Дмитрий Чайка

Меня зовут Заратуштра 3

Львиное логово

Глава 1,

где Пророк вводит в местный обиход не совсем привычные методы ведения войны

Сузы, в настоящее время Шуш, провинция Хузестан, Иран. Год 693 до Р.Х. месяц кислиму

— Зар, ну не хочу я туда больше ездить. Они же дуры набитые, — ныла любимая жена Макса Ясмин, вернувшись после поездки в царский дворец, где встречалась с невестками, женами родного брата, царя Персии, Аншана, Элама, Кермана и прочая, прочая, прочая.

— Звезда моя, но тебе же нужно с другими женщинами общаться иногда, о своем, о девичьем поболтать, — удивленно ответил Пророк.

— Да не о чем с ними болтать, все разговоры только о тряпках и украшениях. С ними скучно так, что скулы сводит. Давай ты мне что-нибудь интересное расскажешь, про Египет или Индию. Я же слышала, тебе тот толстяк докладывал. А правда, что финикийцы маленьких детей в жертву Баалу приносят? А зачем им такой злой бог? А скоро брат их завоюет, чтобы они такую страсть больше не делали? А правда, что в Египте царь черный, как тот нубиец, что во дворце прислуживает? А правда, что у саков женщины на конях скачут, как мужчины, и из луков стреляют? — трещала она без умолку. А увидев обреченное лицо мужа, включила убойный аргумент.

— Ну, Зар, ты меня любишь?

Ясмин несмотря на то, что уже разменяла двадцать пять и была матерью троих детей, во взрослую тетю так и не превратилась, оставаясь тоненькой симпатичной девчонкой, слегка округлившейся после родов. Все семь царских жен, в полной мере соответствовавшие местным канонам красоты, имели необъятные задницы и арбузные сиськи, а потому с жалостью поглядывали на худосочную родственницу. Но муж Ясмин, вкус которого в корне расходился с местными представлениями о прекрасном, находил ее неотразимой. По этой простой причине они оба плевать хотели с вершины храма Мардука на мнение своих толстомясых родственниц. Ясмин так и осталась милой и непосредственной, из-за чего Макс, тогда еще вчерашний раб, влюбился в нее без памяти. Высочайшее положение супруга никак ее не изменило, и все поползновения местного бабья, пытающегося с ней подружиться, вызывали у нее лишь брезгливое отторжение, потому что дурой она вовсе не была, и фальшь чувствовала очень тонко. Сын и две дочери, которых она подарила мужу, росли крепкими и здоровыми, не в последнюю очередь из-за того, что любимый супруг пару раз тупым концом посоха прогнал целителей, пытавшихся лечить их местной аптечной номенклатурой. Лекари не догадывались, что они рисковали жизнью, потому что Пророк продолжал ежедневные занятия с Ахикаром, и легким копьем владел уже вполне прилично. Он даже сам не осознавал, насколько прилично, потому что сравнивал свои навыки с мастерством высочайшего уровня, которым обладал начальник его охраны.

Им пришлось переехать в Сузы, оставив родителям поместье в Аншане, где они пережили столько треволнений. Старикам тоже было опасно оставаться в горном кишлаке, да и не по чину уже, а потому и они, и семьи старшего брата и сестер жили сейчас в их старом доме под охраной копьеносцев и лучников. Семья Пророка в Сузах придирчиво выбирала себе новое жилище из нескольких конфискованных у опальных вельмож, и остановилась на загородном поместье, где в перспективе можно было организовать оборону, как в их прошлом доме. Работы были начаты незамедлительно, царь не собирался рисковать, и вскоре их жилище должно было превратиться в довольно серьезную крепость так, чтобы это не сильно бросалось в глаза. Все-таки сплетни о том, что одно из высших лиц государства является трусом, могли сильно ударить по авторитету власти.

В общем и целом, Ясмин в семейной жизни была счастлива, потому что муж любил ее и детей, пил умеренно, а в храмы Иштар не заглядывал из-за небольших религиозных разногласий, которые закончились торжественным вывешиванием настоятельниц-энту на бронзовом крюке под левым ребром. Ясмин чисто по-человечески тех теток жалела, но семья все-таки была дороже. Слышала она как-то раз жалобы местного сатрапа, у того одна из жен так сильно радела за урожайность ячменя, что из храма Иштар практически не вылезала.

Жена Пророка, единственная из женщин Суз, научилась читать и писать, вгоняя в оторопь государственных мужей, приходивших в их дом на доклад. А, учитывая острый ум и неуемное любопытство, она очень скоро стала выделяться из числа местных дам, которых тут никто и за людей-то не держал, считая их частью домашней обстановки. Это же был Восток во всей своей красе, об эмансипации никто и слыхом не слыхивал. Она читала запоем все, до чего могла дотянуться, от занудных философских трактатов до сказки о ниппурском бедняке. Она хохотала до слез, когда обманутый крестьянин трижды избил правителя города, а Макс дивился, не ожидая от нее такой прыти в учебе. И каждый день, лично покормив мужа, пришедшего с работы (звучит-то как знакомо!), залезала к нему под бок, и требовала все новых, и новых рассказов.

Их быт обслуживала большая семья потомственных рабов, присланных из Кермана. Люди, никогда не знавшие воли, были вполне довольны своей жизнью, потому что обращение было сносным, питание — отличным, и за все время еще никого не выпороли. Надо сказать, рабы понимали, кому служат, и тот легкий ужас, который они испытывали по отношению к хозяину, резко повышал производственную дисциплину. В доме было убрано, еду готовили вкусную, а на глаза хозяину слуги старались лишний раз не попадаться, от греха подальше. Ну, а госпожа крепко держала хозяйство в своем маленьком кулачке, не ослабляя его ни на секунду. Рабы не понимали местное наречие, общаясь с хозяйкой на персидском языке, а учить эламскийим было запрещено строго настрого во избежание подкупа.

По настоянию Ясмин, с ней тоже занимались, обучая владению коротким кинжалом, который она носила на поясе, немало удивляя местный бомонд. Кто-то считал это блажью надменной гордячки, кто-то считал, что это идиотский обычай той захудалой дыры, где она родилась, но все было гораздо проще. Ясмин безумно боялась повторения того, что уже было в ее жизни, и хотела иметь хоть один шанс сохранить жизнь себе и детям. Один раз-случайность, два — система, и она прекрасно это понимала.

Мрачный, заросший до глаз вавилонян, которого муж привел ей в качестве наставника по самообороне, сначала впал в шок от поставленной задачи, но будучи качественно простимулирован, взялся за работу со всей ответственностью.

— Госпожа, — говорил ее учитель Сукайя, что на аккадском значило «уличный пацан». Настоящего его имени никто не знал, а сам хмурый, худой и жилистый мужичок, был неразговорчив до крайности. Но с Ясмин пришлось сделать исключение, так как он впервые выступал в роли учителя.

— Госпожа, вам не нужна наука боя на ножах, вам нужно просто вывести противника из строя и иметь возможность убежать. — Он правильно понял задачу и интерпретировал ее по-своему. — Для начала вам нужен небольшой нож, я бы даже сказал маленький, как игрушка. Он не должен быть богато украшен, чтобы из-за жадности его не отняли сразу. Маленький ножик из черной бронзы, острый, как бритва и с хорошим балансом. И поверьте, это очень дорогая вещь для тех, кто разбирается. Если нападающий будет воспринимать вас всерьез, то убьют сразу или искалечат. В любом случае, вы не успеете им воспользоваться. Поэтому, для начала, мы будем учиться плакать и валяться в ногах.

— Что? — надменно вскинулась Ясмин. — Да я лучше умру.

— Вот видите, госпожа, вы и ваши дети уже мертвы из-за вашей гордыни. Вы зачем меня позвали? Если хотите познать то, чему меня учили двадцать лет, так делайте, как я говорю. А не хотите, отправьте назад, там мне проломят голову булавой, и я больше не буду слушать глупый вздор избалованной бабы.

— Ой! — Ясмин широко раскрыла глаза и затараторила. — Голову проломят? За что? Это же только Хутран делает! Он такой серьезный все время! Ты чем на жизнь зарабатываешь, Сукайя?

— Я, госпожа, за деньги людей убиваю. Но если вам это не нравится, то пожалуйтесь мужу, и вы меня больше не увидите. А если все-таки хотите в будущем спасти детей и свою женскую честь, слушайте меня и делайте то, что я говорю.

И она послушала. Смирив норов, она валялась в ногах, умоляла, обещала делать все, что скажут, приведя в панический ужас рабыню, которая все это непотребство случайно увидела.

— Плохо, госпожа, вам не поверят. У убийц нюх, как у охотничьей собаки. Работаем дальше.

К возмущению Ясмин, которая прибежала рассказать мужу про такое обучение, тот, подумав, заявил, что выдаст Сукайе дополнительную премию. Она, фыркнув, убежала, но будучи упрямой беспредельно, продолжила грызть нелегкую науку выживания.

Через пару недель Макс принес ей неприметный кинжал размером с ладонь, непривычно темный и невообразимо острый. Вавилонян внимательно осмотрел его, покачал на пальце, подержал разными хватами и, хмыкнув, одобрил.

— Для маленькой руки сойдет, господин. Что это за бронза? Я такой раньше не видел. И заточка необычная.

— У меня человек со сплавами работает, будешь опробовать его новые материалы. Если скажешь, что плохо, переделаем.

— Да нет, отличная вещь. Но этого мало. Если за ней придет настоящий мастер, она этот ножик даже достать не успеет, у нее его просто отберут. Нужно сделать широкий пояс с бронзовыми бляхами, и в них спрятать несколько коротких лезвий. Пришлите мастера, я поясню. И, господин, этот нож выше всяких похвал. Оружейнику мои поздравления.

— Я передам. Как идет учеба?

— Уже гораздо лучше, великий. Госпожа вполне достоверно плачет, я ей почти верю. У нее пока не очень хорошо получается испуганно смотреть в глаза убийце, она должна вызывать жалость, а не похоть. Умоляющий взгляд, трясущиеся губы и обнимание ног будем еще отрабатывать, совсем неубедительно выходит.

— А зачем ей испуганно смотреть в глаза убийце? — спросил сбитый с толку Пророк.

— Чтобы он тоже смотрел ей в глаза и не видел, как она режет ему сухожилие над пяткой, господин, — терпеливо пояснял Сукайя.

— Это все? Или ты еще чему-то ее учить будешь, — спросил обескураженный Макс.

— Буду, конечно, — пожал плечами убийца. — Нам нужно освоить, как правильно угрожать, подкупать, сеять рознь и дарить ложную надежду. И это куда важнее, чем умение работать кинжалом, господин. Язык гораздо страшнее ножа, которым владеет любая уличная шпана. Качественно запугать человека, или польстить ему, а потом заставить сделать то, что нужно, может только настоящий мастер.

Пророк, совершенно ошалевший от таких подробностей, задумался, и однажды вызвал Сукайю на разговор. Тот встал напротив, почтительно опустив глаза в пол.

— Сукайя, чего ты хочешь больше всего? — спросил Пророк.

— Чего я хочу? — растерялся убийца, — я не знаю, господин, я всю жизнь пытался заработать и выжить при этом. Как-то не до мечтаний было.

— Назови свое самое заветное желание.

Сукайя задумался, поднял взгляд и остро посмотрел в лицо Макса.

— Я хочу спокойно встретить старость, чтобы моим детям не пришлось жить так, как живу я. И чтобы моя мать жила со мной, окруженная заботой, а не бегала по храмам, раздавая жертвы за непутевого сына. Вот моя мечта, господин, — он испытующе посмотрел Пророку в глаза, ожидая продолжения.

— Я предлагаю сделку, — произнес Пророк. — Ты получаешь звание сотника и становишься полноправным гражданином Суз, авилумом. Никто не узнает о твоем прошлом, ты получишь новое имя. Я подарю тебе дом с садом, куда ты перевезешь свою семью. Твои дети будут обучены грамоте за счет казны. Если ты погибнешь, твоя жена будет до конца жизни получать содержание, сыновья будут приняты на службу писцами, а дочери — выданы замуж с достойным приданным. И в том я клянусь тебе священным огнем.

— Что я должен за это сделать? — облизал пересохшие губы Сукайя. — Перерезать глотку богу Энлилю? Я готов за такую цену.

— Ты будешь служить мне, и будешь убивать по моему приказу. Но только по моему, и ничьему больше. Ты наберешь десяток бойцов, которых обучишь сам. Что ты умеешь?

— Умею хорошо открывать запоры, умею быть незаметным в толпе, могу притворяться нищим или калекой, умею неделями выслеживать жертву, способен долго ждать, когда придет лучший момент для удара. Я хорошо владею ножом и удавкой, господин. Иногда использую лук, но я не люблю с ним работать, можно только ранить жертву, а это недопустимо.

— Этого мало, ты должен найти того, кто хорошо разбирается в ядах.

— Я знаю такого, господин. Но он жрец, и живет недалеко от Вавилона.

— Уговори, купи, укради, мне все равно. Он нужен мне здесь.

— Я все сделаю, господин. Когда я могу перевезти семью?

— Прямо сейчас. Приказ уже у царского писца, он оформляет дарственную на дом и вносит тебя в список граждан. Твое новое имя я не помню, потом узнаешь.

— Одно условие, господин, — почтительно сказал Сукайя, — я не убиваю и не калечу детей. Просто не могу.

— Ты никогда не получишь такого приказа, — успокоил его Макс.

Так на Древнем Востоке появилось первое спецподразделение, а Персидское царство в лице Пророка добрейшего бога Ахурамазды окончательно свернуло с пути благородства и чести.

Неделей позже. Царский дворец

— Да ты совсем спятил? — орал великий царь не своим голосом. — Мне Хутран доложил, что ты эту тварь у себя дома поселил, и он рядом с моей сестрой и племянниками целый день находится. Ты хочешь, чтобы он тебе во сне глотку перерезал? Почему он еще не казнен? Да на нем крови больше, чем на Шуме. Хутран за ним три года гонялся! Ты что творишь?

Великий царь уже начал сбиваться на хрип, а Пророк терпеливо ждал, когда его царь, и брат любимой жены, по совместительству, изволит проораться. Наконец повелитель, видя, что зять абсолютно спокоен, решил выслушать объяснения.

— Понимаешь, брат, есть разные мастера. Есть искусные ювелиры, есть оружейники, а есть такие, как Нергал-Нацир, которому боги даровали великое умение.

— Да, Нергал-Нацир великим бойцом был, я его сандалии целовать был готов. Таких сейчас нет. Он был отважным и честным воином.

— Дурак он был набитый, а не великий воин. Из-за своего чистоплюйства тысячи людей погубил и войну просрал.

Ахемен насупился, этот разговор затевался не в первый раз. Прямой, как извилина прапорщика, царь терпеть не мог все эти хитрости и подлости. А то, что наемный убийца находится рядом с его сестрой, просто выбивало его из колеи.

— Может, тебе напомнить, как ты князем стал, как мы Аншан взяли, как киммерийцев разбили? Или про город Укку поговорим? Там по сей день люди не живут, я специально интересовался. Все племя погибло, чтобы мы могли армию сохранить, до последнего человека. Даже князька этого хвастливого его же соседи зарезали, когда узнали, что он сбежал, пока его воины бились.

— Зачем тебе этот душегуб понадобился?

— Затем, что саки нам армию уполовинят, вот зачем! Ты на них катафрактов не пустишь, они сбегут и издалека их расстреляют. А персы на размен пойдут один к одному. У тебя тридцать тысяч всадников, а у них — пятьдесят. Ты свой народ решил без мужчин оставить?

Царь сидел, опустив могучие плечи. Простому и честному парню было не по себе от мысли, что в царском ремесле нет места обычным человеческим чувствам, а есть только голый расчет и целесообразность. Он все понимал, но принимал это очень тяжело.

— Ладно, говори. Я же понимаю, что ты опять что-то затеял.

— Затеял, брат. Не выйдет у нас в открытом бою и саков, и ассирийцев победить, никак не выйдет. Мы с Камбисом и Хумбан-Ундашем и так и так считали. Опустошат нашу землю, брат. Сузиану и Аншан заселят иудеями и сирийцами, персов в горы загонят, а там племена по одному перебьют. Мне и лазутчики о том докладывают. У нас один выход — саков в Манне остановить. А еще лучше — похоронить.

— Я уже Камбиса и Хумбан-Ундаша в Манну послал, чтобы на местности осмотрелись, места удобные поискали. Нам Манна позарез нужна, там таких коней выращивают, — и великий царь закатил глаза. — Так зачем тебе этот душегуб понадобился?

— Понимаешь брат, вот Нергал-Нацир был от бога мастер в копейном бою, а этот бродяга Сукайя такой же мастер, но в ремесле наемного убийцы. Ты думаешь, почему его три года искали и никак найти не могли? Вот такой-то человек мне и был нужен. Ты помнишь, как одна безымянная сволочь ворота в Биллату открыла, и пять тысяч лучников были как бараны, перерезаны?

— Еще бы не помнить, — насупился царь, — найти бы этого гада.

— Один человек и пять тысяч убитых, брат. Неравный обмен. Так вот, если одному человеку боги великое умение даровали, кто я такой, чтобы им противиться? Ты же сам так говорил, когда походную казну украл, помнишь?

— Помню, — улыбнулся Ахемен, — хорошие времена были, не то, что сейчас.

— Так вот, Сукайя — последняя сволочь, но теперь это моя собственная сволочь, потому что я заключил сделку.

Глава 2,

где великий царь вынужден изменить свое мировоззрение

В то же самое время. Государство Манна, в настоящее время — провинция Западный Азербайджан, Иран

Небольшая страна Манна, расположенная севернее Ассирии, славилась высокогорными лугами, где на густой сочной траве выращивали великолепных коней, знаменитых от Верхнего моря до моря Нижнего. Ее население было потомками воинственных кутиев и лулубеев, разгромивших полторы тысячи лет назад великое Аккадское царство. Сама Манна переживала далеко не лучшие времена, ее расцвет закончился лет пятьдесят назад, когда удары Урарту бросили небольшое государство в объятия Ассирии, куда она стала поставлять своих лучших лошадей как дань. Нынешний царь ценой немыслимых унижений вымолил милость у Саргона второго, и повелитель мира позволил этой стране существовать далее, хотя ее кусок превратился в провинцию Замуа. До сих пор в Манне высеченная надпись осталась:

Уллусуну маннейский, услышав среди неприступных гор о делах, которые я совершил, прилетел как птица и обнял мои ноги. Его бесчисленные грехи я простил ему, забыл его преступления, даровал ему милость и посадил его на царский престол.

Там было немало городов, но городом в горах Манны называлась любая деревня, обнесенная стеной, где жили ремесленники. А поселение, где жило триста семей, уже считалось довольно крупным. Жители строили стены и башни из гигантских каменных блоков, которые было не пробить никаким тараном, это не кирпич все-таки. Циклопическая кладка, заимствованная у урартов, поражала жителей Двуречья, где камень был дорог и редок. Действительно, в основании одиночной башни, где жила маннейская семья, могли лежать каменные блоки длиной в десять шагов, вырубленные в крепчайшей породе. Иногда маннейцы селились в пещерах, которые расширяли под свои потребности, и ограждали их стенами с внешней стороны. Маленький домик, прилепленный к скале, мог вместить целый род, который жил в обширных катакомбах, спрятанных за крошечным фасадом. В стране умели обрабатывать железо, оно привозилось караванами с Кавказских гор, и трудились вполне приличные ремесленники. В Манне процветало виноградарство и виноделие, выращивали просо и пшеницу, а изделия их мастеров шли караванами к соседним народам. В общем и целом, Манна могла бы вполне себе существовать и дальше, но замыслы великих меняют жизнь подданных в одно мгновение.

Камбис и Хумбан-Ундаш объехали небольшую страну вдоль и поперек. Ущелья сменялись обширными горными плато, где пасли коней, а те, в свою очередь, переходили в плодородные равнины у рек, впадающих в огромное соленое озеро Урмия. Десятки небольших островов на нем были покрыты фисташковыми лесами и служили пристанищем для гигантского количества пеликанов и фламинго. Это была благословенная земля, но убей боги, ни один военачальник, ни другой не понимали, как им остановить тут скифскую орду. Если бы сюда шла одна дорога через узкое ущелье, то такой проблемы не было бы. Но все было не так. Страна представляла из себя ряд больших высокогорных равнин, и путь для конницы туда был несложен. Ущелья тут тоже были, но не было ни малейшего смысла для саков совать туда свой нос, ибо и других дорог было предостаточно.

— Камбис, да мы в этих горах половину армии оставим, а когда назад вернемся, нас ассирийцы встретят. Было бы времени побольше, мы бы крепости перестроили, но времени то совсем нет. — уныло говорил закадычному другу Хумбан-Ундаш. Тот согласно кивал головой и задумчиво крутил на палец густую бороду.

— Назад поехали, будем царю нерадостные вести докладывать.

Через две недели. Сузы

— Государь! — докладывал результаты поездки в Манну Хумбан-Ундаш. На встрече, помимо самого царя, присутствовал его брат Камбис, Пророк Заратуштра, Умножающий казну Харраш и первосвященник Нибиру-Унташ. С идеями было плохо. Потери ожидались большие, добычи не ожидалось совсем, а за Тигром затаился, как лев в засаде, ненавистный Синаххериб, который спешно делал новые колесницы и закупал боевых коней, опустошая поборами подвластные земли. Тут же рядом сидел хмурый, как туча, царь Манны Улусунну. Ему, как ослушавшемуся повеления великого царя, полагалось теперь только почетное место в клетке около ворот, где традиционно держали окрестных правителей, пока они не сдохнут в куче собственных нечистот.

— Государь! Удобных мест для обороны там мало, крепости слабые, и укрепить мы их не успеем. Заманить саков в ущелья не получится, им просто незачем туда идти. Путей, по которым кочевники могут зайти в Манну, предостаточно. Нам придется встретить их в прямом сражении, и, говоря честно, это будет нелегко. Саки отличные воины, и лучники от бога. Воинов потеряем много. Наша тяжелая конница будет эффективна только тогда, когда мы выведем скифов под ее прямой удар. Их всадники легче, а кони быстрее, поэтому саки просто отступят и расстреляют наших издалека. — С каждым словом высокое собрание все больше мрачнело. Скифы были первыми, кто научился стрелять, повернувшись на сто восемьдесят градусов назад, а потому судьба медлительных катафрактов была незавидной. Этот способ стрельбы дошел до нас под названием «парфянский выстрел», когда те самые парфяне истребили под Каррами войско Марка Лициния Красса. Сам полководец очень любил золото, и от него же умер в плену, когда расплавленный металл залили ему в глотку.

— О пехоте речь вообще не идет, великие, — продолжил Хумбан-Ундаш, — саки ее сначала расстреляют, а потом вытопчут. Можно построить укрепления вроде тех, что мы сделали в бою с киммерийцами, но в Манне нет столько телег, а пригнать их на такое расстояние мы не сможем, слишком далеко и высоко. Фокус с дариками в дерьме уже весь мир знает, они на это не купятся. В общем, нам нужно что-то необычное. То, чего никто и никогда не делал. Погубить войско, покрыв себя славой, ума много не надо. Нам победа нужна, да такая, чтобы Синаххериб и не думал через Тигр перейти.

Ахемен задумался. Сначала Заратуштра, потом Хумбан-Ундаш говорят ему одно и то же. Да и Камбис смотрит в сторону и молчит. Прямому и честному воину было противно говорить то, что он сейчас скажет, но царь все-таки совершил этот подвиг.

— Ну что, брат Заратуштра, твоя взяла. К западным киммерийцам надо послать, сказать, что саки в поход уйдут. Те их ненавидят люто. Если помогут, десять талантов золота дадим.

— Брат, да ты ли это? — приятно удивился Пророк. — Отличная мысль. Да только мало этого будет. Скажи нам, царь Улусунну, а есть у тебя в царстве люди, которые за свою землю готовы на подлость пойти и лютую смерть потом принять?

— Тех, кто смерть готов принять, найдем из воинов, кто свой век при детях доживает. Многие жалеют, что не успели со славой в бою голову сложить. Но есть ли честь в том, чтобы подлость сделать?

— Скажи им, что про их жизнь песню сложат, а на самой людной дороге царства будет камень стоять в два человеческих роста, где на трех языках будет про их подвиг написано. Купцы по всему свету разнесут, в дороге то скучно. Как думаешь, найдутся желающие?

— Думаю, драться за такую честь будут, — откровенно сказал царь, когда его глаза приняли обычный размер. — Человек двести желающих хватит?

Сам Нибиру-Унташ смотрел на Пророка, открыв в изумлении рот. Не каждый царь такой след в веках оставлял, а тут какой-то нищий старик из горной деревни личной стелы удостоится. Пророк, который прорвал спираль времени, смог удивить его снова. Остальные участники собрания были изумлены не меньше. Великий царь даже немного обиделся, у него такой стелы тоже не было.

— А что? — невинно спросил Пророк. — Оплатить три сикля за месяц работы каменотеса мы себе можем позволить? Скалы в Манне бесплатные. И скажи мне, царь Улусунну, а что любят саки, и чего они боятся?

— Саки ничего не боятся, кроме злых демонов, а любят они… — царь задумался. — Любят они воевать и неразбавленное вино.

— Демонов боятся…Вино … Неразбавленное… — на лице Пророка было написано такое удовлетворение, что высокое собрание почувствовало робкую надежду.

Незадолго до этих событий. Борсиппа, Вавилонское царство. Ассирия

Больше всего на свете младший жрец храма великого бога Набу по имени Бел-Итир не любил, когда его отвлекали от опытов. Маленький глинобитный домик с низким потолком и крошечным оконцем, обращенным на север, был пропитан запахами, которые обычные люди выдерживали не более пары минут. Небольшой клочок земли сзади, где приличные люди выращивали деревья, дающие спасительную тень, зарос сорной травой и колючками. Все было неуютным и неухоженным, видно сам хозяин равнодушно относился к земным радостям. Посетители тут бывали редко, а веселых застолий и доступных женщин не бывало вовсе. Питался он чем придется, не придавая пище никакого значения. Сам он, сорокалетний мужчина, худой, как палка, выделялся из любой толпы нездешним взглядом темных глаз, что несведущие люди принимали за святость. В храме, где служили покровителю мудрости Набу, хватало чудаков. Ну зачем нормальному человеку знать, какому богу какая звезда соответствует, и сколько будет, если извлечь корень из трех дюжин. А тут было множество молодых и не очень жрецов, с выскобленными до блеска головами, которые исчисляли время, измеряли длину года и давали распоряжение о вставке дополнительного месяца в календарь, когда расхождения были уж слишком большими. Кто-то занимался астрологией, пытаясь предсказать будущее по движению звезд, кто-то следил за длиной дня и ночи, чтобы точно определить благоприятное время для посева, а страстью Бел-Итира было превращение веществ. Он, как многие до него, и после него, хотел превратить свинец в золото, и обессмертить свое имя. Ну, и конечно же, стать богатым и могущественным. Но, как это обычно бывало с алхимиками, золота он не получил, и был беден, как последний нищий. Чтобы хоть как-то сводить концы с концами и иметь возможность проводить свои опыты, он занимался таким презренным делом, как выгонка эфирных масел для парфюмерных лавок и, чего уж греха таить, иногда помогал любящим родственникам приблизить кончину зажившегося богатого дедушки. Да и нестарые дамы, которые мечтали стать обеспеченными вдовушками, приходили. По вавилонским законам, жена полностью распоряжалась своей долей имущества, а после смерти мужа вступала в наследство, правда, с определенными ограничениями. Муж имел право убить свою жену, но после ее смерти обязан был вернуть приданное родственникам. И именно благодаря этой законотворческой коллизии количество вдов значительно превышало количество вдовцов. Яды на основе сенильной кислоты с незапамятных времен готовились из миндаля и косточек персика, и были известны от Египта до Индии. Многие вельможи имели рабов-дегустаторов, а цари — целые придворные структуры, возглавляемые кравчими. Должность была настолько ответственной, что при Иване Грозном кравчий лично пробовал все, что подавали на царский стол и не мог занимать свою должность более, чем пять лет. Царь очень ответственно подходил к своей безопасности, имея перед глазами пример матери, отравленной боярами в неполные тридцать лет. Митридат Евпатор, царь Понта, имел целый научный институт, где на рабах ставились опыты по использованию ядов и противоядий. Его научное наследие было так интересно, что перекочевало в Римскую республику и дошло до наших дней. Универсальное противоядие, которое он придумал и пил всю жизнь, было настолько эффективным, что бедолага в конце жизни даже отравиться толком не смог и приказал солдату проткнуть его мечом.

И вот, услышав стук в дверь, Бел-Итир недовольно оторвался от работы и пошел встретить незваных гостей. В каморку вошел мрачный тип, которому однажды, по очень серьезной рекомендации, он продал яд. Как же его… Точно, Сукайя, уличный пацан. Тот быстро зашел и захлопнул за собой дверь, оттолкнув хозяина вглубь жилища.

— Никто не должен меня видеть, — сказал гость.

— Что случилось? — удивился жрец.

— Ищут тебя, скоро стража придет.

— Как стража, почему стража? — закудахтал жрец.

— Кое-кто на пытке твое имя назвал. Тебя, как отравителя, казнить хотят, — заявил Сукайя.

— Да как же так? — застонал жрец, — я же был так осторожен.

Наивный жрец не предполагал, что женщины не держат язык за зубами, иначе как бы он получал новую клиентуру. Сарафанное радио работало без сбоев.

— Да одна бабенка из тех, кому ты яд продал, прямо на пиру с родственниками мужа отравила. Не утерпела, дура. Ну, те и заподозрили неладное. Та на пытке твое имя сказала. У нас времени мало. Серьезные люди беспокоятся, что ты и их выдашь. Поэтому я даю тебе выбор: ты едешь со мной, либо я прирежу тебя прямо сейчас. Считаю до трех, дальше чисел я не знаю, — и гость потянул из ножен кинжал.

— Раз, два…

— Я согласен! — закричал жрец. — Но надо же вещи собрать, мои инструменты.

— Ты совсем дурак? Стража уже идет. Выходишь и лезешь в воз под мешки с зерном, я тебя из города вывезу. Бегом! Пошел!

Ополоумевший от ужаса жрец выскочил из своего дома и полез в воз, предусмотрительно стоявший рядом. Сукайя воровато оглянулся и подстегнул мулов, направив их на восток.

Через две недели. Сузы. Поместье Пророка

— Назови свою заветную мечту, жрец, — спросил мужчина в белоснежной хламиде и высокой золоченой шапке.

— Мечту? — изумленно переспросил жрец.

— Как бы ты хотел жить, если бы у тебя был выбор?

— Я занимался бы своими опытами, постигая тайны этого мира. Но к чему этот вопрос? Мечтать пристало юношам. А я сейчас беглый преступник, которого милосердный убийца прихватил с собой, чтобы не отягощать себя еще одной смертью.

Наивный до предела, как это и бывает зачастую с учеными чудаками, жрец поверил изощренному в подлостях Сукайе сразу и безоговорочно. Со слов его спасителя, баба, купившая яд последней, и правда, была редкостной дурой. Ну разве можно было весь флакон сразу выливать, когда он ей говорил добавлять по каплям, постепенно увеличивая дозу. Все это Сукайя выложил ему во всех подробностях, потому что подкупленный стражник за пару сиклей все ему рассказал. Убийца отвез его в безлюдную пустошь за два десятка фарсангов от дома, а он, Бел-Итир, слезно умолял помочь ему и не бросать на верную гибель. И тогда тот вспомнил, что одному вельможе в соседней стране нужен человек, сведущий в превращении веществ, но он хочет вознаграждение за свои услуги. Жрец поклялся богом Набу, что в течение года отдаст за свое спасение две мины серебра, и добряк Сукайя, рискуя собственной жизнью, доставил Бел-Итира в Сузы.

— Я предлагаю сделку, — сказал Пророк нового бога, удивляя нечеловеческим взглядом голубых глаз. — Ты остаешься тут и занимаешься любыми исследованиями, какими пожелаешь. Ты покупаешь все, что тебе нужно для работы, деньги я тебе дам. Тебе выделят дом, тебя кормят, поят и одевают. Ты получаешь жалование, как если бы продолжал служить в своем храме. Я заплачу Сукайе те две мины, что ты ему задолжал. Взамен ты готовишь те вещества, что нужны мне.

— Великий, я не верю своим ушам. Я и мечтать о таком не смел, — робко сказал Бел-Итир.

— Ну а что тебя удивляет? Я не бог, но я его Пророк, и потому тоже способен на небольшие чудеса.

Через месяц. Земля Гамирк, в настоящее время — Каппадокия. Месяц Нисан. Год 692

Царь Ишдивегу слушал немолодого перса, прискакавшего сюда из далеких Суз, и довольно поглаживал бороду. Те сведения, что принес ему гонец, были бесценны. Ненавистные саки скоро оставят свои кочевья и уйдут на юг, чтобы завоевать Манну, которую им подарил Великий Царь Ассирии. Гонец сказал, что за помощь он получит кучу золота, и Ишдивегу еле сдержался, чтобы не засмеяться ему в лицо. Да он бы сам осыпал золотом того, кто принес ему такие вести. Пока саки будут громить Манну, его воины опустошат их кочевья, захватят женщин и скот, перебьют оставшихся воинов. А там, как боги решат, может, и народ Гамирр вернет себе родную землю, с которой ненавистные скифы согнали их всего пару поколений назад. Те земли, что сейчас занимали киммерийцы, не шли ни в какое сравнение с сочными прикаспийскими лугами. А если проклятые саки заберут Манну, то усилятся так, что сотрут несчастный народ Гамирр с лица земли. Недружелюбные земли с причудливыми скалами, что создали боги, удивляя людей, не слишком подходили для кочевой орды. С запада была все еще могущественная Фригия, на юге — царство Табалу, зависимое от Ассирии, а на севере- Черное море, называемое греками Понтом Евксинским. Его народ еще не набрал силы после тяжелой войны с Ассирией и Урарту. Но ничего, лет через семь — десять новое поколение воинов сможет сесть на коня и натянуть лук, и заплачет кровавыми слезами превращенная в пепелище Фригия и еле-еле отобьется Лидия, с огромным трудом отстояв неприступные Сарды.

— Передай своему царю, что я принимаю его предложение, — сказал Ишдивегу. — Мы выступим в первые дни месяца айяру, тогда, когда саки уйдут в горы Манны. А сейчас пройдем в мой шатер, там будет пир в твою честь. Я не стану долго задерживать тебя, ты должен быстро принести весть своему повелителю.

— Не беспокойся, царь, — усмехнулся перс, — мой государь будет знать все, не пройдет и трех дней. Я могу пировать с тобой хоть месяц.

— Как это возможно? — удивился Ишдивегу.

— Поверь, царь, для моего повелителя нет ничего невозможного, и ты скоро в этом убедишься, — и он сделал незаметный знак юноше, почтительно стоявшему за спиной.

Голубь, покрывая в день по сорок фарсангов, спешил к своей паре в далеких Сузах, неся на лапке кусок пергамента с перекрещенными стрелами.

Глава 3,

где Пророк занимается сельским хозяйством, и не только

Сузы. За полгода до описываемых событий Год 693 до Р.Х.

— Великий, я строитель, я ничего не понимаю в том, как надо пахать землю, — уныло отнекивался Лахму, тщетно пытаясь сбросить с себя кажущуюся неподъемной задачу.

— Да тебе и не надо землю пахать. Ты мне наладь производство тяжелых вавилонских плугов, мы их крестьянам будем в рассрочку продавать, — успокоил его Пророк.

Лахму приободрился. Купить в Вавилонии хороший плуг и наладить его выпуск в собственных мастерских он мог. Это как раз проблемой не было, благо мастеров перекупили достаточное количество. Надо сказать, обработка земли там находилась на высочайшем уровне, поражая чужеземцев своей эффективностью. Во многом достижения вавилонян превзошли только через пару тысяч лет, когда сделали нечто подобное, а наша необъятная получила сельскохозяйственные орудия качеством выше только при сталинской коллективизации. Тяжелый плуг с бронзовым наконечником тянула упряжка из двух быков. Наверху был небольшая воронка с трубочкой, через которую бросали семена. Благодаря глубокой вспашке и плотному равномерному засеву всхожесть и урожайность были для древнего мира просто поразительными.

— Это не все, — сказал Пророк. У нас пахотные земли скоро закончатся, нужно новые осваивать. Будем воду наверх подавать, чтобы можно было более высокие участки орошать.

— Но, великий, — робко возразил Лахму, — вода ведь вверх не потечет.

— Потечет, мы ее заставим. — Сказал Пророк, и как мог, объяснил принцип работы водяного колеса.

Лахму вышел было от руководства, вдохновленный открывающимися перспективами, как вдруг в спину услышал слова Пророка:

— Ты когда колесо будешь делать, подумай, как его приспособить для перемалывания зерна. Мы кормим триста рабов в Сузах, которые этим занимаются, а это немалые расходы для казны.

