, близком к параличу. — К штурму готовьтесь!

— Вашими шкурами обтянут стены этого города! — крикнул глашатай и поскакал в лагерь. Войдя в шатер великого царя, он увидел повелителя, раскрошившего в щепки столик из драгоценного палисандрового дерева. Длинный меч подрагивал в руке Синаххериба, и Голос Царя испугался не на шутку, не испытать бы ярость его на себе. Царь слышал каждое слово, как и все войско, а потому они не уйдут отсюда, пока этот город не будет стерт с лица земли. Это куда важнее, чем потеря целой провинции.

Застучали молотки, на глазах стали расти осадные башни. Из обоза достали сразу пять таранов, которые начали собирать боевые расчеты. Ассирийцы, усмехаясь, готовили лестницы, и проверяли оружие. Через три дня эти сумасшедшие узнают на себе, каково это, испытать гнев непобедимого царя Ассирии. А пока пусть посмеются, раз боги наградили их безумием. Но вот в спину Голоса Царя начали раздаваться смешки. И правда, разоделся, как страхолюдная бабища в храме Иштар, которая боится, что ее позже остальных паломники оприходуют. И воины, не сговариваясь, начали между собой называть одного из знатнейших вельмож Империи не иначе, как храмовая шлюха, хоть и рисковали при этом головой.

Ничтожный городишко, каких на их пути были сотни, будет взят одним штурмом, тем более что по данным разведки, там всего войска-то было тысяч пять. Не отсидятся за стенами. А вот обещание, данное защитникам города, злило воинов довольно сильно. Снять кожу с пяти тысяч человек и обтянуть стены — та еще задачка на адской жаре. Тут неделю провозишься.

Глава 20,

где ассирийцы познакомились с достижениями современной военной науки

Утро третьего дня началось с ожидаемой суеты в ассирийском лагере. Войско начало строиться на позиции, боевые расчеты, кряхтя от натуги, выкатили вперед собранные тараны и осадные башни. За ними, как водится, начали строиться штурмовые команды. Обычная рутинная операция для многоопытного войска, и никакого беспокойства у Великого Царя по поводу ожидаемого приступа не было.

Но Синаххериб знал не все. В Тарьяне сидело не пять тысяч человек, а почти тридцать, и именно туда доставили четыре сифонофора из пяти, которые успели сделать. Туда же отправили сотню кувшинов с зажигательной смесью и еще одну повозку гранат, вместе с отрядом отборных пращников. Тарьяна прочно запирала дорогу на Сузы и Аншан одновременно, и куда бы ни двинул свое войско повелитель Ассирии, у него в тылу останется большое, боеспособное и сытое войско. В соседнем городишке Агита сидело войско Камбиса и занималось партизанскими операциями, громя ассирийские обозы. Основной задачей, по замыслу персидского царя и Пророка, было измотать ассирийцев осадой, не дав им уйти из-под Тарьяны, а потом разбить в генеральном сражении. Персы Камбиса, в случае, если вся армия Ассирии вместо Тарьяны сосредоточилась бы на них, должны были сжечь город и уйти на соединение с основным войском. Сделать два укрепрайона такой мощи сил и средств уже не хватало. А потому Хумбан-Ундаш, кроя почем зря величайшего человека обитаемого мира, не самооценку себе поднимал (хотя и не без этого), а решал сложнейшую стратегическую задачу по удержанию пятидесятитысячного войска на безжизненном пятачке земли. Теперь, после нанесенного ему публичного оскорбления, Великий царь должен был в лепешку разбиться, но жестоко наказать наглецов.

Затрубил рог, дав команду на штурм. Заскрипели колеса таранов и осадных башен, и массивные конструкции двинулись вперед. За ними выстроились щитоносцы, прикрывающие лучников, а за теми — штурмовые колонны пехоты с длинными лестницами. В общем, все, как всегда. Обычный штурм обычного городишки. Из необычного — только необходимость снять кожу с пяти тысяч человек, и это при том, что трупы уже к вечеру раздует на лютой южной жаре. Это обстоятельство злило воинов еще больше, и им не терпелось наказать наглецов, окопавшихся в этой богами забытой дыре.

Осадные башни и тараны приблизились к укреплениям города на сотню шагов, как из-за стен полетели глиняные шары и стали разбиваться вокруг них. Особо удачные броски приходились прямо в машины, заливая их вонючей жижей. Следом полетели стрелы, обвязанные тлеющей паклей, и сухая трава весело занялась, перекидывая пламя на тараны и башни. Растерянные ассирийцы бросились затаптывать огонь, но две башни уже полыхали вовсю, получив по десятку попаданий. Тараны, будучи укрыты бронзовыми листами, остались невредимы. Рог прогудел дважды, останавливая штурм, а осадные машины откатили назад. Многоопытные командиры совещались недолго, и вскоре вся имеющаяся в наличии посуда была заполнена водой из реки, а машины были укрыты спереди мокрыми кожами. Уже через час штурм возобновился. Уцелевшие башни двинулись вперед, по-прежнему получая коварные удары от пращников, но до стен они уже почти докатились. И вот, напротив самой первой из башен, которая уже была шагах в сорока от цели, между зубцами стен высунулась голова дракона. Из-за соседнего зубца высунули длинный шест с горящей паклей, и с гулким ревом башка сказочной рептилии выдохнула огненную струю, которая превратила осадную башню в пылающую свечу. Воины, двигавшие конструкцию к стене, с воплями стали разбегаться под плотным огнем лучников. Солдаты, толкающие остальные машины, не видели произошедшего, и продолжали делать свою работу. А в лагере ассирийцев началась легкая паника. Великий царь, вскочив на коня, поскакал вдоль стен, чтобы убедиться, что тот чудовищный бред, который ему только что доложили, является чистой правдой. Врать человеку, который носил смерть на кончике языка, мог только полный безумец, а таковых в окружении великого царя не было, умирали быстро. На глазах Синаххериба была сожжена вторая башня, а воины, которые пытались спастись от огня, были перебиты стрелами и камнями. С болью в сердце смотрел великий царь, как гибнет его осадная техника, и он дал приказ трубить отбой. Назад в плачевном состоянии приползли два тарана и одна осадная башня. Воины лезть на стены отказались наотрез, они воевали с людьми, а биться с демонами не нанимались. Штурм был провален полностью.

Вечером того же дня, в шатре великого царя собрался военный совет, состоявший из рабсаков, высших офицеров ассирийской армии. Сам повелитель сидел, не на шутку пугая своих ветеранов тяжелым взглядом глаз, вокруг которых залегли тени. Обычно, после такого кого-нибудь обязательно казнили, и каждый из военачальников очень аккуратно выбирал слова, стараясь не стать тем, на кого падет гнев государя.

— Великий царь, — нарушил молчание туртан, — мы посовещались с тысячниками, и даже с наиболее опытными сотниками. Никакие это не демоны, и не драконы. Эта горючая дрянь сделана из нефти, которой в Вавилоне топят светильники. Мы ее по запаху узнали. Тут, в Эламе, ее видимо-невидимо. И каким-то образом они научились ее метать вдаль. Воинам мы уже начали объяснять, но пока они на взводе. Думаю, нужно время, чтобы они успокоились.

— Государь, позвольте добавить, — включился в беседу командир первого кисира Царского отряда. Ветеран, командующий двумя тысячами лучших бойцов, не боялся гнева повелителя, слишком многое они прошли вместе. — Безделье воинов опасно. Мы не сможем взять стены приступом, солдаты не пойдут под струи огня. Брать город в длительную осаду мы тоже не можем, у нас затруднен подвоз продуктов. Поэтому предлагаю прямо с завтрашнего дня одновременно начать делать подкопы и высокую насыпь. И воинов займем, и, откровенно говоря, я другого пути взять этот город просто не вижу.

В шатре установилось молчание, и рабсаки выжидательно посмотрели на своего царя. Больше дополнений ни у кого не было, и Синаххериб, будучи опытнейшим воином, обдумал сказанное, и медленно наклонил голову в знак согласия.

Утром ассирийский лагерь стал напоминать муравейник. Стараясь выбить из солдат ненужные воспоминания, сотники и тысячники матом и криком придали особое ускорение событиям, и на глазах осажденных стала потихоньку расти насыпь. Из инструментов в таких случаях использовали кирки, кетмени и лошадиные шкуры, на которых таскали грунт.

— Месяц точно провозятся, — усмехнулся Хумбан-Ундаш, понимая, что и Камбис, и персидский царь придут точно к такому же выводу. — Ананну, десяток старослужащих выдели, особенно из тех, кто в осажденной Куте посидел, пусть через глиняный горшок землю слушают по ночам. Эти парни большие мастаки подкопы рыть.

— Слушаюсь, господин, — ответил старый сотник.

Теперь начиналось самое интересное. Ассирийская армия плотно увязла под Тарьяной, и даже личный приказ бога Ашшура не увел бы отсюда их войско. Слишком тяжким было оскорбление, которое слышал каждый воин. Теперь ассирийскому войску суждено было узнать, что такое голод.

Неделей позже. Там же, под Тарьяной

— Повелитель, — туртан склонил голову, — мы уже неделю не получаем ни одного обоза, и две конные тысячи, что мы послали за ними, не вернулись. В лагере продуктов на две недели, и скоро нам придется урезать пайки. Мы должны послать всю конницу, чтобы сопроводить обозы, нам скоро нечем будет кормить лошадей.

Синаххериб прекрасно понимал, что происходит, как понимал и то, что время работает против него. Насыпь увеличивалась в размерах каждую минуту, но еще пройдут долгие недели, прежде чем будет принесен необходимый объем грунта, и начнет передвигаться в сторону крепостных стен. А последняя неделя будет самой тяжелой, потому что все эти работы будут идти под ливнем эламских стрел. Подкоп, как правило, делался еще дольше. Бить каменистую почву было непросто, как непросто было достать хорошее дерево для крепежа на этой степной равнине.

На рассвете следующего дня пять тысяч конницы ушли на запад, в сторону городов Двуречья. Армию нужно было кормить, и это понимал последний мальчишка-пращник, который видел, с какой скоростью уменьшается количество мешков с зерном, и с какими виноватыми лицами возвращались фуражиры, потеряв половину своих товарищей за один рейд. И каждый день, измученные непосильной работой, отсутствием сна и скудным питанием, воины с лагерного вала смотрели на закат, в надежде первыми увидеть тучи пыли от приближающихся повозок с ячменем. Солдаты не роптали, потому что сам Великий Царь стал принимать пищу на улице, и демонстративно, с золотой посуды, ел разваренную жидкую кашу из полбы, как простой пехотинец.

Наконец, на седьмой день, самый глазастый углядел обоз из десятка под завязку груженых телег, закрытых кожами и тканью от солнца и ветра. Сопровождения рядом не было, что сильно удивило воинов, но не было и врагов. А потому уже через пять минут весь лагерь орал от восторга, передавая друг другу радостную весть. Рогатки на въезде в лагерь были отодвинуты, и телеги заехали внутрь. В глаза бросилась мертвенная бледность возниц, которые повалились в ноги с криками о пощаде. Ничего не понимающие воины раскрыли груз и застыли в ужасе. Все десять телег были забиты отрезанными головами. Каждый воин в этот момент осознал, что еды не будет, потому что только что вся кавалерия ассирийского войска вернулась назад в лагерь. И только в последней телеге лежал связанный по рукам и ногам воин, который почти тронулся умом, проехав целый день на жаре вместе с отрезанными головами своих товарищей.

Великий царь, сильно похудевший и с заострившимися чертами лица, смотрел на погибшую гордость своего войска, и не верил своим глазам. Он давно догадался, что снова попал в изощренную ловушку, как последний простак, но возможности выйти из нее, не потеряв честь, а вслед за этим и саму жизнь, он не видел. Ему нужна была выигранная битва. Выигранная даже ценой половины войска. Солдат еще нарожают, а блеск царского имени потускнеть не должен. Иначе все покоренные царьки и князьки поднимут голову, и заполыхает вся, с таким трудом собранная, империя, от Египта до Мидянских гор. И первым, кто возмутится, будет ненавистный Вавилон, который не упустит возможности вновь воткнуть нож в спину. Все эти мысли промелькнули в голове царя за секунду, и по едва заметному движению брови связанного конника освободили и отвели в царский шатер.

Заикающийся воин, в которого влили ведро воды и кувшин вина, рассказал то, что многоопытные военачальники и так поняли. В дне пути от лагеря их нагнала конница персов и начала обстреливать из луков. Ассирийцы дали бой, и персы, приняв его для вида, начали отступать. Конница великого царя с гиканьем бросилась добивать врага, и вышла лоб в лоб на пять тысяч закованных в бронзу катафрактов, которые разметали ассирийцев, переколов их длинными копьями. Лучники-персы, вместо того, чтобы разбегаться, взяли их в кольцо, и перестреляли уцелевших из луков. В голой степи не ушел никто. Тройное превосходство в силах не оставило ассирийцам ни малейшего шанса. Уже после боя, воин, получивший по голове скользящий удар палицей, привлек внимание рослого перса в роскошном доспехе и высоком бронзовом шлеме, который приказал оставить ему жизнь и погрузить связанным в телегу. Потом подогнали отбитый накануне обоз, который сопровождали перепуганные крестьяне из Лагаша, и закидали повозки отрезанными головами, приказав везти груз в ассирийский лагерь.