И бедный инженер вышел, потирая рукой где-то в области сердца. Даже он, со своим живым и практичным умом, не поспевал за теми мыслями, которые иногда сыпались из Величайшего, как горох из дырявого мешка.

— И для подъема тяжелого молота, — донеслось уже издалека. Лахму ускорил шаг, понимая, что новая, только что родившаяся у высокого начальства мысль способна лишить его сна на ближайшие полгода. Спрашивается, ну зачем он сделал еще один перегонный аппарат? Что за нужда была? Теперь вместо нефти там день и ночь перегоняют брагу, получая непонятную жидкость с резким запахом. Действительно, неисповедимы пути единого бога и Пророка его.

Лахму вышел, а Макс потянул из первого появившегося в мире стола с ящиками свои записи.

Он изучал получившуюся картину, и ему нравилось. Неясные мысли, которые Пророк тасовал в голове несколько месяцев, наконец-то легли на папирус в виде достаточно стройной системы. Ему давно не давала покоя идея ввести нечто вроде табели о рангах, как это сделал Петр Великий. Те социальные лифты, которые она создавала, позволяли худо-бедно талантливым людям преодолевать глупейшую сословную систему Российской империи, а тут она была ничем не лучше. Хоть расшибись в лепешку, но если ты крестьянин-арендатор, то твои дети будут крестьянами-арендаторами и их дети тоже, и так до пришествия на землю бога Эа. Макс хотел создать простую и понятную систему общества, где будут четко разделены те, кто платит налоги и те, кто служит, получая оплату из казны. Он помнил, как матерился родной дядя, служивший подполковником, когда офицеры стали платить подоходный налог. Спрашивается, на кой черт в стране, где половина населения получает заплату из бюджета, взыскивать деньги обратно? Чтобы расплодить бездельников, которые будут эти деньги считать? Поэтому Пророк и решил протолкнуть идею о разделении подданных на разряды, в зависимости от статуса в обществе. За основу было взято священное в месопотамской культуре число семь. Семь планет (других тогда не знали), семь дней недели, четыре по семь дней в месяце, даже зиккураты делались семиярусными. Так что, куда ни кинь, ни отнять, ни добавить. И вот, что у него получилось:

7 ранг — Мушкен — неполноправный простолюдин, крестьянин-арендатор.

6 ранг — Авилум — полноправный гражданин, ремесленник с собственной мастерской, крестьянин, обрабатывающий личный надел, староста арендаторов или купец.

5 ранг — Спарабара — пехотинец, лучник, мелкий писец, врач, учитель.

4 ранг — Асабара- тяжелый всадник, сотник в пехоте, чиновник среднего звена. Эти люди уже относились к знати.

3 ранг — Азат — руководители мелких областей, тысячники, судьи.

2 ранг — Анусии — сподвижники. Министры, командующие соединениями от пяти тысяч, главные судьи и Надзирающие за порядком сатрапий.

1 ранг — Сардары — соль земли: сатрапы, командующие армиями, хазарапат. Сюда же относились Умножающий доходы Харраш, верховный судья, Надзирающий за порядком Хутран и сам Первосвященник царства. Рабы и высшая знать ни в какие ранги включены не были. Петр Великий сделал четырнадцать классов, и этого хватило на двести лет. Макс сделал семь, и на его жизнь этого точно хватит. Так он наивно думал, когда в его кабинет заходили сам первосвященник Нибиру-Унташ и хазарапат Персидского государства Хидалу, то есть две персоны первого ранга.

Вошедшие вельможи коротко с достоинством поклонились, а Пророк жестом пригласил их садиться. Резные стулья с цветочными орнаментами, львиными лапами и искуснейшей резьбой были чертовски неудобны, и с этим что-то надо было делать. Макс поставил себе еще одну зарубку в памяти, мебель тут обладала просто отстойной эргономикой.

— Мудрейшие, я попросил вас прийти для обсуждения важнейшего вопроса. Я предлагаю разделить весь народ на семь разрядов для того, чтобы определить статус каждого в обществе, ту сумму, которую он должен получать в виде вознаграждения и дать возможность способным людям из бедняков стать выше, чем были его родители.

— Великий, — осторожно спросил хазарапат, изучив свиток, — а зачем нам давать возможность черни возвыситься? Дело низших растить ячмень, делать кирпич, ловить рыбу, ткать и ковать металл.

— А дело раба — убирать верблюжий навоз? — с усмешкой продолжил Пророк мысль чиновника. Тот засмущался и стал смотреть куда-то в сторону, понимая, что чуть не сморозил глупость. — Напомни, мне Хидалу, как ты занял один из высших постов в государстве и кем ты был раньше?

— Я был начальником над пятью писцами, господин, вы же знаете это. Вы сами меня назначили.

— А почему я тебя назначил?

— Я по памяти зачитал вам расходы казны за последний месяц.

— Ты все понял, Хидалу, или нужны еще пояснения?

— Я понял, Великий, покорно прошу меня простить, — смирился хазарапат.

— А где в этой системе священники Священного огня? И куда мы определим оставшихся жрецов старых богов? И почему почтенный и очень богатый купец по своему статусу ниже, чем простой лучник? — спросил первосвященник.

— Отличный вопрос, Мудрейший! Я предлагаю вам взять эту идею в работу и обдумать ее. Давайте встретимся через неделю и еще раз обсудим это. Хидалу, ты тоже думай.

За что Макс любил свою работу, так это за то, что у него всегда было, кому эту самую работу перепоручить. И он точно знал, что те, кому он ее перепоручит, сделает ее куда лучше, чем он сам. Как же приятно быть большим начальником, демоны побери!

— Мудрейший Нибиру-Унташ, у меня будет персональная просьба. — Бывший жрец напрягся. Во все времена и эпохи, небольшая просьба начальства означала приказ, подлежавший немедленному исполнению.

— Я попрошу вас собрать информацию о тех жрецах в Вавилоне, что преуспели в науках, неважно в каких. Математика, астрономия, превращение веществ (там не было слова Химия), врачевание, меня интересует все. Я прошу вас обдумать, как заполучить их сюда, куда их деть после погрома в Сузах, и чем заинтересовать. Они должны работать здесь, а не в Вавилоне.

— Великий, — прочистил горло Первосвященник, — поселить мы их можем в городе Дур-Унташ, что в девяти фарсангах южнее Суз. Там огромный храм Иншушинака, и погрома не было. А предложить им мы можем только одно — дать возможность работать и признание их заслуг.

— Так, — Пророк задумался, — скажите им, что бог Иншушинак- это ипостась светлого бога Ахурамазды, который покровительствует науке. И они будут служить в его храме.

— Простите, великий, но науку людям дали боги Энки и Набу, — почтительно поправил первосвященник.

— Да-да, Энки и Набу, точно, но им еще и Иншушинак немного помогал. Он покровитель библиотек. — И увидев ошарашенные лица собеседников, мысленно застонал. Надо же было так завраться. Но делать нечего, пришлось идти до конца, учитывая, что тут библиотек еще не было. — Библиотека- это хранилище книг. Скажите им, что в каждом крупном городе царства будет библиотека, и в каждой библиотеке будут их труды с указанием имени автора. Как думаете, это подействует?

— Я думаю, великий, город Дур-Унташ недостаточно велик, чтобы вместить всех желающих, — сказал первосвященник, которому внезапно открылись новые горизонты в сфере манипулирования людьми.

— Это не все, почтенные. Необходимо изготовить единые образцы мер и весов для всего царства. На каждом рынке писцы должны следить за тем, чтобы гири у купцов имели правильный вес. Я думаю, сиятельный Хутран быстро решит эту проблему. И вот еще, Хидалу, а наладь-ка выпуск гирь с клеймами в царских мастерских, а все остальные гири объявим вне закона. И порядок на рынках наведем, и казна денег заработает.

— Прекрасная мысль, Великий, — склонился хазарапат, — но я от всей души рекомендую удвоить охрану поместья.

В то же время. Город Бандар. В настоящее время — Бендер-Аббас, провинция Хозморган, Иран

Юг провинции Кармания был безумно сухим и жарким везде, кроме побережья, омываемого Великим Океаном. Там свежий ветер иногда приносил прохладу, а если ветра не было, то жара была, вдобавок, еще и удушающее влажной. Дожди, которые тут выпадали, орошали богатые земли, где вдоль небольших речушек были разбиты цветущие сады и плодороднейшие поля. Но уже на десяток фарсангов севернее начинались неприветливые скалистые пустоши, пристанище круторогих баранов и горных козлов. А еще дальше, на берегах реки Хелиль-руд, снова цвели сады и росло зерно. Это были горы, и такой невыносимо душной, липкой жары там не знали. Зной на побережье отступал только к вечеру, даря измученным людям благословенную прохладу. Сидонец Малх, или Малх-мореход, как его называли, любил местные вечера. Вот уже несколько месяцев, как он перебрался сюда, что иначе, как промыслом божьим, ничем и быть не могло. Он сидел во дворе собственного дома, ужиная с женой и детьми, и наслаждался свежим ветерком, который делал это место воистину райским.

Все началось в Ниневии, где он строил биремы для великого царя Синаххериба. Только-только жизнь стала входить в колею, как проклятые кредиторы достали его и там. Малх надеялся, что, сбежав из Сидона, он избавится от них, то тщетно. Все, что было заработано, отняли эти жадные шакалы, и он с трудом вымолил отсрочку по набежавшим процентам. Малх уже выплатил этим отродьям вдвое от того, что взял у них, но долг почему-то только вырос. И он уже всерьез подумывал о том, чтобы броситься со скалы, как встретил на дороге босоного человека с горящими фанатичной верой глазами.

— Уверуй, сын мой, в светлого Ахурамазду, и твои печали уйдут, — заявил он, увидев понурого финикийца.

— А долги мои уйдут вместе с печалями? — мрачно пошутил Малх.

— Какие еще долги? — поинтересовался бродячий проповедник-мобед.

И Малх, не ожидая сам от себя такого малодушия, вывалил на незнакомого странника в белой пыльной хламиде и высокой шапке все свои беды. И правда, полегчало немного, хоть долги от этого не уменьшились.

— Светлый Ахурамазда поможет тебе, — убежденно сказал мобед, взгляд которого внезапно стал изучающим и острым. Ни следа от блаженного дурня не осталось. — Иди-ка ты в город Опис, и спроси местного азата. Скажи, что мобед Мушхиа прислал тебя, и он поможет.

— Ты смеешься надо мной? — удивился финикиец. Но взгляд проповедника снова загорелся нездешним огнем, и он, потеряв интерес к Малху, побрел дальше по дороге.

Придя домой, мореход поделился с женой, которая молча стала собирать вещи.

— Что с тобой? — удивился Малх. — Ты поверила в эту чушь?

— Я верю в то, что боги общаются с нами знамениями, супруг мой. И оно было нам явлено. Мы должны ехать в Опис.

Уже через две недели Малх стоял перед невысоким, широкоплечим персом с обветренным лицом, и рассказал ему свою историю от начала до конца. Когда он упомянул имя мобеда Мушхиа, азат резко поднял взгляд на корабела и сказал:

— Сегодня отдыхай, завтра придешь ко мне, я выдам тебе подорожную и скажу, что делать дальше.

— Почтенный, я боюсь показать наглым, но святой человек сказал, что вы решите вопрос с моими долгами. Простите за дерзость…

— Сколько ты выплатил ростовщику?

— Уже больше, чем взял у него в долг.

— Я освобождаю тебя от дальнейших платежей, — просто сказал азат.

— Господин! Но как? — воскликнул изумленный Малх.

— По законам нашего царства ты больше ничего не должен, так как проценты не могут быть больше трети от суммы. Если твой кредитор появится здесь с требованием долга, то я буду вынужден отвести его к Надзирающему за порядком моей провинции, и с ним поступят по закону.

— А как с ним поступят, почтенный? — не мог унять любопытство корабел.

— Как с разбойником и вымогателем. Голову поверни. Видишь?

Малх повернул голову вправо и увидел, что вдоль торгового тракта стоял десяток крестов с высохшими трупами. Сидонец, не веря своему счастью, пошел на постоялый двор, где поселил свою семью.

— Бог дал знамение, муж мой, и мы должны принять веру в него, — убежденно заявила жена.

Малх призадумался. Не каждый день сталкиваешься с божьим промыслом, тут все тщательно обмыслить надо. Великий Баал ему в жизни никак не помог, а воплощением светлого бога Ахурамазды он точно не был, с детскими-то жертвоприношениями. На следующий день он явился к азату, который надел ему на шею медную пластину со знаком священного огня, и услышал следующее:

— По торговому тракту едешь в Сузы. На почтовых станциях можешь поменять лошадь и получить ночлег, если покажешь пайцзу. С ней же пойдешь в царский дворец и покажешь страже. Тебе нужно попасть к самому хазарапату, с пайцзой он обязан принять тебя сразу. Скажешь, что умеешь корабли строить, он тебе поможет.

Дальше все произошло то, чего Малх и ожидать не мог. Стражники, увидев медную пластину, пропустили его во дворец, проведя к одному из первых лиц огромной страны. Тот, повертев в руках пайцзу, бросил ее на свой стол, заваленный папирусом, и заявил:

— Тебе предлагается договор на десять лет, звание наварха и собственный дом в городе Бандар. Ты построишь порт и корабли. Твоя задача — организовать морской путь в Индию и Египет, а также сделать так, чтобы купцы останавливались в нашем городе для отдыха. Государство будет активно торговать по морю. Если хорошо себя покажешь, получишь долю. Вопросы есть? Если нет, то подними челюсть с пола и отправляйся немедля. Тебя сопроводят к сатрапу, он поможет на первых порах, потом сам. Можешь идти.

И он пошел. Точнее поехал, сопровождаемый двумя стражниками, которые доставили его сначала к главе первой сатрапии, а потом к азату города Бандар, который, довольно улыбаясь, перевалил на него заботы по строительству порта и верфи. Лес был далеко, его на телегах тащили за десятки фарсангов, но дело пошло, и теперь Малх-Мореход, и вправду уверовал, что он чем-то приглянулся светлому богу, который явил свою милость. Иначе как объяснить, что он из разоренного ростовщиками бедняка стал чиновником немалого государства, получив сразу четвертый ранг.

— А жизнь-то налаживается, — думал он, когда приходил домой и смотрел в счастливые глаза жены, которая словно помолодела лет на десять. Она как будто разом сбросила с плеч груз всех несчастий, что свалились на их семью после той страшной бури, где ее муж потерял корабль, двух братьев и чужой груз.

Глава 4,

где старики заслужили вечную славу

Манна, месяц айяру, год 692 до Р.Х.

Широким полумесяцем, раскинувшимся на многие фарсанги, шла орда саков по степям страны Ишкузу. В кочевьях остались женщины, дети и старики, а воинов — лишь малая часть, только чтобы от волков отбиться. Народ-воин шел на новую землю, где на лучших пастбищах того мира скот, основа жизни саков, будет тучнеть и давать приплод несравнимо лучше, чем в степях Прикаспия. Табуны коней, что хотели захватить вожди, сделали бы армию саков силой, с которой никто вокруг не смог бы сравниться. Конница шла, собранная по родам и племенам, десятью бурными реками, которые катили свои волны к предгорьям Манны. Сочная ранняя трава, что давала пищу коням в походе, безжалостно вытаптывалась тысячами копыт, но снова шла в рост, как только войско уходило дальше на юг. Месяц айяру- это то время, когда вся растительность в степи, где еще достаточно воды и не так жарит лютое солнце, бурно лезет к солнышку, покрывая зеленым ковром унылую степь.

Собрать все войско в походе было невозможно, как невозможно было войти в горную страну всей армией в одном месте. Для ста тысяч коней не нашлось бы пищи, и армия погибла бы, не вступив в бой. Вожди саков, тонко чувствовавшие своих боевых друзей, точно знали, куда и какой род пойдет, чтобы лошади в походе не имели недостатка в траве. Это человек может потерпеть, а конь должен есть каждый день, иначе он станет слабым и не сможет нести всадника. Тем более, если их два на каждого воина.

Арпоксай, вождь племени, кочевавшего на юге страны Ишкузу, рядом с предгорьями Манны, вошел туда первым. Он ничем не выделялся из своих воинов. Обычные сапоги из мягкой кожи, плотные штаны и кафтан, который мог принять стрелу на излете. Войлочная шапка на голове хорошо гасила скользящие удары, и защищала от немилосердного солнца летом и ледяной стужи зимой. В бою он наденет шлем, сейчас в нем нет нужды. И только высокий статный жеребец, и ассирийский доспех подчеркивали, что не простой воин едет первым в этом строю. Широкие долины, расположенные совсем близко к облакам, радовали воинов умеренной прохладой и свежей зеленью. Небольшие деревеньки, встреченные по пути, по большей части были пусты, либо там оставались глубокие старики, которые ни в какую не хотели оставлять свои дома. Саки, увидев зажиточное селение, окруженное виноградниками, ринулись обыскивать дома, ища еду и молодых женщин, но тщетно. В деревне оставался один старик, подволакивающий ногу, да его собака, преданно прижавшаяся к хозяину. Пастуший пес был также немолод, как и дед, и не было существ ближе, чем они, понимавших друг друга с полувзгляда. Старик, охранявший карасы, вкопанные в землю огромные амфоры, стал на пути воинов, перекрывая им путь.

— Тут вино, достойное царей, не тебе, оборванец, его пить.

Сак со смехом оттолкнул хромого старика, и позвал вождя, чтобы похвалиться добычей. Вино из Манны было редким гостем в кочевьях саков, они довольствовались перебродившим кобыльим молоком, как и все степняки. Вечером будет пир, и эта радостная новость понеслась по войску, обгоняя ветер. Даже афиняне, любившие использовать рабов-скифов в качестве полицейских, отмечали их невоздержанность в питье. А уж пить вино «по-скифски», то есть неразбавленным, считалось там крайне предосудительным.

Жадность победила, и воины начали вскрывать амфоры, зачерпывая вино котелками, шлемами и даже шапками. Вскоре у карасов толпа воинов гудела, как рой пчел, ругаясь и отталкивая друг друга. Саки жадно пили, обливая грудь и давясь крепким терпким напитком, и пытались пролезть за добавкой. Арпоксай, наблюдавший со стороны эту картину, вмешиваться не стал. Да он ничего и не смог бы сделать воинам, дорвавшимся до недоступного ранее вина.

— Не разоряй мою деревню, вождь, — услышал Арпоксай, — выпей лучшего вина, что я сберег от твоих воинов.

Рядом стоял старик, щурясь на солнце глазами, окруженными сеткой побелевших шрамов. Арпоксай задумался.

— Выпей сначала ты.

Старик достал чашу, налил себе и выпил залпом, вытерев губы.

— Давай сюда, — Арпоксай вырвал у старика кувшин и опорожнил его в несколько глотков. — И впрямь, вино царское. Неси еще.

Но хромой старик исчез, как исчез его пес, не отходивший от него ни на шаг.

— Ну и демоны с тобой, — плюнул вождь, не замечая робко разгоравшийся жар в брюхе. Через две четверти часа та тысяча счастливцев, что выпила вино из карасов, почувствовала рези в животе. Поняв, что что-то неладно, они начали совать пальцы в рот, вызывая рвоту, но было поздно. Те, кто упился и уснул, уже лежали, пустив слюну, и смотрели в синее небо остекленевшим взглядом. Остальные метались по лагерю в поисках воды и падали, хватаясь за живот. Арпоксай лежал с посиневшим лицом. Видно, то вино, что преподнес тот старик, было и впрямь царским. Воины кинулись искать проклятого хромца, и быстро нашли его по собачьему вою, который доносился из соседнего дома. Старик лежал в своей хижине, сложив руки, как мертвец, и лицо его было спокойным. Он ушел к предкам, выполнив свой долг.

К вечеру умерло четыре сотни воинов, а еще больше, почти выблевав свои кишки, ехали, качаясь, с лицом цвета весенней травы. Колоксай, младший брат покойного вождя, принял власть, и послал гонцов к другим племенам с вестью о неслыханной подлости. Он не знал, что еще два племени лишились сотен бойцов, выпив вина, которое охраняли крепкие старики с прямым взглядом воинов. Тех, поймав после отравления, медленно порубили на куски, отсекая топорами руки и ноги, осатаневшие от ярости воины.

Остальные, получив злую весть и, встретив в Манне любого старика, просто топили его в вине, которое потом выливалось на землю. Войско двигалось по почти безлюдной стране, оставляя лишь пепел на своем пути.

Манна, через неделю

Старый Тохар, получив вести об отравленном вине, приказал разбивать все амфоры, что находили в селениях. Но страна была немаленькой, вино находили в огромном количестве, а выпить воинам хотелось безумно. Не зря же их племя пошло в поход. И острые умы, мятущиеся в неутолимом желании нажраться в дрова, нашли выход. Найденное вино заставляли пить пойманных маннейцев и, видя, что те доживают до утра, саки устраивали пир. Первые неудачи уже забылись, невольные дегустаторы умирали все реже, а потому воины расслабились, идя по вражеской стране, как на прогулке, почти не встречая сопротивления. Одиночные деревни разорялись дотла, башни в горах, где упрямые и гордые бойцы принимали бой, обкладывались ветками и поджигались. Маннейцы задыхались в дыму и погибали, убив своих жен и детей. Эти задержки были скорее досадными, чем существенными. Население убегало выше в горы, прячась в пещерах, откуда кривоногие саки, которые без коня были беспомощны, как дети, выбить их не могли никак. Пойманные молодые женщины были редки, и участь их была ужасна. Ни одна из них не смогла встать и уйти своими ногами после грубых ласк воинов. Многие умирали там же, на месте. Стариков и старух убивали ради забавы, запирали в их хижинах, и сжигали заживо. Сакам, кочевому народу, было незнакомо чувство привязанности к дому, а потому селения на их пути сгорали дотла. Заранее извещенные о набеге, жители закопали все ценное в землю и почти все ушли на юг, под защиту войска персов, которое прибывало туда, и собственной конницы, которая чего-то ждала и не вступала в бой.

Как-то на дороге, идущей в Манну из бывшей провинции Замуа, воины остановили обоз, груженный запечатанными кувшинами с ячменным пивом. Кому было нужно пиво в стране, производящей великолепное вино, воинов не интересовало. Они могли напиться, и это было главным. Старшина возниц, небольшого роста жилистый мужчина, заросший бородой до глаз, повалился в ноги и молил не губить, отпустив к семьям. Несчастный крестьянин, жалобно плачущий и целующий грязные сапоги воинов, вызвал такое отвращение у гордых всадников, что они прогнали его и остальных возниц плетками почти полфарсанга, помирая от смеха. Тохар, помня о коварстве маннейцев, напоил одного из них, глядя с брезгливостью, как того развезло с половины небольшого кувшина. Вот ведь слабак! Дело было утром, и уже к обеду пленник оклемался и был вполне здоров, а потому вечером лагерь гудел, как улей. Захваченное пиво било в голову, как кузнечный молот, приводя воинов в восторг. И, лишь на землю упала ночь, в лагере затянули песни, а некоторые саки уже начали храпеть, напившись до бесчувствия. Молоденький боец бросил взгляд в сторону и оцепенел.

— А-а-ы, — тыкал он в темноту пальцем, потеряв дар речи, и толкая локтем счастливого и пьяного соседа по костру.

Из темноты, под раздавшийся рев труб и барабанный бой шли фигуры с огромными рогами и факелами в руках. Вдруг жуткий демон (ну а что еще это могло быть), остановился и выплюнул изо рта огненную струю. Потом еще один, и еще. Лагерь пришел в движение, и пьяные воины не могли понять, что происходит, и почему с выпученными глазами бегают их друзья.

— Демоны! Спасайтесь!

— На нас напали! К оружию!

Вопли создали в лагере дикую панику. Саки, упившись незнакомым тут напитком под названием ёрш, то видели рогатых демонов, изрыгающих пламя, то врагов, бегущих на них с оружием. В лагере закипели схватки, и никто не понимал, а с кем он, собственно, бьется. К ужасу скифов, демоны стали кидать что-то, и это что-то, падая на землю, вспыхивало от близлежащих костров, поднимая пламя выше человеческого роста. Ополоумевшие от ужаса кони, в гуще которых тоже стали вздыматься языки пламени, начали метаться по лагерю, топча всех подряд, и привели войско в полный хаос. В довершение всего в людей по отвесной дуге полетели стрелы, ранящие и убивающие всех подряд. Тохар, который еле увернулся от обезумевшего коня, в крупе которого отвесно торчала впившаяся стрела, хватал пьяных воинов за грудь и пытался унять ужас, плескавшийся в их глазах, но тщетно. И только утром, бродя по разгромленному лагерю, он плакал, находя изрубленных и затоптанных друзей, с которыми не раз ходил в походы. Его племя из пяти тысяч воинов потеряло пятую часть, и еще столько же имело раны.

Этот поход был несчастлив, видно боги отвернулись от них.

Манна. Через неделю

Ишпакай слушал гонца и мрачнел на глазах. Пока они гоняли по горам маннейцев, выковыривая тех из пещер и ущелий, их собственные кочевья громят эти отбросы, киммерийцы. Жалкие твари, которых дед Ишпакая и его воины плетями выгнали со своих земель, нанесли удар в спину. Он послал гонцов к вождям, указав им явиться в предгорья немедля, чтобы уничтожить этих жалких трусов. Войско его рода, собирая жалкую добычу, вышло сразу же. Они так и не получили вожделенных коней, царь Улусунну приказал угнать их на юг, в Замуа. Ну ничего, они накажут этих шакалов, и вернутся. И он все припомнит, и отравленных воинов, и непонятных демонов, плюющихся огнем. Он вырежет всю Манну до последнего человека, оставив жизнь только тем, кто умеет делать вино. Это его земля, где он будет жить с дочерью повелителя мира, став на две головы выше этих ничтожных пастухов, вождей племен. Она родит ему много детей. Его старший сын примет царство, и никто не посмеет оспорить это право, потому что он потомок величайшего рода. Так думал царь Ишпакай, ожидая своих воинов, спускающихся с гор Манны. Невеселы возвращались воины из похода, не того они ждали. Никто из них не боялся смерти в бою, но нет чести в том, чтобы умереть, уткнувшись лицом в собственную блевотину, или погибнув от меча своего же собрата, обезумевшего от ужаса и коварного пойла. Семь тысяч всадников потеряли саки, а тысячи не смогут натянуть лук, ослабленные ядом и ранами. Пятая часть бойцов потеряна, или не сможет биться. Но ничего, их все равно куда больше, чем ничтожных трусов, воюющих с женщинами и детьми.

Сорок тысяч бойцов широким фронтом пошли по равнине, стараясь не пропустить момент, когда враг покажется рядом. И вот передовые отряды развернули коней и помчали к вождям, заметив разъезды противника. Войско стало собираться в кулак, отодвинув назад раненых, больных и заводных лошадей. Саки надели панцири и шлемы, у кого они были, и натянули луки, зажав в пальцах левой руки по три стрелы. Мечи были редкостью, все-таки скифы были прославленными лучниками, выигрывавшими бой на дальних дистанциях.

Ишпакай прекрасно знал, что западные киммерийцы смогут выставить не более двадцати тысяч воинов, а потому зрелище, которое он увидел, его неприятно удивило. Впереди стояло чудовищное по размерам войско, и бойцов там было куда больше, чем у него. Судя по одежде воинов, там были мидяне и восточная ветвь киммерийцев, а значит, бой будет очень и очень тяжелым.

Ну что же, боги определят победителя, и по сигналу трубы саки кинулись вперед, поливая противника ливнем стрел. Те ответили, и равнина превратилась в гигантский кипящий котел, где саки, благодаря своему беспримерному мужеству могли бы победить, но было одно обстоятельство. И это обстоятельство сейчас текло с гор Манны, разливаясь по долине в тылу войска скифов. Впереди в одну шеренгу стала тяжелая кавалерия, растянувшись почти на фарсанг, а сзади выстроились легкие персидские лучники и вся армия Манны на высоких и сильных конях. Пять тысяч тяжелых конников взяли разбег и опрокинули саков, превратив войско в мечущееся стадо. Десять тысяч персов и столько же воинов Улусунну закрыли небо тучей стрел, и саки поняли, что попали в ловушку. Силы всех окрестных народов были собраны сюда волей персидского царя, и сегодня народ саков умрет, как один человек. До ночи шла битва, по масштабам не имевшая себе равных доселе. Никогда такие массы людей не сходились в одном месте, и никогда еще в одной битве не погибал целый народ. Боги смотрели на кипящую степь и ужасались той ожесточенности, с которой бились презренные людишки, не поделившие пастбища для своего скота.

Месяцем позже. Город Арбела. Ассирия. В настоящее время — Эрбиль, Южный Курдистан. Ирак

Великий царь четырех сторон света со свитой смотрел на ужасающее зрелище. Когда перепуганный наместник провинции прислал гонца с вестью, то Синаххериб подумал, что у того помутился разум. Персидское войско проследовало в двадцати фарсангах от сердца империи, пройдя совсем рядом со священным городом Арбела, где был величайший храм богини Иштар. Жители его, давно забывшие о войнах, с ужасом смотрели на длинную пыльную змею, несущую смерть на своем пути.

Многие тысячи конников спустились с гор Манны, которые персидский царь объявил своими, и прошли насквозь провинцию Киррури, не тронув даже яблока на ветке. Конники перебрались вброд через реку Нижний Заб, за которой начиналась захваченная киммерийцами Аррапха, и ушли на юг. Царь очень долго не мог понять, что значит это безумное поведение, но внезапная догадка привела его в ужас. Не тронув мирные города и села, персы унизили его перед подданными, показав, что это не его, Синаххериба, сила охраняет их, а милость их царя. Да и зачем разорять земли, которые скоро станут принадлежать им. Вот что за сигнал послал Ахемен народу Ассирии, показав всем слабость повелителя мира и свое собственное великодушие. И когда его войско появится тут вновь, то города падут к его ногам, не думая сопротивляться, потому что помимо великодушия персидский царь явил свою силу.

И вот на этот знак силы и смотрел царь со своими вельможами, не в силах унять дрожь. Рядом стояла верховная энту храма Иштар Арбельской, которая тряслась, как осиновый лист. Она лучше всех понимала, что значит для нее и ее сестер приход персов-единобожников. Жуткий зиккурат в семь ярусов был сложен из человеческих голов, скрепленных известью. А на верхнем ярусе стояла голова несостоявшегося зятя ассирийского владыки, украшенная царской тиарой.

— Сколько их здесь? — спросил царь стоявшего рядом Туртана.

— Здесь все, повелитель. Тут лежит весь народ царства Ишкузу, по последнего человека.

Глава 5,

где персидский царь находит нового союзника и очередного жениха для дочери

Иерусалим, Иудейское царство. Месяц Абу, год 692 до Р.Х.

Царь Иудеи Езекия был уже немолод. Шутка ли, шестой десяток пошел, а потому он назначил соправителем и наследником сына Манассию, которому сейчас было всего семь лет. Езекия был еще вполне крепок, остр умом и фанатично предан великому богу Яхве. Единобожие тяжело продиралось через дебри самого дремучего язычества, повсеместно еще люди почитают Баала и Иштар, богомерзких демонов. Даи сам Яхве был пока еще не единым богом, а скорее пытался стать старшим из всех богов. И даже это давалось ему пока с огромным трудом. Тексты иудейских пророков, творивших в это самое время, только-только собирались в своды, что позже станут пятикнижием Моисея, а еще позже лягут в основу Ветхого Завета. Даже отец Езекии, царь Ахаз, был ревностным демонопоклонником, и по всей Иудее и Израилю росли священные рощи и стояли храмы финикийского Баала, где приносили в жертву грудных детей. Но, господь, что в бесконечной милости своей долго терпел безумства людские, обрушил на нечестивцев свою кару, и прислал на землю обетованную непобедимое доселе войско царя Синаххериба. Израильское царство рухнуло, земли его были опустошены, а люди убиты или стали рабами. А вот Иудейское царство, где царь Езекия усердно молился великому богу Яхве, выстояло. Страшная болезнь косила ассирийских воинов тысячами, и ушел царь Ашшура к себе, посрамленный. Правда, дочери Езекии оказались в ассирийском плену, да триста талантов серебра и тридцать талантов золота пришлось отдать в виде дани. Даже двери Храма Соломона, отделанные немыслимо богато, пришлось ободрать, чтобы отвести лютую напасть от родной земли. Как после этого не уверовать? И начали по всей Иудее вырубать священные рощи, плавить в печах бронзовых идолов и убивать жрецов-демонопоклонников. Железной рукой Езекия вычищал Иудею от языческой мерзости, и преуспел в этом. Если кто и продолжал верить в старых богов, то делал это тайно, опасаясь доноса. Веровать невозбранно можно было в Яхве, его жен и мелких богов колена Иуды, которые стали как бы ниже, чем главное божество, и ушли на второй план. На востоке, в новоявленном персидском царстве, вроде бы тоже почитали единого бога, только именем другим. Но у величайшего божества имен было несчетное количество, даже ученые коэны не знали всех, хоть и прочитали бездну старых пыльных свитков. Жуткий погром в Сузах и последовавшая за этим казнь жрецов, доставила Езекии истинную радость. Мыслимо ли дело, рядом с Вавилоном, скопищем всех возможных грехов, люди уверовали в единого бога, и он дал им милость свою. Благочестивый персидский царь непобедим в бою, а земля его процветает. Говорят, что его наставляет в вере Пророк Ахурамазды, так это неудивительно. Тут, в Иудее, пророки рождаются часто, как нигде. Исайя, чьи молитвы услышал Господь и поразил ассирийское войско страшной болезнью, разве не величайший пророк? Ведь все города до этого покорились великому царю, кроме одного лишь Иерусалима. И теперь посланник персидского государя стоял перед иудейским правителем, почтительно склонив голову и принеся богатейшие дары.

— Великий царь Ахемен, царь Аншана, Персии, Кермана, царь Элама и Суз, повелитель Манны, Эллипи и Мидии, шлет тебе свой привет и подарки.

— Мы с благодарностью и почтением принимаем подарки нашего брата, персидского царя, — важно ответил Езекия.

Посол отметил: ага, братом назвал, на равенство претендует, несмотря на разницу в весовых категориях.

— Мой царь слышал, что милость единого бога, которого мы тоже почитаем, уберегла ваш народ от истребления ассирийцами. Мы возносим хвалу его милости.

— Да, молитвами пророка Исайи и моими, армия нечестивца Синаххериба ушла, посрамленная, — важно сказал Езекия.

— Мой царь предлагает союз. У него есть дочери, одну из которых он предлагает в жену твоему сыну, Манассии. В качестве приданного он предлагает помочь тебе забрать земли бывшего Израильского царства.

— О чем ты говоришь, посол? Ты в своем уме? Эти земли сейчас принадлежат царю Ассирии. Господь был милостив к нам, но не стоит этим злоупотреблять. Он дурней не любит, а среди нас, иудеев, дураков немного.

— Великому Пророку Заратуштре открылся замысел божий, царь. Если ты двинешь своих воинов на Израиль, то он будет твоим. Потому что так сказал Заратуштра, пророк единого бога.

— А кроме того, что твоему пророку открылся замысел господа, мне еще нужно что-то знать? — прищурившись, спросил иудейский царь.

— Да, царь. Тебе стоит знать, что как только выступят твои войска, по левому берегу Тигра станет шестьдесят тысяч войска великого царя. Синаххериб не посмеет уйти в дальний поход, имея рядом такую угрозу, и те земли станут твоими.

— Ага, — задумался иудейский царь, — а то голову мне морочить начал. А мысль то неплохая. Слухи ходят, что неудачи пошли у ассирийского царя черной полосой, грех не воспользоваться. На Элам неудачно сходил, только зубы обломал, Манну потерял, она персидской сатрапией стала. Левобережье Тигра тоже под новым царем. Саков персы вообще под корень извели, а уж какие воины были. Нет, тут отрицать нельзя, посол дело говорит. Когда еще шанс будет всю державу царя Соломона в единой руке собрать? Да, видно есть над ним, Езекией, милость господня.

— А что, посол, ты готов за наше великое свершение жертвы в Храме Соломона принести?

— Конечно, готов, царь. Бог един, что в Иерусалиме, что в Сузах.

На следующее утро посол и царь иудейский стояли в священном Храме, который постепенно становился сердцем еврейского народа, и приносили жертвы. Сам храм был невелик, семьдесят шагов в длину и тридцать в ширину. Снаружи он был окружен стеной, которая образовывала внешний и внутренний двор, где собирались на богослужение толпы людей. После разгрома Саргоном вторым храмов в Израильском Дане и Вефиле, у иудеев не осталось больше святилища, сравнимого по значению с этим. А потому царь Езекия тонко пользовался моментом, привлекая огромное количество паломников на праздник Песах. Никаким сокровищем архитектуры Храм точно не был, сильно уступая по масштабам зиккуратам Междуречья и храмовым комплексам в египетском Карнаке и Фивах. Сложенное из обтесанных камней прямоугольное здание, было украшено спереди медными колоннами. Золотые листы, которыми были обшиты двери и стены внутреннего святилища Хейхал, были сняты и отданы в виде дани Синаххерибу, и поэтому Храм выглядел бедновато. Царь Езекия напрягал все невеликие силы своей страны, и планировал восстановить то великолепие, что было утеряно при прошлых царях. Гигантская медная чаша, весом в тысячу вавилонских талантов, была отдана как дань царю Тиглатпаласару, а потом походы Саргона второго и его сына Синаххериба окончательно опустошили убранство святилища.