— Перед рассветом будет штурм, — сказал Великий Царь, — и рабсаки склонили головы, понимая, что это их единственный вывод. Если не взять город сейчас, пока еще есть силы, то потом, когда будут съедены кони, которых запрягали в боевые колесницы, элиту их войска, то о военной славе Ассирии придется забыть очень и очень надолго.

В тот же день. Тарьяна

Хумбан-Ундаш вертел в руках небольшой кусочек кожи, снятый с ноги почтового голубя, и улыбался во весь рот. На том были нарисованы две перекрещенные стрелы, что означало победу. Конница ассирийцев была уничтожена, а значит, ни одного обоза с зерном в лагерь больше не попадет. Теперь северянам остается либо идти на штурм, либо отступить, ну, или тихо доесть коней, потом друг друга и покорно скончаться под стенами города. Подвести насыпь ассирийцы не успевали, а если и подвели бы, то пробраться на стены под огненными струями нелегкая задача. А на стенах их встретит сытая армия в тридцать тысяч бойцов, которые, в отличие от ассирийцев, хорошо спали, не получая по ночам стрелы из-за лагерного вала от сотни-другой персидских всадников.

— Спать в доспехах, караулы утроить. В каждом карауле — десятник. Каждую ночь на стенах два сотника по четыре часа, которые обходят караулы, не опуская задницу. Кто в карауле заснет или задумается, лично сброшу со стены. Вопросы?

Бородатые ветераны, командовавшие тысячами, понятливо мотнули головами, и пошли в предельно доступной форме доносить вводные сотникам. Никто не верил, что потеряв конницу, ассирийские военачальники отступят, подвергаясь опасности встретить врага на марше. Чушь. Будет штурм, и будет очень скоро.

Ожидания оправдались, и за час до рассвета, когда сон так сладок, ассирийская армия выползла из лагеря длинными змеями, которые поползли в сторону стен. Караульные на башнях заорали, как резаные, увидев мельтешение в темноте, и тысячи спавших вполглаза эламских лучников заняли свои места, и стали натягивать новую тетиву. Пращники запустили со стен гранаты, и те, забрызгав сухую траву, после залпа горящих стрел осветили волны солдат, которые вот-вот должны были докатиться до стен. Ассирийцы, поняв, что замечены, заорали, и бросились на приступ, подкатывая последнюю уцелевшую осадную башню и тараны. Ливнем стрел передние ряды выкосило, как траву, а щитоносцы, остановившись, дали возможность лучникам открыть огонь. Засвистели ответные стрелы, и на стенах Тарьяны появились раненые и убитые, которые тут же замещались новыми бойцами. Первый ряд с лестницами уже подбежал к стене шагов на тридцать, как огненная струя, прошедшая ленивой дугой, опалила волосы и лица десятка бойцов. Заорав от ужаса и безумной боли, те упали на землю, стараясь сбить пламя. Горящие густые бороды пылали, превращая лица в уродливую маску с вытекшими от безумного жара глазами. Их товарищи, заорав еще громче, поставили лестницы на стены и полезли, перехватывая поудобнее короткие мечи. Лестницы играючи отталкивали от стен длинными шестами, бойцов расстреливали сбоку из бойниц квадратных башен, а тараны поливали струями огня, заживо похоронив боевые расчеты под пылающей деревянной крышей. Если бы в Тарьяне сидело пять тысяч, то город был бы взят, так ожесточенно дрались лучшие солдаты того времени. Но в проклятом городе было тридцать тысяч эламских лучников, которые десятками поколений постигали свое ремесло. Три тысячи бойцов осталось под стенами, еще столько же было ранено и не могло биться, а потому, когда дважды прозвучал сигнал рога, ассирийцы отхлынули в лагерь, полностью растеряв боевой дух. Призрак поражения витал над войском, подтачивая его изнутри, и наутро Синаххериб, с яростью обреченного, погнал воинов делать насыпь и бить подземный ход, чтобы не дать трусливым мыслям завладеть душами воинов.

Наутро к лагерю подскакал перс на жеребце с лоснящимися боками и махнул ветками засуетившимся караульным.

— Послание для царя.

— Давай! — сказали ассирийцы.

Перс передал глиняную табличку и ускакал со скоростью ветра.

Великий царь четырех сторон света держал в руке кусок обожженной глины, на котором было написано:

«Один фарсанг на север. Приди и сразись со мной»

Глава 21,

где великий царь Синаххериб смог удивить

Тарьяна. Элам. На следующий день после описанных событий

Хумбан-Ундаш смотрел на расположенный в тысяче шагов от стен лагерь ассирийцев, где было непривычно тихо. Да, все так же на валу стояли часовые, меняясь по часам, но тишина была странной. Даже на насыпи суетилось человек сто, не больше, и то как-то замедленно, с ленцой.

— Наверное, выспаться воинам дали после ночного боя, — усмехнулся ташлишу, — в лагере жратвы на пару дней, силенки-то на исходе.

Но ситуация не изменилась и на следующее утро, и тогда Хумбан-Ундаш забеспокоился по-настоящему.

— Быть не может, он сбежал, что ли? — И военачальник ударил в сердцах по кирпичной стене. В крепости была от силы сотня конных, и ее то и вывели из ворот, чтобы провести разведку. Ассирийцы загомонили, побросав все дела, и через пару минут из лагеря одна за одной стали выкатываться боевые колесницы, укомплектованные колесничим и лучником. Щитоносцев, что странно, на них не было. Завязался скоротечный бой, в котором три сотни колесниц разогнали сотню конных персов, которые были прижаты к стенам и расстреливались бешеной каруселью. Из ворот города повалили воины, которые стали выстраиваться в боевые порядки, потеряв на это четверть часа. Пока воины суетились, виртуозно управляющие конями знатнейшие воины Ассирии, прошли на расстоянии выстрела, и дали несколько залпов по бездоспешной эламской пехоте. Как только защитники крепости выстроились и начали отвечать, колесничие, издевательски помахав рукой, умчали на запад, поднимая тучи пыли.

Вскоре, отослав гонца к персидскому царю, Хумбан-Ундаш осматривал лагерь. Было брошено все, кроме оружия и еды, и абсолютно все было приведено в полную негодность или сожжено. В центре лагеря стоял изрезанный в лоскуты шатер великого царя, в котором стоял нетронутый стол. На столе лежала глиняная табличка с клинописной надписью:

— «Мы непременно сразимся, но тогда, когда моему величию это будет угодно», — прочитал ташлишу, — вот сволочь! Его там ждут, чтобы в правильном сражении расколотить, а он сбежал, как последний трус! Или не трус вовсе? Может, наоборот, храбрец, раз смог царской честью поступиться и воинов спасти?

Через час в шатре персидского царя Хумбан-Ундаш докладывал правителям о произошедшем конфузе. Царь, его брат и Пророк хмуро слушали, не перебивая.

— Величайшие, вчера ночью ассирийцы ушли. Отсюда до левого берега Тигра двадцать фарсангов, поэтому, я думаю, он уже на подходе к своим землям. Для них сделать два сдвоенных перехода подряд — не слишком большая проблема. Колесницы навряд ли пройдут такое расстояние, думаю, воины их бросят по дороге, обрежут упряжь, и домчат до основной армии верхами. Их там по двое и было, без щитоносцев бились.

— Не попался Синаххериб, — задумчиво сказал Пророк, — а мы рассчитывали, что он за свою честь до конца сражаться будет. Не стал, решил армию сохранить. Догонять будем?

— Не догоним. Он уже к вечеру через Тигр переправится и в крепостях засядет. Мы его год оттуда выковыривать будем, да еще при переправе воинов положим, — сказал Ахемен, вертя в руках табличку с ответом царя. Читать великий царь пока не научился.

— Он тут всю жизнь стоять не будет, — буркнул Камбис, — когда-нибудь да уйдет.

— Да и мы тут всю жизнь стоять не будем, брат, — раздраженно сказал царь, — у меня казна уже дно показала. Ты забыл, сколько воинов кормить надо?

— На север пойдем, брат, — сказал Пророк, — все левобережье Тигра заберем. Провинции Замуа и Аррапха киммерийцы себе оттяпали, а все, что южнее, включая Эллипи, мы возьмем. Соваться в Междуречье совсем не хочется. У Синаххериба больше сорока тысяч войска, да его сын из Вавилона еще столько же приведет. Из Ассирии тысяч двадцать воинов могут подойти. Мы там три четверти армии оставим, а потом на стены Вавилона снизу вверх любоваться будем. Я там был, брат, их приступом не взять. На кой демон такая победа, когда нас голыми руками взять можно будет. У нас под носом беззащитные провинции Дер, Гамбулу, Намр, Парсуа и Хархар. Ты понимаешь, что мы чуть не вдвое больше земель возьмем, чем у нас сейчас есть? И нам надо там свою власть укрепить. Гордыня — великий грех, брат.

Макс беззастенчиво пользовался наработками авторов древних священных текстов, ибо они тут еще и не родились даже, а потому претензий предъявить не могли. Военачальники задумались. С одной стороны, было бы почетно в правильном строю ассирийского царя разбить, да только кто потом их самих от урартов, скифов и мидян спасет, если своя армия полегла? Да и киммерийцы забудут про клятвы, и тоже на раздел ослабевшей страны придут.

— Не полезем мы туда. Ты прав, брат. Только воинов погубим. Мы из Тарьяны второй Адамдун сделаем, потому что первый нам уже ни к чему. Да, сатрап? — пристально посмотрел на Хумбан-Ундаша царь.

— Да, величайший, — склонил тот голову. — Сузы вас ждут. А в Адамдуне очень удобно караванам останавливаться, которые в Сузиану и Вавилонию идут. Уж больно место удачное, и вода есть.

Через неделю. Город Лагаш. Провинция Урук. Ассирия

Великий Царь Синаххериб смотрел на суету военного лагеря, разбитого на правом берегу Тигра. Он сделал нелегкий выбор — потерял честь, но спас армию от неминуемого разгрома. В том, что его войско было бы разбито, ни у него, ни у его военачальников сомнений не было никаких. Голодные воины, голодные кони у колесничих, без кавалерии против сытого, умелого и многочисленного врага. Шансов никаких. И он понимал, что как только весть о поражении достигла бы Вавилона, остатки армии встретили бы ненавистные халдеи, предавшие в очередной раз своего повелителя. Назад они уходили ночью, за два дня пройдя от лагеря до прибрежных городов, где взяли провиант, а потом переправились через Тигр. Из колесниц не дошла ни одна, легкие конструкции не были рассчитаны на бешеную гонку по каменистой степи, а потому у Великого Царя осталась только пехота. Он уже послал в Вавилон гонца, чтобы старший сын Ашшур-Надин-Шуми собирал воинов, но в то, что персы перейдут Тигр, он не верил, слишком рискованно для них это было. О его неудаче в Эламе скоро станет известно всему обитаемому миру, и снова зашевелятся его враги, проверяя на прочность сшитую из лоскутов империю. А пока персы поглотят Элам, ведь только слепой и глухой не знал, что там творится. Они опустошат провинции Ассирии западнее Эллипи, а вероятнее всего, захватят все земли по левому берегу Тигра. И он, царь четырех сторон света, никак не сможет этому помешать, потому что должен удержать сердце своего государства — плодородные равнины Шумера, Вавилонию и Ассирию. Если снова не взбунтуется финикийский Сидон и Иудея, то он за пару лет восстановит утраченное войско, наймет западных киммерийцев и скифов, и опустошит Элам так, что там даже суслики в степи не посмеют выглядывать из своих нор. И да, что-то надо делать с Аррапхой и Замуа, где уже хозяйничала восточная ветвь народа гамирр, которая до этого исправно поставляла ему наемную конницу.

Двумя неделями позже. Город Сузы. Вторая сатрапия Персидского Царства

Трясущийся Нарам-Суэн смотрел на своего нового повелителя и ждал приговора. То, что его просто не придушили по-тихому, удивило безмерно и давало робкую надежду, что жизнь ему все-таки оставят. Могучий перс с бычьей шеей смотрел на него в упор, с трудом скрывая брезгливость. Царь многозначительно молчал, а говорил вместо него мужчина лет тридцати с ярко-голубыми глазами и волосами невиданного тут белого цвета. Это и был тот жуткий пророк нового бога, которого Нарам-Суэн видел в кошмарных снах. Ведь это его воля превратила глухое захолустье в сильнейшую державу, и обрушила незыблемую доселе власть старых богов. Он злой демон, не под силу человеку такое совершить. И бывший царь гладил зажатый в руке амулет от сглаза, подаренный матерью еще в детстве.

— Мы предлагаем сделку, — услышал Нарам-Суэн, — мы оставляем тебе жизнь, поместье в Сузиане, все твое имущество и рабов. Будешь до конца жизни получать содержание, достаточное, чтобы жить так, как живешь сейчас. Но за это ты в присутствии горожан Суз вручишь власть великому царю Аншана и Персии. В том, что тебе ничего не грозит, и я, и великий царь поклянемся священным огнем. Я тебе больше скажу, твои дочери, когда войдут в брачный возраст, получат достойную партию из персидских князей, и соответствующее приданное. Сыновья, если ты захочешь, получат воинское воспитание и жен из знатнейших семей. Твой род не угаснет, царь, наоборот, он будет жить в веках.