Царь Езекия не знал, что жить ему осталось всего пять лет, а на престол вступит двенадцатилетний Манассия, который подпадет под влияние демонопоклонников, и снова восстановит почитание Баала и Иштар. В самом Храме еще десятки лет будут проходить богомерзкие языческие служения. В Святая Святых установят статую богини, что на местном диалекте звалась Аштарт. Знатнейшие женщины Иерусалима будут предлагать себя странникам, и сядут на пороге с обвязанными веревками головами в знак того, что пришли служить Великой Матери. Все пророки, проповедовавшие истинную веру, будут истреблены мечом, а мудрейший старец Исайя, удостоенный отдельной книги в Ветхом Завете, будет перепилен пополам пилой. Вот так вот нехорошо поступит Манассия с отцом своей собственной матери. Но это случится потом, и случится ли теперь, когда колесо судьбы повернулось в другую сторону, еще неизвестно. А сейчас жертвы были приняты благосклонно. Великий Бог благословил объединение царств народа Израиля, как во времена Соломоновы.

— Ну что ж, воля господа- это хорошо. А воля господа, к которой прилагается шестьдесят тысяч воинов — еще лучше, — сказал иудейский царь. — И ты, посол, в следующий раз не забывай, что ты в Иерусалиме, а тут все евреи.

И посол понимающе засмеялся, оценив шутку.

Месяцем ранее. Сузы

Рабочий кабинет великого царя во дворце был предельно прост. Стены, обложенные глазурованной плиткой, достаточно аскетичная, без резных выкрутасов, мебель, лаконичные бронзовые светильники, заправленные кунжутным маслом — все это соответствовало духу новой веры, основанной на понятиях прямых и незатейливых персов. Роскошь в быту они презирали, предпочитая дорогое оружие, доспехи и коней. Тут цены могли доходить до умопомрачительных цифр. Но, с другой стороны, а куда еще девать добычу? Жены обуты, одеты, увешаны цацками, ну что еще нужно? Для людей, которые не так давно стали есть досыта, и это было запредельной роскошью. Макс прекрасно помнил, как в его мире персы, захватив Мидию и ее богатства, стали подражать изнеженным подданным. А после покорения Вавилона даже пришлось ослаблять луки, так как юноши не могли их натянуть. Ситуация приняла скандальный характер, когда на соревновании персидской знати выиграл никому незнакомый скиф, который обогнал всех на коне и лучше всех отстрелялся по мишени. Все закончилось закономерно. Пришли суровые македонские парни и наваляли персам по первое число, умаявшись таскать золото, которое лежало в слитках тысячами талантов по всей империи. Персидские цари плавили золото, полученное в виде дани, и разливали в глиняные горшки, которые потом разбивали, а получившиеся слитки ставили горкой. Видно, для красоты. Или для удобства переноски их суровыми победителями. То золото не пошло грекам и македонцам впрок, и уже им наваляли по первое число суровые римские парни, а македонское золото в триумфе несли на блюдах три дня, так его было много. Потом римляне ослабели и изнежились, и на империю стали налетать волны германцев, гуннов, готов, вандалов, сарматов и вылезших из дремучих лесов славян, опустошивших Грецию и Балканы.

Так что, роскоши — бой. Лучше будем строить дороги, крепости и двигать науку. Так думал Макс, и Ахемен его поддерживал, потому что Пророк рассказал ту версию истории, которая была ему знакома. Великий царь, что характерно, дураком не был, а ум имел практический и сметливый. Он прекрасно понял, что та ловушка, в которую попадают самые суровые воины, работает без сбоев. Через три поколения бесстрашные выносливые бойцы превращались в женоподобные создания, за которыми на войну тащили мягкую мебель, золотую посуду и походный гарем. Подумав немного, Ахемен отослал сыновей, достигших пяти лет, в горные кочевья, где они будут дышать свежим воздухом, скакать на конях и жрать то, что подстрелят сами. Дома, с мамочками, они будут проводить по месяцу каждые полгода. Достаточно. И без них во дворце от детей не протолкнуться. Когда же дочери к мужьям разъедутся, в самом-то деле? Работать невозможно в этом курятнике.

Пообщавшись с мужем сестры, Ахемен набрался скверных замашек, что очень неплохо помогали выигрывать войны. Новые привычки меняли простого и прямого парня, коим был Ахемен, и это шло на пользу стране. Тем не менее, даже исключительно подлая война с племенем саков стоила Персидскому царству немалых потерь. Истребить пятьдесят тысяч воинов, это вам не фунт изюму. Своих тоже немало положили. Надо людям отдых дать. Опять же, земель новых набрали, нужно в новых сатрапиях власть укреплять, писцов туда слать, проповедников и сотрудников сиятельного Хутрана. Тот уже проломил в Сузиане все головы, что было нужно проломить, и требовал нового фронта работы.

Великий царь Синаххериб ударными темпами восстанавливал армию, скупая коней за безумные деньги, благо Мидия и Манна ему сейчас коней не поставляли. Ахемен выучил красивое слово «торговое эмбарго» и употреблял его к месту и не к месту. Уж очень оно ему понравилось. Ассирийские мастерские делали новые колесницы, а в армию набирали подрастающую молодежь. В Вавилоне все также сидел старший сын Синаххериба Ашшур-надин-шуми, которые в этой реальности не был убит в эламском плену, а вполне себе жил, постепенно находя общий язык с вавилонской знатью и жрецами. В общем, назревала очередная проблема, которую нужно было решать заранее, и, желательно, на чужой территории, и чужими руками.

В царском кабинете на производственном совещании присутствовали, кроме самого повелителя, Пророк, Умножающий казну Харраш и первосвященник Нибиру-Унташ. Стычка с Ассирией неумолимо приближалась, как грозовая туча, а войско только-только вернулось с короткой, но очень кровопролитной войны, где была разорена половина Манны, и было потеряно несколько тысяч воинов. Вот именно сейчас никто воевать не хотел. Кое-как выскочили из ловушки Синаххериба, который должен был добить Персидское царство после вторжения скифов. Нужно было залечить раны, восстановить поголовье коней, привести в порядок оружие и амуницию. Да просто стрел новых наделать, в конце концов. Колчан стрел строил сикль серебра, а это оплата труда ремесленника за десять дней. А что такое колчан стрел? Четверть часа боя, если не сильно спешить. Так что, война- это деньги. Считай, чистым серебром лучники стреляют. Нет, сейчас воевать никак нельзя.

— Надо им с другой стороны хвост подпалить, — задумчиво сказал царь, а присутствующие с благожелательным интересом прислушались к его словам. Повелитель менялся на глазах, превращаясь из прямолинейного рубаки в настоящего правителя, понимающего, что порядочные поступки не всегда целесообразны, и наоборот.

— Есть Табалу, Сирия, Финикия, Иудея и арабы, повелитель, — подсказал сиятельный Харраш.

Присутствующие задумались. Сирия была разорена в прошлой войне, Финикия тоже запугана и обложена данью. Табалу было вассальным царством между Киликией и Ассирией, и в целом, неудобств от своего статуса не испытывало. Арабы были себе на уме, и контактов с ними особых не было, нищие бедуины, что с них возьмешь.

— Иудея, — сказал царь, выразив общее мнение. — Что еще предложим, кроме очередной моей дочери?

— Царь Езекия — ревностный почитатель единого бога Яхве, повелитель, — вставил слово Первосвященник. — Можно это подать так, как будто у нас единый бог, а потому мы союзники. Хотя, честно говоря, бог скотоводов Яхве очень далек от светлого Ахурамазды. Очень жестокий и мстительный божок. Всех других местных богов просто локтями растолкал. Но сыграть на этом можно.

— Иудеи — прожженные хитрецы, — поморщился Харраш. — Когда пожимаешь такому руку, нужно потом пересчитывать пальцы. Я не думаю, что он от такой новости расплачется от радости и побежит резать ассирийские гарнизоны. Скорее наоборот, заподозрит, что мы хотим сунуть его под мечи Царского отряда. Те на него изрядно злы, они потеряли многих при последней осаде Иерусалима.

— Что же ему предложить? — задумался царь.

— Предложим ему оба иудейских царства. Если он соберет земли, которые раньше были едиными и установит там власть бога Яхве, то будет велик, как Шломо. Тот умер всего сто пятьдесят лет назад, и лучшего царя у иудеев не было. Большого ума был мужчина. Думаю, он согласится, — задумчиво сказал Нибиру-Унташ.

Макс с большим трудом догадался, что Шломо — это Соломон. Все-таки к нам это имя дошло через множество языков.

— А что, и правда Израиль таким великим царством был? А Шломо был так мудр? — заинтересовался Макс. Все-таки, царь Соломон был раскрученным персонажем.

— Да врут больше, — пожал плечами Нибиру-Унташ. — Я старые записи посмотрел перед нашей встречей. Их Иерусалим еще недавно дыра дырой был, туда люди после ассирийских походов на Северное Царство набежали. Дамаск, Тир или Геф куда больше были. А Шломо — это почти сказочный персонаж. Разговоров — на талант золота, а правды — и на сикль серебра нет. Иудеи- люди с большой фантазией. Но при Шломо там и впрямь довольно неплохо было, да потом сын, полный дурак, все отцовские труды похоронил. Честно говоря, если бы не нужно было к этой встрече подготовиться, я всего этого и не знал бы. Иудея — редкостное захолустье, кому ее история интересна?

— Ну и как мы его заставим на ассирийские гарнизоны напасть? — удивился царь.

— А мы слух пустим, что готовимся в поход на Шумерские земли выйти, вот Синаххериб и не посмеет войска увести, — заявил Пророк.

— А мы пойдем на Шумер? — заинтересовался Ахемен и сам себе ответил: — Не пойдем. И войска по домам будут сидеть. Так, движение на границе обозначим. Но слух пустим.

— Ты совершенно прав, брат. Харраш, у тебя есть ассирийские шпионы, за которыми ты приглядываешь? — спросил Макс.

— Да, Великий, — бывший ростовщик склонился в поклоне.

— Ты знаешь, кто из наших писцов на них работает?

— Знаю, Великий.

— Как? У меня под боком предатель? Тут? Во дворце? Почему не казнен? — возмутился царь.

— Харраш, объясни, — устало сказал Пророк.

— Повелитель, мы можем казнить изменника, но шпионы найдут нового. А этому мы можем подсовывать те сведения, которые должны попасть к ассирийцам, к важным вопросам мы его не допускаем.

— Ага, — задумался царь, — толково. Значит, вы даете всякую ерунду предателю, а тот ее передает ассирийцам? — и царь гулко захохотал.

— Да, повелитель, — с непроницаемым лицом ответил Умножающий доходы.

— Тогда ладно, пусть живет. Дозволяю. Покажете его мне?

— Не покажем, — опередил Пророк Харраша.

— Почему это? — обиделся царь.

— Ты человек прямой и честный, брат. Начнешь на него пристально смотреть, или еще как-то себя выдашь. Предатели, они как лань, трепетные. Почует и сбежит.

— Ну ладно, — насупился царь, — демоны с вами. Не хотите говорить, не надо. На казнь-то хоть позовете?

— На казнь позовем, — хором ответили Пророк и Харраш.

Глава 6,

где описаны изменения, произошедшие с того времени, как власть переменилась

Коронные земли. Окрестности Аншана. Год 692 до Р.Х.

Набишту, староста сельского округа, подчиняющегося азату центральной провинции, с изумлением наблюдал, как новый плуг, который они получили, выворачивает толстенные пласты земли. Крестьяне его родной деревни испытывали схожие чувства. Еще недавно они ковыряли землю сохой и деревянной мотыгой, окованной бронзой. А тут одна упряжка быков работала так, как раньше работали две. А ведь это еще не все. С плугом в комплекте шла тяжелая борона, которая укрывала посеянные зерна и делала землю мягкой, как пух. Дивные дела творились на свете.

Унылая и беспросветная жизнь храмовых арендаторов изменилась очень резко и понеслась вскачь, как только местный князь совершил красивый полет со стены, окропив мозгами каменистую землю. Сначала куда-то исчезли ненасытные жрецы, столетиями тянувшие жилы из местных крестьян. По слухам, в соседней деревне, где земля принадлежала мелкому помещику, произошло то же самое. Власть просто куда-то пропала. Знающие люди говорили, что у знати отобрали землю, а их самих убили. А вот жрецы, как люди грамотные, стали писцами, учителями и дознавателями. Хотя большая часть сбежала в Сузы, опять же по слухам. И вот вместо этого сонмища кровопийц, самым лютым из которых был разорванный быками хранитель зерна Римуш, появился один-единственный перс, скромно одетый, но на дорогом коне. Он вызвал к себе старост и объяснил, как теперь будет строиться их жизнь. Крестьянин подчиняется старосте, староста — азату, а тот — лично персидскому князю. Все. Ставка налога осталась прежней — половина урожая, а для последователей Ахурамазды — четверть. Старосты, услышав про такие послабления, не на шутку воспылали. Мыслимо ли, четверть урожая в домах останется. Это же теперь крестьянин иногда есть досыта будет, да по весне малые дети перестанут от голода умирать. Дальше началось еще веселее. Тем округам, что новые каналы копали и залежные земли распахивали, еще меньше налоги делали. Крестьяне посмеивались. Вот глупцы! Они, крестьяне, себе больше земель взяли, а им еще и налог уменьшили. На новые земли посадили старших сыновей, которые тут же себе жен взяли. И только осенью, отчитываясь окружному писцу, в котором с изумлением узнал одного из храмовых жрецов, Набишту увидел, что зерна он сдал даже больше, чем обычно. Ну и кто тут глупец оказался?

Вскоре как-то неожиданно исчезли лихие люди. Просто постепенно перестали воровать, грабить и насиловать. Набишту сметливым крестьянским умом, сопоставив известные ему факты, понял, что плохие люди просто стали заканчиваться. Об этом говорили кресты, на которых сохли разбойники, промышлявшие нападениями на караваны. А в самом Аншане, говорят, за стеной регулярно пополнялась яма, куда кидали всяких негодяев, недостойных быть отданными хищным птицам. Сиятельный Хутран, которым в Аншане пугали взрослых мужчин, в глазах добропорядочного селянина был абсолютным благом. Набишту не слышал, чтобы кого-то осудили неправедно, или обидели чью-то дочь, или воин взял чужую овцу. Жизнь стала спокойной и очень безопасной. Азат, руководивший провинцией, был прост и доступен, сам из простых воинов выслужился. Любой староста мог зайти и пожаловаться, и тот терпеливо слушал. Да что там староста! Набишту своими глазами видел, как азат заговорил с крестьянином, и даже пошутил. Сказал бы кто раньше, ни в жисть бы не поверил. От таких изменений голова пошла кругом. Но самое невероятное началось на третий год нового царствования. Крестьяне их деревни впервые столкнулись с незнакомой доселе проблемой — у них возникли излишки ячменя. И это стало бедой похлеще неурожая, потому что неурожай крестьяне видели, а лишнего зерна в своих закромах — никогда. На сходе селян, пришедших для обсуждения внезапно свалившейся на голову напасти, чуть не дошло до драки. Выдвигались идеи одна безумнее другой. Один недалекий умом бобыль даже предложил отвезти лишнее зерно на рынок и продать. Это ж надо! Да испокон веков крестьянин зерно не продавал, у него излишки просто отбирали. И старосты, утомленные новой бедой, потянулись за советом к азату. Тот долго не думал, и заявил, что излишки выкупит казна по твердой цене, чем привел старост в смятение. Зерно потянулось в Аншан, в знакомое до боли храмовое хранилище. Старосты посмеивались над собой. Как дети, право! Да лучше бы жрали это зерно, пока из ушей не полезло бы. А так лишились его по своей глупости. Однако через неделю каждого вызвал азат и вручил по тяжелому кошелю с серебряными сиклями, теми, на которых лучник. На подгибающихся ногах ушли старосты в свои деревни, чтобы показать односельчанам, какое оно серебро-то. Ибо не мог крестьянин-арендатор своими глазами серебра видеть, да еще и в руках держать, ну никак не мог. От сотворения мира такого не бывало.

Выдал Набишту каждому мужику в своем округе по четверть сикля и пять медных монет, и тут началось. Кто овцу купил, кто мотыгу новую, а кто и бусы своей бабе, которая в своей жизни не то, что бус не имела, слова доброго не слышала. И началась совсем другая жизнь. Мужики, что с ленцой земельку пахали, лишь бы поесть хватило, начали эту самую землю зубами грызть. Жили-то общиной. Работаешь- голодаешь, и не работаешь — голодаешь. А тут староста серебро раздает. Да, видно скоро небо на землю рухнет.

Купцы смекнули про новые реалии и потянулись по деревням с телегами, где битком разного товара было. И платки, и туники, и сандалии крепкие, и мотыги целиком бронзовые. В общем, роскошь такая, какую в нищей деревне и не видели никогда. И платили крестьяне твердой монетой, важничая, а купчишка-то в глаза умильно заглядывает и бедолагу-крестьянина почтенным величает. Это крестьянина-общинника, на которого он раньше, как на грязь под ногтями смотрел! После этого распоследние лентяи за ум взялись, и работать начали. Потому что старосты осмелели и стали грозить, что лодырей с земли погонят, вон сколько мальчишек подрастает на хороших-то харчах. Не хочешь на земле работать — в город иди, подсобником к мастерам. Как-то внезапно рабочие руки понадобились кирпичникам и кузнецам, кожевенникам и ткачам, да вообще всем. Людям и невдомек было, что серебро и золото, что в храмах кучами лежало, теперь в оборот пошло и всем им новую работу дает. Где мастер за день один платок продавал, теперь стал три продавать, да еще и цену скидывал, потому что сосед рядом тоже платки продает. А с тех трех платков тот мастер все равно куда больше зарабатывает, чем раньше с одного. И вот ведь странность, денег у людей куда как больше стало, а цены вниз поползли. Чудо, да и только.

Увидев новый плуг и борону, понял Набишту, что теперь еще больше зерна будет, и стал договариваться с купцами, чтобы на осень готовили баранов в обмен на зерно. Они, крестьяне, теперь по праздникам мясо есть будут. Так вот!

Дур-Унташ. Вторая сатрапия Персидского царства. Год 692 до Р.Х., месяц ташриту

Великий завоеватель, древний царь Элама Унташ-Напириша, был не только великим, но и очень скромным. А потому новый город назвал в свою честь — Дур-Унташ. Дур — это город на тогдашнем диалекте означало. Был Унташ-Напириша не только великим и скромным, но еще и очень завистливым, а потому решил построить зиккурат, какого в тех краях еще не видали. Чтобы у всех соседей кровь из глаз брызнула. Чтобы всякие князьки из Аншана, Кимаша, Симаша и Айяпура, которые регулярно пытались от эламских царей отложиться, даже и думать о таком не смели, на подобную красоту глядючи. Знал бы Унташ-Напириша, что его проект будет единственным зиккуратом, что до двадцать первого века доживет, то еще больше бы возгордился. Но он этого не узнал, потому что помер. Храм был построен и посвящен Иншушинаку, главному богу столичных Суз, а вокруг него, как водится, разросся город, который обслуживал немалое храмовое хозяйство. И теперь в этот город тянулись жрецы со всего Двуречья, привлеченные неслыханными условиями. Мыслимо ли дело, в каждом городе будут их труды, да еще и с указанием имени автора. Любой ученый тщеславен, а жрец из захудалого рода, да еще и непонятый современниками, тщеславен вдвойне. И такой чудак будет лезть из кожи вон, чтобы доказать жирным глупцам, чьи предки тысячелетиями были настоятелями крупных храмов, что он куда лучше, чем они. Как правило, такие старания пропадали втуне, а у ученых потухали глаза. И так было столетиями, пока к ним не начали подходить странные люди со странными речами. Будто бы в захолустном Дур-Унташе теперь собирают лучшие умы Вавилонии и Шумера, и будут они под покровительством великого бога Иншушинака заниматься поиском смыслов и общаться с такими же, как они сами, высокоумными чудаками. И кормить обещали регулярно, что немаловажно. Сначала один решился, потом другой. А вскоре странные люди стали с письмами от смелых счастливцев приходить. Смотри, мол известный тебе Анн-цилли-Мардук поклон шлет и письмо про свою новую счастливую жизнь. И превратились тонкие ручейки в полноводные реки. Принял Дур-Унташ две сотни лучших умов и затворил свои двери. Даже стали отворот-поворот давать тем, кто без приглашения пришел.

И вот в пятый день месяца ташриту в Дур-Унташ прибыл Пророк нового бога, который, оказывается, всеми старыми богами одновременно оказался. Пророк был обычного роста, лишь высокая золоченая шапка его выше делала.

И правда, не человек он, — шептались ученые мужи, собранные в специально построенном для этих целей амфитеатре. На фоне иссиня-черных брюнетов, проживающих в данной местности, голубоглазый блондин смотрел крайне чужеродно.

— Итак, мудрейшие! — начал пророк. — Я собрал тут всех людей, для которых познание превыше всего. Не древний род, не богатство, и не способность вылизывать начальственный зад. — В амфитеатре прошел одобрительный шум. — Ваша жизнь изменилась, и вместе нам придётся поменять жизнь государства, ибо ему мы служим. Не будет крепкого государства, и снова придут кутии и луллубеи, что разрушили Аккадское царство, или дикие саки, после которых даже трава сто лет не растет. Я расскажу об изменениях, которые произойдут немедленно.

Во-первых, письменность переходит на арамейское письмо. — Зал возмущенно зашумел. Пророк поднял руку. — Я поясню. Невозможно на глиняной табличке написать обширный текст. Разве хотите вы быть стеснены рамками глиняной таблицы? Сколько их нужно, чтобы выразить мысль и обосновать ее. — Тут зал затих, ученые мужи оценили перспективы. — Казна начинает закупки папируса в Египте. Особо важные тексты будут написаны на выделанной коже. — Макс не знал, что в нашей реальности персы сделали то же самое, но намного позже, потому что клинопись была актуальна только для Двуречья, а Империя расширялась во все стороны со скоростью пожара.

Во-вторых, — тут много ученых мужей, сведущих в тонкостях календаря и наблюдением за звездами. В нашем государстве будет новый календарь. В году будет не триста шестьдесят дней, а триста шестьдесят пять. Вставного месяца не будет, будет вставной день каждые четыре года.

В зале началась форменная истерика.

— Это кощунство! Календарь дал нам бог Энки!

— Да правильно все. Ты же сам знаешь, что дней триста шестьдесят пять. Умничали только, когда решали, куда лишние дни сунуть.

— Нельзя так делать! Священное число, кратно шестидесяти! Никак нельзя.

— От того, что оно кратно, количество дней не изменится. Пророк дело говорит.

Дело дошло до потасовок, а Макс ударил молоточком в бронзовый гонг. Видно, догадывался, чем обычно ученые собрания заканчиваются.

— Мудрейшие, это не обсуждается! Календарь будет изменен, и точка. Далее, переходим к следующему важному вопросу. Итак, Земля- шар, Солнце- это звезда, вокруг которой вращается наша Земля. Звёзды — это маленькие Солнца, вокруг которых вращаются подобия нашей Земли. — И предвидя то, что сейчас начнется, достал бронзовый рупор и проорал: — Молчать! Все возражения потом! Лахму, завози модель.

Смущенно улыбающийся инженер завез на колесах бронзовую модель Солнечной системы, а за ней — вторую, которая представляла собой Землю и Луну, освещаемые фонарем и системой зеркал. Лахму начал крутить рукоять, и Земля с Луной начали вращаться, имитируя смену дня и ночи, и фазы лунного цикла. Макс беспардонно украл идею из планетария, куда водила его в детстве мама.

Амфитеатр замолчал, осмысливая увиденное. Драки прекратились, а к ученым мужам, которые и впрямь имели аналитический ум, стало приходить осознание.

— Как все просто, — простонал пожилой жрец из храма Набу в Борсиппе. — Я же мог сам догадаться!

— Да быть не может! — неуверенно сказал его сосед. — Все мудрецы древности писали, что земля есть огромная гора на плоском основании.

— Тупица, смотри! Это же все объясняет!

— Мудрейшие, все дискуссии на эту тему потом, без меня! — заявил Пророк. — У вас впереди вечность!

— Простите, Великий! — Встал один из жрецов. — Вы уже перевернули мир, в котором мы жили, и никто не сомневается в вашей необыкновенной мудрости. Но скажите, ради всех богов, что за огромные острова на вашей Земле и где тут находимся мы?

— Это как раз просто, мудрейшие. Карту нашего мира мне явил сам Ахурамазда во сне. Есть еще много земель, которые неизвестны здесь, в Двуречье, и они останутся неизвестны еще очень долго, потому что находятся в месяцах пути по морю.

— Немыслимо! — прошептал жрец. — Наш Вавилон, пуп Земли, на самом деле песчинка во Вселенной! Как же мы все ошибались.

— Сколько всего неизведанного, — вторил ему другой, — а я ведь говорил этой жирной жабе, настоятелю, что не вся мудрость в древних таблицах. Мы и сами можем совершить то, что не смогли предки.

— Да, мудрейшие, вы сможете сделать шаг в вечность! — разливался соловьем Макс. — И те, кто сделает что-то великое, будет прославлен в веках. Его бюсты высекут из камня, а его труды будут лежать в библиотеках, хранилищах книг, и их смогут читать те, кто тянется к знаниям.

Жрецы внимали. Им, по большому счету, именно это и было нужно. Признание коллег, этих ничтожных глупцов, и слава в веках.

— А теперь я покажу, как будут выглядеть самые значимые труды. Это безумно дорого, поэтому таких будет выпускаться скажем, десять в год, по пятьдесят экземпляров. Лахму, принеси!

Инженер принес переплетенный в тисненую кожу фолиант толщиной в два пальца. Пророк раскрыл его, и изумленным ученым предстал сборник сказок с картинками. Зал ахнул.

— А что? — невинно спросил Пророк. — Мои дети любят сказки, а жена любит их им читать. Я небедный человек, могу же я себе позволить такую малость?

— Малость? — чуть не завизжали жрецы. — Сказки, написанные на тончайшей коже? Жена, которая умеет читать? Картины, написанные на каждом листе? Это, по-вашему, малость?

— Я вам больше того скажу — улыбнулся Пророк, — наши писцы и художники сделали уже больше ста таких книг, и они все куплены. Половину расхватали в Сузах, другая половина ушла в Вавилон и Шумерские города. Скажу по секрету, покупают даже те, кто читать не умеет, просто картинки рассматривают. Теперь богатый дом, в которой такой книги нет, уже не таким богатым считается. У нас очередь на полгода вперед. Некоторые золотую отделку обложки заказывают.

— Сколько же это обошлось? — благоговейно спросили жрецы. — Это же немыслимо дорого.

— Да, — поморщился Пророк. — Пока она стоит вполовину от своего веса в серебре, но вы будете работать над этим. Эта книга расписана вручную, но если сделать оттиск на доске и сильно придавить его к листу, то будет гораздо дешевле и быстрее.

— Но ведь так можно и буквы выдавить, — несмело сказал молоденький тонкошеий жрец, обалдевший от собственной смелости.

— Молодец! — сказал Пророк. — Только на пергаменте печатать не получится, нужно другой материал сделать. Вот ты этим и займешься. Лахму выдаст необходимое.

Армейское правило, по которому инициатива наказуема исполнением, работала безукоризненно во все времена. Но юный жрец от этого был безумно счастлив. Он, мальчишка из захудалого жреческого рода, которому ни хрена в этой жизни до этого не светило, мог теперь творить. А Пророк вышел из высокого собрания, которое, наконец, перешло к (ругани и дракам) высокоинтеллектуальной дискуссии, и вытер пот со лба. Научные знания стремительно заканчивались, и с этим надо было что-то делать.

Глава 7,

где царь четырех сторон света гневается, а жрецы Вавилона пугаются. Каркемиш, центр одноименной провинции, Ассирия

Год 692 до Р.Х., месяц ташриту

Великий Царь Синаххериб, повелитель мира, въезжал на своей колеснице в один из крупнейших городов Империи — Каркемиш. Город был расположен на одном из самых удобных бродов через могучий Евфрат, и богател от торговли. Все караваны, что шли в Вавилон или Сирию, останавливались тут. Народы моря, разгромившие могущественное Хеттское царство, где жили истинные львы войны, не пощадили и этот дальний угол великой страны. Но волны завоевателей, катившихся по Ближнему Востоку, тут уже слабели. Город ожил. Царство Хатти, ставшее бледной тенью хеттской державы, просуществовало четыре сотни лет, пока окончательно не было завоевано Саргоном вторым. Но и сейчас Великий царь дивился, глядя на гигантские камни, из которых были сложены крепостные стены, храмы и дворцы. Город был богато украшен барельефами, что одновременно напоминали и Двуречье, и Египет. Плоские фигуры, строго повернутые в сторону, как на каменных изваяниях Фив, были в высоких головных уборах, подобные которым носили ассирийцы. Да и густые волосы и бороды не оставляли сомнений, что это все же не Египет с их париками на лысых головах и приклеенными жидкими бороденками. Надписи на стенах ничуть не напоминали шумерскую клинопись и арамейское письмо. Лувийцы, проживавшие тут, писали странными рисунками, как египтяне, и свита царя с любопытством разглядывала руки, козлиные головы, рыб и птиц, заменяющие нормальную письменность этому древнему народу. Город благоденствовал под сенью великих царей, потому что не знал разорения войной. Тяжкая дань с лихвой окупалась спокойствием и миром. Жрицы богини плодородия Кубабы, что не отличалась ни на волос от вавилонской Иштар, эламской Великой Матери или финикийской Ашират, были одеты в длинные льняные платья и высокие клобуки, покрытые платками, закрывающими спину. Они встречали Великого царя, усыпая его путь зерном в знак того, что сама Богиня благословляет его путь.

Великий царь с каменным лицом, заострившимся от невзгод, что свалились на его царство, проследовал в отведенный ему дворец и вызвал наместника.

Начальник области Каркемиш Нин-Ашшур был евнухом, как и большинство наместников любой империи. Почему-то независимо друг от друга властители Ассирии, Византии и Китая пришли к выводу, что раз человек лишен плотских страстей и наследников, то он будет служить повелителю и не будет воровать.

Да щаз! Ошибались все. Свет не видывал таких кровососов и хапуг, какими были евнухи. Ибо только золото и власть могли радовать их искалеченные тела и души. Они гребли под себя все, невзирая на мольбы, потому что их сердца, лишенные любви, были подобны камню. И все-таки, определённая польза от них была. Великие императоры опасались влияния родовой воинской аристократии и делали из ученых евнухов противовес безграмотным воякам. Да и после смерти такого богача, который всю жизнь грабил все, до чего мог дотянуться, наследником становился правитель, а не многочисленная хищная родня. Так что упрекать в глупости императоров древности как минимум неосторожно, люди они были весьма умные.

Нин-Ашшур раболепно склонился перед повелителем, и начал доклад:

— Величайший, я вынужден рассказать о делах, что творятся в южных областях царства. Их наместники тоже тут, потому что вынуждены были бежать. Области Меггидо, Самария и Гилеад захвачены иудейским князьком, который в безумии своем бросил вызов нашей державе.

Провинции Ашдод и Дор держатся, но больше потому, что жители не хотят отвращаться от старых богов. Езекия довольно ревностно почитает божка Яхве, которого считает единым, и рушит храмы Баала и Иштар. Наши гарнизоны выбиты, повелитель, и уже идут разговоры среди сирийских князей, они сомневаются, сильны ли мы по-прежнему, раз спускаем такое. Наместники Сидона и Дамаска тоже весьма обеспокоены, государь.

Великий царь задумался. Ничтожество, чьих дочерей он познал на ложе и отдал своим рабсакам, восстало. Что привело к этому? Почему мелкий князек, чей город устоял только из-за болезни, выкосившей половину его войска, так осмелел? Что же он, великий царь, упускает в этой картине? Единый бог, единый бог, что же крутится в голове этот единый бог? Вспышка прозрения привела великого царя в ярость.

— Абаракку сюда!

Высший придворный чин Империи, помня судьбу предшественника, стал перед повелителем, ни жив, ни мертв. У великого царя очень скверно работала процедура увольнения. Ни двухнедельной отработки, ни компенсации отпуска, ни выходного пособия для уходящих на пенсию придворных, ничего этого не было. А вот получить тупой кол в задницу, для самого нерасторопного было раз плюнуть. И вот сейчас Великий Царь был в ярости.

— Скажи, Абаракку, ты не находишь странным, что иудей, почитающий единого бога, восстал против нас именно сейчас, когда нам нужно сокрушить персов? — прошипел Синаххериб.

— Но, повелитель, там каждый новый царь то вводит единобожие, то снова молится идолам Баала. Отец Езекии почитал древних богов, а сын почитает Яхве. Там, в этой Иудее, каждый десятый-пророк, и каждый второй — проповедник. Очень беспокойные люди, государь. Всё ищут своего бога, и не могут найти.

— А кто у нас еще почитает единого бога, скажи мне?

— Персы, повелитель, — трясущимися губами произнес Абаракку, бледнея на глазах.

— И у тебя, который должен вставать утром и ложиться спать ночью с мыслью об этих пастухах, не возникло мысли, что это совпадение не случайно?

— Конечно, возникло, повелитель, мы ищем связь, — врал на ходу чиновник.

— Государь, гонец от вашего великого сына Ашшур-надин-шуми, — зашел Глашатай Царя.

— Зови, — коротко ответил Синаххериб.

В зал вошел гонец и упал на колени.

— Великий государь! Ваш смиренный сын Ашшур-надин-шуми выражает свое глубокое почтение и преданность. Он сообщает, что во вверенном ему Вавилонском царстве все спокойно, и все благословляют Ваше имя. Земля дает хорошие урожаи, налоги собираются в полном объеме, а люди почитают богов. Но шпионы сообщают, что вскоре персы большими силами перейдут Тигр и пойдут на Ур, Урук, Лагаш и Эриду. Весь юг в опасности. Халдеи снова зашевелились, узнав такую новость, а в Вавилоне ждут, что предпримет Великий Царь для защиты своих городов.

— Вот видишь, — почти ласково сказал Синаххериб, — ты искал связь, а я ее нашел за тебя. Стража! Взять его!

Вавилон. Храм Мардука. В то же время

Аткаль-ан-Мардук, верховый жрец храма Мардука, главного бога Вавилона, был в ужасе. Новости, что передали ему шпионы, были весьма неутешительны. Персы планируют перейти Тигр и занять города южного Шумера. Еще лет пять назад он посмеялся бы над этим, но после того, как нищие горцы отобрали у всемогущей Ассирии восточные провинции и вассальную Манну, эти новости уже не казались смешными. А уж резня, в которой погибли жрецы Суз почти поголовно, ясно дала понять всем служителям богов, что их ждет впереди. В лучшем случае — нищета и изгнание, в худшем — смерть на бронзовом крюке. Нет, только не это. Не для того его великие предки держали в кулаке эту землю, чтобы какие-то пастухи все пустили прахом. Жрец потирал жирный подбородок, а изощренный ум работал изо всех сил.

Его личные покои поражали великолепием. Облицованные стены были покрыты тончайшими тканями с вытканными на них цветами и птицами. Мебель покоряла изящной резьбой, а светильники — прихотливыми орнаментами. Служитель Великого Бога ел изысканные яства, пил самые тонкие вина, и имел гарем, которому позавидовали бы иные цари. Да и почему нет? Тысячелетиями храмы собирали налоги, а не платили их. Огромные жертвы обогащали жрецов, и еще ни один судья не вынес решения против, если была тяжба с храмом. Последние две тысячи лет Храм собирал богатства. Конечно, бывали плохие времена. То амореи разграбят город, то эламский царь Шутрук-Наххунте. Не то ничтожество, что недавно задушили евнухи, а великий древний царь-завоеватель, суровый и отважный боец, лично водивший колесницу в бою. Хотя, по слухам, новый эламский царь тоже отважный боец. Тьфу, опять эти персы в голову лезут.

Все те перемены, что произошли на востоке, не остались без внимания Аткаль-ан-Мардука. У него в голове сложилась вполне стройная система власти в новом царстве.

Во-первых, царь Ахемен. Могучий воин, которого обожают воины. Боец, каких мало. После его речей воины бесстрашно идут на врага, зная, что он не прячется за их спины. Прямой и честный, до тошноты. Имеет кучу жен и детей, которым уже и счет потерял.

Во-вторых, Нибиру-Унташ-Лагамар, бывший настоятель провинциального храма, ставший первосвященником царства. Образован, не жаден, жена умерла, детей у него нет. Любит власть, и ее у него предостаточно. Очень умен и опасен.