— Согласен, — не раздумывая сказал уже официально бывший царь, — назначайте церемонию. Повелитель! — он склонился перед Ахеменом, — я могу удалиться в свои покои? — и, получив согласие, попятился в дверь. Он услышал главное, его не убьют и позволят вести тот приятный образ жизни, который ему всегда так нравился. Все остальное его интересовало мало. Да они и так за него правили, воевали, а тут еще его дочерей замуж выдадут. Счастье, да и только.

— Ты уверен, что его нужно было оставить в живых? — поинтересовался Ахемен.

— Да, брат. Он полное ничтожество и сам по себе не опасен. И если он официально отречется от власти в твою пользу, то ты станешь законным царем в глазах всего мира. А убить его мы всегда успеем.

— Тогда согласен, — сказал повеселевший царь, — не будем затягивать с церемонией, нам еще в поход идти.

Уже через неделю на деревянном возвышении, укрытым коврами, бывший Царь Нарам-Суэн, первый этим именем, в присутствии ошеломленных горожан снял с себя царскую тиару, золотое ожерелье, переходящее от царя к царю уже тысячи лет и склонился перед новым повелителем. Толпа ахнула, не веря своим глазам, но видно на то была воля нового бога, уже прочно обосновавшегося в столице. Стоящий рядом с великим царем Пророк в белоснежной тоге и высокой золоченой шапке, вызывал у людей священный ужас. Тот, с кем говорил сам бог, был перед ними во плоти, не каждый день такое увидишь. Стоявший в стороне сиятельный Хутран, прибывший из Аншана, вызывал просто ужас, потому что он уже начал наводить порядок в будущей столице царства, куда перебрался, предчувствуя большой объем работы. Тысячник Шума, которым в Сузах пугали непослушных детей, стоял сзади и довольно скалился. Ему, рисковавшему шкурой тридцать пять лет, надоели до блевотины хилые толстозадые царьки. Он, Шума, с удовольствием повоюет рядом с такими парнями, как Ахемен и Камбис. Вот уж вояки, так вояки. Он страшно жалел, что не слышал своими ушами, как его непосредственный начальник крыл по чем зря повелителя Ассирии, получая его слова в пересказе, который народная молва уже начала творчески перерабатывала и дополняла, превратив в фольклор. Эти слова уже перешагнули Тигр, разносясь по Ойкумене, и вызывали трусливые ухмылки у тех, кто еще недавно обильно потел при одном упоминании имени Синаххериба. И это для ассирийского царя было страшнее всего. Ведь как можно бояться того, кто смешон?

Месяцем позже. Марубишти. Бывшая Эллипи. Третья сатрапия Персидского царства

— Мы предлагаем сделку, — произносил странный беловолосый человек в высокой золоченой шапке.

Царь Ишпараба сидел напротив и рассматривал нового царя Элама, который вновь пришел разорять его многострадальную землю. Зачем он пришел туда, где уже давно брать нечего? Население за десять лет сократилась впятеро. От бесчисленных стад остались одни воспоминания, а золота и серебра тут сроду не было. Звероподобные киммерийцы кочевали теперь совсем рядом, превратив пашни в свои пастбища, и у правителя Эллипи не было ни малейших иллюзий на тему, чьи земли они заберут следующими. Царю любезно показали персидское войско, и он уже попрощался с жизнью. Ему и десятой части этой силы не одолеть.

— Мы предлагаем сделку. Ты при всех жителях отрекаешься от царской власти и остаешься на этих же землях с титулом персидского князя, подчиняясь великому царю и его сатрапу на этих землях. В ближайшие пять лет от тебя не потребуют дани, а в ближайшие десять лет — воинов. Пусть вырастут новые мужчины и родятся новые стада. Все это время твой народ будет под нашей защитой. Киммерийцы сюда не пойдут, у нас с ними мир на тридцать лет. Твои дети уже взрослые, а потому твоим внукам будет предложена достойная партия из царского рода. — Макс имел просто неисчерпаемый запас невест, учитывая неописуемое количество родни у царя, а потому сватал всех направо и налево.

— Я согласен, — недолго раздумывал царь Эллипи, — выбор невелик, либо мертвый царь, либо живой князь. Да и породниться с царем Элама мне за честь будет. А ты чего на своей сестре не женишься?

— А ты коней от одной кобылы вяжешь? — спросил Ахемен. И Ишпараба задумался. Священный обычай сравнивали с разведением скота, необычно как-то. С другой стороны, эламские цари, по слухам, были один другого хуже, и множество их детей рождалось больными и умирало в младенчестве. Наверное, тут есть смысл. Вон новый царь сидит, просто дикий тур какой-то, а не человек. Он десяток эламских правителей пополам за ноги разорвет, и не поморщится.

— Ну если согласен, то проведем церемонию и пойдем дальше, нам еще четыре ассирийские провинции взять до зимы нужно.

Бывший царь Эллипи сидел, раскрыв рот. Мир перевернулся, не иначе. И только боги знают, правильный ли он выбор только что сделал. Может, передумать, и попросить быструю смерть?

Через месяц. Окрестности города Опис. Ассирия

Опис был неприступной твердыней. Он стоял недалеко от впадения в Тигр его крупнейшего притока — Диялы, текущей с гор Загроса, и около него начинался канал, построенный Хаммурапи, соединявший две великие реки. Собственно, город был ключом ко всей восточной Ассирии и открывал прямую дорогу на Ниневию и Дур-Шаруккин. Персы прокатились по левобережью Тигра, грабя население и угоняя скот, но особо не зверствовали. Так, баб слегка помяли, но с тех не убудет. Убивать жителей и жечь деревни команды не было, новый царь берег будущий источник дохода. Мелкие городки забирались по уже опробованной в Аншане практике. Кто сдается, того не трогают, кто сопротивляется, попадает на рабский рынок или в могилу. Учитывая, что боеспособные части и войска областеначальников отошли в Опис, это был последний город, после взятия которого оборона рассыпалась полностью. Воевать было бы уже просто некем. Крепость имела два ряда стен высотой до пятнадцати метров. Туда свезли горы зерна и согнали скот из окрестностей. Тех, кто не мог сражаться, безжалостно выставили, а в их домах расположилось десять тысяч воинов.

В иной ситуации Ахемен не рискнул бы связываться с такой твердыней, но у Пророка было свое мнение. Город, контролировавший сразу две реки и великий канал, ведущий к Вавилону, должен быть взят, и точка, а потому крепость была плотно обложена огромной армией и напротив ворот, окруженные укреплениями, начали строиться требушеты. Сразу стало ясно, что под этими стенами при штурме ляжет половина армии, и гогочущие ассирийцы, показывающие с высоких стен голые задницы, дико бесили воинов.

Но вот, через три недели после начала осады требушеты были собраны, и к стенам крепости поскакал парламентер с ветками над головой.

— Великий царь предлагает вам сдать город. Вы уйдет с оружием и вас никто не тронет. Царь клянется в этом священным огнем.

На стены вышел немолодой тысячник, командующий обороной.

— Передай своему князьку, пусть возвращается в свои горы баранов трахать. Мы воины царя Ассирии, и этот город вы не возьмете.

— Ты сказал, и ты услышан, — повторил ассирийскую же присказку парламентер и поскакал в персидский лагерь.

Никто и не рассчитывал на сдачу, но первый контакт был нужен.

В город полетели камни в талант весом и начали крошить стены. Местность была горная, камней полно, а потому примитивные машины, работающие по принципу рычага, работали без устали. Через три дня тот же парламентер подскакал к стене и позвал тысячника. Тот, с повязкой на голове, в которую прилетел кусок кирпича, хмуро смотрел на перса.

— Если тебе нравится, мы можем продолжить, через недельку мы в твоих стенах хорошие дыры проделаем.

— Делай, мы вас встретим. Чего хотел-то? Я тебе уже сказал, город мы не сдадим.

— Я хотел сказать, что сегодня ты увидишь гнев великого бога Ахурамазды, который пошлет на вас священный огонь.

— Ты что несешь, козий выкидыш? — изумился тысячник, — какой еще огонь?

— Священный огонь, — терпеливо, как малоумному, пояснил перс.

Требушеты метнули несколько десятков больших глиняных шаров, заполненных горючей жидкостью, а вслед за ними полетели стрелы, обвязанные тлеющей паклей. В городе вспыхнули пожары, причем горел даже глиняный кирпич на стенах, вызывая у ассирийцев суеверный ужас. Гнев богов, который они увидели, сломил их волю к сопротивлению. А когда к стенам выдвинулся сифонофор, который плюнул в пустоту огненной струей из драконьей головы, город был сдан. Ассирийцы, которые не хотели воевать против самого великого бога, давшего свой знак, ушли на север, в сторону столицы. Персы сдержали слово, и их никто не тронул.

Глава 22,

где царь приобрел еще одну сатрапию, не выходя из дворца

Сузы. Год 692 до Р.Х., пятый день месяца тебету

— Брат, остановись! — заклинал Макс Ахемена, почувствовавшего себя непобедимым. — Мы за неполный год удвоили земли и утроили количество населения. Дай нам переварить то, что взяли. У нас не хватает чиновников, инженеров, судей, врачей, писцов и учителей. Да у нас вообще всех не хватает, кроме воинов и крестьян.

Ахемен сидел, надувшись, как ребенок, которому не давали игрушку. Вся эта муть с судом, который он обязан был вести, как правитель царства, с налогами, пошлинами для купцов, счетами на поставки оружия и гаремными склоками вымораживала его до мозга костей. Он хотел опробовать новый тип копья для пехоты, шпоры с колесиком и пострелять из сифонофора и баллисты. Царь он или не царь, в конце концов. Но редкостный зануда, который по совместительству являлся мужем любимой сестры, не отпускал его в поход на Гедросию и Дрангиану, которые просто просились стать четвертой и пятой сатрапиями, будучи существенно слабее, чем Персидское царство. Он сам себе не мог признаться, что, появившись на пару месяцев дома, и заделав еще пять-шесть детей, он снова мечтает почувствовать себя нищим сотником, который скачет на коне, обдуваемый ветром и лопает за милую душу немудреную солдатскую снедь. А сегодня у него по плану отчет хазарапата, премьер-министра в местных реалиях, отчет главного казначея, встреча с сиятельным Хутраном, что исправно пополнял братскую могилу за стеной столицы, и суд на главной площади, на котором он должен был явить народу свою мудрость и справедливость. И примерно так проходил каждый его день, за расписанием которого следил лысый, как коленка, отставной жрец Иншушинака, исполняющий свою работу прямо-таки с религиозным рвением. Руководитель его секретариата и два десятка писцов принимали и обрабатывали десятки документов каждый день, регистрируя их, рассылая ответственным лицам и ставя на контроль исполнение. Макс, измученный в свое время корпоративной CRM — системой, тут оторвался по полной, вызвав суеверный ужас у людей, привыкших к тому, что в обед полагается пару-тройку часов сна. Для основной части населения прийти вовремя означало прибыть примерно в нужную стражу, то есть с разбегом часа в четыре. Пророк завел специальную службу, которая следила за водяной клепсидрой и каждый час била в огромный бронзовый гонг положенное число раз. Водяные часы известны тут были уже несколько столетий, но сказать, что обычные люди использовали их в повседневной жизни, было нельзя. Население, которое подобно всем архаичным культурам, вообще имело совершенно иное понятие о времени, прошлом и будущем, сначала тихо охренело, а потом признало удобство новации. Опоздания сократились до часа, что стало весьма неплохим результатом. Мстительный Пророк, узнав, что народ приспосабливается, немедля приказал бить по одному удару каждые пятнадцать минут, чем довел чиновников до полного исступления. Но население даже стало гордиться внезапно появившимся в их жизни новым ориентиром, и стало считать это неким элементом столичного статуса, смотря свысока на всяких темных вавилонян и индусов. Целые толпы людей останавливались в движении и, шевеля губами, считали количество ударов гонга, после чего город снова начинал бурлить. Дворец все больше стал напоминать офис с непрерывными совещаниями, переговорами, перепиской и отчетностью, а великий царь всерьез начинал подумывать о побеге или прыжке со скалы. Но, надо отдать должное, он прекрасно понимал, что его зять делает необходимую работу, которая и создает настоящую власть, чего так и не смог понять ассирийский царь, заливая кровью землю вместо того, чтобы просто наладить работу писцов.

— Хорошо, брат, в следующем году пойдем в поход на восток, — сдался Пророк, — но это если Харраш не сообщит, что Синаххериб готовит нападение. Когда у нас Харраш отчитывается? — спросил Макс секретаря.

— Послезавтра, величайший, в полдень. Между визитом главы гильдии купцов-караванщиков и приемом посла царя Дейока из Мидии.

Ахемен медленно наливался кровью, понимая, что в эту кабалу он попал навсегда.

— Мидянам-то чего надо? — почти зарычал он.

— Я поставил сиятельного Харраша перед ним, чтобы он доложил ситуацию в Мидии перед его приходом, — невозмутимо сказал жрец, привыкший к вспышкам монаршьего гнева.

— Клянусь упругой жопой Иштар, я не выдержу, — обреченно сказал он. — Точно на нас никто не нападает?

— Никто! — в голос ответили Пророк и руководитель секретариата.