В-третьих, Хумбан-Ундаш и Камбис, неукротимые бойцы, полководцы, изощренные в военных хитростях. Воевали сначала друг против друга, а потом вместе во всех битвах. Не расстаются, не завидуют друг другу. Почти как братья.

В-четвертых, хазарапат Хидалу. Мелкий писец, вознесенный волей царя на высший пост из-за своего ума и необыкновенной памяти. Предан царю, как собака, знает, кому обязан своим положением.

В-пятых, Хутран. Вечно хмурое отродье преисподней, вызывающий ужас у воров и грабителей. Не женат, равнодушен к деньгам. Имеет свое понимание о справедливости и законе, и выбивает зло из людей в буквально смысле, палицей по голове. Навел в царстве такой порядок, что там не знают, что такое воровство, грабежи и взятки. Чудовище, а не человек.

В-шестых, Харраш. Бывший ростовщик, которого пощадили, когда остальных казнили лютой смертью. Ведет все финансовые операции казны. Мыслимо ли дело, ростовщиком выступает сам царь, и процент держит весьма умеренный. Харраш зарабатывает для царя больше, чем тот получает от военных походов.

И наконец, в-седьмых, Пророк единого бога. Священная цифра семь. Вот корень зла и источник всех проблем. Это его изощренные хитрости позволили победить куда более сильных врагов. Это его идеи легли в основу новой религии, адепты которой бродят по всем дорогам, сбивая паству с пути истинного. Это он превратил сонное захолустье в процветающий край. Не Ахемен же, который был обычным неграмотным сотником, все это сотворил. Нет, вот оно, абсолютное зло, которое нужно победить. Но как? Он живет в крепости под серьезной охраной. По сведениям, полученным у подвыпившего строителя, под его поместьем ловушки и лабиринты. Сам он отличный боец, ежедневно упражняется с одним из лучших мастеров копейного боя. Одна жена, трое детей. Гарема нет. Стоп. Одна жена, нет наложниц. Почему? Слаб по мужской части? Не похоже, он еще молод. А если? Да нет, быть того не может… Нужно уточнить… может получиться.

Город Бандар. Вторая сатрапия Персидского Царства. В то же время

Малх-Мореход смотрел на раскинувшийся перед ним порт города Бандар, будущие морские ворота Персидского Царства. Правда, порт существовал пока только в виде чертежа, что он согласовал с хазаропатом. По некоторым намекам он понял, что чертеж смотрел сам великий царь и Пророк, и одобрили его. По замыслу Малха естественная гавань, в которой было решено построить новый город, должна была быть перекрыта дополнительным молом, который почти превращал ее в озеро. Пролив шириной в двести шагов был вполне достаточен для прохода кораблей. Мол шел вдоль естественной песчаной косы таким образом, что парусники проходили через коридор, который двумя параллельными стенами ограждал порт от морских волн. А уже на берегу будут построены каменные причалы, склады, таверны, гостиницы, помещения для начальника, стражников, таможни и писцов. Затея была грандиозная. Малх, выросший в Сидоне, и часто бывавший в Тире и Карфагене, хотел превзойти эти прославленные города, благо ему никто не мешал. Соединить Синд с городами Двуречья и Египта было задачей, достойной полубога, а тут еще и деньги платили. Малх как-то сам себе признался, что если бы он знал, что ему придется строить, то согласился бы работать просто за еду. Ведь тот, кто совершит такое, будет прославлен в веках.

Сотни рабов-военнопленных, отрабатывающих свои семь лет каторги на стройках нового царства, пахали на совесть. Кормили неплохо, не обижали без причины, семейным даже царской почтой позволили весть переслать женам и детям. Жив, мол, и здоров. Малх даже предложил сатрапу Кермана привезти семьи лучших работников сюда, чтобы полезные люди остались работать в порту и после освобождения, и тот, подумав, согласился. Все равно понадобятся матросы и портовые грузчики, кладовщики и такелажники. Так чего новых людей искать, когда вот они. В результате рабы пахали… как рабы, и имели нулевую статистику по побегам. Правда, не сразу. Сначала были герои, но тело на кресте в местном климате разлагается не один месяц, а потому горячие головы быстро остыли.

Колонны рабов, которые двигались, как муравьи, разгружали камень, привезенный телегами с ближайших гор, и сбрасывали его в море. Длинная полоса мола с каждым днем все дальше уходила от берега, превращая захолустную дыру в будущий центр мировой торговли. Мол шириной в двадцать шагов уже начинало заносить песком, и недалек тот час, когда там поселятся самые неприхотливые кустарники, что пустят корни и навсегда сделают искусственную косу куском суши.

Параллельно в порту строили причалы на пять десятков кораблей и склады напротив каждого стояночного места. Лет пять, и порт будет готов полностью, в этом Малх был уверен. А первые корабли будут приняты уже в следующем году. Любопытные купцы из Синда и Шумера уже подплывали поближе, явно интересуясь ходом работ. Малх как-то несмело озвучил мысль, что неплохо бы дорогу до Аншана обустроить, раз такое дело, и снова встретил понимание сатрапа. Аншан находился прямо посередине между Бандаром и Сузами, между которыми было двести фарсангов, а это шесть недель пути для торгового каравана. Конечно же, нужен будет еще один порт в устье Тигра, оттуда везти товар в столичные Сузы куда ближе, не больше недели. А в Вавилон можно вообще подниматься по реке, перегрузив груз на местные плоскодонки. Малх довольно прищурился. Эх, обсудить бы с кем такие мысли, а то все один, да один. Родня в Сидоне и не знает, где он. Нет ему теперь ходу в Сидон. Ростовщики проклятые всю семью с торгов продадут, если он там появится, чтоб им вечно икалось, шакалам ненасытным. Да и демоны с ними.

Сюда, на побережье, с гор Южного Загроса везли дубовые лесины. Малх придирчиво осматривал каждое бревно, бракуя примерно половину. Тот лес, что ему не нравился, шел в стройку, а отборные экземпляры аккуратно, как драгоценность, ошкуривали и складывали под плотный навес, защищая от солнца и дождей. Два года, не меньше, дерево должно сохнуть в тени, теряя лишнюю влагу, иначе не корабль это будет, а лоханка рыбацкая, что рассохнется за пару лет. Ну да какие наши годы. Будут у персидского царя лучшие корабли на свете, или он не Малх-мореход.

Жилось ему тут замечательно. Четвертый разряд- это серьезно, по местным меркам. Выше только азат, судья и сам сатрап. Остальные издалека раскланиваться начинают, когда Малх по улице идет. Разве в Сидоне так было? Рядовой купец, каких там многие десятки. А тут он величина. Весь город вокруг порта строится, а он, Малх, в том порту главный. Вот так вот!

Дети его грамоте за казенный счет учатся. Тут, оказывается, если на государство работаешь, тебе привилегии кое-какие полагаются. Обучение детей немало стоит, а тут казна платит. По словам местных, когда персы сюда пришли, первым делом ростовщиков казнили, чтобы неповадно было. Очень он, Малх, такие поступки одобряет. Вот бы и сидонских ростовщиков на корм рыбам пустить. А вот даст единый бог, и дойдут войска великого-то царя до славного города Сидона. Уж тогда он, Малх-Мореход, порадуется. Хотя в Сидон не вернется уже, тут теперь его дом.

Глава 8

Дела иудейские

Ашдод, центр одноименной провинции, Ассирия. В настоящее время — Ашдод, Израиль. Год 692 до Р.Х., месяц ташриту

Древняя ханаанская равнина была заселена с незапамятных времен. Сколько живут люди на свете, столько они живут и на земле, населенной теперь народом филистимлян. Именно от них и стала она потом называться Палестиной. Хананеи, что столкнулись с пришлым иудейским народом, отступили, прижавшись к побережью. А там пришла новая напасть — народы моря. Их так и назвали — пилистим, захватчики. Кто они были, никто не знает. То ли выдавленные дорийцами греки, то ли критяне, то ли все вместе. Главным было то, что эти ребята умели выплавлять и закаливать железо, чему научились, когда громили Малую Азию. Они лихо правили боевыми колесницами, да так лихо, что весь восточный берег Средиземного моря превратился в горящие угли. Мечи народов моря не нужно было выпрямлять ногой после каждого удара, и это сыграло решающую роль. От Малой Азии и Хеттского царства до дельты Нила пылали города и деревни. Ни один город не устоял, некоторые сжигали даже дважды. Погром был настолько чудовищным, что на триста лет исчезла любая культура и письменность. И только Египет удержался, бросив против свирепых захватчиков все свои силы. Благодатная Дельта великого Нила, житница царства, опустела на многие годы. Жители ее либо погибли, либо ушли на юг. И только десятилетия спустя несмело, понемногу, египтяне снова заселили лучшие земли своей страны. Мелким княжествам, каким был Ашдод, повезло меньше. И в результате, от мужчин народов моря и ханаанских женщин родился народ филистимлян, что долго беспокоил библейских царей Саула и Давида. Походы великого правителя Саргона второго превратили эти земли в провинцию Ассирии. Мощное восстание, что было тут двадцать лет назад, привело к разрушению города и выводу населения во внутренние области Империи. Постепенно город отстроился заново, укрепления восстановили, и в Ашдоде началась обычная жизнь. Женщины нарожали новых сыновей, а те родили своих. И уже ничего вроде бы и не напоминало о дружеском визите царского отряда великого царя, после которого половина города умерла, корчась на кольях.

Соседний царь Езекия, который смог отстоять Иудейское царство, видно, был еще непуган, иначе сидел бы тихо, принося жертвы в своем Храме, который он изо всех своих невеликих сил пытался сделать главным в этой части света. Филистимлянам было начихать и на иудеев, и на их Храм, потому что они столетиями молились получеловеку-полурыбе Дагону, Баал-Зебубу (он же библейский Вельзевул) и Аштарт, куда же без нее. Женщины служили свою службу Богине, моля об урожае, в храме Баала душили младенцев во славу его, то есть, жизнь шла своим чередом, сопровождаясь неурожаем, сбором налогов и прочими привычными невзгодами. И все бы ничего, но видно единый бог, которому поклонялся иудейский царёк, окончательно лишил его разума. Справного войска Иудея имела от силы тысячи две, остальные — сброд, что недавно лепил горшки и мял кожу. И вот туда же, на Великого Царя войной пошли. Диво то какое. Ничтожный князек три провинции у великой Ассирии отобрал, где раньше Северное царство было, Израиль называемое.

Так думал евнух Тайта, сам из филистимского народа, усердной службой великим царям себе должность выстрадавший. Еще мальчишкой увели его воины в далекий Дур-Шаруккин, где евнухом сделали. Чем-то глянулся смышленый пацан дворцовому писцу, да и задница его глянулась, чего уж греха таить, и пошла карьера в гору. Вот так вот до наместника дослужился, куда уж выше для безродного евнуха. Будет он, Тайта, великим царям, как пес служить, потому что больше у него и нет никого.

Да вот войска у наместника шесть полусотен, что там той провинции. Ашдод и окрестности на три дня пути на север. А на юге — независимый филистимлянский же Аскалон, до которого рукой подать, час на коне. Одна надежда — земляков поднять. Помнят они иудейские копья и мечи, неизвестно кто хуже был, ассирийцы или иудеи. Когда народ Израиля в землю обетованную входил, их тут не то, чтобы сильно ждал кто-то. На тех землях, что иудеи себе взяли, жителей то и не осталось вовсе, тем еще зверьем захватчики оказались. Вчистую всех вырезали, одних девок пригожих оставили, чтобы новых иудеев рожали.

— А позови-ка мне Ясмах-Адада, — сказал наместник рабу, смиренно стоявшему рядом.

— Да, господин, — сказал раб, не подняв глаз.

Вскоре командир кисира, отдельного воинского подразделения, приписанного к провинции Ашдод, явился к наместнику. Он кивнул ему, как равному, и сел за стол. Тайта поморщился, но проглотил явную дерзость. Все-таки, воин ему нужен сейчас больше, чем он воину. Старый солдат, с изрезанным морщинами лицом, был одет в простую тунику, штаны и воинские сапоги, несмотря на жару. На широком поясе висел короткий и узкий железный меч, по моде, заведенной воинами Царского отряда. В густой бороде мелькала обильная проседь, но взгляд был острым, а руки и плечи по-молодому могучими.

— Что делать будем, Ясмах-Адад?

— Биться будем, что ж еще? — удивился тот.

— А ты шестью полусотнями собрался царя Иудеи сдержать? Самарию вон не удержали.

— А ты что предлагаешь? — набычился воин. — Сдаться? Или бежать в Дамаск? Ты как хочешь, а я лучше в бою погибну, чем на колу.

— Ополчение думаю собрать и гонца слать в Дор, Тир и Дамаск. Надо войска объединять и отпор иудеям дать. А иначе и не выйдет ничего. Сбежим, как трусы — смерть, в бою погибнем — тоже смерть.

— Рискованно черни оружие давать, — задумчиво произнес Ясмах-Адад.

— Выбора нет. В Ашдоде запремся и обороняться будем. А ты со своими пойдешь на соединение с кисиром из Дора. А там, глядишь, и из самого Дамаска войска подойдут. Продержимся, пока великий царь придет.

— Дело говоришь, — нехотя признал командир, — пусть наконечники для копий куют. Это мясо все равно ничего не умеет, будет в такое же мясо острой палкой тыкать.

— Тогда из своих гонца в Дор пошли. Пусть город к обороне готовят, а мы тут всех мужиков вооружим, кого сможем. И полусотню лучников мне оставь, я без них город не удержу.

— Добро, пошлю гонца. Точно сам город защитишь?

— А куда деваться? Иудеи — единобожники, они тут всех под нож пустят. Так людям и скажу. Вот ведь смех, народ Ашдода, что Великий Царь казнями усмирял, теперь его город защищать будет, — невесело сказал Тайта.

— Ага, очень смешно сказал, я обхохотался, — с каменным лицом ответил Ясмах-Адад и пошел отдавать распоряжения. Он-то как раз то восстание очень хорошо помнил, лично бунтовщиков на колья пристраивал.

— Ну надо же, а евнух то удивил, — думал Ясмах-Адад. — Тут даже те, у кого яйца есть, трусят. А он вон чего задумал. Глядишь, и правда сможет город отстоять. Помоги ему Ашшур.

А Тайта сидел и думал, как же ему быстро оружия наделать. Ведь лучших мастеров по железу, что на все побережье Верхнего моря славились, проклятые персы сманили. Он, Тайта, об этом узнал только тогда, когда караваны с семьями кузнецов за горизонтом скрылись. И великому царю он об этом не сообщил, жить то всем хочется, даже евнухам без роду и племени.

В то же время. Иерусалим. Иудейское царство

Первосвященник Натан проводил благодарственные жертвы в великом Храме. Впервые за сто с лишним лет народ и земля Израиля в одной длани окажется. Правда, народ не весь как раз. Ассирийцы за последние годы столько людей угнали, что из двенадцати колен Авраамовых десять исчезли, как будто и не было их никогда. Говорят, в Вавилоне многие осели, и по тамошним городам помельче, когда Великий царь за непослушание Двуречье карал. Ну да ладно. Бабы еще нарожают, одно поколение, ну два, и заселится бывшее Северное царство послушными людишками, которые в единого Бога Яхве веруют. Оно, может, и лучше, что тех еретиков Саргон с Синаххерибом отсюда выгнали. Пусть в Вавилоне идолам поклоняются, не нужны они тут. Десятками резали баранов жрецы Храма, сжигая священное мясо на жертвеннике, что назывался Мицбах ха-ола, и радовался Бог Яхве, видя такое благочестие.

Во внешнем и внутреннем дворе Храма толпился народ, привлеченный невиданным зрелищем. Даже деды уже не помнили, когда иудейский народ вместе жил, и единому Богу молился. Помнят вот, как царь Израиля Иоас Храм разграбил. Где теперь колено Ефремово, к которому тот царь принадлежал? Нет его, сгинуло. Видно, покарал нечестивцев великий Яхве. А священный град Иерусалим нерушим стоит, и войско ассирийское под ним сгинуло от болезней. Все молитвами царя и пророка Исайи, святого человека, неукротимого в вере своей.

А царь Езекия, что из своего дворца по крытой галерее в Храм входил, уже возгордился безмерно, уже новым Давидом себя почувствовал, и Соломоном в одном лице. Вся земля обетованная в его кулаке оказалась, перебили ассирийские гарнизоны его воины. Теперь лишь бы персы не обманули. Потому что если так, то сдирание кожи для царя Езекии подарком небес покажется. Лют великий царь Ассирии на расправу. А пока все как задумано идет. Все земли народа Израиля захвачены, и уже положил глаз иудейский царь на города филистимлян, которые когда-то царь Давид под свою руку брал. Тогда у его царства свой собственный порт будет, а это уже очень и очень серьезно. Тут уже не божьи дела начинались, тут большими деньгами пахнет. Филистимлянское пятиградие — это лучшее железо и морская торговля, Галаад- лучшие бараны и кони, а Генисаретское озеро- рыба отличного качества. И вот уже рядом Дамаск, Библ, Тир и Сидон. И все караваны, что из Египта в Вавилон идут, ему, царю иудейскому, пошлину платить будут, которую сейчас в Ашдоде собирают. Нет, он царь Езекия мудр. Богу-богово, а людям-людское. Все свои мечты царь осуществит, особливо если новый зять поможет.

А пока стоял царь на столбе, который назвался Амуд, и взирал на море из черных голов, которые с надеждой смотрели на него. Кто-то смотрел прямо, кто-то прятал глаза. И читалось в тех глазах: А не подвел ли ты, царь, нас под ассирийские мечи? А то кровью заплачет Иерусалим после твоих подвигов.

Но царь был спокоен. Не может его будущий зять подвести, он же единым Богом клялся. А пока его воины занимали земли древней Самарии, ломая и круша храмы ненавистных демонов, Баала и Аштарт.

В то же время. Бейт-Эль, провинция Самария, Ассирийское царство. В настоящее время- Бейт-Эль, Израиль

Городишко Бейт-Эль, непонятно с какого бодуна известный нам как библейский Вефиль, стоял в дне пути от Иерусалима. Там всего-то по прямой четыре фарсанга было. Хлипкие укрепления воины царя иудейского взяли с налету, тут даже ассирийского гарнизона не было. Солдаты рассыпались по дворам, ногой открывая двери в низкие глинобитные хижины с плоской крышей. Из домов потащили немудреную утварь и упирающихся женщин. Жечь город команды не было, свое всё же, а с баб не убудет. Истошные крики насилуемых женщин- привычная музыка для любой войны, и тут она звучала в полную силу. Нескольких мужчин, что пытались вступиться за жен и дочерей, прирезали походя, и они лежали на глазах своих детей, глядя на небо, откуда строго смотрел великий и справедливый иудейский Бог, во славу которого все это и творилось.

Командир воинов Рахамим (милосердие-ивр.), получивший такое имя, вероятно, в шутку, милосердным не был вовсе. Его жестокое сердце радовалось битвам, а мольбы несчастных его не трогали. У него был жесткий приказ. Воины перетряхнули эту дыру, подняли каждый камень и притащили к нему на суд человека, что приносил жертвы идолам, и служительницу Аштарт, на которую указали перепуганные горожане. Ведь сказал мудрый левит, что знает Закон:

У Меня отмщение и воздаяние, когда поколеблется нога их; ибо близок день погибели их, скоро наступит уготованное для них. (Втор.32:35).

И вот этот день наступил. Охваченных ужасом жителей древками копий вытолкали на пустырь. Мужчины обнимали рыдающих жен, а малые дети стояли, уткнувшись носами в пыльные подолы матерей. Пять сотен жителей города смотрели, как посланник царя вершит суд над теми, кто делал мерзость в глазах Господа.

— Назови себя, — спросил Рахамим служителя Баала.

— Я Таби, самаритянин, кирпичник.

— Ты приносил жертвы идолам. Ты будешь отрицать это?

— Я приносил жертвы богам, которым молился мой отец и отец моего отца, и его отец тоже. И мой царь молился им же, тут нет преступления, великий господин.

— Ты отрекаешься от своих ложных богов, которые и не боги вовсе, а демоны?

— Как же мне отречься, если мои предки поклонялись им сотни лет?

— Тогда ты виновен. Приговор — смерть!

Горожане испуганно зашумели. Тут, в Самарии, по таким обвинениям можно было любого к смерти приговорить. Да что в Самарии, прошлый царь иудейский Ахаз весьма даже Баала почитал и жертвы ему приносил. Нынешнего царя Езекию тесть с толку сбил, уж очень красноречив и убедителен был иудейский пророк Исайя.

— Взять его. — Рахамим приметил печь для обжига извести, где горел огонь. Пережигание известняка на древесном угле шло три дня, а значит жар там был, что надо. — В печь суньте слугу демонов. Огонь очистит его от греха.

— Господин, пощадите! Я ничего не сделал! Господин, я отрекусь! Пощадите! — через минуту крики о пощаде закончились коротким воплем, который быстро затих.

— Теперь ты, тварь! Имя?

— Мицра, господин, — ответила та, трясь всем телом.

— Ты служила демонице Аштарт. Ты будешь отрицать это?

— Я служила богине, великий господин, но так делала и моя мать тоже. Мы молили ее об урожае! Я не развратница, я верная жена своему мужу.

— Какая же ты верная жена, раз отдавалась незнакомцам за плату? — захохотал Рахамим. — Ты блудница, что брала деньги, продавая свое тело.

— Господин, — взмолилась та, — эти деньги я не брала. Это священные деньги, они шли в храм. Я не блудница, пощадите.

— Так ты отдавалась незнакомцам или нет?

— Да, господин, — опустила та голову, — так требовала служба богине. Ведь если так не делать, земля не будет родить. Пощадите, добрый господин, я же не делала ничего плохого.

В толпе раздавались рыдания. Тут не было женщины, что не служила бы службу в храме Аштарт, повязав голову веревкой. И все они плакали, в страхе.

— Ты блудница, это доказано. Да и ты сама, служительница мерзкой демоницы, не отрицаешь этого. Ты знаешь Закон?

— Я не знаю, господин. Мы не из этих мест. Мои отец и мать из Сирии. Их пригнали сюда воины великого царя.

— И говорит Закон:Да не будет блудницы из дочерей Израиля, и да не будет блудника из сынов Израиля.

Если кто будет прелюбодействовать с женой замужнею, если кто будет прелюбодействовать с женою ближнего своего, да будут преданы смерти и прелюбодей, и прелюбодейка, — закричал Рахамим. — Люди! Какое наказание Закон предписывает для прелюбодеев?

— Побивание камнями, — несмело сказали из толпы.

— Ну-ка, каждый взял в руки камень, — приказал воин царя. И сам взял его первым.

Жители, понукаемые солдатами, брали в руки камни и стояли, опустив головы. Женщины тряслись от ужаса, ведь они знали несчастную.

— Смерть блуднице! — заорал человек, имя которого было «Милосердие» и метнул камень. Тот попал женщине в грудь, и она упала.

— Бросайте, все бросайте! Кто не бросит, встанет с ней рядом! — орали воины.

Горожане сначала несмело, а потом все сильнее и сильнее стали кидать в свою бывшую соседку булыжники, что валялись под ногами. Вот камень попал ей в ногу, и она схватилась за нее, пытаясь унять боль. А другой попал в глаз, почти выбив его. Гигантская опухоль закрыла половину лица, превратив симпатичное лицо в уродливую маску. Когда пролилась первая кровь, толпа осатанела. Камни сыпались градом, почти засыпав несчастную. Она еще была жива, когда избиение закончилось, но никто больше не подошел к ней, оставив ее на милость Яхве, что строго взирал с небес на дела детей своих.

— Больше, чтобы тут никаких жертв Баалу и Аштарт. Если нарушите приказ, все узнаете гнев великого царя. Вы поняли меня, ничтожные крысы? Молите великого Яхве, что я не мстил за разорение Храма вашим царем, кровью бы умылись у меня.

И отряд воина Рахамима пошел дальше, дабы нести свет истинной веры заблудшим жителям бывшего Израильского царства. А жители эти и не из народа Израилева были вовсе, а волей великих царей Ассирии со всех концов света приведены в эту землю. Но кого это интересовало, если на кону были морские порты и пошлины от вавилонских купцов.

Глава 9,

где ассирийская армия пошла непривычным путем

Вавилон, Ассирийское царство. Год 692 до Р.Х., месяц кислиму

Великий царь Синаххериб, царь четырех сторон света, заслушивал доклад нового Абаракку, который прямо из кожи лез вон, чтобы не остаться без оной. Звали нового вельможу Набу-шар-уцур, и он был весьма и весьма неглупым человеком, но небогатым и незнатным. Знатные и богатые всеми силами пытались уклониться от великой чести занять высшую государственную должность. Но новый Абаракку был честолюбив, и готов был рискнуть. Рядом сидел старший сын Ашшур-надин-шуми, одетый в пеструю накидку по вавилонскому обычаю, который почтительно уступил свое резное кресло на возвышении. Тут же находились главные вельможи царства — Глашатай царя и Великий виночерпий, который отвечал за пищу, которую подавали к столу государя. Впрочем, он и воином был изрядным, что и показал при Кише, выстояв первый день в серьезном меньшинстве, ожидая основное войско. А контроль над кухней и едой для царской семьи был знаком высочайшего доверия. На такую должность только преданнейших слуг ставили. Великие цари им жизни свои вверяли.

Вавилон встретил великого царя со сдержанным любопытством и затаенным страхом. Царь ненавидел местную знать, и вавилонские вельможи об этом прекрасно знали. В прошлый свой визит он казнил десяток знатнейших горожан, а остальных просто ограбил, лишив половины имущества. Тысячи людей были убиты, переселены или уведены в рабство. Вавилон был наводнен иудеями и сирийцами, которых пригнали сюда насильно, и это безумно раздражало местных жителей. Тупая деревенщина месяцами ходила по великому городу, раскрыв рот, пока, наконец, не привыкала к его красотам. Иудеи, что кичились поначалу своим Храмом, быстро заткнулись, увидев зиккурат Мардука, а ученые коэны стали проникаться тысячелетней мудростью, что веками копилась тут. Впрочем, купцы были скорее за умеренную власть великих царей, им не нужны были войны. А отважные ассирийские львы полностью контролировали путь от Вавилона до Египта, сделав его сравнительно безопасным. А что еще надо торговому человеку? Правда, персидский царь, говорят, еще строже порядок навел, но тут Вавилон, и он пока принадлежит Ассирии.

Другая мощная сила, жрецы, горой стояли за власть Синаххериба. Они персов боялись куда больше, а потому очень быстро нашли общий язык с новым царем Ашшур-надин-шуми, который оказался весьма здравым человеком. И сейчас царь Ассирии и царь Вавилона обсуждали ситуацию в Иудее и Самарии.

— Государь, мы получаем сведения из столицы этого ничтожного персидского выскочки, что хитростью захватил земли империи. Они планируют в начале весны вторжение в провинцию Урук, и хотят отторгнуть ее. Пока мы видим конные отряды, которые патрулируют левый берег Тигра, но их не становится больше. И это вызывает сомнения. Величайший, такая большая война неизбежно должна вести к увеличенным заказам стрел, копий, доспехов. Должны свозить зерно к границе, собираться обозы…Но ничего этого нет.

— Что ты хочешь сказать? — подался вперед Синаххериб.

— Я думаю, это очередная хитрость персов, повелитель. Они не станут нападать, но вступили в сговор с иудеями, в надежде отвлечь наше внимание. Они потеряли много воинов в войне с саками, им нужно время восстановить силы. Впрочем, как и нам.

— Тогда что за сведения ты получаешь из Суз?

— Повелитель, я верю только своим глазам. Любая война- это прежде всего еда, кони и оружие. Если этого нет, то нет и войны. А это значит, что наш шпион либо уже не наш шпион, либо его просто дурят, как маленького ребенка.

— Хорошо, — удовлетворенно откинулся в кресле великий царь. — Стоило содрать кожу с двух Абаракку, чтобы третий начал работать как следует. Я доволен тобой, — обрадовал он внезапно вспотевшего вельможу.

— Благодарю, великий государь. Но я думаю, идти на Иудею всеми силами крайне неразумно. Персы могут ударить в спину.

— Что думаешь, сын мой? — спросил Синаххериб царя Вавилона.

— Я полагаю, Абаракку прав, отец. Может быть, послать вавилонян? А царский отряд останется здесь. Если они победят, то получат добычу и будут преданы нам. А если их там потреплют, то Вавилон станет слабее, и это тоже неплохо. Мы потом пришлем свои войска, и наведем порядок. В любом случае, в западных провинциях будут наши воины, и это приведет в чувство финикийцев и сирийских князей.

Великий царь обдумал предложение. А ведь старший сын то молодец. Истинным правителем становится. И Вавилон непокорный в кулаке держит. А то со всех сторон ему про Асархаддона в уши льют. Как будто он, великий царь, будет баб и евнухов слушать. Вон старшие сыновья Арад-бел-ит и Арда-Мулиссу уже волком смотрят. Того и гляди, скоро резать друг друга родные братья начнут. Или его, великого царя, сначала убьют, а потом между собой грызню устроят. Сколько раз так было.

— Да будет так. Десять тысяч вавилонян и кисир из царского отряда в тысячу человек. Своих воинов беречь, пригодятся еще, — приказал великий царь.

— Государь, — почтительно сказал сын. Если послать их обычным путем, через Каркемиш, то войску придется идти не менее двух месяцев. Если собрать караван из верблюдов с водой, то за месяц можно пройти насквозь Сирийскую пустыню, и выйти на Дамаск.

— Это очень рискованно, — сказал Великий виночерпий. — Там живут только страусы и дикие ослы. Ну, и арамеи-кочевники. Можно идти неделями и не встретить воду. Повелитель, мы можем потерять всю армию в этой войне. Одна песчаная буря, и все погибнут. Это будет небывалый поход, государь.

— Пусть идут через пустыню. Там будут вавилоняне, я готов рискнуть.

Двумя неделями позже. Вавилон

Почтенный купец Син-или расторговался с хорошей прибылью, и уже скоро караван должен был пойти назад, в Аншан. Несмотря на всю вражду между Ассирией и Персидским царством, торговля не затихала. Никому даже в голову не приходило обрубить кровеносную артерию, по которой текли деньги. Как иначе в Вавилон попадут индийские специи, если весь восток принадлежит персам? И как в Персию попадет финикийское стекло, если дорога оттуда идет через Ашшур и Вавилон? Так что война войной, а торговля торговлей. Тем более, что Вавилон как-никак отдельным царством был, со своими законами. Поначалу Син-или беспокоился, не ищут ли его после той историей с князем Укки, но после казни двух подряд Абаракку, эта история прочно ушла на дно, будучи погребена под ворохом новых проблем. Никому тут, он, скромный купец, был не интересен.

Син-или одним из первых снарядил караваны в Манну, благо пошлин внутри персидского царства не было, и пригнал оттуда коней на продажу. В Мидию, за лошадьми же, поехал его старший сын, проходя через владения звероподобных киммерийцев, о чем раньше и подумать было невозможно. Наместник четвертой сатрапии туго знал свое дело, и на новых землях было безопасно. Коней хорошо брали в Сузах, где формировались новые отряды катафрактов, но этого было мало. Син-или хотел наладить поставки железа из Урарту и Каркемиша, но сделать это напрямую было невозможно, великий царь не разрешал. Почти все железо скупал он сам, либо получал его в виде дани. Говорят, в его дворце в Дур-Шаруккине, склады до потолка завалены слитками из этого металла. Син-или аккуратно интересовался у знакомых купцов по поводу поставок, но пока никто не рисковал ввязываться в контрабанду стратегического товара. Тут почтенному купцу не подфартило, но вот в другом — еще как. На рынке была суета. В город шло местное ополчение во главе с вавилонской знатью. Они скупали фляги, кожаные бурдюки и большое количество верблюдов. Изумленные торговцы спрашивали друг друга о причине столь необычных покупок. Ответ появился быстро. Отряд вавилонян шел на подавление мятежа в Иудее, и путь его будет пролегать через Сирийскую пустыню. Это было неслыханно. Никогда великий царь не слал в походы вавилонское войско, и никто и никогда не ходил через великую пустыню, где кроме кочевников и людей-то нет на недели пути. Воины были злы, а командиры — просто в ярости. Если бы с ними не шла полная тысяча отборных ассирийских бойцов, то войско взбунтовалось бы, считая, что их ведут на верную смерть. Проводники из арамеев запросили неслыханные деньги, и при этом не давали гарантии, что в колодцах по дороге будет столько воды, чтобы хватило такой прорве людей и животных. Скорее не так, они давали гарантию, что воды на такую прорву людей точно не хватит.

Купец размышлял. Скорее всего, эта информация была очень ценной, а это значит, ее нужно доставить в Сузы незамедлительно. Тут серьезной наградой пахло. Слышал он как-то, что одному купцу так налоги за целый год простили. Денег столько сэкономил, что роскошную свадьбу для сына закатил и писаную красавицу ему в жены взял, отдав царский калым. Ему тогда весь базар завидовал. Налоги в персидском царстве, конечно, очень высокие, тут ничего не попишешь. Но зато взяток нет, а это тоже деньги. И грабежей на дорогах нет, а значит охраны куда меньше. А это еще деньги, и немалые. Так что, как ни крути, государство те налоги до последней монеты отрабатывает, грех жаловаться. Хороший царь правит, дай ему здоровья светлый Ахурамазда.

— Мазай! — позвал купец перса-охранника. Тот подскочил, почтительно склонив голову.

— Слушаю, господин.

— За сколько в Сузы сможешь доскакать?

— За десять дней, если на двух конях, господин.

— Если в неделю уложишься, десять сиклей серебра получишь.

— Уложусь, — сверкнул глазами перс. — Кони покрепче нужны, мяса вяленого, чтобы на ходу есть, два кожаных бурдюка и колчан стрел. Тигр на бурдюках переплыву тогда.

— Все получишь, — уверил его купец. — В Сузах пойдешь прямо к сиятельному Хутрану…

Перс проглотил слюну. К самому сиятельному по доброй воле никто не ходил, но мысль о десяти сиклях грела душу.

Мазай скакал день и ночь, стараясь сберечь коней в бешеной гонке. Останавливался он только для недолгого сна или чтобы дать отдых лошадям. Те были куда менее выносливы, чем парень, выросший в горном кочевье. Он ел на ходу и даже справлял на ходу малую нужду. Пару раз отстреливался из лука от лихих людей, что попытались пойти ему наперерез. Тигр он, помолившись светлому Богу, переплыл на надутых бурдюках, как его научили при походе в Манну. И вот он дома, на левобережье. Отсюда до Суз рукой подать, пару дней всего.

Подскакав к резиденции Надзирающего за порядком, он почти свалился с коня, покрытого хлопьями пены, и прохрипел:

— К самому. Срочно.

Стражники переглянулись и, поддерживая под руки парня, которого ноги не несли уже, отвели к кабинету сиятельного. Тот, немало удивленный, отпустил стражу.

— Говори, — коротко сказал человек, которым пугали друг друга все преступники царства.

Мазай оглянулся. Кабинет был почти пуст. Никаких украшений, самые простые светильники, стол без резьбы. Все сделано очень просто и надежно. Стол завален листами папируса, причем слева лежало то, что нужно было прочесть, а справа- то, что сиятельный уже прочитал. Судя по количеству листов, работы было много. Хутран был среднего роста, крепкий ибритый наголо, как все бывшие жрецы. Суровое лицо, которое никто не видел улыбающимся, было обращено к Мазаю. Тому казалось, что черные глаза этого страшного человека проникают прямо в душу, и видят все твои грехи, о которых уже и сам забыл.

— Сиятельный, — просипел гонец. — Почтенный купец Син-или кланяется вам. Он просил передать, что из Вавилона в Иудею уходит десять тысяч пехоты и тысяча из царского отряда. Ассирийская армия остается в Двуречье, потому что боится удара в спину. Пойдут через великую пустыню, а значит, к Дамаску выйдут через тридцать дней.

Сиятельный задумался.

— Сколько ты скакал сюда?

— Неделю, господин. Почтенный купец обещал десять сиклей, если я успею. Вот, успел.

— Я дам тебе в награду еще десять. Ты отменный всадник. Если нужна будет работа, придешь ко мне, я все устрою.

— Спасибо, господин.

— Купцу Син-или передашь: — Два года. Он поймет.

В тот же день. Сузы. Царский дворец

Великий царь потирал подбородок. Вот ведь сволочи, и тут извернулись, — думал он, — ну да ладно. Посол Езекии голубя оставил, и от него тоже голубя привез. Тому уже весть послали, пусть встречает гостей. Денег ему два таланта золота отвезли под видом подарка, должно хватить, чтобы арабов и египтян нанять. А Персидское царство пока воевать не должно, не время. Еще гнали ушлые купцы строевых коней из Манны и Мидии, вчистую обгоняя царских закупщиков. Надо было монополию на этих коней объявить, да прошлепали. Купчишки первые успели. Делали новые копья и стрелы кузнецы в Сузиане, благословляющие войну, которая идет где-то там, очень далеко от их родного дома. Собирали новые тараны и осадные башни лучшие плотники из царских мастерских, метили каждую деталь и складывали аккуратно на подготовленные телеги, специально для этих таранов сделанные. Видел Ахемен их работу, чуть не прослезился от счастья. Никакого сравнения с тем, что раньше было. Осадная башня в телеге так уложена, что палец сунуть некуда, а сверху кожаным пологом укрыта, который еще и маслом пропитан. Он тогда чуть главного мастера при всех не расцеловал, да сдержался, не по чину. Прилюдно похвалил его и кошель вручил. Пусть радуется. По слухам, тот так расчувствовался, что неделю из кабака не выходил, всему городу про свое счастье хвалясь. Потом его оттуда жена увела и остаток денег забрала, а то бы все пропил.

— Хумбан-Ундаша ко мне, — дал команду царь. Лихой рубака прискакал быстро, получаса не прошло.

— Повелитель!

— Слушай, Хумбан. Надо готовиться. Не получилось у нас ассирийцев обдурить. Начинай склады забивать, смотр воинам проведи. Чтобы готовность к выходу не более двух недель. Зерна — на месяц. Стрелы пусть круглые сутки делают. Если надо, двое плати. Коней, верблюдов, мулов тщательно проверь. Опис и Тарьяну еще раз сверху донизу осмотреть нужно. Боюсь, времени у нас мало.

— Слушаюсь, государь.

— Пока войска ассирийцев к нашим границам не идут, но ждать надо.

— А если и не пойдут?

— Тогда мы пойдем, — засмеялся царь, — но тогда, когда сами готовы будем. На юг и пойдем, Шумер отрежем и напрямую выйдем на арабов и арамеев.

— А Вавилон? — заинтересованно спросил Хумбан-Ундаш.

— А потом Вавилон, уж больно кусок большой, не проглотим сразу, подавимся.

— Там жрецы сильны, государь. Ненавидят они нас.

— Знаю, потому и не спешу. Если Приморье откусим, то дальше легче будет. А сейчас на Вавилонские стены лезть не хочу, мы там половину армии оставим. Это нужно осаду на год-другой устраивать. Представляешь, сколько людей кормить придется? И флот строить нужно будет, мы иначе подвоз зерна по реке не сможем отсечь. Нет, Вавилон точно брать не будем пока.

— Государь, к вам великий Пророк, — почтительно сказал зашедший слуга.

— Зови!

Макс, зашедший в царский кабинет, дружески кивнул Хумбан-Ундашу. Тот уважительно склонился перед человеком, научившим его воевать совсем не так, как воевали пятьдесят поколений благородных предков.

— О чем разговор? — заинтересованно спросил Макс.

— Да вот, рассказываю, почему мы сразу Вавилон брать не будем.

— И почему? — спросил Пророк.

— Да потому, что стены высокие и подвоз зерна мы по реке не сможем перекрыть, вот почему, — произнес царь в сердцах.

— Тут ты прав, брат. Подвоз по реке мы перекрыть не сможем. Но кто сказал, что мы не сможем перекрыть саму реку?

Царь и Хумбан-Ундаш открыли рты, выпучив глаза в изумлении. Макс начал хохотать.

— Ты чего смеешься? — обиженно спросил царь.

— Да вы бы свои рожи сейчас видели, — Макс даже вытер слезу, выступившую от смеха.

— Повелитель! — с сияющим лицом произнес Хумбан-Ундаш. — Величайший прав. Нам нужен чертеж всех дамб на Евфрате. Два года осады, еще чего не хватало. Я там со скуки сдохну. За месяц — другой управимся.

Глава 10,

где в семью Пророка приходит беда

Сузиана, месяц тебету, год 692 до Р.Х.

Ясмин очнулась от бешеной скачки. Где-то в затылке пульсировала боль, которая просто кричала о том, что случилось несчастье. Она ничего не помнила из того, что произошло за последний день, и ее сильно тошнило. Но главным было не это, а то, что она ехала, судя по запаху, на верблюде. А судя по скрюченной позе и темноте вокруг, ехала она в тюке, как товар на продажу. Ее руки были связаны и уже начали неметь. Ясмин поняла, что с ней все-таки случилось то, чего она больше всего боялась. В голове был полный сумбур, мысли мелькали и обрывались на половине. Ее похитили, это ясно. А что с мужем, что с детьми? Она ничего не помнила за последний день, а любая попытка вспомнить приводила к новой вспышке головной боли. Неужели детей тоже украли? А вдруг убили Зара? Почему она ничего не помнит? Болит голова, значит стукнули хорошенько, это тоже понятно. А не помнит она ничего, потому что так бывает после удара. Она видела, как брат Куруш упал, когда понес конь. Он тоже ничего не помнил, и у него тоже болела голова. И еще его сильно рвало. Так, стало проясняться. Ее похитили, но кто, где и когда, неизвестно. Что с детьми и мужем, она не знает. Ножа на поясе нет, зато есть сам пояс. Между ног не болит, значит ее не насиловали. Как хочется по-маленькому, просто сил нет. Придется в шаровары, останавливаться для посещения кустиков никто не собирался. Ничего, она это переживет. За мужа объявлена награда, живой он дороже, значит навряд ли его убили, наемники жадные, как вавилонские ростовщики. За детей тоже можно выкуп взять. Да, скорее всего, все живы. Или она одна так попалась, как глупая курица. Верблюд несется вскачь, дышит с хрипом, устал. Значит, будут подменные кони и верблюды, никто отдыхать в Сузиане не будет, не полные же они идиоты. Наверное, и люди будут тоже другие, которые уже до берега Тигра домчат без остановки, а там ждет лодка. На том берегу — владения ассирийского царя, там ее никто уже не найдет. Великий Ахурамазда, пусть их догонят раньше, чем она переплывет реку. Иначе — конец. Или не конец, и все дело в выкупе. Брат заплатит, сколько бы ни попросили. А потом найдет и попросит Шуму задушить всех собственными кишками. Нет, он сам это сделает, если муж позволит. Зар сам их задушит, своими руками. А если Шума улыбнется, они просто сдохнут от страха. Неожиданно верблюд остановился, раздувая бока в одышке. Тюк сняли и перебросили на новое животное, которое сразу пустили вскачь. Значит половина пути до реки уже пройдена. Потом в лодку, и в Ассирию. Надо вспомнить, что говорил Сукайя. Она не должна вызывать похоть, иначе ее изнасилуют всем отрядом. Что же он ей советовал? Точно, выглядеть настолько жалкой уродиной, чтобы ни у кого не возникло желание. Она же училась этому. А как она хохотала, когда он ей давал советы на случай, если ее захотят изнасиловать. Дура набитая. Она только сейчас поняла, как он был прав. Хоть бы получилось. Лучше это, чем позор на всю жизнь. Она выживет, она обязательно выживет. У нее дети и муж. Светлые боги, как же страшно!

На второй день, наконец, скачка остановилась, и она услышала плеск весел по воде. Великий Ахурамазда, она не успела. Это конец. Слезы бессилия начали душить Ясмин, она даже не вспомнила, что за эти два дня она ничего не ела и не пила. Да ее даже из мешка не вынимали. А ведь скоро вынут. Как говорил ее ненаглядный муж: У вас никогда не будет второго шанса произвести первое впечатление. Вот сейчас ее шанс. Первый, он же последний. Она жила в жестоком мире и хорошо представляла, что происходит с женщинами, когда их насиловали пятнадцать-двадцать человек. Сукайя, спасибо тебе. Век не забуду, — думала она. Тюк грубо сорвали с верблюда, и бросили в тростниковую лодку. Рядом раздавались хриплые голоса, говорившие на аккадском.

— Ушли, не верится прямо. Господин будет доволен.

— У меня не задница, а кровавая мозоль.

— У меня тоже.

— Когда хоть пожрать можно будет нормально? Два дня на ходу жевал.

— Потерпи немного. К вечеру в лагерь придем, пожрем, выпьем и эту сучку оприходуем.

— А можно?

— Так не запрещал никто. Значит можно.

— Хорошо, красотка, сказали, каких поискать. Может, посмотрим, одним глазком.

— Да у тебя один и есть, — захохотал второй, явно довольный каламбуром. — Посмотришь вечером. И глазком, и не глазком.

— Скорей бы с рук ее сбыть и деньги получить.

— А мне не хочется, думаешь? Как представлю награду, аж голова кружится. Все шлюхи в Вавилоне мои будут.

Ясмин почувствовала, как грубые руки лапают ее через мешок.

— Чет худовата. Вроде сказали, из богатеньких бабенка. Муж голодом морит или больная какая?

— Да вроде красотка, сказали. Должна быть в теле. Я не видел ее.

— Ладно, вечером разглядим. Гы-гы.

Наемники заткнулись, и стали перегружать ее на нового верблюда, который пошел уже вполне щадящим шагом. Ни есть, ни пить, ни сходить в кустики Ясмин так никто и не предложил. Она была грязная от вонючего мешка, в котором сидела, мокрая, по понятной причине, а все тело болело от непрерывной тряски в течение двух дней.

Часов через шесть верблюд остановился, и тюк сняли, грубо швырнув на землю.

За два дня до этих событий. Дур-Унташ

— Простите, Великий, — почтительно спросил немолодой жрец. — Но зачем привычную шестидесятиричную систему менять на такое. — Жрец покрутил пальцами в воздухе, не находя слов.

— Все очень просто, мудрейший. Мы переходим к главному. Это система, которая будет легче восприниматься в обычной жизни, купцами и лавочниками, сотниками и тысячниками в армии. Потому что она соответствует количеству пальцев на руках.

— Но как она соответствует, если у вас девять чисел? — торжествующе сказал ученый математик.

— Все очень просто, есть еще одна цифра, которая имеет значение «ничто» или «пустота». Она называется ноль.

— Цифра, обозначающая ничто? Но зачем? — поразились жрецы.

— Я поясню, — терпеливо сказал пророк. — Ноль- это число, которое стоит до единицы, а после девятки идет число десять, которое описывается единицей, к которой присоединен ноль. Одиннадцать — это две единицы, а двадцать- это двойка и ноль рядом?

— А тысяча? — в запальчивости крикнул какой-то жрец из третьего ряда.

Макс подошел к черной доске и взял в руку обычный кусок мела.

— Это тысяча, это десять тысяч, а это миллион. Продолжать?

— Не нужно, я понял, — сказал растерянный жрец. — Невероятно. Величайший, простите, но вы мне кажетесь сейчас великим, как бог Набу. Не сочтите за лесть. Число, означающее ничто, пустоту. Это немыслимо.

— Я вам скажу больше. Есть числа, которые меньше ноля, — улыбнулся Макс.

— Как может быть что-то меньше, чем ничто? — возопил жрец, у которого взорвался мозг.

— Например, минус один, минус два и так далее. Числовой ряд можно вести как в сторону больше ноля, так и в обратную сторону.

В зале поднялся шум. Научная дискуссия вновь грозила перерасти в потасовки. Учитывая наличие посохов, опасность была нешуточной.

— Невероятно, он полубог!

— Это чушь, нас покарает великий Энки!

— Да ты тупица! Тебе же доказали, что Земля круглая! Ты же не верил!

— Да убедил, убедил, круглая! Сам тупица! Как могут быть цифры отрицательными? У тебя может быть минус двое детей?

— Да ты представь, что мы изменили календарь и сегодня первый год. Значит прошлый год был минус первым! Понял теперь, недоучка! Я тебе говорю, это чудо! Это все меняет! Все наши таблички можно выкинуть на помойку!

— Там мудрость веков! Энки покарает!

— Да тебе всю эту мудрость за месяц заново создам! Ты что, не видишь, как все просто?

Макс терпеливо ждал, когда ученые выплеснут первые эмоции, и вскоре постучал в гонг. Зал постепенно угомонился, кое-где вспыхивая очагами незаконченной потасовки дискуссии.

— Теперь переходим к таблице умножения. Тут хуже. Ее надо просто запомнить. Но принцип простой. Умножение…..

— Величайший, простите. Мы ничто перед вашей мудростью, но умножать и делить мы тут все хорошо умеем. Непривычно немного, но система проста и понятна. Мы разберемся сами. Не смеем утруждать вас.

— Тогда теорема… — Макс хотел сказать Пифагора, но прикусил язык. Какой еще Пифагор в древней Месопотамии. А вот фундаментальные знания стремительно заканчивались. Алгебру он не помнил от слова совсем.

— Квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов….

— Величайший, простите, но это нам тоже известно. Ноль, вот что важно! С ним мы перевернем все представления о знаниях, а эти египетские зазнайки, что кичатся своими древними свитками, будут посрамлены.

— А не хотите ли вызвать их на научный диспут? — лукаво спросил Макс. — Я могу устроить. Напишем фараону Шабатаке, я думаю, он не откажет.

Если бы от людей можно было прикуривать, то сейчас было самое время. Жрецы, сидевшие в амфитеатре рядами, представляли фантасмагорическую картину. У кого-то был неприлично раскрыт рот, кто-то выпучил глаза сверх человеческих возможностей, а кто-то побагровел так, что готов был лопнуть.

— Величайший, дайте год, — пискнул жрец, который пришел в себя первым. — Дайте год, мы их в грязь втопчем.

Зал одобрительно зашумел. Формат научных дискуссий был тут неизвестен. А возможность вот так запросто попросить о чем-то египетского фараона, который в своей земле был вполне себе живым божеством, вообще не укладывалась в головах.

— Давайте сделаем так. Десять лучших работ, которые вы выберете сами, будут написаны на тонкой коже и переплетены в книгу. На обложке будет имя автора и название его труда. Эти книги мы пошлем в Египет, пусть завидуют.

В зале начался форменный дурдом.

— Они же украдут наши знания! Нельзя им ничего давать!

— Да на обложке же имя будет! Как они его украдут, глупец?

— Ты сам глупец! Тебе никогда не получить собственный труд с именем! Ты бездарность и тупица!

— Я тупица? На! Получи!

Макс уже понял, что теряет контроль над ситуацией, когда в зал зашел бледный, как полотно Ахикар.

— Великий! Беда! Нужно срочно ехать в Сузы.

В то же самое время. Аншан

Почтенный купец Син-Или был абсолютно счастлив. Два года без налогов! Два года! Без на-ло-гов! Вот ведь счастье то какое привалило. Нет, он как знал, что Мазая тогда отправил и денег ему приплатил. И даже не жалко ведь. Странно. Денег, и не жалко, а всё потому, что те деньги в дело пошли и серьезную прибыль дали. А значит не расход это, а вложение. А потому и не жалко. Честный до безумия перс сказал, что сиятельный ему еще столько же дал. Этот парень за неделю свою полугодовую оплату получил. Говорит, еще год поработает, и поедет домой, невесту родители хорошую подобрали, с таким-то калымом. У них в горах, если за невесту тридцать баранов дать, первую красавицу возьмешь, и с хорошим приданным. Да и цены там куда ниже, чем в Аншане.

— Цены ниже, — заработал тренированный купеческий мозг. — Надо прикинуть. А пусть в свои горы едет, будем там скот закупать, а к ним товары возить. Одна проблема, персы- парни честные, это с одной стороны хорошо, а с другой как раз плохо. Торговля — она такая, нужно гибким быть, врать уметь. Ну ничего, зато не обманет, это тоже немало стоит. Сколько он приказчиков в Вавилоне выгнал за воровство, и не упомнишь всех.

Какой же он, Син-Или, молодец, все-таки. Когда в последний раз в Вавилоне был, многих знакомых не досчитался. Кто погиб, кого ограбили вчистую, остальные аж с лица спали. Тяжелые времена пришлось пережить, когда армия великого царя в город вошла. Крови было столько, что хоть стены крась. А тут у него дом за городом, где жены и наложницы в достатке живут, а дети уже сами начинают понемногу дела вести, отцу помогая. Двое старших с караванами ушли, а младший школу заканчивает. Ему по страшному секрету рассказали, что в той школе сам великий Пророк глину мял, когда рабом был, а сиятельный Хутран математику преподавал. Вот ведь врут люди, совсем совесть потеряли. А все потому, что плата в этой школе самая высокая, цену себе набивают, не иначе. Но учат хорошо, не отнять. Младший сын клинопись знает и по-арамейски пишет, а это очень серьезно в их деле. Математику выучил, в голове цифры складывает без всякого абака. Хороший помощник будет.

А как базар-то в Аншане и Сузах изменился. Как новые гири ввели, продавцы взвыли. Чуть бунт не вспыхнул. Но к каждому Надзирающий за порядком в коронных землях пришел и ласково так все объяснил. Так ласково, что некоторые обмочились, говорят. Закон все знают, что за обман покупателя положено. Конфискация и пожизненный запрет на торговлю. И бунт как-то сам собой стих, не начавшись. Зато порядок наступил. По всему царству талант, мина и сикль одинаковыми стали. И еще как меру веса семена рожкового дерева применяют. Карат назвали. Там семена одно к одному, не обманешь. Ох и премудрый человек все это сделал. Вот ведь раньше как было. Покупаешь в вавилонских талантах, а продаешь в местных, а они на две-три мины отличаются. Это же все помнить надо было. А теперь по всему царству мера едина. Благослови светлый бог великого царя! Слухи ходят, что появились умельцы, что клейменые гири высверливают и оловом заливают. Говорят, двум уже головы за стеной проломили, тут конфискацией не отделаешься. Вот ведь дурни, право-слово.

А как все расчеты поменялись? Это же совсем в голове не укладывается. Золотой дарик- десять серебряных сиклей. Один сикль — сто медных фулусов. Почему десять, а не привычные двенадцать, купец понял. Так цена золота отличается от серебра, один к десяти. Но почему в сикле сто фулусов, а не привычные шестьдесят, купец понять решительно не мог. Не иначе, так бог велел. Зато как медная монета торговлю поменяла! Вот как раньше можно было лепешку за серебро купить? Это же мучение было форменное. Приходилось проволоку рубить, и еще с пробой могли надуть. А теперь любой ребенок знает, что лепешка весом одну мину ровно один фулус стоит. Он когда это в Вавилоне рассказывал, видел, какая тоска в глазах купцов стоит. Это же как зарабатывать можно на всякой мелочи! Да, нет у них там ни сиклей, ни полусиклей, ни дариков золотых. Даже жаль убогих. Говорят, смельчаки появились, что начали новую монету подделывать. Даже страшно представить, как они свою жизнь закончат.

Куда же он сэкономленные деньги денет? Ведь даже и мечтать не мог о таком счастье. Деньги те уже были в расход списаны, на налоги. Надо в Сузах торговый дом открывать, чего в одном Аншане сидеть. Там сейчас все деньги, в столице. А то, может, и переехать в Сузы попозже. Сейчас страшно, уж больно Ассирия близко. Нет, семья пока в Аншане поживет. Не следует жадность вперед здравого смысла пускать. Никогда это добром не заканчивалось.

И почтенный купец достал свою самую дорогую покупку, что стала радостью всей его жизни. За великие деньги он эту книгу купил. Мину серебра отдал, пятьдесят сиклей! Простой поденщик три года за такие деньги работает, а тут сказки какие-то. Сначала купил, чтобы перед людьми похвалиться. Вот, мол, смотри что есть. Мину серебра отвалил, столичная мода дорого стоит. Но ведь и почет других купцов, он из мелочей складывается. Тут сделка удачная, тут налог сэкономил, а тут книга, да еще первая в немалом городе Аншане.

Теперь почтенный купец без той книги жизни себе не представляет. Каждый вечер раскрывает и картинками любуется. И только сам, никому не позволено даже пыль с нее стереть. Только младшему сыну разрешено под присмотром отца всей семье сказки из нее читать. Все сидят и слушают, как малые дети, а потом на картинки дивятся. Он, почтенный купец, даже тайком читать учится. Благослови, светлые боги, того, кто такую красоту сделал.

Глава 11,

где Ясмин вспоминала Сукайю добрым словом

Где-то в Вавилонском царстве, Ассирия. В то же время

Ясмин вытряхнули из мешка, и она упала на землю, щурясь от слишком яркого солнца. Глаза два дня не видели света в плотном мешке, и приходилось привыкать заново. Ее подбородок приподняли кожаной плетью, заставив посмотреть в глаза рябому бородачу, которого она узнала по голосу. Рядом стоял его одноглазый товарищ, и довольно скалился, предвкушая развлечение.

— Ну и кто сказал, что она красотка? Они там слепые совсем или нам бабу подменили по дороге. Да нет, ножны пустые на поясе. Она это.

Он повернулся к одноглазому и произнес.

— Ребята сказали, что эта дикая тварь Анха зарезала своей зубочисткой, представляешь? Полоснула за милую душу, когда он ее из повозки вытаскивал. Парни сказали, что рукой с ножом эта курица заполошная махнула, и какую-то жилу ему в ноге пересекла. Он на глазах кровью истек.

— Анха жалко, конечно, — пожал плечами тот. — Такой боец от дурной бабы, что руками во все стороны машет, погиб. Дикарка с гор, что с нее взять.

— Что с нее взять, я и так знаю, — хохотнул рябой. — Но уж больно страшна. Нет, кто ее в Сузах брал, точно, год бабу не видел.

— Да задом развернем, чтобы рожу не видеть. Ребят зови, сейчас повеселимся.

Грубые руки развернули ее, задрали подол и стянули шаровары.

— Фууу, да я сейчас сблюю. Ну, сука, у меня теперь год не встанет.

— Да что там такое? — спросили его подходившие наемники.

— Да обгадилась, стерва, — пожаловался одноглазый. — Чуть рукой не взлез. Вот ведь тварь. — И он опрокинул Ямин ударом ноги.

Наемники хохотали, хлопая себя по ляжкам. Нет, это если в кабаке такое рассказать, весь вечер бесплатно поить будут. Это ж надо, одноглазый хотел бабу отыметь, а она его увидела и в штаны от страха навалила. Вот смех-то.

— Эй, калечить не велено. Отошел от нее, жеребец шелудивый, — скомандовал главный.

Все затихли, дисциплина тут была на высоте. Ясмин тычками переместили в жалкую хижину, дали мутной воды и кусок лепешки.

— Завтра ее заказчику передавать. Должна быть целая. Не бить, пятки не жечь, волосы не драть. Вообще, утырки, не лезть к этой бабе. За нее серебра немеряно обещано. Нам головы отрежут, если что не так с ней будет. Шлюх себе потом найдете, когда плату получите.

Ясмин сидела в хижине, дверь в которую была надежно закрыта снаружи. Солнечный свет попадал через крошечное окошко, в которое не пролезла бы даже ее голова. За дверью было двое караульных, которые каждые четверть часа заглядывали к ней. Отряд туго знал службу, на посту не спали. Это было понятно, потому что стражники непрерывно болтали. Темы были крайне однообразны — бабы и выпивка. И еще они мечтали, куда денут награду после того, как отдадут ее заказчику. Из окошка Ясмин видела, что хижина окружена наемниками, числом в полтора десятка, и никакой возможности сбежать она просто не видела.

Солнце уже садилось, и тепло могло смениться жутким холодом, она это хорошо знала. Ясмин зарылась в тростник, что лежал на полу вместо подстилки и свернулась калачиком. Так теплее. Она кое-как вытерлась тем же тростником и очистила, насколько смогла, одежду. Утром придется это все надеть, никто не знает, что за люди приедут, и что именно ее ждет. Вдруг снова придется тот фокус повторить. Только не получится ничего. Живот пустой, как голова у одноглазого наемника. Неужели придется позор перетерпеть? Как жить потом? Как мужу в глаза смотреть? Он, конечно, поймет, что ее вины тут нет, но каково к женщине прикасаться, с которой толпа гогочущих наемников развлеклась. Она не перенесет этого. Ни за что. Лучше умереть.

— Детки мои ненаглядные, где вы? — рыдала она, стараясь не издать ни звука. — Тут их нет, значит она одна в той повозке была. Точно! Вспоминать начала! Опять к этим дурам во дворец поехала, а ведь не хотела же. Так отказать нельзя, пригласили царские жены. Пригласили! Кто пригласил? Гонец из дворца прискакал. А из дворца ли? Обманули стражу, не дворцовый это гонец был. В засаду она поехала.

Десять всадников с ней было, всех перебили из луков, когда от поместья отъехали. Когда ее из повозки вытаскивать стали, она жилу на бедре одному вскрыла, как Сукайя учил. Ох, Сукайя, как же отблагодарить тебя за твою науку! А потом ее по затылку чем-то стукнули, и она очнулась в том самом мешке на верблюде.

Ясмин впала в забытье, пытаясь сохранить тепло в наступающей степной ночи. На всякий случай, месяц тебету — это уже зима настоящая. Днем хорошо, прохладно даже, ни следа от лютой летней жары. А вот ночью без очага или плаща теплого очень холодно. Ночи сейчас самые длинные, скоро день на весну повернет. Ну, будем утра ждать.

Гости прибыли к следующему полудню. Ясмин опять дали плошку вонючей воды из бурдюка и кусок лепешки. Заказчики были немногословны, они брезгливо осмотрели ее и посадили в повозку, запряженную парой мулов. Напротив село два охранника, один из которых сказал, сверля ее взглядом мертвых оловянных глаз.

— Будешь дурить, отрежу нос. Тебя заказали живой, и только. Поняла, тварь?

— Я поняла, добрый господин, пожалейте, — зарыдала Ясмин.

Но охраннику было плевать на ее слезы, он просто смотрел на дорогу, и беседой ее больше не удостоил. Она сделала себе зарубку в памяти: на этих слезы не действуют. И на всякий случай забилась в дальний угол повозки с самым испуганным выражением лица, какое только смогла изобразить. Впрочем, это оказалось совсем не сложно. Страшно было до ужаса.

Потекли день за днем. От побережья Тигра они шли уже десять дней, как вдруг впереди она увидела колоссальные стены, в которых узнала Вавилон, о чудесах которого так много слышала от мужа. Они въехали через главные ворота и попали на Дорогу Процессий, которая, как она совершенно точно знала, заканчивалась около башни Этеменанки, что чудовищной пирамидой нависала над великим городом. Ее похитили жрецы, теперь Ясмин была уверена. И она не ошиблась. Их небольшой караван ехал именно к храму Мардука, который назывался Эсагила, частью которого и был огромный зиккурат.

Десятью днями раньше

Макс скакал день и ночь, меняя коней практически на ходу. Тысячи всадников обыскивали Сузиану, ища хоть какие-то следы Ясмин и ее похитителей. Место нападения было в половине фарсанга от поместья, где нашли тела десяти охранников и пустую повозку. Ясмин хватились поздно, когда по всем расчетам она должна была уже вернуться, и Ахикар отрядил гонца во дворец, чтобы узнать, где же госпожа. Ясмин никогда не ночевала вне дома, дети не желали засыпать без сказки, которую она им читала. Гонец вернулся через четверть часа, и почти сразу Ахикар с двумя десятками выехал к месту похищения. Увидев своими глазами тела подчиненных и пустую повозку, он послал гонца в царский дворец, а сам поскакал в Дур-Унташ, чтобы сообщить страшную новость Пророку лично.

Гонец, который сначала потребовал встречи с тысячником Шумой, был им за шиворот втащен в покои к царю, где доложил о свалившейся беде. Ахемен взревел, как раненый лев, и поднял всю конницу, что была на неделю пути. Во все концы царства поскакали всадники, передавая страшную весть. Каждый караван останавливался и обыскивался, в каждый дом вошли и каждого жителя опросили. Маленькие зацепки привели к берегу Тигра, где нашли загнанного верблюда, и Макс понял, что они на верном пути. Ясмин увезли в Ассирию, в этом не было сомнений. Страна была не готова к войне, но то, что началось потом, приняло совершенно невообразимый характер. Жуткая весть в считанные дни разнеслась по всей стране и пересекла Тигр. От гор Манны до Персиды, поскакали отряды конницы, кто-то в Сузы, а кое-кто сразу в Вавилонию и Шумер подался. Сотня-полторы всадников налетала на мирный городок где-нибудь в провинции Урук или Киррури, выгоняла жителей из домов и прилюдно рубила в капусту местное начальство и жрецов. Одуревшие от ужаса жители пытались понять, а что, собственно хотят эти страшные люди, за что они мучают ни в чем неповинного градоначальника, но всегда получали один ответ:

— Верните великую госпожу! Если не вернете, с вами будет то же самое!

Впрочем, бывало и по-другому. Киммерийцы рвали людей конями, а мидяне могли сжечь заживо. Но сути это не меняло. Правобережье Великой реки запылало. Мелкие отряды терроризировали мирное население, но в бой с регулярными частями не вступали, осыпая их стрелами и уходя за Тигр, в Сузиану, или за Нижний Заб, в Аррапху. Тот страшный погром, что устроили подданные персидского царя, дал свои плоды. Сходящие с ума от страха жители, которых не могла защитить неповоротливая армия, внезапно вспомнили, что видели отряд наемников, с которым ехала какая-то подозрительная женщина, и она совершенно явно была пленницей. И когда у того городка или деревни появлялись каратели, намеревающиеся казнить еще пару-тройку человек, им подробно рассказывали, когда видели, что видели и приводили очевидцев. К их изумлению, вместо очередной расправы вожак бросал кошель, полный серебряных сиклей, а отряд уходил прочь, не тронув ни одной женщины и не войдя ни в один дом. Так постепенно картина стала проясняться. Та дорога, по которой везли Ясмин, вела в Вавилон, и летучие отряды стали появляться в его окрестностях, истязая мирных жителей. Одуревшие от невыразимого страха горожане слышали только одно:

— Верните великую госпожу!

Вавилоняне не понимали, чего от них хотят, все это напоминало какую-то злую шутку, но их убивали и жгли их дома вполне по-настоящему. Сотня звероподобных всадников, громящих мирный городишко, ничуть не напоминала милых шутников. Жители посылали панические сигналы во дворец к самому Ашшур-надин-шуми, который тоже ничего не понимал, и готовил город к обороне.

Великий царь Ахемен в это самое время спешно собирал армию, проклиная негодяев, посмевших украсть его сестру и втянувших его в войну так несвоевременно.

Пророк во главе отборной тысячи Шумы, в сопровождении Ахикара и Сукайи, приближался к предместью Вавилона, Лаббанате. Городская стража, увидев целую армию, спешно закрывала ворота, а гонцы поскакали за подкреплением. Впереди была главная улица- Дорога Процессий, на которой видели тот караван, где была женщина, похожая на его жену. В полудне пути уже шли ассирийские отряды, которые стягивались для защиты великого города, поэтому времени было мало, катастрофически мало. Пара часов, не больше. Потом придется биться, а они тут не за этим. Отряд зашел в Лаббанату и оцепил квартал, в котором жили воры, разбойники и всякая другая нелюдь. Воины выгоняли жителей на улицу, выстраивая их в шеренгу. Ненавидящие взгляды могли плавить камень, но парочку особо буйных уже демонстративно зарубили, а потому остальные стояли спокойно, надеясь, что их собрали не для того, чтобы убивать. В любом случае, против профессиональных воинов в доспехе у уличной шпаны шансов не было. Небольшую площадь оцепила конница, в руках воинов были луки с наложенной стрелой. Они ждали приказа, а перед построенной швалью ходил Шума, одаряя участников встречи своей фирменной улыбкой.

— Слушайте внимательно, я не буду повторять дважды. Вы знаете меня как Пророка доброго бога Ахурамазды, ну или Аншанского демона, это уж кто какому богу молится.

По рядам покатился гул. Люди достали амулеты и стали шептать молитвы.

— У меня украли жену, и она где-то в Вавилоне. Я не знаю, кто ее украл, но я найду этого человека и покараю его. Я убью его и его родных до третьего колена. Я убью всех, кто ему помогал. Я убью даже того, кто подаст ему стакан воды. Я убью каждого наемника, кто принимал участие в похищении. Если хоть волос упадет с головы моей жены, то я вырежу весь ваш квартал до последнего человека, и этот сраный город заодно. Теперь о главном. Кто принесет важные вести о моей жене, получит сто персидских сиклей. Кто привезет мне живым того, кто похищал мою жену, получит сто золотых дариков.

По рядам голодранцев покатилась волна воодушевления. Вознаграждение было неслыханным.

— За каждого!

Волна воодушевления превратилась в коллективную истерику.

— А тот, кто приведет мне жену в целости и сохранности, получит талант золота и гражданство Суз. На эти деньги он купит доходное имение, которое передаст своим детям.

Гул стал еще сильнее. Люди обсуждали новый бизнес-проект.

— А теперь, твари, построились в затылок и подходим ко мне. Каждый получит по сиклю, чтобы вы не думали, что я тут шучу. У кого есть что мне сказать, моргните два раза, и мы встретимся с глазу на глаз. Если сведения будут ценными, я озолочу этого человека. И да, если я узнаю, что кто-то что-то знал, и не сказал мне, я повешу этого человека на собственных кишках. Да, Шума?

— Конечно, господин. Я давно хотел это сделать, но всё как-то повода не было.

— Так вот, твари, это тот самый человек, в чьи глаза вы будете смотреть, пока он будет вытаскивать кишки из вашего брюха, и я советую очень хорошо подумать, прежде чем взять мои деньги.

Через полчаса деньги были розданы, а пять человек моргнули два раза. Все они были в том кабаке, где наемники с гоготом рассказывали, как одноглазый Шамаш пытался поиметь бабу, а она обгадилась со страху. Видно, из-за того, что Шамаш урод редкостный, раз бабы при виде его срутся от страха.

Это была зацепка, и Макс сыпанул каждому по горсти сиклей из сумы, которая висела на боку. Но вот последний удивил.

— Господин, я не знаю, где ваша жена, но я точно знаю того, кто знает. Он занимается похищениями, тут таких больше нет. Мы больше по разбойным делам. Я покажу.

Макс и этому насыпал пригоршню монет, но это уже было золото. Бродяга ушел на подгибающихся ногах, а за ним шел Сукайя, переодетый в редкостную рванину. Через две четверти часа к Максу приволокли упирающегося голодранца, а скупо улыбающийся Шума уже калил в огне медный прут.

— Господин, я ничего не знаю! Умоляю вас!

— Палец! — скомандовал Пророк, и мизинец на левой руке разбойника полетел на пол. Тот завыл.

— Ты занимаешься похищениями? — задал вопрос Макс.

— Нет, господин, я по кражам больше, — рыдал тот.

— Еще палец, — скомандовал Пророк доброго бога.

— Господин, пощадите, я ничего не знаю!

— А ты знаешь того, кто знает?

— Нет, господин! Пощадите!

— Ухо, — услышал он.

— Нет! Я скажу! Я знаю!

— Говори!

— Я отведу! Я знаю, где живет кривой Шамаш. Он там был.

Еще через полчаса одноглазый, трясясь всем телом, сидел перед Пророком.

— Шума, а ты чего тут делаешь?

— А что не так, господин? — спросил сбитый с толку тысячник.

— Иди, того, который без пальцев и уха, на кишках повесь. Так, чтобы всем хорошо видно было. Он же соврал, а я при всех обещание дал. Не могу же я собственное слово нарушить. Это будет недостойным поступком перед лицом светлого бога.

— Слушаюсь, господин.

Вопли, которые раздались через минуту за дверью, ясно показали кривому Шамашу, что с ним никто шутить не собирается. И он заговорил, захлебываясь от усердия. Уже через пять минут Макс знал все, кроме имен заказчиков. С теми общался только командир отряда. Но точно стало известно, где именно его жена.

— Шума, ты закончил? — крикнул Макс.

— Нет, господин, я еще работаю над этим, — раздался голос с улицы.

— Как закончишь, этого забери и рядом повесь, заслужил.

Одноглазый кинулся в ноги.

— Господин! Милосердный господин, пощадите! Вы же служите доброму богу, я знаю! Если вы меня убьете, это же будет злом! Ваш бог покарает вас! Пощадите, господин!

— А кто тебе сказал, мразь, что убить тебя будет злым поступком? Мой бог еще скажет мне спасибо, уж ты поверь, — сказал Макс ледяным тоном. — Увести его.

В хижине остался один Сукайя.

— Я так рад, господин!

— Чему ты рад? — изумился Макс.

— Госпожа не забыла мою науку, — ответил растроганный Сукайя.

— Так это ты ее научил в штаны наделать, чтобы не изнасиловали? — спросил пораженный Макс.

— Я! — гордо ответил бывший убийца. — И горжусь этим. Это было высокое искусство! Вы обратили внимание, что наемники сочли ее уродиной? Мы очень долго учились делать так, чтобы распух нос и косили глаза. Поверьте, Великий, это очень непросто, а госпожа смогла. Я так счастлив!

— Тьфу ты, мерзость какая! — в сердцах сказал Пророк. — Да как тебе такое в голову пришло?

— Я свою работу выполнял, Великий, и я выполнил ее хорошо. Вашу жену должны были изнасиловать полтора десятка наемников, но не смогли. Какая вам разница, почему? — обиженно спросил Сукайя.

— Да никакой, ты прав, прости. Просто как-то неожиданно это…. Ладно, делаем так. Я с тысячей ухожу в Сузиану. Ты остаешься тут. Вот тебе на расходы. — Макс кинул тяжелый кошель.

— Что я должен сделать?