— А может, посмотрим, как идут работы над укреплением Описа и Тарьяны? Мы же там нападения ждем, — с надеждой в голосе спросил он.

— Обязательно, величайший. В Описе вас ждут через три месяца и четыре дня, а в Тарьяне только через полгода. Там все идет по плану, сатрапы докладывают еженедельно, им без отчета деньги не отпускают. В вашем присутствии нет необходимости.

— Ладно, — обреченно сказал царь, — кто там следующий, зови.

Тремя месяцами ранее. Середина месяца ташриту. Царство Ишкуза. Юг современного Азербайджана

Царь народа Скуда по имени Ишпакай принимал в своем шатре посла царя Ассирии. Этот народ занимал огромные пространства, от Китая до Крыма, разбившись на десятки племен. Где-то они стали скифами, где-то саками и массагетами, а где-то далеко на востоке — юэчжи. Все они говорили на похожих языках, и все они понимали мидян, ариев, парфян и персов, живущих южнее, потому что когда-то были одним народом, разбросанным волей богов по всему свету, как шаловливый мальчишка разбрасывает мелкие камешки. Они постоянно враждовали из-за удобных пастбищ, из-за водопоев или просто так, когда нужно было ослабить становящегося слишком сильным соседа. Именно этот народ первым научился стрелять из лука, скача на коне, передав свое умение от саков мидянам, а те — персам, парфянам и ариям. И только ассирийцы так и не постигли эту науку, с ослиным упорством выступая в поход на колесницах, которые давно отжили свой век, вчистую проигрывая легкой кавалерии. Но сейчас звезда Ассирии все еще сверкала ярко, и Ишпакай, земли которого с Империей не граничили, был немного удивлен. Достаточно молодой вождь, которому еще не было и тридцати, водил в походы пятьдесят тысяч всадников, и сейчас хищно оглядывался по сторонам в поисках более слабого соперника. Воинам нужна была добыча, а коням — новые пастбища. Народ-воин не должен сидеть на месте, иначе он превратится в толстых трусливых баб, к которым саки причисляли всех, кроме себя самих. Его племя было выдавлено в эти земли родственными по языку массагетами, а саки, в свою очередь, выгнали за Кавказский хребет киммерийцев, устроивших дикий погром в Малой Азии.

Когда Ишпакай услышал, что важно вещает ему посол, он не сдержался и выпучил глаза. Ассирийский царь предлагал ему в жены свою дочь. Сак что-то слышал о том, что ассирийцы потеряли много воинов в Иудее, да и последний поход на Элам не заладился, но в мощи царя Синаххериба обитаемый мир не сомневался. Слишком много сил Империя потратила на поддержание ореола своей жуткой славы, и слишком сильна и богата все еще была. Вождь задумался, такое нужно обсудить со старейшинами и духами предков, уж больно лакомое предложение делают, даже не верится. Надо гонцов послать за князьями.

Ровно через неделю, окружив разделываемого по сложной схеме жареного барана, князья совещались, обсуждая столь неожиданное предложение.

— Соглашайся, что ты теряешь? — сказал старый длиннобородый Тохар, чьи стада паслись у самого Каспия. — Если все будет хорошо, получишь сильного тестя, а если все будет плохо, новая жена будет твоих кобыл доить и шатер ставить. Лишние руки в хозяйстве не помешают. — Старейшины загоготали, представив дочь повелителя мира, которая доит кобылу. — А что говорят про приданное?

— Да земли царства Манна отдает, если мы ему Аррапху и Замуа вернем, — ответил царь, — но там вроде сейчас гамирры своих коней пасут. Потому и посоветоваться хотел.

— Так твой тесть хочет свои земли вернуть нашими руками? А за это своего союзника отдает, с которым нам еще повоевать придется? Хитер! А точно бабья дырка того стоит? — захохотал другой князь, с восточных земель.

— А мне тут купец давеча рассказывал, что, когда царь Тарьяну осаждал, его командир со стены трахнутым в зад козлом и залупой ассирийской назвал, — подключился третий.

— Да ну! — изумились князья. — И что он с ним за это сделал?

— Да ничего. Тарьяна теперь персидскому царю принадлежит, а Синаххериб без конницы остался и сидит теперь, раны зализывает. Не взял он тот город.

— Вот как? — неприятно удивился Ишкапай. — Не зря я вас, почтенные, на совет собрал. Думаю я, соглашаться надо, только просить побольше. Слаб царь, раз такие оскорбления спускает, а значит скоро там гореть со всех сторон будет. Ну а раз так, надо нам к самому веселью поближе быть. Очень я хочу жирных вавилонян за вымя пощупать.

Сузы. Год 692 до Р.Х., седьмой день месяца тебету

— Величайшие, — склонился в поклоне бывший ростовщик, а ныне Умножающий Казну и, по совместительству руководитель внешней разведки, Харраш. — У меня есть новости.

— Давай быстрее. Там под дверью уже мидянский посол ждет.

— Да, я знаю, — сказал Харраш, — и поверьте, ему очень нужен союз с нами.

— Рассказывай, — заинтересованно произнес Ахемен, почуяв неиллюзорную возможность вырваться из паутины государственных забот.

— Купцы получили крупные заказы от саков, кочующих у побережья Варганского моря. Шлемы, мечи, наконечники, хороший доспех для знати, и все в необычно большом количестве. А это значит, что саки собираются в поход. Я направил туда человека, и новости были так важны, что он прислал почтового голубя с запиской. Мы в таких случаях используем арамейское письмо и пергамент, они удобнее. Так вот, царю саков было предложено взять в жены дочь царя Синаххериба, а в приданное он отдает вассальное царство Манна. В ответ саки должны отбить для него провинции Аррапха и Замуа, которые сейчас заняты киммерийцами. Народ Гамирр сейчас все еще слаб после прошлого похода, где они потеряли третью часть воинов, а потому долго не продержится. После этого саки пойдут к мидянам, на чьи пастбища они давно точат зуб. Когда скифы пересядут на хороших коней, научатся применять наши седла и присоединят к своей армии покоренные народы, то их нашествие будет просто чудовищным. Они смогут привести до ста тысяч всадников, и еще столько же выставит его тесть, если заставит вавилонян прислать своих воинов.

— И когда они выйдут в поход? — спросил помрачневший персидский царь.

— Как всегда, по свежей траве, в месяце айяру, — ответил бывший ростовщик. — Сначала Манна, потом Аррапха и Мидия, где они за полгода управятся, а затем очень быстро мы их увидим у наших границ по реке Дияла.

— До похода саков три месяца осталось. Киммерийцы знают об этом? — спросил царь.

— Да, величайший, и я взял на себя смелость пригласить их царя Теушпу. Он уже тут и ждет встречи с вами.