— Найти всех, про кого сказал этот кусок ослиного дерьма и допросить. Потом они должны умереть напоказ, так, чтобы все узнали, за что они умирают. Ну и сам понимаешь, они должны закончить жизнь в муках, чтобы иметь возможность обдумать свои грехи. А если спасешь Ясмин, то талант золота твой. Купишь имение, станешь богатым человеком. Могу даже со службы отпустить, если захочешь. Живи и радуйся. И да, заказчик мне нужен живым.

— Великий, за эту работу я денег не возьму. И со службы не уйду, не гоните меня.

— Добро, я тебя услышал, — сказал Пророк.

И тысяча всадников помчала на восток, всего на пару часов обгоняя ассирийское войско, которое пыталось их отрезать от родных земель. К дверям двух домов в квартале Лаббаната были прибиты два выпотрошенных трупа с перекошенными лицами, а на шее у них висела гирлянда из собственных кишок. Ведь верность данному слову — одна из главных добродетелей в глазах доброго бога Ахурамазды.

Глава 12,

где Ясмин применяет то, чему ее учили

Арамейский городок в Сирийской пустыне. В настоящее время Эр-Рутба, Ирак

Долина реки Хауран, что протекала ровно посередине между Вавилоном и Дамаском, была последним местом, где можно было запастись водой. Рекой это можно было назвать только в шутку, но высохшее русло, в котором скапливались редкие осадки и текли крошечные ручьи, давало жизнь небольшому арамейскому городку, который прилепился к местным скалам. Десятитысячное войско, с которым шло две сотни верблюдов, опустошило все запасы воды, и этого все равно было мало. Бурдюки оставались полупустыми, а впереди еще было не менее двух недель пути по самому тяжелому участку пустыни, и это если боги будут благосклонны. Если боги будут немилостивы, то войско так и останется похороненным в этих раскаленных песках.

Ассархаддон, которому было уже восемнадцать, шел вместе с воинами, неся свою часть груза. В этот поход не взяли коней, а о носилках и речи быть не могло. Наследник сам вызвался пойти в этот поход, удостоившись долгого и задумчивого взгляда отца. Та возня, которая развернулась за троном слабеющего повелителя, была крайне опасна. Царица Накия, мать Ассархаддона, обладала звериным чутьем, отточенным в многолетних интригах и гаремных играх. Она видела, как источает ненависть старший брат ее сына Арда-Мулиссу, которого она долгие годы отодвигала в тень. И она, как ей казалось, сделала беспроигрышный ход. Ее сын отправится в поход, и победит. Он же наследник ассирийского царя, не может быть иначе. И еще, он исчезнет на время из дворцовых интриг, перестав раздражать подозрительного отца. Великий царь все дальше и дальше отодвигал от себя Ассархаддона, потому что не терпел давления, а оно все больше усиливалось. Мать купила всех дворцовых евнухов и большую часть вельмож, и те пели хвалебные песни про необыкновенные достоинства ее сына. Великий же царь Синаххериб прекрасно понимал, что происходит. Его власть после череды поражений слабела, и это могло закончиться смертью от яда или ножа. А потом начнется война сыновей за отцовский престол, в которой победит самый хитрый, свирепый и пользующийся поддержкой знати. Так не раз было.

Ассархаддон шел по сухой пустоши, изредка припадая к фляге. Он, как наследник империи, в воде не нуждался, но с водой было очень плохо. Уже потеряли пару десятков воинов, погибших от непосильного перехода. Тут, в пустыне, даже стертая пятка— это верная смерть. А ведь еще есть скорпионы, что жалят в голые ноги бредущих солдат. А еще есть просто усталость, от которой отказывает сердце, и капризные духи пустыни, которые в любой момент могли наслать песчаную бурю, что похоронит их в этих песках. И именно об этом сейчас говорил ему проводник-арамей, который тыкал грязной рукой в темнеющий горизонт. Бурю можно переждать, если знать, как. Но если они тут остановятся на три-четыре дня, то это все. Воды было в обрез, почти день в день. А пройти бесплодную пустыню, где нет ни одного колодца, когда нечем утолить жажду, просто невозможно. И только верблюдам было все равно, они шли, груженые тяжелой поклажей, и проблема отсутствия воды их не волновала совершенно.

А ветер тем временем усиливался, бросая в лицо острый песок. Солдаты наклонили голову, повязав лица платками, и упрямо шли вперед. Но это было бессмысленно, буря надвигалась, и проводник дал команду разбивать лагерь, пока это еще было возможно.

Солдаты нашли невысокие скалы, за которыми и сделали остановку. Погонщики сняли вьюки с верблюдов, посадив их в кольцо, чтобы создать хоть какую-то защиту от ветра. Воины обвязали лица платками, изо всех сил зажмуривая глаза. Все, и люди, и верблюды, образовали огромный круг, в котором они должны были вместе пережить гнев духов этой пустыни. Воины опустили головы вниз, молясь всем богам, каких знали, по очереди. Проводник объяснил наследнику, что в такой буре самое тяжелое — попасть в центр. Потому что раскаленный воздух там движется быстрее всего, и может просто вытянуть из человека жизнь. А ветер все усиливался, неся тучи песка, и штурмовал скалы, которые уже не казались таким надежным укрытием. Солдаты шептали заклинания полопавшимися от сухости губами, и слушали завывания злых духов, что рассердились на ничтожных людишек, забредших в запретные для них земли. Буря продолжалась три дня и три ночи, а когда закончилась, из десяти тысяч воинов смогли встать только восемь с половиной. Остальные задохнулись в иссушающем ветре, или умерли от жажды, выпив всю воду в первый же день. Но главной бедой было не это. Самым страшным стало то, что воды у них оставалось на четыре дня, а идти еще нужно было не менее недели. И это если духи не разгневаются вновь. И воины, только что потерявшие своих товарищей, вопросительно смотрели на своих командиров. Те, растерянные не меньше, в свою очередь смотрели на наследника, как бы признавая его божественное право решить эту проблему. И Ассархаддон ее решил. Ну не совсем он, арамейский проводник, с которым они просидели бок к боку три дня, натолкнул его на эту мысль.

Сын великого отца встал, выпятив челюсть, чуть покрытую молодым пушком, и прохрипел:

— Режьте пять верблюдов. Мясо съедим, а воду из их животов выпьем. Кто повредит желудок, зарублю собственной рукой. Вечером зарежем еще пять. Свою воду — беречь. Первых режьте тех, которые мой шатер везут. Вещи бросаем тут.

Солдаты зашевелились, получив робкую надежду на спасение. Ревущим верблюдам перерезали горло, завалив в их на землю, а остальных, чтобы не взбесились, отвели выше по ветру за скалы. Воины сноровисто разделали животных, аккуратно, по каплям опорожнив желудки. Вопреки ожиданиям, воды там было совсем немного, и она больше напоминала мерзко пахнущую мокрую кашицу. Тем не менее, ее отфильтровали через тряпки и выпили. В злых песках остался драгоценный шатер, резная мебель и нарядная одежда наследника престола, заботливо собранная любящей мамой.

— Господин, нам нужно отклониться на север, — сказал проводник. — Там есть небольшой оазис, там мы сможем пополнить запас воды. В Дамаск мы так не дойдем.

— Хорошо, веди.

Солдаты побрели на север, где через два дня дошли до крошечного оазиса с десятком пальм. Даже ничтожный источник, что здесь был, показался воинам просто подарком богов. Армия отдохнула день, солдаты наполнили фляги и бурдюки, и снова побрели на запад, загребая ногами песок проклятой пустыни.

Всего через пять дней, высохшие, как скелеты, солдаты великого царя вышли в благодатный оазис Гута, где стоял великий и бесконечно древний Дамаск. И дошло их туда восемь тысяч человек, и ни одного верблюда. Духи пустыни взяли свою плату за проход через свои земли.

Вавилон. Примерно в то же время

Великий жрец храма Эсагила Аткаль-ан-Мардук беседовал с невзрачным пожилым человеком, одетым довольно просто. Но сам разговор велся так, как будто разница в их статусе была не такой уж и большой. Это было бы удивительно, если бы не было известно, а что это за человек с незапоминающимся лицом. Аткаль-ан-Мардук знал, а потому разговаривал уважительно с одним из самых могущественных людей Вавилона, точнее, его теневой части. Торговые обороты ночного Вавилона были не менее серьезны, чем обороты дневного города. Ловцы рабов, уличные бандиты, воры-домушники, конокрады и скупщики краденого, все они подчинялись невысокому и немолодому мужчине в простой серой тунике. Его имени никто не ведал, подчиненные звали его просто — Господин. Именно так, с большой буквы, и никак иначе. Этот человек, который казался добрым дедушкой, добрым не был вовсе. Ночная жизнь гигантского города управлялась железной рукой, а различные людишки, что пытались промышлять бандитским ремеслом, не выказав уважения Самому, очень быстро узнавали, что может сделать с человеком сотня голодных крыс. Часть наиболее богатых купцов просто платила ежемесячную мзду, чтобы не грабили их дома и склады, и это была одна из существенных частей дохода ночного хозяина Вавилона. Пару месяцев назад его вызвали в Эсагилу и сделали предложение, от которого отказаться было никак нельзя. Власти, в лице жрецов, потребовали привезти им жену их злейшего врага в обмен на дальнейшее спокойствие и серебро по весу украденной жертвы. Задание было выполнено, но Господин был разочарован, потому что жрецы его обдурили. Он рассчитывал, что знатная дама будет весить, как хорошо откормленная свинья, а тут просто птенчик какой-то. Таланта полтора, не больше.

— Мы выполнили договор, великий.

— Да, я доволен, — важно сказал жрец, — вы получите оговоренную сумму.

— Я рекомендую, Великий, заключить новый контракт, — сказал невзрачный человек, оглаживая седую бороду.

— О чем ты? Какой новый контракт? Ее оценили на вес серебра. Чего ты еще хочешь? — изумился жрец.

— Я рекомендую заключить контракт на охрану этой дамы, Великий.

— Да ты спятил? — возмутился Аткаль-ан-Мардук. — У меня тут сотня стражников, мы что, с одной бабой не справимся?

— Я предложил, Великий, и вам решать. Но вы знаете, что я ничего не предлагаю просто так.

— Ты смеешь мне угрожать? — начал наливаться кровью жрец.

— Не я, Великий, не я. Вас ждут неприятности, о которых вы еще не подозреваете. Но тем не менее, деньги получены, а я удаляюсь.

Господин вышел на улицу, а настоятель храма задумался, о чем же говорил сейчас этот страшный человек. Не было случая, чтобы его рот покидали необдуманные слова, а значит, он только что получил предостережение. Но о чем он должен беспокоиться? Что может сделать простая баба, которую охраняют стражники? Он не понимает.

Спустившись во двор, Господин одним движением брови прогнал стражу от повозки и заговорил с Ясмин, испуганно вжавшейся в угол повозки.

— Прекрати корчить рожу, меня этим не обмануть.

— Господин, пожалейте, — зарыдала Ясмин, — у меня маленькие дети.

— Девочка, ради всех богов, не зли меня. Просто прекрати корчить из себя уродливую плаксу, заткнись и слушай. И я же сказал, сделай нормальное лицо, не считай меня за дурака.

Ясмин сделала, как он сказал, снова став самой собой.

— Передай тому, кто тебя научил так кривить морду и случайно вскрывать бедренные жилы: мне очень жаль, что так получилось. Меня приперли к стене, я не мог отказать этим людям. И когда сюда придет войско твоего брата и мужа, я хочу иметь возможность спокойно уйти из этого города, а не лечь в безымянную яму с разбитой головой. Медная пайцза меня устроит. Ты все поняла?

— Ты немало просишь, — задумчиво сказала Ясмин. — Насколько я знаю своего мужа, мне будет нелегко его уговорить. Скорее всего, он захочет отдать тебя палачам и будет лично контролировать, чтобы ты умирал очень долго. Зачем мне тебе помогать?

— По двум причинам. Первая, когда ты убежишь, то можешь зайти в любую харчевню в этом городе и сказать хозяину: «Господин шлет привет», и тебе помогут.

— А вторая? — заинтересованно просила Ясмин.

— Я оставлю тебе твой пояс, — сказал Господин, сощурившись. — Есть еще третья причина. Эта жирная жаба пожалела денег на новый контракт, и теперь я ему ничего не должен. Так мы договорились?

— Да, мы договорились.

Через четверть часа рыдающая Ясмин валялась в ногах Аткаль-ан-Мардука, который смотрел на худую уродливую бабу и не мог понять, как она могла быть единственной женой столь могущественного человека. Да что он в ней нашел? Неужели, он, Аткаль-ан-Мардук, ошибся, и муж ее не любит, а живет с ней потому, что она сестра царя? Неужели он мог так проколоться? Тогда деньги выброшены на ветер, а ее муж с удовольствием станет вдовцом и наберет себе целый гарем из пышнотелых красоток и нежных мальчиков. Проклятье!

— Заткнись, тварь!

— Да, господин! Все, что угодно, господин! Пожалейте меня! — из огромных глаз Ясмин ручьем текли слезы.

— Я сказал, замолчи, иначе тебя высекут!

Ясмин, хлюпая носом, замолчала, изредка всхлипывая. Ее плеч дрожали, а лицо было в потеках грязи.

— Слушай меня внимательно, дрянь. Ты мне не нужна, и, если не хочешь лишиться носа и ушей, слушай меня, как голос Мардука. Ты поняла?

— Да, господин! Не мучьте меня, господин! Пожалейте! Мне так страшно! — и она обняла его ноги, пачкая бесценную накидку соплями и слезами.

Жрец брезгливо оттолкнул ее ногой, одетой в драгоценную сандалию..

— Тебя поместят под стражу, а мы пока напишем твоему мужу. Будь послушной, делай, что тебе говорят, и ты увидишь своих детей. А если не будешь послушной, то не увидишь, потому что я велю выколоть твои глаза. Тебе понятно?

— Да, господин! Я все сделаю! Пощадите!

— Увести! — крикнул раздраженный жрец.

Ну что за жалкое отродье, даже удивительно. А он думал даже развлечься с ней. Он, Аткаль-ан-Мардук, любит строптивых. Ему сказали, что она случайно одного наемника убила, воткнув ему кинжал в ногу. Вот смех-то. Да она же дура убогая. Это как умереть от того, что тебя курица клюнула. Не будет он спать с ней, противно даже. Всю одежду соплями перемазала, дикарка проклятая.

Стражник отвел Ясмин в подвал, где затолкал в маленькую душную комнатку с крошечным окошком под потолком. Выбраться через него могла бы разве что крыса. Из обстановки в камере была охапка камыша и ведро, и это внушало оптимизм. Она хотя бы не задохнется от вони в маленьком помещении. Технологии вертухайства еще не достигли наших высот, «кормушки» в двери не было, а значит стража будет заходить в камеру хотя бы раз в день. Теперь надо вспоминать, чему учил Сукайя. Соблазнять стражников она отказалась категорически, а потому эту науку не постигла. Значит будет давить на жалость. Этот прием Сукайя называл «прикинуться раненой куропаткой», и именно им она пользовалась все предыдущее время. Возможно, ей удастся запугать и подкупить кого-то из охраны, но на это мало надежды. Ей всего-навсего нужно выбраться из камеры, пройти через служебные помещения, где полно народу, а потом пройти ворота храма, где стоит стража из копьеносцев. И все это сделать в одежде, которая, мягко говоря, отличалась от того, что носят местные жители. Да это же просто раз плюнуть. Так же просто, как ногтями прокопать подкоп прямиком в Сузы или прогрызть кирпичную стену. Шансы примерно те же. Значит, она будет ждать удобного случая. А пока она будет изображать плаксивую безобидную дурочку, чтобы войти в доверие к людям, которые ее охраняют.

Минуло три дня, но удобный случай так и не приходил. Стражники были неразговорчивы, и все попытки поболтать пресекали предельно жестко. Просто в одно и то же время приносили лепешку, наливали воду в кувшин и меняли ведро. Все! Прием «раненая куропатка» тут не работал, они ее просто не слушали, а на тоскливые взгляды обращали не больше внимания, чем на содержимое уносимого ведра.

Кое-что изменилось лишь через несколько дней, когда Ясмин подслушала разговор за дверью. В ней было небольшой глазок, через который стража заглядывала в камеру, а потому слышно все было очень хорошо.

— Представляешь, персы налет на Лаббанату сделали, а наше войско в Иудею ушло. Пока ассирийцы подтянулись, их уже и след простыл.

— А чего они в этой дыре забыли? Там же одна рвань живет, — услышала Ясмин удивленный голос.

— В том то и дело. Говорят, Аншанский демон лично прискакал с пятью тысячами в золотых доспехах и погром там устроил. Сказал, что всех, кто его жену украл, найдет ина мелкие кусочки порежет, а тем, кто поможет, три таланта золота даст и дворец в Сузах. И потом каждому по золотому дарику выдал, чтобы старались, значит. А десятерых на прощание к дверям гвоздями прибил и собственными кишками задушил. Ну, опять же, чтобы остальные старались.

— Да врут все.

— Да клянусь сиськами Иштар! Я сам с кабаке видел, как пропивали золото, что у убитого бродяги отобрали. Откуда в Лаббанате персидские дарики? Я сам их в том кабаке впервые в жизни увидел.

— Да небось сикли серебряные раздавал, а не дарики, — усомнился второй.

— Да сикли вообще горстями сыпал, говорят. Просто мешок раскрыл, и как крестьянин ячмень при посеве… от души… — голос был мечтательным.

— Да что там за баба такая, что за нее три таланта золотом дают? — опять удивился второй. — У нее дыра поперек, что ли?

— Сестра самого царя, говорят. Тут за честь свою люди платят.

— Тогда понятно. С жиру бесятся. Мне бы тот дарик, хоть один.

— А еще сказали, что убьют всех, кто жену его крал, их родню, и всех знакомых той родни до третьего колена. Чуть ли не водоноса, кто к ним в дом воду принесет, лично зарезать обещал.

— И впрямь демон. Это ж надо, водоноса прирезать! Водонос-то ему что сделал?

— Господа отважные стражники, — царапнула дверь Ясмин.

— Тебе чего там, по роже съездить? — раздалось из-за двери. — А ну сиди тихо.

— Я боюсь вас огорчить, господа отважные стражники, но жена Аншанского демона и сестра персидского царя- это я и есть. И если так, то вы и ваши семьи в большой опасности. Если там кого-то на кишках повесили, то с мужем тысячник Шума был, а он просто людоед. Я его сама, если честно, побаиваюсь.

— Точно, Шума там был, называли это имя! Это он тех бедолаг кишками душил! Конец нам! — раздался за дверью сдавленный голос.

— У меня муж довольно суровый, но по сравнению с братом, он просто сама доброта. Мне так жаль вас, господа стражники! А у вас детки есть маленькие? Вы с детками успеете в Египет сбежать? — участливо спросила Ясмин.

— Почему в Египет? — пискнул голос за дверью.

— Потому что туда брат армию не поведет, далеко и дорого. Хотя нет. Он фараону Шабатаке напишет и за каждого награду объявит. По таланту золотом за голову. Думаю, фараон расстарается за такие-то деньги. Я думаю, вам в Карфаген надо, или в Мавританию, мы с тамошними царями не знакомы пока.

За дверью раздался сдавленный стон. Судя по звукам, кто-то из стражников прямо сейчас головой в эту самую дверь и бился.

— Господа стражники! Я тут придумала, как вам в живых остаться!

— Ну и как? — раздался за дверью убитый голос.

— Не могли бы вы зайти ко мне в камеру, и поговорить со мной тут? Вы же не боитесь слабую женщину?

— Она сбежать хочет, не говори с ней! Персы то ли придут, то ли нет, а за этот разговор нас обоих на кол посадят. Не слушай эту змею.

Стражники замолкли, а Ясмин чуть не расплакалась от бессилия. Прием «свинцовые уши» дал сбой.

Глава 13,

где ситуация начинает проясняться

Сузы, вторая сатрапия персидского царства. Через две недели после описываемых событий. Месяц Шабату, год 691 до Р.Х.

— Повелитель, войско собрано. Все, конечно, могло быть намного лучше, но будем выкручиваться. Маловато осадных башен и таранов, но, думаю, будем подвозить их по готовности. Конницу не всю восстановили, еще бы год. Ну уж как есть, — докладывал Хумбан-Ундаш, которому до смерти надоело быть сатрапом и он плавно переместился в главнокомандующие. Фактически, как и в любой античной армии, командовал, конечно, лично царь, но вопросы вооружения, питания и размещения солдат лежали на высшем командовании. А царь?… Ну что царь? В красивых доспехах перед воинами проскакать, речь толкнуть, в решающую атаку отряд личной охраны повести — это да, царь. Но война, да еще и связанная с переходом огромных масс пехоты, это та еще головная боль. Сандалии, зерно, котлы, стрелы, походные кузницы, палатки, ручные мельницы, запчасти для ремонта тех же щитов. Номенклатура была просто сумасшедшей. А потому хороший полководец- это прежде всего снабженец, и никак иначе.

К счастью, у великого царя был руководитель его секретариата, который, скупо улыбаясь, допросил несколько десятков командиров различного звена, и составил списки запасов, которые должны быть у сотников, тысячников и далее по списку. И эти самые списки сейчас изучали отцы-командиры, благо грамоту пришлось выучить всем, включая царя. Сам личный секретарь стоял рядом, почтительно опустив блестящий череп вниз. Он только что получил за эту работу второй ранг, и представлял, как сегодня придет домой и расскажет об этом вечно недовольной жене. Диалог был предельно содержательным.

— Да ты с ума сошел?

— Да нет, Камбис, помнишь, под Адамдуном?…

— А, ну да, тогда нормально.

— Сто пар запасных сандалий на тысячу? Спятил?

— Если камни, то еще и не хватит.

— Да, вот демоны.

— Стрел маловато. А нет, у тысячника резерв будет.

— По кузнецу на три сотни не мало? Одних подков сколько. Давай четыре на тысячу всадников.

— Два шиклу зерна в день на строевого коня. Да, согласен.

— Три шиклу зерна каждому воину в мешок. Ага! А остальное тогда на мулов грузить.

— Десять мулов на сотню, и пять верблюдов. Должно хватить.

Макс, почерневший, с ввалившимися глазами сидел рядом, но мысли его были далеко отсюда. Дети были с няньками, они все время плакали и звали маму, и видеть это каждый вечер было невыносимо. Даже сказкане помогала.

В кабинет вошел хазарапат.

— Великий царь, у ворот гонец из Вавилона. У него вести о госпоже.

— Тащи его сюда! — все свитки полетели на пол, о них сразу забыли. Секретарь заботливо кинулся все собирать и разглаживать. Непорядок-то какой!

Зашел гонец, одетый в пропыленную тунику и ассирийские штаны и сапоги. Борода была всклокочена и грязна, но глаза смотрели упрямо и твердо.

— Великий царь, мне приказано передать вам послание.

— На словах что-то есть?

— Нет, Величайший, только письмо. — И он с поклоном подал ларец, в котором лежала табличка, покрытая аккадской клинописью.

— О кого оно?

— Его приказал передать сам великий Аткаль-ан-Мардук, глава храма Эсагила.

— Хидалу, отведи его отдохнуть, накорми и выдай награду. Ответ он получит незамедлительно.

— Слушаюсь, повелитель.

Когда гонец вышел, Ахемен нетерпеливо крикнул.

— Ну читай же.

— Аншанский демон! — начал Макс, — ага, это мне письмо, брат. Аншанский демон! Тебе надлежит восстановить храмы старых богов, которых издревле почитали люди в этой земле и вернуть назад жрецов, которых ты прогнал. Их имущество и земли тоже верни. Тогда ты получишь обратно мать своих детей, целой и невредимой. Если ты этого не сделаешь, то каждую неделю я буду посылать тебе кусок ее плоти.

— Вот сволочь! — заорал Ахемен. — Да я его сам на куски порежу. Мы же не можем этого сделать. Тогда все, что мы строилистолько лет, просто рухнет.

— Не можем, брат, — невесело усмехнулся Макс. — Она за стенами Вавилона, а туда не пробраться. Не пробраться? Почему не пробраться? — вскинулся он. — Проберемся!

— Ты это о чем?

— Я о том, что я пойду в Вавилон с десятком парней и вытащу ее. Я же знаю теперь, где она.

— Ты спятил, брат?

— Нет, Ахемен, я не спятил. Но если я еще хоть немного побуду здесь, ожидая, когда мне привезут ее палец, то я точно сойду с ума.

— Этому что скажем?

— Скажем, что сначала в Дур-Унташе почитание богов восстановим. Пока вести туда дойдут, да пока оттуда, месяц пройдет.

— Он же не поверит.

— Я священным огнем поклянусь.

— Ты что? — воскликнули все. — Ты клятву хочешь нарушить? — на лицах присутствующих появилось немного гадливое выражение.

— Я найду выход, брат. Верь мне. Ясмин важнее. А с богом я договорюсь. Пророк я или не Пророк?

Присутствующие робко посмотрели на небо, ожидая молнии. Но молнии не было, а значит великий Ахурамазда был вполне готов договариваться, и это всех успокоило.

— Когда выходишь?

— Немедленно. Хидалу, гонца веди.

Тот явился быстро, все так же смотря исподлобья хмурым прямым взглядом.

— Передай настоятелю, что я принимаю его предложение. Но это дело небыстрое, он должен понимать. Через месяц в Дур-Унташе будет богослужение в честь Иншушинака. И в этом я клянусь священным огнем и жизнями своих детей. И вот этот свиток отдашь тому, кто тебя послал, лично в руки. Я этот свиток неделю писал. Пояснишь на словах, что если хоть волос упадет с моей жены, то его дальнейшая судьба тут описана по часам. И еще. Ты не побоялся сюда приехать, значит не трус. Скажи мне, тебе не противно знать, что слабую женщину угрожают резать на куски, чтобы запугать ее мужа?

— Я солдат, великий, — пожал плечами тот. — Я знал, что вручив вам это письмо, могу умереть. А по поводу вашей жены — да, это подлость, и в этом нет чести. Но кто я такой, чтобы судить высших? У меня приказ.

— Где ее держат, можешь сказать?

— Она в храме, господин, и она оттуда не сбежит.

— Хорошо, за твою храбрость тебя ждет награда. — И Макс дал гонцу медную пайцзу. — Вавилонское царство скоро перестанет существовать, а с этим ты сможешь увезти свою семью, и тебя никто не тронет. Или прийти прямо ко мне, и я возьму тебя на службу. Потому что твоя служба этой мрази скоро закончится. И в этом я тоже клянусь священным огнем.

В то же самое время. Вавилон

Сукайя сидел в крошечной каморке, которую снял в нищем предместье города. Поселиться там, внутри стен, было бы очень рискованно. Люди Господина могут узнать, и тогда его погонят охотники, как степного онагра. В город он заходил на рассвете, и ночевать внутри не осмеливался. Верный человек, чьи услуги Сукайя оплатил персидским серебром, должен был оставить знак, если он понадобится хозяину. Он проверял этот знак каждый день, не рискуя подходить к той харчевне близко. В Вавилоне он был нищим, одним из многих тысяч на улицах великого города. Из одежды на нем была только набедренная повязка, в которой он оставался, когда отходил от каморки на пару тысяч шагов. Каморку он снимал, как мастер-кирпичник из Борсиппы, что приехал на заработки в столицу. В его бороде появились седые пряди, а за щеками были валики из воска, которые делали лицо чуть шире. Никто обычно не рассматривал нищих, и это играло ему на руку. Вы же не запоминаете бродячую собаку, что лежит на обочине.

Трое из пятнадцати наемников уже покинули этот мир, четверо, если считать вместе с одноглазым. Осталось одиннадцать, и пока он их найти не мог, как ни старался. Он сделал глупость, установив ночью в центре Лаббанаты распяленную на палках кожу рябого наемника, на которого кривой Шамаш указал первым. Остальные узнали об этом довольно быстро, и найти их стало очень тяжело, потому что вся местная шваль занималась тем же самым, ослепленная суммой вознаграждения. Весь ночной город бурлил, обсуждая жуткие смерти бедолаг, подписавшихся на контракт, который оказался ловушкой. Не исключено, что оставшиеся уже сбежали из города, но Сукайя продолжал искать. Он все больше времени проводил у храма Эсагила, куда отвезли госпожу, и пытался ловить обрывки разговоров. Но пока ничего интересного ему не попадалось, кроме того, что он досконально выучил расписание караула, узнал всех стражников и десятников, и их привычки. Госпожа была во внутреннем дворе, куда паломники не допускались. Внутренний двор охранялся десятком копьеносцев, и еще столько же несли службу внутри. Прорваться туда он не сможет, убьют. Мастер ножевого боя не выстоит против обученного воина в доспехе. Он не знал, что Ясмин была всего в сотне шагов от него, жаль, что он не мог ходить сквозь стены.

А та сидела на охапке тростника, свернувшись калачиком. За дверью снова шел неспешный разговор стражников, который свернул с привычного сюжета, состоящего из обсуждения выпивки и баб.

— Представляешь, тех наемников, что эту сучку богатенькую украли, теперь по всему городу убитыми находят. Люди говорят, просто демон какой-то за ними охотится. С кого кожу сняли и на людное место средь бела дня выставили, кого просто на ленты распустили. Ох, в беде мы с тобой.

— Да, может, отведет беду великий Мардук. Мы-то тут при чем?

— Как при чем? Ты забыл, тут даже водоносы под нож пойдут, а уж мы с тобой точно.

— Не приведи боги, да за что же наказание такое? Служишь, служишь за кусок лепешки, а потом с тебя живого шкуру спускают. Это кому же такое понравится? — горестно вздохнул охранник.

— Господа стражники, простите, что перебиваю вашу беседу, но если по городу находят трупы, то сюда прибыл личный палач моего мужа. Вы не сердитесь, что я вмешалась в ваш разговор?

— Ка… какой еще личный палач? У вас дома что, свой собственный палач был?

— Ну конечно же, господа стражники. Как может приличный дом без своего палача быть? Это же все соседи смеяться будут. А ленивую челядь как в узде держать? Нет, без своего палача жить никак невозможно. Как же тогда затруднительной ситуации быть? Как сейчас, например. Вот муж его и прислал, чтобы он негодяев, которые меня украли, наказывал. Да еще так, чтобы весь Вавилон об этом говорил.

— Вот ведь больной ублюдок твой муж. И впрямь, демон из загробного мира, — раздался сдавленный голос из-за двери.

— Да вы не беспокойтесь, господа стражники. У вас еще неделя точно есть. Он сначала наемников казнит, а только потом за вами придет. Вы уже успели деток в Карфаген вывезти? — Ясмин была само участие.

— Какой Карфаген, глупая баба? Откуда у нас такие деньги? — почти завизжал стражник за дверью. — Да я знать не знаю, что это за Карфаген такой.

— Ну я же думала, что таким отважным воинам много платят. Вы же понимаете, что ваши жизни в опасности, раз меня взаперти держите. Думаю, по мине серебра в месяц вам дают, не меньше. Вполне хватит, чтобы место в караване купить до Сидона, а там можно на корабль сесть, и от моего мужа скрыться. Ближе никак не нельзя. Он найдет и лично пытать будет. Месяц, не меньше. Да и брат очень злой из-за всей этой истории. У него война с царем Синаххерибом намечается, а тут сестру украли.

— Какая мина серебра? Мы серебра в глаза не видели. Три мешка ячменя в месяц и пиво еще дают, вот и вся оплата.

— Я восхищаюсь вами, господа стражники. Если вы за три мешка ячменя с самим Аншанским демоном готовы сразиться, то вы самые храбрые люди на свете.

За дверью уже раздавались звуки, похожие на всхлипы. Стражники постепенно осознавали весь ужас ситуации, в которой они оказались.

— Когда вас палач поймает, вы передайте, что госпожа велела вас не мучить, а сразу зарезать. Потому что у вас детки маленькие и денег совсем нет. Вы и так богами наказаны, что же над вами еще издеваться. Скажете, госпожа Ясмин велела, которая на ночь детям сказки читает. Тогда он поверит.

Всхлипы за дверью перешли в рыдания. Ясмин поняла, что на сегодня нужно остановиться, потому что прием «Свинцовые уши» был отработан до конца. Она сползла вниз по двери, обессиленная, ощущая, как струйка пота стекает по спине. Если бы Сукайя был тут, он гордился бы своей ученицей.

В то же самое время. Ашдод

Евнух Тайта хмуро оглядывал свое невеликое войско. Из собственно воинов была полусотня ассирийских лучников. Остальные были полнейшим сбродом. Крестьяне, пастухи, горшечники и ткачи, вооруженные скверного качества копьями, собрались в Ашдоде, запуганные слухами о зверствах иудеев. Казалось бы, ну пришли, ну ограбили, так на войне и водится. Но почему они запрещают привычным богам поклоняться, да еще и самых благочестивых женщин побивают камнями, как блудниц, это у нормальных людей в голове не укладывалось. Ну есть у вас Яхве, ну и молитесь ему. Не нравятся вам другие боги, не молитесь им, никто не заставляет. Что за дикость такая? Так рассуждали люди, которые защищали свою землю от беспощадных захватчиков. Битвы с ними были всегда, и шли сотни лет. Регулярно находился какой-нибудь иудейский царек, который считал, что именно богу его племени все должны поклоняться, а другим поклоняться нельзя. Потом приходил более вменяемый правитель, и все начиналось сначала. Те же иудеи и израильтяне приносили жертвы священным камням, а их женщины служили Богине-матери, что была в десятках обличий, различаясь лишь именами. На фоне этой напасти даже ассирийский царь казался благом. Он всего лишь требовал абсолютной покорности и своевременной уплаты налогов, вмешиваться в духовные дела великим царям и в голову не приходило. Именно на этом и сыграл Тайта, который хотел отстоять родной город и власть Ассирии над ним.

Иудеи уже появлялись в окрестностях города, и даже предприняли попытку штурма. Но их было мало, а осадных башен и таранов они не знали. Военная наука ассирийцев ушла гораздо дальше, чем у окрестных народов. Тот штурм отбили довольно легко. Лучники играючи расстреливали наступающих воинов, а горожане встретили штурмующие городские стены отряды кипятком и копьями. Иудеи, взвесив все за и против, сделали вид, что не больно то и надо было, и ушли громить соседнюю провинцию Дор. Вокруг Ашдода перемещались лишь разрозненные банды, которые постепенно ополчением Тайты выдавливались назад. Но ощущения победы не было. Это было лишь затишье. Тайта прекрасно понимал, что царь Езекия не для того ввязался в такую безумную авантюру, чтобы захватить Самарию и Галаад. Он хотел прочно перекрыть путь в Египет и получить великолепный морской порт, который обеспечит его пошлинами. И ключом к этому всему был именно Ашдод. Поэтому иудеи обязательно придут, в этом нет сомнений, и задача Тайты продержаться, пока не подойдет армия великого царя.

По слухам, войско прошло насквозь Великую пустыню, чего доселе не бывало, и сейчас отдыхает в Дамаске. Сам наследник Ассархаддон, проявивший чудеса мужества и мудрости, привел армию. Воины стояли за него горой, по их словам, если бы не он, то духи пустыни забрали бы не каждого пятого, а вообще всех. Сам наследник, уже жестко приведший к покорности Сирию и Финикию, собирал разрозненные ассирийские гарнизоны в единый кулак, а также нанимал отряды арамеев на конях и верблюдах. Царька финикийской Сарепты, что решил отложиться, он казнил, содрав с него, по обычаю, кожу. Чучело несчастного глупца он повелел возить по главным городам Сирии и Приморья, чтобы остальным правителям неповадно было. Ясмах-Адад, который ушел со своими воинами на север, послал весть, что он довел свой кисир до войск сына повелителя, и желал удачи. Это было так непохоже на сурового воина, который с презрением относился к женоподобным евнухам, что Тайта почти растрогался. Но именно почти. Евнухи были практически лишены обычных чувств, а разум имели холодный и рациональный.

Тайта должен удержать город. Должен, несмотря ни на что. В город гнали скот, везли зерно, спешно делали новые стрелы, копья и щиты. Он, Тайта, не позволит, чтобы мальчишек из его города снова продавали, как скот и делали евнухами. Потому что тот страшный день ему до сих пор приходит во снах, заставляя просыпаться в холодном поту.