— Это правильно. Зови обоих сразу, и мидянина, и киммерийца.

В дверь вошел хазарапат, который, пользуясь своим титулом, мог входить без приглашения.

— Государь, к вам посол из царства Манна, и требует встречи. Говорит, что это чрезвычайно срочно.

Макс и Ахемен переглянулись и сказали хором:

— Зови всех сразу.

Месяцем ранее. Город Изирта, царство Манна. Год 692 до Р.Х.

Царь Уллусуну не мог поверить своим ушам. Его царство, бывшее много лет верным союзником и данником ассирийских царей передают, как свадебный дар диким сакам. Его земля и народ — это табун коней? Или кувшин? Или женский платок, чтобы вот так дарить его, не спрашивая.

Манна была небольшим горным царством, зажатым между Ассирией с юга, Урарту с запада, мидянскими княжествами на востоке и скифами на севере. Оно выжило только потому, что ее правители присягнули ассирийским царям и верно служили им долгие годы. И вот так им отплатили.

Уллусуну прекрасно понимал, что для скифской орды его царство, которое могло выставить не более десяти тысяч весьма посредственно вооруженных воинов, вовсе не соперник. Настоящего войска, в полном доспехе и с хорошим оружием у него и трех сотен не было. Да и откуда такая роскошь в нищих горах. Остальные были пастухами, вооружёнными луками и короткими копьями. Саки пройдут его войско, и не заметят. Ну разве что, в ущельях им непросто будет. Воины Манны свои перевалы, как сиськи собственной жены знают. Дороги Манны были извилистыми и проходили через узкие ущелья, словно прорезанные ножом в заросших лесом горах. Царь Уллусуну чувствовал себя, как пучок сухой травы, которым только что вытерли задницу, и совершенно не понимал, что же ему делать. Скоро эти слухи дойдут до народа, и ему будут задавать вопросы, на которые нет ответа. Как же быть?

В голове забрезжила мысль. Ишпараба, дядя его второй жены, бывший царь Эллипи, вроде бы неплохо себя чувствует под персами. И уже внучек всех за персидских князей пристроил, а за старшего внука, говорят, дочку самого царя сговорил. Вот ведь везучий прохиндей. Уллусуну точно знал, что он, как законный хозяин этой земли, нашествия саков не переживет, как и его сыновья. Ни к чему он им, только напоминать будет, что они захватчики на этой земле. Его дочь за сакского царя выйдет, и вот он, новый законный государь, сколько раз так было. Да, верное решение. Далековато, правда, но надо немедленно слать посла в Сузы.

Сузы. Год 692 до Р.Х., седьмой день месяца тебету

— Мы предлагаем сделку, — произнес странный беловолосый человек, на которого послы и сам царь Теушпа смотрели во все глаза. Каких только слухов не ходило по окрестным землям про этого мужчину с нечеловеческими глазами и волосами. Одни рассказывали, что он в одиночку побеждает по десять воинов сразу, другие, что у него есть ручные драконы, плюющиеся огнем, а третьи вообще заврались, утверждая, что он живет с одной женой и не имеет наложниц. Якобы, так велел ему сам Ахурамазда. Врут, конечно. Как может человек, облеченный такой властью, довольствоваться одной женщиной. Просто смешно, чего только не наболтают.

— Мы предлагаем сделку. На ваших землях будет образована новая сатрапия. Цари будут приравнены к персидским князьям, родственникам великого государя. Их сыновьям дадут невест из царского дома, а дочери выйдут замуж за юношей из лучших родов. Вы будете подчиняться единым законам и пустите в свои земли проповедников единого бога. Мы не запрещаем веру в других богов, но тем, кто примет Ахурамазду, налог будет снижен вполовину… На десять лет… — после паузы сказал Пророк. — Вы даете воинов, когда великий царь воюет, и вы участвуете в разделе добычи на равных. О размерах и сроках выплаты налогов мы поговорим, когда пройдет война. На этих условиях мы будем защищать ваши земли, как свои. И вас, как своих родственников.

— Согласен! — склонил голову мидянин.

— Согласен! — кивнул царь Теушпа.

— Согласен! — стараясь не выдать радость, поспешил ответить посол Манны.

Выпроводив посетителей, Пророк сказал:

— Ну что брат, ты хотел новых земель и повоевать? Ты это получишь! О чем задумался?

— Не могу вспомнить, остались у меня еще незамужние дочери или ты всех сосватал.

— Еще три, но ты работай, у нас впереди будет много таких встреч.

В то же время. Ниневия. Ассирия

Великий Царь четырех сторон света стоял на гигантской платформе, сделанной из миллионов кирпичей, и любовался вечерним городом. Центр столицы, поднятый на высокую искусственную гору, был окружен кольцевой дорогой, от которой лучами отходили идеально прямые улицы с выставленными по ниточке домами. Он навел порядок в своем городе, и в царстве он тоже наведет порядок, дайте время. Величайшая империя знавала трудные времена, ее завоевывали, она распадалась, но каждый раз мудрые, отважные и жестокие до безумия цари собирали ее вновь, сея ужас в окрестных народах.

И внезапно усилившийся персидский голодранец тоже будет жестоко наказан, у великого царя уже есть план, где все разложено по полочкам. Потому что Великий Царь любил порядок во всем.

КОНЕЦ ВТОРОЙ КНИГИ.

Content

Дмитрий Чайка
Меня зовут Заратуштра 2
Гибель старых богов

Глава 1, где рассказывается, что успел сделать Макс за последние годы

Глава 2 Немножко о событиях в Вавилоне

Глава 3, где подтверждается старая истина, что плох тот суккал, который не хочет стать суккалмахом

Глава 4, где враги все-таки напали

Глава 5, где хитрость удалась

Глава 6 Штурм Адамдуна

Глава 7, где произошла интересная встреча, а точнее две

Глава 8, где войско почти торжественно возвращается домой

Глава 9, где случился небольшой религиозный диспут

Глава 10, где случилась очередная интрига

Глава 11, где ассирийцы строят первый и последний свой флот, а персидский царь возвращается из похода

Глава 12, где Великий Царь пришел воздать по заслугам князю Манийаэ

Глава 13, где сделан небольшой обзор политической ситуации

Глава 14, где война становится все ближе и ближе

Глава 15, где царя Синаххериба посетило разочарование

Глава 16, где описано то, как должно было случиться на самом деле, но не случилось

Глава 17, где народ гамирр пришел в движение. Год 694 до Р.Х

Глава 18, где становится понятно, что змею надо раздавить раньше, чем она укусит

Глава 19, где змею раздавили

Глава 20, где ассирийцы познакомились с достижениями современной военной науки

Глава 21, где великий царь Синаххериб смог удивить

Глава 22, где царь приобрел еще одну сатрапию, не выходя из дворца