Глава 14,

где великий царь снова изволит гневаться, а Ясмин все-таки сбежала

Ниневия. Год 691, месяц шабату

— Великому царю четырех стран света, повелителю мира, его смиренный сын Ассархаддон выражает почтение и преданность. Государь, армию, что вы мне вручили, я через злые пески провел, не убоявшись. Храбро шел я по местам, где лишь духи пустыни живут. Верблюдов, что поклажу тяжелую несли, зарезать пришлось, чтобы еду получить и воду из животов их. Шатер свой и одежды, сыну повелителя приличествующие, бросил я в песках, дабы воины мои оружие несли. Сам я, как воин царя, свою ношу нес, страданий не выказывая. Воины мои отважные через три десятка дней вышли к Дамаску, где отдых я дал им. В делах провинций беспорядок я пресек жестоко, а виновных покарал. Дамаск, Библ, Тир и Сидон не помышляют более о возмущении. Царя Сарепты, что в безумии своем изгнал наш гарнизон, я, как бунтовщика, казнил. Кожу я приказал с него снять, мастерам искусным обработать и волосом набить. Чучело то по городам возят, дабы устрашить правителей, что лукаво преданность повелителю выражают. Я снова посеял страх ассирийского имени в этих землях. Провинции Самария, Гилеад и Меггидо захвачены были ничтожным князьком иудейским, что жив остался благодаря милости великого царя. Далее мы не пускаем их, все силы невеликие собрав. Все гарнизоны ассирийские я под свою руку взял, а местным царям на судьбу Сарепты указал, страх в них поселив. На средства от податей ваших я осмелился конные отряды нанять из сирийцев и арамеев, ибо и иудей лукавый то же самое делает. Средства большие собрав, тот ничтожный князек арабов призвал с дальнего юга, и наемные отряды египетские. Ашдод, город южный, самой большой опасности подвергается. Наместник ваш отважный, отряды свои ко мне на помощь послав, чернь вооружил и город от приступа иудеев отбил. Дор, что севернее стоит, сделал то же, на Ашдод глядя. Те кисиры, что Ашдод и Дор отдали, бойцов, погибших в песках, заместили мне. Государь великий, Сирия и Финикия в покорности полной, там власть ассирийская незыблема, но Ашдод и Дор удержать надо, и на то я силы свои слабые направлю. Ибо если Ашдод падет, то усилится иудей немыслимо, а правители, что устрашены сейчас, снова обуяны гордыней станут. Если великий царь своего ничтожного сына почтит помощью в десять тысяч бойцов, то Самарию, Гилеад и Меггидо я верну, а Иерусалим разрушу. Мятежный князек же Езекия перед ваши глаза привезен будет, чтобы поступили вы с ним, по справедливости, как вашему величию угодно будет. Не могу умолчать о странном, великий государь. Езекия тот отринул веру отца своего и подпал под пророка иудейского Исайю, что тесть его. Бога племени своего, Яхве, он главным считает, остальных превращая в прислужников его. Старых же богов тех земель — Великого Господина Баала, богиню Аштарт и прочих злыми демонами объявил и за поклонение им карает жестоко. Древний и священный обычай, когда женщины в храме богине служат, блудом объявил, и тех честных женщин побивает камнями, чем возмущение в сердцах подданных поселил. Я, ваш сын недостойный, в том влияние персов усматриваю. Те тоже жрецов старых богов побили. Да и золото с серебром, что ничтожный князек наемникам дает, персидское. А значит это, великий государь, что ту войну против нас персидский князек развязал, чтобы облегчение себе сделать. И на том я, сын ваш почтительный, к стопам вашим припадаю и о помощи прошу, дабы возмущение унять и ничтожного князька иудейского покарать жестоко.

Набу-шар-уцур закончил чтение письма от наследника, почтительно склонив голову.

— Великий государь, все что написано в письме, я подтверждаю. Наместники провинций пишут, что ваш сиятельный сын — истинный лев. После перехода по великой пустыне воины за него в огонь и воду пойдут. Он первым свое добро бросил, чтобы теми верблюдами воинов накормить. Финикийские царьки и сирийские князья голову поднять не могут, потому что участи Сарепты страшатся. Но послать помощь ему мы не сможем. Персы наступление замыслили. И оно уже близко, государь. Я тоже не могу умолчать о странном. По всей стране от севера до юга Двуречья на наши селения отряды налетают, начальников городов лютой смертью казнят и требуют какую-то великую госпожу вернуть. А недавно сам Аншанский демон до предместья Вавилона с большим отрядом дошел и там местную чернь угрозами и деньгами смущал. Он утверждает, что его жену украли, и что она в Вавилоне. Тому, кто жену ему приведет, он талант золота обещал. Вся вавилонская чернь бурлит, государь. Все наемников ищут, что его жену украли, за них тоже огромное вознаграждение обещано. Наши войска перехватить их не успели. Вавилонское войско в походе, а городская стража ворота закрыла и к обороне город стала готовить. Тот отряд на лучших конях был, они за Тигр ушли.

Великий царь слушал Абаракку и медленно наливался кровью.

— Кто посмел? — почти прошипел он. — Теперь я, владыка мира, похитителем женщин стал? Может, завтра мне купцом стать, или ростовщиком? Кто посмел мне такое оскорбление нанести?

— Великий царь, это был приказ верховного жреца Эсагилы, Аткаль-Ан-Мардука. Он своей властью сделал это, даже вашего сиятельного сына в известность не поставив. Он требует, чтобы персы восстановили храмы и вернули земли жрецам в Сузиане и Аншане. Если требования его выполнены не будут, то он будет посылать мужу части тела его жены. Сам жрец утверждает, что это дела божественные, и земных владык не касаются.

На великого царя было страшно смотреть. Опять вавилонские жрецы мутят воду. Самые влиятельные люди Вавилонии, куда влиятельнее, чем цари, чего уж греха таить. И что ему, великому царю, делать? Забрать жену этого проходимца и отдать ее мужу- слабость, подумают, что великий царь сначала жену у мужа украл, а потом струсил и вернул. Не отдать — получить войну, когда она не нужна совсем. Ведь та баба- сестра персидского царя. Какой позор! Казнить самого верховного жреца- это получить восстание в Вавилоне, который едва-едва успокоился, поняв, что под персами им будет куда хуже. А войну на три фронта империя не вытянет, это проклятый жрец отлично понимал, поэтому и позволил себе такую непозволительную дерзость.

Синнахариб даже зарычал в гневе, чего не было никогда. Царское достоинство повелитель соблюдал свято.

— Государь, — несмело сказал Абаракку, видя, что повелитель уже обхватил руками голову, выказав эмоции, которых до сих пор не позволял себе проявлять при подданных.

— Говори, — хрипло произнес Синаххериб.

— Государь, я предлагаю жену демона у жрецов забрать, но мужу не отдавать. Перевезем ее в Ниневию и объявим почетной гостьей. Мы исправим тот произвол, что жрец допустил, но и сам Заратуштра у нас на поводке будет. Разведка доносит, что он в своей жене души не чает, и других женщин у него нет.

Великий государь опустил голову, выражая согласие. Самообладание постепенно стало возвращаться к нему.

В то же время. Бандар. Вторая сатрапия персидского царства

Малх шел быстрым шагом к причалу. Если бы он не боялся уронить свое достоинство, то побежал бы. И так встречные оглядывались, не понимая, куда это так спешит многоуважаемый начальник порта. А причина была прозаична. В город прибыл первый корабль из страны Мелухха. Загадочная земля, куда плавали Шумеры за тысячу лет до этого, и откуда привозили хлопковые ткани, лазурит, краситель индиго и золотые изделия немыслимой красоты. Города на реке Инд, что впадает в великий океан семью рукавами, все еще были населены почти черными дравидами, а их царства Саувира и Синдху были лишь слабым подобием необычайно развитой культуры, которая была тут раньше. Та цивилизация позже была названа Харрапской, и исчезла после наступления страшной засухи. Жизнь потом кое-как наладилась, но с севера полезли племена светлокожих ариев и понемногу забирали под себя земли, становясь господами над бывшими хозяевами этой земли. В городах, где когда-то работала центральная канализация, теперь ютилась лишь малая часть от того числа, что жила там столетия назад, а большую часть поселений и вовсе забросили навсегда. Но, тем не менее, это была богатейшая земля, и именно в расчете на торговлю с Синдом, великий Пророк велел построить этот город.

Малх строил порт частями, в расчете на увеличивающийся приток кораблей, и пока он мог принять их не более пяти одновременно. И это было ровно в пять раз больше, чем сейчас стояло в порту. Небольшой кораблик с косым парусом вез груз лазурита в Урук, а обратно планировал везти финикийское стекло и пурпур. Такие плавания были редки, и капитан не ожидал увидеть порт там, где еще недавно была песчаная коса. Команда из черных, как смола, жителей Синда с любопытством рассматривала окрестности. Размах строительства поразил их. Города в дельте Инда почти не строили чего-то нового, наследия великого прошлого хватало с избытком. В свою очередь, жители Бандара с любопытством рассматривали индийских моряков. Капитан, с бородой, выкрашенной в красный цвет, и пёстрым тюрбаном на голове, приковал к себе все внимание. Руки и ноги, увешанные серебряными браслетами, массивные серьги в ушах, как у женщины, и бусы из цветных камней — все это выглядело непривычно пестро и дико. На его фоне матросы, бусы которых были деревянными, а браслеты свинцовыми, смотрелись очень блекло. А работы в порту не останавливались ни на минуту. Сотни рабов-военнопленных в набедренных повязках, а то и вовсе обнаженных, носили камни, удлиняя мол, который все дальше уходил в море, грозя вскоре закрыть бухту кольцом. Когда не было камней для переноски, рабы таскали землю и песок, не доверяя природе, которая была слишком медлительна и не поспевала за торопливыми людишками. Ту землю высыпали между камнями, прочно утаптывая, и каждый день суша все дальше отодвигалась от берега.

Малх жестом пригласил владельца судна спуститься на причал и заговорил с ним по-персидски. Тот ответил на схожем языке. Язык ариев для персов был понятен, а в долине Синда его знали хорошо.

— Уважаемый, я приветствую вас в первой сатрапии Персидского царства. Меня зовут Малх, я начальник порта. Сатрап и азат нашего города уже извещены, и скоро встретятся с вами. Если вам нужна пища и вода, скажите, и вам все предоставят без промедления.

Индус коротко поклонился, сложив на груди руки с выкрашенными ладонями.

— Я принимаю ваше предложение, уважаемый Малх. Меня зовут Рави. Двое моих матросов останутся на корабле, остальные захотят сходить в город и поесть нормальной еды. Я удивлен. Когда я тут плавал в прошлый раз, тут не было города, а про персов я слышал, как о племени в далеких горах.

— У нас многое поменялось, уважаемый Рави, и вы сами это скоро поймете.

Через две недели. Вавилон

Сукайя с трудом узнал хозяина в иссиня-черном брюнете с завитой по местной моде бородой. Золотых лент в ней не было, но даже это повергло бывшего наемного убийцу в шок, уж больно отличался обычный воин в пропыленной тунике от одетого в белоснежную льняную хламиду жреца. И только непривычно голубые глаза выдавали Пророка с головой.

— Господин, вам нельзя пристально смотреть на людей, вас узнают. Пожалуйста, просто скользите взглядом, не задерживая его на людях.

— Ты нашел, где она? — нетерпеливо перебил убийцу Макс.

— Да, господин, она заперта во внутреннем дворе храма Эсагила. Десять копьеносцев снаружи и столько же внутри. Скорее всего, есть охрана у двери, где ее держат. Мы сможем прорваться туда, но мы не сможем уйти. В храме может быть сотня стражников, да еще патрули в самом городе. Если поднимется шум, то сбегутся многие десятки воинов, а городские ворота будут закрыты. Мы не сможем уйти, господин.

— Сколько человек охраняет ночью?

— Ночью в карауле стоят по трое, но горожане ночью спят, и на улицах людей нет. Такая толпа вызовет подозрения. Первый же патруль нас схватит. Опять же, ворота ночью закрыты, уйти мы не сможем. Храм находится в центре города, и нам придется уходить по дороге Процессий, которая с двух сторон окружена стенами. Нас просто расстреляют лучники.

— Понимаешь, Сукайя, я не могу просто сидеть и ждать, когда гонец повезет в Сузы ее палец, или ухо, или глаз. Я просто сойду с ума. Я готов на этих копьеносцев с голыми руками пойти.

— Это верная гибель, господин. Я предлагаю выйти завтра в город и проскочить в храм вместе с паломниками. Вы сами посмотрите на месте, что там, и как.

Ворота Великого города открывались на рассвете. Группа, сопровождавшая Пророка, рассредоточилась в толпе, держа, впрочем, друг друга в поле зрения. По улице Процессий, которая была еще известна, как Дорога Мардука, катилась привычная толпа, бесстыдно глазеющая на высоченные стены и башни вокруг. Картины на стенах, выложенные цветными изразцами, били по глазам жителям убогих деревень и халдейских становищ, для которых привычными цветами были желтый, зеленый и серый. Несколько тысяч шагов, и толпа начала разливаться вокруг Эсагилы. Кто-то остался тут, спеша попасть в храм, а кто-то пошел дальше, собираясь в ручьи, покатившиеся по другим улицам столицы мира. Макс это все уже видел, а потому эта картина не произвела на него прежнего впечатления. Напротив, Ахикар, который шел в пяти шагах сзади, своего изумления не скрывал и крутил головой во все стороны. Впрочем, он мало отличался от тех, кто следовал рядом. Они шли с посохами и кинжалами на поясе, ничего другого проносить в город было нельзя. Сукайя не имел и этого, снова бредя, согнув костлявые плечи, как городской нищий. Вокруг бедер была намотана прочная удавка, и это все, что он мог сейчас себе позволить.

Стража у храма, которую они и пришли рассмотреть внимательно, впечатления невероятных бойцов не производила. Обычные бородатые мужики в кожаных рубахах, которым смертельно надоели толпы людей вокруг. Они опирались на копья и вели друг с другом неспешную беседу, перебрасываясь рублеными фразами.

— Господин, опустите плечи и не смотрите никому выше подбородка, низшие не смотрят в глаза воинам, — прошипел Сукайя.

— Это я как раз очень хорошо помню, — хмыкнул Макс, — а моя спина особенно. — Но указание выполнил, вспомнив рабскую науку.

Час шел за часом. Небольшой отряд Макса стоял во внешнем дворе Храма, изображая религиозный пыл, а Сукайя, сидел на улице, выпрашивая кусок лепешки у равнодушных прохожих. Но глаза его непрерывно скользили по окрестностям и людям вокруг. Вдруг его взгляд зацепился за стайку девушек с корзинами в руках, сопровождаемых стражником. Что-то смутило его в невысокой тоненькой женщине, идущей сзади с опущенной головой.

Не может быть! Госпожа? Но как? Эти мысли пронеслись в голове Сукайи за доли секунды, и он аккуратно пошел за Ясмин, боясь выпустить ее из виду. Госпожа со стражником отстали и стали уходить в бедные районы. Сукайе было все тяжелее прятаться, и он догнал Ясмин, униженно склонившись перед ней.

— Подай на пропитание, добрая женщина.

— У меня ничего нет, прости, — ответила та, не узнав.

— А ну, пошел вон, — заорал стражник.

— Госпожа, мне убить этого дурака, или он уже служит вам?

Ясмин вскинула глаза и чуть не вскрикнула, зажав рот рукой.

— Ты! Здесь?

— Конечно здесь, госпожа. Разве вы сомневались? Так мне убить его?

Стражник смотрел выпученными глазами и мычал что-то невнятное. Он только что понял, что видит перед собой тот воплощенный ужас, что сдирал кожу с несчастных наемников и развешивал их головы и кишки в прихотливые гирлянды. Весь город говорил об этом, шепотом передавая друг другу жуткие вести.

— Нет, Сукайя, он теперь служит мне. И он получит награду. Заслужил. У нас мало времени. Надо выйти за городские ворота, меня, скорее всего, уже ищут.

— Госпожа, но как?

— «Раненая куропатка», «Свинцовые уши» и «Кошелек на улице».

— А лезвия в поясе?

— Не понадобились, так справилась.

— Госпожа, я так тронут, — почти расплакался от чувств Сукайя, — вы помните мою науку.

— Да если бы не твоя наука, меня бы сначала изнасиловал отряд наемников, потом этот жирный боров-жрец, и я до сих пор сидела бы в камере, а твоему господину посылали бы мои пальцы. Я твою науку вовек не забуду.

— Но куда мы идем?

— В харчевню за воротами. Мне помогут люди Господина.

— Госпожа, это опасно, вы не знаете, что это за человек!

— Я знаю Сукайя, но мы заключили сделку.

Глава 15,

где семья наконец воссоединяется

Отряд персов во главе с Пророком скакал галопом, держа под уздцы заводных коней. Мимо пролетали деревушки с круглыми хижинами, крытыми тростником, и люди в набедренных повязках, провожающие их долгим взглядом из-под ладони. Персы были одеты, как ассирийские всадники, даже вместо седел были старые попоны без стремян. Ни один человек в здравом уме не посмел бы остановить воинов Великого царя, даже то, что один из конников явно был безусым мальчишкой, никого не удивило. Мало ли, может сын чей или внук солдатскую науку постигает. Ясмин, а это была она, не отставала от воинов. Девчонка, выросшая в персидском кишлаке, на коне скакала куда лучше, чем ее муж. Ассирийцы в подвластных им землях вызывали такие же чувства, как зондеркоманда СС в белорусской деревне, а потому препятствий никто не чинил. Любопытные быстро убирались с дороги, посверкивая из-под бровей ненавидящим взглядом, и отряд благополучно доскакал до берега Тигра. На призывный свист подтянулись тростниковые лодки, которые явно ждали их тут все время, и уже через полчаса счастливое семейство было на родной земле. Дорога до Суз заняла пару дней, и Пророк с женой помчали прямо в себе в поместье, отправив гонца к царю, который места себе не находил.

Ясмин отправила служанок греть воду, а сама побежала к детям, которые повисли на ней, как репей. Счастливая Ясмин рыдала, дети рыдали, слуги рыдали, и даже сам Пророк чуть не расплакался. Но рядом стояла охрана, несолидно было, поэтому он изо всех сил сохранял торжественную мину. Наконец все отплакали, все перецеловались в восьмисотый раз, а вечером Ясмин, отмокнув в ванной из асфальта, сделанной по вавилонской моде, снова читала детям привычную сказку. Почмокав каждого в свежие щечки, уложила спать и пошла к мужу.

— Супруг мой, я намерена наверстать то время, что была без ласки.

— Я уже слышал от одноглазого, как ты ее избежала, — хмыкнул Макс. — Но я не в обиде, — быстро сказал он, видя, что жена хмурится и вот-вот перейдет в наступление. — Я даже счастлив!

— То-то же! — сказала любимая женушка. — А теперь я хочу убедиться, что ты тоже был без женской ласки все это время. И берегись, муж мой, если это не так.

— Это так! — сказал Пророк, закрыв ей рот поцелуем.

Год назад. Поместье Пророка. Сузиана

— Госпожа, как вы думаете, что сделают двое нищих бродяг, если найдут на улице кошелек, полный золота? — спросил бывший убийца.

— Я думаю, они его поделят.

— Ни в коем случае, госпожа, — покачал головой Сукайя. — Один из них убьет другого. А потом его самого убьют другие бродяги.

— Но почему? — вскинулась Ясмин, — ведь золота много, и им обоим хватит до конца жизни. Для них ведь и серебряный сикль — целое состояние. Целый месяц можно жить.

— Такова человеческая природа, госпожа. Золото и серебро очень плохо делится на двоих, уж и не знаю почему. Любой удачный налет, если нет того, кто запугает этих людей, заканчивается поножовщиной.

— Как странно. Но какое отношение это имеет к нашей учебе?

— Самое прямое, госпожа. Мы с вами уже изучили приемы «раненая куропатка», «медный лоб», «хлопок в ладоши» и «свинцовые уши». Но это низшие умения. А вот «кошелек на улице»- это уже серьезно, госпожа, потому что в результате один человек скорее всего убьет другого, и вам нужно хорошенько подумать, прежде чем им пользоваться.

— Расскажи мне о нем, — попросила Ясмин, отличающаяся неуемным любопытством.

— Госпожа, этот прием заключается в том, что вы в присутствии людей говорите о возможности заработать много денег. Неважно как, это может быть награда, или поиск клада, или выгодная торговая экспедиция. Главным здесь является то, что в людях должна проснуться алчность. И тогда та сумма, которая казалась им огромной еще недавно, будет казаться им маленькой, и даже оскорбительной. А идущий рядом товарищ, который помогал идти к общей цели, будет казаться почти вором. Или другой вариант, когда жадность или страх пробуждается в одном человеке, и он убивает более стойкого и преданного долгу.

Ясмин слушала, раскрыв рот. Ей, чистой и простой девчонке, было даже противно слушать, что такое возможно среди близких людей. В такие моменты Сукайя казался ей просто отвратительным, и она хотела прогнать его. Но разум брал верх, а она, получив от мужа подтверждение услышанному, работала дальше. Мужу она доверяла безоговорочно.

— Прежде всего, госпожа, этот прием лучше всего работает в связке со «свинцовыми ушами». Когда человек чувствует себя загнанным в угол, он легче идет на подлость. Потому что не он в этом виноват, а воля богов, или властей, да всё, что угодно, но только не он сам. И он пойдет на всё, чтобы выбраться из смертельной западни. В этом случае толкнуть на подлость можно даже того человека, кто и подумать о таком раньше не мог. Простой горшечник, которого вчера лупила жена за лишний кувшин пива, завтра прирежет своего соседа, и глазом не моргнет. Поверьте мне, госпожа. Качественно запугать человека, а потом толкнуть его на преступление — это настоящее мастерство. Ведь люди все разные, и к каждому нужен свой подход. Кто-то любит своих детей, кто-то красивую жизнь, а кто-то грубую лесть. Вам нужно понять, какое из чувств для жертвы главное в этот момент, и давить на него. Вы можете нести абсолютную чушь, главное, чтобы она была тем, что боится или хочет услышать этот человек. А вот когда вы прижмете его так, что он потеряет покой и сон, то он ваш. Лучше всего, если он уже готов утопиться, и остановить его в этот момент, но это рискованно, можно не успеть. Не доводите до этого. Так вот, именно в тот момент, когда у него в голове полный мрак, и он не знает, что делать, нужно отработать прием «кошелек на улице». Вы даете ему не просто надежду, вы обещаете ему абсолютное счастье, решение всех его проблем в один миг. Ему нужно всего лишь решиться и сделать шаг. И поверьте, госпожа, большинство этот шаг делает. И при этом без сомнения убивает тех, кто им мешает.

— Светлый Ахурамазда, как же страшно, — на глазах Ясмин были слезы.

— Такова жизнь, госпожа. И удел высших понимать это. Вот ваш муж это понимает. Я все знаю о том, как был захвачен Аншан, как заманили в ловушку эламское войско, как разбили киммерийцев. Это высокое искусство, госпожа. Ваш супруг — настоящий мастер.

— Но разве подлость может быть угодна светлому богу? — спросила Ясмин.

— А если в результате этой подлости на эту землю не пришли ассирийцы и тысячи людей не погибли и не стали рабами? Что более угодно светлому богу, одна маленькая подлость или тысячи спасенных жизней? Ответьте себе на этот вопрос, госпожа? Пошли бы вы на подлость, чтобы спасти детей? Или свою честь?

— Пошла бы, — сказала побледневшая Ясмин, твердо сжав губы. — Продолжай, Сукайя.

На следующее утро после прибытия Ясмин домой

— Открывайте, — великий царь молотил в дверь спальни огромным кулаком. Он бы ее сломал, но Пророк сделал выводы, и для этого нужен был таран.

Макс, протирая глаза, открыл дверь в спальню и был буквально сметен Ахеменом и Камбисом, которые кинулись обнимать сестру.

— Ясмин, сестра, цела?

— Цела! Задушишь, бык здоровый!

— Мы тут чуть с ума не сошли! — ревели братья.

— Слушай, может, поедим сначала, а то прямо из постели вытащили, — сказал Макс, зевая.

— Да полдень уже!

— Кому полдень, а кто и всю ночь трудился, — резонно заявил Пророк.

— Да я уже сказал слугам, суетятся, — успокоил Камбис.

После сытного завтрака, объединенного с обедом, Макс сыто откинулся на подушки и уставился на братьев.

— А из чего это у тебя рубаха, брат? — удивился Макс, узнав переливы шелка.

— Слушай, забыл тебе сказать. Ты не в себе был, мы к тебе не лезли. У нас через Бандар корабли из Синда поплыли, вот такую ткань привезли. Дорогая, сил нет. Два веса в золоте, хорошо хоть легкая очень.

— А как же то, что персы презирают роскошь?

— А где ты роскошь увидел? — резонно возразил царь. — Рубаха, как рубаха. Я ее вообще купил из-за того, что в ней блохи не заводятся. Могу я, как царь, себе позволить, чтобы меня блохи не кусали? Я может, об этом всю жизнь мечтал.

— А мыться чаще? — намекнул Пророк.

— Это для баб, — отмахнулся царь. — Рассказывайте все от начала до конца.

За десять дней до этого. Вавилон

— Представляешь, еще одного наемника нашли. Говорят, его к столбу привязали, живот распороли и туда живую крысу зашили. — Голос стражника слегка подрагивал.

— Ой, конец нам, — запричитал второй, — да куда же мы вляпались с тобой?

— Да не ной, как баба, может, и не доберется он сюда, — звучал рассудительный голос.

— Наемники тоже так думали, — ныл второй. — По кабакам, небось, награду пропивали, хвалились, сколько на одном похищении денег подняли.

— Господа стражники, — сказала в смотровое окошко Ясмин. — А если бы у вас три таланта золота было, что бы вы сделали?

За дверью воцарилось молчание.

— Какие три таланта, ты о чем, глупая баба?

— Но ведь вы сами, господа стражники, рассказывали, что за мое освобождение три таланта дают. Палач ведь тоже человек, у него детки маленькие, деньги очень нужны. Ему три таланта очень пригодятся. У него мама старенькая и жена такая противная, я ее, если честно, терпеть не могу. Как он с ней живет, я не понимаю, право…

— Да что ты несешь? — заорали за дверью. — Какая жена, какая мама? Ты чего нам голову морочишь?

— Да не морочу я вам голову, господа стражники. Я просто говорю, что палачу три таланта очень нужны. У него мама старенькая и жена… ну вы поняли…

— Так он скоро прямо сюда заявится! Ты что, не понимаешь? — завопил тот, что потрусливее.

— Ну да, я же вам пытаюсь сказать! — щебетала Ясмин. — Ведь мужу все равно, кому три таланта давать. Разбойник меня спасет, значит разбойник получит. Стражник спасет — значит стражник. Ну а если палач расстарается, то он ему заплатит. Он же священным огнем клялся, а за нарушение такой клятвы сразу молния с небес убивает. А вы боитесь молнии, господа стражники? Я вот очень боюсь…

Ее монолог прервал хрип и глухой стук. Дверь со скрипом отворилась, и стражник затащил своего товарища, у которого на тунике спереди расплывалось кровавое пятно. Охранник бросил труп на пол и прохрипел, выпучив совершенно дурные глаза.

— Ну говори, баба, как мне три таланта получить.

— Госпожа!

— Что госпожа? — тупо переспросил стражник.

— Меня теперь называть — госпожа! И никак иначе, понял?

— Ты чего это? — стражник был туповат. И перевоплощение страхолюдной замарашки в гордую и довольно симпатичную даму стало для него довольно неожиданным.

— Значит так, дубина. Говорю один раз. Нам отсюда надо бежать прямо сейчас. Когда десятник придет?

— Через час… госпожа…

— Молодец, начал понимать. Так вот, если нас поймают, я пойду назад под замок, а ты на кол. Это понятно? — отчеканила Ясмин.

— Да, госпожа. — Стражник был белее снега.

— Ну так чего стоим? Неси мне тунику, как у служанок, и с чем они там на рынок ходят.

— С корзиной госпожа, уже скоро выйдут.

— Ну так пошел, пошел, пошел. Работай, три таланта просто так не платят.

Через четверть часа стражник пришел с туникой и корзиной, а еще через пару минут в хвост процессии храмовой прислуги пристроилась новая рабыня, которая еще не понимала местное наречие. Протолкавшись через толпу паломников, она оказалась на улице и пошла к восточным воротам, чтобы выйти из города. Стражник шел рядом.

К несчастью, десятник сегодня сделал обход чуть раньше. Он сначала не понял, почему нет охраны у камеры особой пленницы, и догадался заглянуть внутрь. В отличие от стражников, он дурнем не был, и про три таланта тоже знал. Сложив два и два, он поднял тревогу, передав всем воинам храма приметы преступницы и того, кто помог ей сбежать.

Макс, стоявший в толпе паломников, заметил неожиданно поднявшуюся суету. Забегали стражники, заголосили десятники, расталкивая толпу и собирая своих бойцов. Макс, переглянувшись со своей охраной, стал медленно пятиться к выходу. Он уже все увидел, тут ему делать было нечего. Отряд аккуратно вышел из ворот храма и потянулся в сторону выхода из города. Мимо побежали стражники из Эсагилы, начали перекрикиваться воины на стенах, окружающих дорогу Мардука, но на персов никто внимания не обращал. Напротив, задерживали и опрашивали всех молодых женщин, что вызывало возмущение сопровождающих их мужей. Персы не стали выяснять причину столь странного поведения и двигались вместе с толпой в сторону Сиппарских ворот.

Но вот там случилась заминка. У городских ворот внимательно досматривали всех, и женщин, и мужчин. Десяток воинов сдерживал людей, пропуская их через узкий коридор по одному. Персы приближались, перехватывая поудобнее посохи. Макс стал замыкающим, опустив взгляд вниз, как учил Сукайя. Вся охрана уже вышла из оцепления, как вдруг…

— Вот он! — завизжал кто-то рядом. — Аншанский демон! Борода только черная! Я в храме его узнал! Глаза смотрите!

За спинами воинов стоял оборвыш с перекошенным лицом и тыкал в Макса грязной конечностью.

— Он брата моего велел лютой смертью казнить. Нелюдь проклятая! Ничего, отольются тебе наши слезы! Кожу сдерут, узнаешь! — продолжал голосить тот же голодранец.

Толпа отхлынула внутрь города, с гулом ужаса устремляясь назад. Кое-кто упал, а по нему пошли люди, не замечая воплей. На крики к воротам побежали еще воины, а стража стала брать Макса в кольцо, наставив копья. Ахикар не растерялся.

— В ножи их.

Сразу несколько стражников были заколоты в спину, а их копья оказались у воинов Пророка.

— Вывести господина и довезти до Суз. Один со мной, — командовал Ахикар. — За спину все. Макса вытолкали за ворота, а Ахикар с одним бойцом остался прикрывать отход.

— Ахикар, не дури, уходим. Это приказ.

— Нет, господин, я останусь. Моя вина, что госпожу украли.

— Нет твоей вины, погибнешь же, дурень.

— Я воин, господин, — сказал Ахикар, отбивая первый выпад. — А смерти нет, есть вечная жизнь. Вы же так учили. Меня встретит на небе сам Ахурамазда, как воина, что погиб с честью. Уведите господина, быстро! — проорал он.

Охрана утащила Макса, а Ахикар с одним бойцом стоял в воротах стены Имгур-Энлиль и улыбался. И от этой улыбки толстопузая городская стража, что привыкла гонять голытьбу от богатых кварталов, почувствовала пустоту в груди. Потому что сама смерть улыбалась им в глаза. Они несмело пошли на двух бойцов, но окружить их не смогли, мешали толстые стены по бокам. Первый смельчак, что попытался ткнуть копьем в сторону Ахикара, упал, не успев даже понять, что с ним случилось. Его копье было играючи отклонено и наконечник врага вошел в горло. Сзади подбегали еще воины из храмовой стражи, и струсившие охранники городских ворот воодушевились. Бой закипел не на шутку. Все-таки отбить сразу пять копий невозможно, будь ты хоть сам бог войны. Охранник перс, прикрывавший Ахикара, упал, пронзенный почти насквозь, а сам начальник охраны Пророка уже получил пару ран, на которые пока не обратил внимания в горячке боя. Он резал, колол, подсекал ноги, устраивая завалы из тел, об которые спотыкались матерящиеся вавилонские стражники, и держал ворота уже две четверти часа.

— Да что за демон! — завопили стражники. — Это еще одно отродье преисподней, как его хозяин!

Подбежали запыхавшиеся лучники, и через несколько секунд Ахикар упал, поймав грудью три стрелы. И тут вавилоняне узнали, что никакой Ахикар не демон, а мастер копья, до которого им, пузатым пивососам, как на карачках до города Сидона. Но ведь проиграть всей толпой одному демону не так стыдно, как великому бойцу, правда? И полетела по городу новая сплетня. Полетела так быстро, что уже к вечеру все знали, что пришел в Вавилон самолично Аншанский демон и жену свою украл из храма Мардука, бога того посрамив. И ушел, оставив защищать ворота своего младшего брата, тоже демона, но послабее. И демон тот двести стражников копьем сразил, пока его заговоренными стрелами не убили. И стал гадать великий город, а упал ли волос с головы демоновой жены, потому что за это он весь Вавилон обещал перерезать. И задумались купцы, что с Син-или на рынке разговаривали, и поняли они, что пора валить из столицы мира, пока еще возможно. Ведь то, что война будет, уже и слепой, и глухой понял. И потянулись на юг караваны, груженые скарбом купцов именитых, что шли торговать в славный город Урук. Но почему то, пройдя на юг десяток-другой фарсангов, сворачивали на восток и уходили за Тигр, платя за перевоз немыслимые доселе деньги.

А Макс уже заходил на постоялый двор, где его ждал Сукайя.

— Господин, — склонился он, — госпожа ждет вас в харчевне у восточных ворот. Я не рискнул вести ее сюда.

— Как ты ее вытащил? — изумился Пророк.

— Не я, госпожа сама сбежала. Поспешим, у нас мало времени.

И уже через полчаса Макс попытался обнять жену, но та увернулась.

— Муж мой, я несколько недель сидела в камере, и от меня воняет, как от козы. Ты обнимешь меня дома, обещаю. А пока выдай вот этому стражнику три таланта золота и поехали домой.

— Душа моя, но я не таскаю такую кучу золота с собой. Могу дома выдать. Но я талант при всех обещал, а не три. Вот ведь вруны тут. Ты на талант согласен?

Стражник восторженно замычал, мотая головой.

— Со мной в Сузы поскачешь? Ты же понимаешь, что талант золота не всякая лошадь увезет?

На лице стражника было написано разочарование.

— Мину золота возьмешь тут? Остальное- в Сузах, идет? — и Макс бросил стражнику увесистый кошелек. На роже у того было написано немыслимое счастье. — Свободен! Жду в Сузах!

Стражник ушел на подгибающихся ногах, а Пророк задумчиво сказал.

— Вот ведь дурень! Ведь до ночи не доживет, зарежут!

— Муж мой, ты тоже с Сукайей занимался? — заинтересованно спросила Ясмин.

— Да нет, это же и так понятно, — ответил ей Макс.

— Тогда у меня осталось еще кое-что. Меня тут не бесплатно прячут, поэтому выдай вот этому дедушке медную пайцзу и поскакали домой.

— Здравствуй, Сукайя, а я вот и думаю, кто же такую хорошую девочку стольким грязным трюкам научил? — сказал скромно стоявший в уголке старый знакомый.

— Господин, — побледневший Сукайя согнулся в поклоне.

— Значит нового хозяина себе нашел, да, мальчик? — участливо спросил Господин.

— Он дал мне то, о чем я и мечтать не мог. Советую и вам подумать о том же. Тут скоро все изменится, — дрогнувшим голосом сказал Сукайя.

— Я это очень хорошо понимаю, мой мальчик. Иначе зачем мне эта медная пластинка? Мы ведь еще встретимся, Великий?

— Мы обязательно встретимся и обсудим будущие дела, но если ты еще раз возьмешь подобный заказ, то я забуду о той сделке, что заключила моя жена. И я тебе настоятельно рекомендую подумать, чем ты будешь заниматься потом, потому что в моем Вавилоне ты будешь лишним.

— Я очень хорошо подумаю над вашими словами, Великий. Если мне поступит подобное предложение, то я привезу вам заказчика.

— Тогда ты нанят. Я хочу эту жирную тварь. Сколько тебе заплатили за мою жену?

— По весу в серебре.

— Я плачу втрое. И поверь, я представляю, сколько весит эта мразь.

Глава 16,

где все идет к войне

Провинция Дор, Ассирия

— Держать строй! Держать строй, тупое мясо! — орал сорванным голосом Ясмах-Адад, периодически усиливая эффект от крика зуботычинами.

Сын повелителя возвысил его, сделав полутысячником, но была одна проблема. В той полутысяче две трети воинов были солдатами местных князьков, а потому с точки зрения командира ассирийского кисира, по своим боевым качествам они приближались к кучке верблюжьего дерьма. Выдержать копейный удар в правильном строю они не могли, и то и дело пытались разбежаться. Только десятники, из ассирийских бойцов, держали этот сброд вместе, потому что ассирийцев солдаты боялись куда больше, чем иудеев. Тем более, когда они стояли сзади и обещали лично прирезать тех, кто струсит.

На полутысячу Ясмах-Адада накатывались волнами иудеи, разбиваясь о строй щитов. Там тоже были воины, которые еще вчера лепили горшки, а сегодня, ослепленные обещанным серебром, взяли в руки копья. Иудейский князек прочно вцепился зубами в земли бывшего Северного царства, и активно лез в Дор и Ашдод, пробивая себе выход к морю.

— Стоять, дети шакалов! Щиты поднять, колоть на выдохе! Щит поднял, сучье вымя! Слабак сраный, тебя же проткнут сейчас! — это уже орал десятник, что еще месяц назад был рядовым воином.

Худосочный бедолага, не привычный к тяжести ростового щита, судорожно задрал немеющую руку, молясь всем своим сирийским богам. И вовремя, потому что в щит ткнулось копье такого же горе-вояки, который лез на строй с раззявленным в крике ртом. Сириец ткнул острием в незащищенное брюхо и попал, к собственному удивлению. Иудей захрипел и рухнул на колени, увлекая копье за собой.

— Копье назад тащи, котях ослиный! Без оружия останешься, будешь голым хером отбиваться! — слышал он крик командира, который своим жутким взглядом матерого убийцы приводил его в ужас.

Иудеи отхлынули, оставляя на земле раненых и убитых. Строй ассирийцев двинулся вперед, добивая особо буйных. Раненых, что сдавались, вязали. Глупые люди, они рассчитывали в рабство попасть, или что их царь выкупит, а того не знали, что всех их приказано вдоль дороги в Иудею на кол посадить. В рядок, чтобы неповадно было. Сам наследник распорядился.

Для шестнадцатилетнего парня по имени Хадиану это был первый поход. Его отец сгинул в последней войне с великим царем, а потому приказом наследника подчистую выметали всех юношей из потомственных воинских семей. Не так, ох не так представлял себе Хадиану службу. Он как-то не думал, что от мозолей на ногах и дурной воды солдат погибает больше, чем от вражеских стрел. А уж про зуботычины десятников и сотников даже говорить не приходилось. Ему такое и в голову не могло прийти. Он же гордый воин, который повергает врагов острым копьем и первым взбирается на стену вражеского города. А тут переходы по двенадцать часов, после которых надо лагерь разбить, еду приготовить и еще постараться при этом от усталости не сдохнуть. Ассирийцы, надо сказать, хоть и сволочи отъявленные, бойцами были отменными. Они шли упорно, как верблюды в караване, не ноя и не показывая усталости. Они добросовестно тащили свою поклажу, а в бою часами держали на руке тяжелый щит. Мулы, а не люди. А уж сотники и сам командир полутысячного кисира- просто звери какие-то, что по двадцать лет отвоевали и живы остались. Это ж как их боги любить должны, раз их стрелы и камни облетали все эти годы. И Хадиану сам не понимал, что же он чувствует по отношению к этим людям — ужас, отвращение, восхищение, страх … Да все сразу, наверное. Вот прямо сейчас — страх. Потому что он давно уже тунику свою обмочил, но в строю стоит и неподъемный щит держит. А так бы убежал давно, хоть и из воинов потомственных.

Вечером, впав в забытье после непосильно тяжелого дня, он краем уха услышал разговор самого Ясмах-Адада с его сотником.

— Ну как твои? Все такой же сброд?

— Нет, господин, весь сброд на иудейские копья намотали. Из этих уже можно людей делать. Пару лет, и годные бойцы будут.

— Да вон вообще щенок лежит, шейка тонкая, как у цыпленка, — удивился Ясмах-Адад.

— Этот еще удивит, господин. Слабосильный пока, это да. Но со щитом весь бой простоял и двоих копьем сразил. Обмочился раза три, наверное, но строй держал. Годный парнишка, с яйцами.

— Надо же, и не скажешь. Я тоже в первый раз обмочился, помню. Такой же пацан был.

Разговор воинов удалялся, а сам Хадиану был немало изумлен. Оказывается, ассирийский сотник знает про него, мальчишку из пригорода Дамаска. Он знает сколько врагов он убил, и даже про то, что он обмочился. А ведь ему так стыдно было, что он всеми силами то срамное пятно закрывал. А оказывается, это и не стыдно вовсе, раз сам Ясмах-Адад тоже таким был. И, получается, не людоеды злобные эти ассирийцы, а просто воины, которые из таких, как он, настоящих бойцов делают. Ну, из тех, кто доживет, конечно. Получается, что и он, Хадиану, вот таким стать может, сильным и умелым. И как взглянет в глаза новобранцу, тот прямо под ноги себе навалит, ну или в штаны, если по ассирийскому обычаю одет будет. И парень, успокоенный такими мыслями, провалился в неглубокий сон, пока десятники и сотники ходили по лагерю, проверяя караулы. Спать им приходилось куда меньше.

А через неделю, загоняя кол в задницу связанного иудея, Хадиану слушал своего десятника, который стал ему вместо родного отца.

— Вот ты, пацан, сейчас почему блевал? — рассудительно говорил немолодой воин, — потому что непривычный ты к войне. Ты думаешь, мы зачем это делаем? Небось, мамка сказала, что все люди Ашшура людоеды, и детишек маленьких поедают?

Хадиану покраснел, и ничего не сказал, потому что именно так мама ему и говорила.

— Да ты не жмись, так все матери своим соплякам говорят, — махнул рукой десятник. — Потому что боятся. А раз боятся, значит дури меньше в голове бродит. А ну, лежи, спокойно, падаль, — пнул он воющего от невыносимой боли иудея. — Ты, пацан, пойми, ты не этого олуха сейчас на кол сажаешь, ты еще десятку олухов сейчас жизнь спас.

— Как это? — изумился Хадиану.

— Ну вот ты смотри, ты ткач, к примеру. И решил ты против великого царя побунтовать. Много у ткача шансов вот хоть супротив тебя выстоять? Немного, хоть ты и мальчишка совсем. Ставь кол в яму! Придержи, надо притоптать покрепче, лучше древком копья. Ну вот, о чем это я?

— Что мы ткачу жизнь спасаем, — напомнил Хадиану, стараясь не смотреть лишний раз на казнимого.

— А, ну да! Так вот, идет такой ткач, весь в дурных мыслях. А тут сосед его, что неделю назад на серебришко польстился, и копье в руки взял, на колу сидит и кровавые пузыри пускает. Вот что ткач сделает?

— Домой пойдет и бунтовать не будет.

— Вот! — десятник поднял вверх грязный палец с обгрызенным ногтем. — А если десять ткачей этого дурня увидят? То-то же! Домой пойдут, к своим женам под бок, и живы останутся.

Понял Хадиану, что он не лютой смертью сейчас человека казнил, а множеству невинных людей жизнь спас. И стало парнишке даже как-то на душе легче, как будто хороший поступок сейчас совершил.

Предместья Вавилона. Загородное имение великого жреца Акаль-ан-Мардука

Великий жрец изволил отдыхать после непростого дня. Каким-то невероятным образом из камеры сбежала эта персидская стерва, оставив там труп охранника. Второго стражника, который и был предателем, нашли только вечером, в канаве за городом, с перерезанным горлом. Не впрок ему пошли те кровавые деньги, что Аншанский демон дал. В том, что это именно тот подкупил охрану, сомнений не было, ведь его видели в городе. Стражники городские — полные олухи. Как они могли его упустить? Одного бойца, что ворота держал, полчаса не могли убить. Настоящий мастер отход Демона прикрывал. Это хотя бы объяснить можно. Но вот чего Аткаль-ан-Мардук так понять и не смог, так это того, что демон в той худосочной косоглазой уродине нашел. Или у демонов все не как у людей? То ли дело, он, Аткаль-ан-Мардук. В его постели девочка и мальчик, двойняшки, пятнадцати лет от роду, с лицами и телами дивной красоты. Он их купил просто за немыслимые деньги, и сейчас планировал опробовать свою покупку. С кого бы начать?

С этой сладкой мысли его сбил шум за дверью, которую охранял раб-нубиец. Судя по тому, что дверь открылась, и раб упал в спальню, зажимая рану в животе, уже не охранял. В покои ввалились пять головорезов с завязанными платками лицами, которые смахнули с кровати юную пару.

— Один звук, и перережем горло. Понятно?

Те испуганно закивали головами и забились в угол, размазывая слезы по прекрасным лицам.

— Теперь ты! — это уже было сказано великому жрецу. — Сам пойдешь или отрезать чего?

— Вы знаете, кто я? — спросил побелевший жрец.

— Ну еще бы, с такой-то оплатой, — хохотнул наемник, арамей, судя по акценту, — встал и пошел, жирная сволочь.

— Великий Мардук накажет вас, — проблеял жрец.

— Мой бог — Хадад, и я ему принес богатые жертвы. Он защитит меня от твоего Мардука, — убежденно сказал наемник.

Трясущегося жреца провели по дворцу, где он увидел перебитую охрану и испуганных слуг, что стояли во внутреннем дворе загородного дворца. Многие плакали от страха. Аткаль-ан-Мардука засунули в мешок и погрузили на верблюда, а рабов пинками согнали в кучу.

— Значит так, животные. Нам за вас не платили, поэтому живите. Вы сейчас идете в винный погреб и там я вас закрываю. И не дай вам боги попытаться выбраться оттуда раньше, чем через два дня. Рекомендую нажраться в дрова, легче сидеть будет. Оставлю бойца, если увидит шевеление, он тут спалит все за милую душу, и вас в том подвале похоронит. Понятно?

Рабы понятливо закивали головами. Героев среди них не наблюдалось.

— Ну, я так и думал. Гуляй, рванина, — сказал наемник, который и не думал тут никого оставлять. Но, будучи сам беглым рабом, убивать невинных бедолаг не хотел. Сказано, убить охрану и привезти жреца, значит, он убьет охрану и привезет жреца. Да и вообще, он не любил работать бесплатно. И, караван, по уже опробованной схеме, помчался к берегу Тигра, с тем лишь отличием, что в этот раз берег был другой, а верблюды уставали куда быстрее. До Суз было две недели пути, а у Аткаль-ан-Мардука была масса времени подумать о самом насущном.

Неделей позже. Ниневия

Великий царь четырех сторон света выслушивал неутешительные вести, поступающие со всех сторон. Этот персидский проходимец самым наглым образом заявился в Вавилон, где подкупил стражника и выкрал из заточения свою жену. После этого его люди устроили бойню у Сиппарских ворот, где вдвоем положили полтора десятка стражников и столько же ранили. Убить их смогли только лучники, которых пришлось отозвать со стен. Но за это время сам Демон и его жена ушли за Тигр в одежде ассирийских кавалеристов. Боги, что за безумные времена наступили?

Повелитель сверлил суровым взглядом старшего сына, Ашшур-надин-шуми, который как-никак отвечал за Вавилонское царство, и сейчас имел весьма бледный вид.

— Что там у тебя творится, сын? Абаракку докладывает совершенно безумные вещи. Рассказывай, я хочу услышать все от тебя. Где жрец? Что он говорит по этому поводу?

— Повелитель, — голос Вавилонского царя дрогнул. — Великий жрец Аткаль-ан-Мардук похищен. Без сомнения, это сделали люди, которых нанял Аншанский демон.

— Как похищен? — Синаххериб даже подался немного вперед, хотя обычно был недвижим, как статуя.

— Его загородный дворец разгромлен, охрану перебили, а рабов заперли в винном погребе. Мы, к сожалению, смогли допросить их только на следующий день, они были мертвецки пьяны. С их слов, это была шайка арамеев, повелитель.

— Продолжай, — повелитель напоминал грозовую тучу.

— Смею заметить, повелитель, нам это даже на руку, — сказал вавилонский царь.

— Вот как? И как мне может быть на руку наглое похищение верховного жреца бога Мардука? — Синаххериб был явно поражен.

— Государь, Аткаль-ан-Мардук был персоной очень влиятельной и независимой. Если его казнят, а в этом нет сомнений, то мы можем на его место провести более покладистого человека. Остальные жрецы сплотятся вокруг нас, потому что персов они боятся куда больше.

— Продолжай, — великий царь явно обдумывал услышанное, и не отрицал.

— Есть и плохие новости, повелитель. Мы потеряли довольно много купцов, они уехали к персам вместе со своими деньгами. Поступления от налогов на торговлю снизились. Все понимают, что будет война, и они не верят, что Вавилон устоит.

— Хм… — Синаххериб нахмурился. Его никогда не интересовало мнение каких-то торговцев. С высоты его величия даже разница между самым богатым купцом и рабом была несущественной. Но то, что эти ничтожества не верили в его силы, задело великого царя не на шутку. — Нужно запретить выезд купцов и их семей.

— Уже сделано, повелитель. Я взял на себя такую смелость, — склонился Ашшур-надин-шуми.

— Теперь ты! — взор повелителя уткнулся в командующего войсками.

— Государь, мы готовимся к войне. Колесницы почти восстановлены. Мастерские работают круглые сутки. Запас стрел и копий достаточен. Городские укрепления подправили. Сделали новые осадные башни и тараны. Теперь о плохом. Людей маловато, повелитель. Особенно конницы. Пришлось нанять арамеев и урартов. Все-таки за последние годы много воинов потеряли. Я думаю, персы нанесут удар южнее Вавилона, чтобы отсечь весь Шумер и лишить нас зерна. С севера пойдут мидяне и киммерийцы, да и Уллусуну маннейский, эта крыса, тоже из своих гор высунется. Вот тут нам придется тяжело, повелитель. Сердце империи под ударом будет. Ниневия, Дур-Шаруккин, Арбела, нельзя их без защиты оставлять. Одна надежда, что под Вавилоном завязнут. Он осаду может годами держать. Я предлагаю, величайший, как только персы Тигр перейдут, из всех крупных городов чернь выгнать, все зерно туда свезти и гарнизоны посадить. Персы под крепостями застрянут, а мы пока на севере кочевников разобьем. Я так вижу, повелитель.

Синаххериб, подумав, медленно качнул головой.

В то же самое время. Сузы

— Государь, — докладывал Умножающий доходы Харраш, — в Иудее все идет так, как задумано. Езекия захватил земли бывшего Израильского царства и хочет выйти к морю. Ассирийцы держат Ашдод и Дор, он их взять пока не может. Наследник Ассархаддон — настоящий сын своего отца. Умен, жесток и отважен. Нам будет тяжело с ним. Он привел отряд вавилонян, нанял отряды арамеев и сирийцев, и вполне успешно сдерживает Иудеев. Сейчас они почти на равных. Иудеи не могут взять Ашдод, а ассирийцы — Иерусалим. Так и бьются друг с другом в поле. Пока победителя нет. Я думаю, что Езекия оставит себе земли Израиля, а Ассархаддон удержит остальное. А нам того и нужно. Если Езекия приморские города захватит, то возгордится без меры. С ним потом сложно будет дела вести.

— Великий царь, — подключился Хумбан-Ундаш. Мы готовы выступить в течение двух недель. Войско готово, но, людей, конечно, не хватает. В войне с саками много потеряли. Я думаю, надо бить между Уруком и Вавилоном. Тогда лишим их подвоза зерна с юга. С севера пустим конницу киммерийцев, маннейцев и мидян. Им придется отбиваться на юге и на севере одновременно.

— Ты думаешь, они этого не понимают? — спросил царь. — Ассирийцы — вояки отменные. Если мы под Вавилоном застрянем, то нам туго придется. Осаду такого города вести и с ассирийцами биться мы не сможем. Мысли есть?

— Мысли есть, брат, — сказал Пророк.

— Опять? — поморщился Ахемен. — Что на этот раз? Отравим кого или золото в дерьмо закопаем?

Что ж такое, а? Ты вроде дельные вещи предлагаешь, а мне так гадостно на душе от них. Не знаешь, почему?

— Знаю, конечно, но это к делу не относится. И в войне не поможет.

— Не поможет, — вздохнул Ахемен. — А хитрости твои тысячи воинов мне спасли, и землю нашу от разорения. Ну почему нельзя просто жить?

— Потому что ты царь, брат, — просто сказал Пророк. — Цари не могут просто жить. И людьми хорошими тоже быть не могут. Роскошь это непозволительная.

Глава 17,

где началась война, и один жрец вошел в историю

Правобережье Тигра. Месяц айяру. Год 691 до Р.Х.

Ахемен, Макс и Хумбан-Ундаш стояли на пригорке и смотрели, как с нуля созданные саперные части собирают понтонный мост из отдельных секций. Немыслимое по местным меркам сооружение сколачивали на берегу в квадратные плоты из калиброванных бревен, которые привезли сюда с гор Загроса, а потом спихивали в реку. Стук молотков и крики воинов разносились водой на сотни шагов. Потные матерящиеся мужики подгоняли секции друг к другу, упираясь шестомв дно, и забрасывали веревки своим товарищам, что стояли на уже готовых частях понтона. Секции скреплялись через бронзовые кольца, которые были вкручены в крайние бревна. Работа шла скоро, и деревянная дорога удлинялась на десять шагов каждые четверть часа.

— Глазам своим не верю, — честно признался Хумбан-Ундаш. — Великий, да как же это? Вроде бы и просто все, а вроде как и деяние, богов достойное.

— Да я тоже не верил, что получится, — сказал Ахемен. — Но ты смотри, ведь по реке, как по суше пойдем. И спрашивается, какого демона мы всю жизнь на надутых бурдюках переправлялись? Неужели никто догадаться не мог? Нет, Зар, ты все-таки голова.

— А что ты удивляешься, брат? Вон, в Вавилоне каменный мост стоит через Евфрат, а тут плоты деревянные веревками связали. Вот победим, и каменный мост построим. Да еще и проезд платный сделаем, чтобы казна свои деньги назад получила. Лахму уже место подыскивает, — сказал Пророк.

— Да, — согласился царь. — Мост — это хорошо. Если Двуречье заберем, то без него никак. Вавилон вечно бунтует, войско нужно быстро перебрасывать.

— Мы там порядок наведем, некому бунтовать будет, — успокоил Пророк добрейшего бога. — Все мятежи знать и жрецы устраивают, а простому пахарю все равно, кому налоги платить. Рыпнутся — под нож пустим.

К вечеру второго дня мост был наведен, и по нему пошли саперы, которые сразу же стали копать валы на случай нападения. Огромное войско будет идти не один день, да и подвоз оружия и припасов пойдет тут же, а потому лагерь строился на многие месяцы.

А к левому берегу великой реки уже подходили отряды, один за другим, разбитые на тысячи. Упрямо топали лучники из Аншана и Суз, поднимала пыль легкая персидская конница и тяжелые катафракты. Тащились сотни верблюдов, груженых воинской снастью. Великий царь отряды снабжения в отдельный род войск вывел, и не прогадал. Там, где лихой рубака одну половину имущества забудет, а другую потеряет, бывший жрец, что читать и писать умеет, куда лучше справлялся. У каждого отряда, что снабжением ведал, свой реестр припасов был, самим секретарем Великого царя составленный. Тот секретарь хорошим людям в снах кошмарных являлся, до того занудный был. По этому реестру каждая сотня и тысяча свои запасы имела, за которые командир того отряда лично отвечал, и учет им вел. Дивились воины, но и радовались. И сандалии в запасе были, и котлы, и палатки. И даже хватало всего. Не бывало такого до сих пор, чтобы в армии, да не забыли чего. Но, откровенно говоря, из воинских людей никто раньше и читать-то не умел. А тут неграмотных уже в сотники неохотно берут. Чуть до бунта заслуженных воинов дело не дошло, да сам царь и командующий Хумбан-Ундаш перед строем вышли и длинный свиток зачитали. И стыдно воинам стало, перестали буянить. А пехота все шла и шла. Фалангисты из-под Адамдуна и Тарьяны тащили свои длинные копья, а полуголые пращники с серебряной гривной на шее свысока поглядывали на сопящую пехоту. Их, отмеченных лично царем за непревзойденное метание гранат, собирали в отдельные сотни, и платили двойное жалование. Шли отряды из Кермана и бывших ассирийских провинций — Гамбулу, Парсуа и Хархар. Те природными ассирийцами не были, а потому в армию шли охотно. Уж больно им хотелось денег заработать и добычей воинской дома похвалиться. Отдельно ехали непривычно длинные телеги, укрытые кожами, где везли разобранные осадные башни, тараны и требушеты. Отряд же, что обслуживал сифонофоры, вообще свысока смотрел на всех остальных, имея четвертый класс в новой иерархии. Только тяжелая кавалерия в полном доспехе была равна им по статусу, и гордились этим бывшие лучники неимоверно. Это ж они к знати теперь относились, и таскали по положению серебряную цепь с медальоном, где священный огонь изображен. Почетную цепь увидев, самый богатый купец в поклоне сгибался, когда к нему в лавку такой воин заходил. Даже голова у простых мужиков от такого кружиться начинала.

— Как же поменялось все, государь, — удивлялся Хумбан-Ундаш. — Я с пятнадцати лет воюю, вырос в походах этих. Казалось бы, все уже знаю, а удивляться не перестаю. Это же какой порядок у нас стал! Вроде бы и сам многое из этого сделал, а вроде бы и боги какие-то в ухо шептали.

— Ты чего, Хумбан, забываешь, кто у нас по божественной части? Вон Заратуштра стоит, с ним сам Ахурамазда по ночам разговаривает. Иначе, как богу, не под силу это никому, — убежденно сказал царь. — Я когда увидел, как осадную башню в повозку сложили, доска к доске, хотел от радости, как баба, расплакаться. Ну не может человек сам все так разумно сотворить.

— Ты, брат, людей недооцениваешь, — сказал Пророк. — Ты простому мастеру при всех кошель вручил и молодцом назвал. Да он теперь тебе такое придумает, что ни одному богу не под силу, я тебе точно говорю. Потому что бог — он один, а мастеров таких — тысячи.

— Ох, смотрю, и сердце радуется, — сказал Ахемен. — Это ж какую мы силищу собрали.

— Не хвались, брат, еще воевать не начали. Ассирийцы- вояки крепкие, — сказал Макс.

— Да, ты прав, бог хвастунов не любит.

А мимо продолжали нескончаемой рекой идти тысячи воинов, которые при виде царя начинали истошно орать от восторга. А он махал им рукой в ответ, и каждому казалось, что он именно ему машет.

За месяц до этих событий. Дур-Унташ

Молоденький жрец по имени Нур-Син, которого сам Великий Пророк удостоил личного поручения, день и ночь корпел над своим детищем. Сам Мудрейший задачу поставил очень общо. Просто обронил небрежно, что, мол, ничего сложного. Берешь всякие тряпки, веревки старые, кипятишь, пока каша не получится, потом сеткой вылавливаешь и под пресс кладешь. И пошел себе. А он стоял и рот бессмысленно открывал, ведь то, что с высоты величия такого мудреца простым было, то для него почти невыполнимым оказалось. День и ночь он трудился, многие месяцы, все тряпки и веревки извел. Дров столько сжег, что уже отец-настоятель ругаться начал. Бестолковый, говорит, ты мальчишка. Куда вылез вперед умудренных жрецов? Вот теперь только дрова переводишь впустую, а тут, на минуточку, до леса неблизко, степь.

И не получалось у Нур-Сина ничего. Либо куски какие-то в той каше оставались, либо ту кашу сито не брало, либо лист тот рвался, когда его в руки берешь. И вот сегодня во сне решение пришло в истомленный непосильной задачей мозг. Тряпки те и веревки нужно в ступе растереть. И даже просто кору древесную, волокна конопли и льна добавить можно, если порезать мелко. Варить это все нужно не в кашу, а куда дольше, в густой кисель почти. И сито нужно очень мелкое, чтобы только вода стекала. И потом то сито на просушку поставить. Сделал Нур-Син десяток таких листов, высушил их на солнышке, клеем из разваренных копыт покрыл, и зарыдал, как ребенок. Неужто получилось? Одинакового размера листы плотной грубоватой бумаги он отцу настоятелю показал, а тот похвалил его и резчика искусного вызвал. Через неделю резчик на доске дубовой гимн в честь Иншушинака, что покровителем книгохранилищ был, вырезал. Новыми, как Пророк заповедал, арамейскими буквами. И даже гласные, которые финикийцы не пишут, специально придумали. Сам отец настоятель, не дыша, ту доску черной краской из дубовых орешков и сажи покрыл, а потом придавил с силой. А когда тот лист в руки взял, то уже и Нур-Син, и пожилой жрец в голос рыдали и обнимались, и как мальчишки, прыгали. Ведь самому Пророку покажут, когда он на ежемесячный симпозиум приедет. Почему собрание мудрецов греческими словами «пить вместе» назвали, жрецы не поинтересовались. Потому что греческого не знал никто. Кому интересно язык козопасов полудиких учить?

А потом сам Пророк на симпозиум приехал, и что-то невероятное началось. Три дня и три ночи высокоумные жрецы заседали, самого Пророка утомив изрядно. Ведь всю математику на новые цифры перевели, и оказалось, что там просто бездна новых знаний открылась, о чем жрецы, слюной брызгая, вещали. А Пророк послушал внимательно, и попросил их пока новые знания не открывать, а сделать учебник для детишек малых, чтобы те считать научились. Жрецы, что себя подобным богам уже почитали, обиделись даже. А Пророк тут и скажи, что, мол, не понимаете вы. Тысячи детей в руки ваш труд возьмут и первое, что они прочтут, это ваши имена на обложке. Тут-то жрецы и поняли всё, и даже подрались немного, выясняя, кто для детишек будет книгу по математике писать. А потом еще раз подрались, потому что, оказывается, такая же книжка нужна, чтобы сначала детишек тех грамоте выучить. Иначе отроки имена на обложке прочесть не смогут.

И вот до Нур-Сина дело дошло. Он, на подгибающихся ногах, к самому Величайшему подошел, и лист с гимном отпечатанным подал. Пророк вскочил на ноги, да мальчишку безродного обнял, от чего сам Нур-син сознание потерял, испугавшись не на шутку. А когда в себя пришел, услышал, как сам Пророк его хвалит и говорит, что первый бюст великого мудреца с него, Нур-Сина, ваять будут, потому что он дело великое сделал, и деньги огромные для казны сохранил. И что на первых книгах ближайшие сто лет сзади писать будут, что это из бумаги сделано, которую мудрец Нур-Син придумал. И тут новоявленный великий мудрец снова в обморок упал, но уже от радости. И хорошо, что не в сознании был, а то взгляды иных коллег ему бы сильно не понравились. Высокоумные чудаки — они к чужой славе весьма завистливы бывают.

А сам Пророк, когда похвалил, при всех ему еще одну задачу дал. Нужно было сделать так, чтобы не весь текст на доске вырезался, а слова из отдельных букв можно было сложить, и на лист перенести. Потому что вон сколько мудрецов сидит, каждый достоин свою собственную книгу в руках подержать, и имя свое на обложке увидеть. А писать вручную на пергаменте, это никаких денег не хватит, уж очень дорого. И вроде бы просто все, как Пророк сказал. Делаешь кубики из свинца, а на каждом кубике буква отдельная. Из тех кубиков слова складываются, краской покрываются и винтовым прессом к листу бумаги прижимаются. Но понял Нур-Син, что ближайший год он спать будет вполглаза, потому что задача только кажется простой, а на самом деле весьма и весьма сложная.

И увидел молоденький жрец, что коллеги на него теперь не с завистью смотрят, а почти умоляюще. Потому что, от него, Нур-Сина, теперь зависело, увидят ли они на обложке свое имя, или нет.

А потом было торжественное богослужение в честь бога Иншушинака, коего почитают здесь как воплощение светлого Ахурамазды. А рядом с Пророком его особый гость стоял. Сам великий Аткаль-ан-Мадук то богослужение своим визитом почтил. Только уж очень он бледен был, и глаз сильно дергался. Болел, наверное, верховный жрец главного вавилонского бога.

В то же время. Провинция Киррури. Ассирия

Теушпа во главе всадников народа Гамирр перешел Нижний Заб и оказался в Ассирии. Волей Великого Царя, которому они сейчас служили, должны были его воины само сердце великой Империи разорять и жечь. В серьезный бой вступать было не велено, потому что незачем. Главная война у Великого царя на юге будет, а добычу воины Теушпы получат так, как если бы вместе с царем воевали. Чудно, но справедливо. Воины Ассирии никакой Вавилон защищать не пойдут, пока кочевники их собственные дома жгут и жен сильничают, а потому войско Великого царя персидского большое облегчение получит. Такой же приказ был у мидян царя Дейока и у Уллусуну Маннейского, который до сих пор поверить не мог, что жив остался, и народ его тоже. И что сейчас не ассирийцы его землю разоряют, а он их. Шайки по пять-семь сотен всадников по Ассирии рассыпались и превращали ее в пепел. Одуревшие от ужаса жители, что войны сотни лет не видели, потянулись в города, под защиту стен, и смотрели, как на горизонте столбы дыма поднимаются, где раньше их дома стояли. Ассирийцы кочевников пытались в правильном бою разбить, да только дураков нет. Как только киммерийцы воинов Синаххериба видели, осыпали тучей стрел и уходили в закат. Не бывало еще пехоты, что кочевников нагнать могла. Да и колесницы грозные не везде пройдут, не конь все же. И еще одна команда необычная была, от самого Пророка: простых пахарей, ремесленников и купцов не убивать, и им самим говорить, что это по приказу самого персидского царя не велено. Не поняли сначала воины, как-то не по-людски это было, а потом смекнули. Силу Великий царь всем показал, нужно бы и милосердие показать. Потому что дома и поля — мелочь, за год-другой восстановят. Но когда основное войско придет, то те города ему в руки сами упадут, потому что надежда появится. Ох, помнит он, Теушпа, ту историю с золотыми дариками в дерьме тонкошеего мальчишки. Полжизни она ему стоила. Вроде и глупо все вышло, а пацан тот первую красавицу за себя взял, большой калым заплатив. А теперь хочет Персидский царь землю вместе с населением получить, что подати платить станет. Хитер, ничего не скажешь. Для него, Теушпы, прямо открытием стало, что можно почти никого не убивать, а войну выигрывать. Мелкие отряды ассирийцев они выслеживали, потом конницу собирали, и вырезали тех на марше вчистую. А ежели отряд крупный, да еще и с конницей копейной, что по персидскому обычаю в высокие седла пересела, то нет уж, дудки. Расстреливали издалека и удирали. Сначала воины ворчали, что, мол, не война это, а шалости детские. Но он, Теушпа, не зря в своем народе мудрецом слыл. Он таким воинам пояснял, что глупо с честью половину народа своего в бою положить. Пусть злосчастный поход на Элам вспомнят. После того похода и тот Элам, и киммерийские земли в персидские сатрапии превратились. Пусть лучше мужи домой добычу богатую привезут, чем с великой славой в чужих землях голову сложат. Чесали голову воины, да потом присушивались к тому, что им бывший царь, а теперь владетельный персидский князь говорит. Вроде правильно все получается. Они же на войну пришли за добычей, а не для того, чтобы их жены вдовами остались.

Конница новых персидских сатрапий до самого Ашшура доходила, и в окрестностях Дур-Шаррукина и Ниневии ее видели. Ну а про Арбелу с ее великим храмом Иштар, и говорить нечего. Она ближе всех к персидским землям стояла.

А великий царь Синаххериб войско свое вынужден был в столичных землях держать. Воины уходить из родных земель отказывались наотрез. Каждый день со стен крепостей они столбы дыма в новой стороне видели. Значит еще одна деревня или городок в пепел свирепые всадники превратили. Да только свирепость у них какая-то странная была. Хлебопашцев и ремесленников не трогали. А вот жрецов, царских писцов и ростовщиков убивали на месте. Доходило до того, что караван беженцев с пожитками несколько сотен конных дикарей обгоняли по дороге, и не трогали никого. А несчастные люди уже с жизнью попрощались. Только бабу какую страхолюдный всадник за задницу на ходу мог ухватить, и с хохотом дальше поскакать. А баба та ни жива, ни мертва стояла, и не знала бедная, что баб великий царь Персидский тоже трогать не велел. И какое дело, спрашивается, Персидскому царю до каких-то крестьянок? Этого никто понять не мог, но местное бабье оставалось без ласки. Ну не совсем без ласки, конечно. Молодые парни, у которых ветер в голове, бабам подолы задирали иногда, случалось. Он, Теушпа, только вчера двоих плетью отходил и половины добычи лишил. Не хватало из-за двух дурней ему перед великим царем опозориться. Остальные вроде вняли, только из-под бровей зыркали злобно. Не видели ассирийцы такой войны до сих пор, потому что привыкли казнями население устрашать. А тут и не тронули почти никого, а страху нагнали столько, что никаких казней не нужно. И стали у горожан крамольные мысли появляться. А не такие уж плохие те персы. А некоторые еще дальше пошли — тайком за персидского царя жертвы богатые Ададу принесли. Но это те, кто проклятым ростовщикам задолжал, потому что получается, что лютый враг их из кабалы тяжкой освободил. Дай ему боги здоровья.

Глава 18,

где великий жрец делает неожиданное предложение

Окрестности Вавилона. Месяц Симану. Год 691 до Р.Х.

Персидское войско огромной змеей ползло в сторону Вавилона. Дорога от переправы до городских стен заняла две недели. Местные жители бежали в страхе, потому что помнили бесчинства ассирийцев, но потом поняли, что что-то идет не так. Войско равнодушно шло мимо, не обращая на полуголых крестьян никакого внимания. Грабежей тоже не было, да и что брать то у нищих хлебопашцев? Горшок глиняный или мотыгу? Тьфу!

Персы не спешили, и мелкие городки сдавались без боя. Их жители с пожитками помчали под защиту неприступных стен Вавилона, немало дивясь тому, что их и не трогает никто. Успели не все, потому что Вавилон затворил свои ворота, и более никого не впускал. Попытка изгнать из города чернь провалилась, потому что внутри города чуть не вспыхнула новая война. Умелые люди с языками, как у змей, распаляли кузнецов и кожевенников, и те почти с боем отстаивали свои кварталы от посягательств воинов, которые особым рвением тоже не отличались, получив взятку от жителей. Жрецы, которые лишились умного и жесткого вожака, еще ссорились и толкались локтями у трона Ашшур-надин-шуми, который пока не принял ничью сторону, затягивая процедуру под разными предлогами. Цвет вавилонского войска был в Сирии, а потому город защищало всего тысяч двенадцать воинов. Персов же у ворот Вавилона было больше раза в четыре, и они прямо сейчас готовили лагерь под его стенами. Беженцы из мелких городков разносили сплетни по городу, но больше удивляли, чем пугали, потому что и они сами, и их жены и дочери были целы и невредимы, а имущество в сохранности. И это еще больше раскачивало обстановку внутри города, который особой любовью к царю-ассирийцу не отличался, помня последний визит в город его отца. Кровью тогда умылся великий город. Не было семьи, где кто-нибудь в рабство не попал, или на чужбину угнан не был. Каково смотреть, как в доме твоего родного брата пришлый сириец живет, иудей из Самарии или филистимлянин из Ашдода?

Ассирийские гарнизоны стояли в покорных пока еще городах Шумера, но сколько их там было? Ну тысяча на город, ну две. В самом Уруке пять тысяч сидело, так это же великий и древний Урук, где правил когда-то богоподобный Гильгамеш. В Вавилоне тоже ассирийцев всего три тысячи было, и они сидели в центральном квартале, более охраняя царский дворец, нежели сам город.

Персидское войско разрезало Двуречье напополам, отсекая, как все и планировали, плодородный Шумер. Окружить Вавилон со всех сторон было невозможно, таких сил у великого царя не было, а форсировать Евфрат, ослабляя армию, он тоже не хотел. Подвоз зерна в город продолжался, потому что мост через великую реку был цел, да и навигацию по ней никто не останавливал. Персидских войск на правом берегу Евфрата не было, и там жизнь текла своим чередом. Решение нужно было совершенно нетривиальное, и это все понимали.

И вот в один из дней, когда ворота восточной части Вавилона были блокированы, в персидском лагере состоялся интересный разговор. Неприметный пожилой мужчина стоял перед высшими людьми Персидского царства, почтительно глядя на уровень их носов, не выше. Он и так прекрасно знал, кто перед ним, только борода Пророка, внезапно ставшая светлой, вызывала умеренное любопытство. Но лишь умеренное, не более. Про то, что Аншанский Демон- голубоглазый блондин, не знал только ленивый. Господин же, а это был он, ленивым глупцом не был. Скорее напротив.

— Мы предлагаем сделку, — сказал Пророк, — назови свое самое заветное желание.

— Величайший, мне нечего желать, — усмехнулся ночной хозяин Вавилона, — все, что я хотел, я добился сам. И даже жизнь вы мне уже подарили, — сказал он, поглаживая медную пластинку на шее.

— Тогда давай я попробую сделать тебе по-настоящему серьезное предложение, — не меняясь в лице, сказал Макс.

Господин превратился в слух. Что может предложить человек, который в своих землях был почти равен богу, которому служил? Да и деяния его были достойны богов. Господин был весьма умен, а потому не верил, что неграмотный наемник, пусть даже великий боец и толковый полководец, мог так изменить жизнь огромной страны. Нет, Господин все прекрасно понимал, и о сделках Пророка был наслышан. По какой-то странной причине довольны оставались все. Даже его преданный пес Сукайя, и тот стал служить Пророку, получив то, о чем не мог и мечтать. Ну, послушаем.

— У тебя есть две страсти- деньги и власть. Причем власть тебе интересна больше. Мы предлагаем тебе княжество Дайаэ с городом Укка, где ты станешь полновластным владыкой. Оно сейчас пустое, ты купишь людей, или просто пригласишь безземельных крестьян, нам это уже не интересно. Важно то, что ты, бывший разбойник, станешь князем и получишь имя, которое выберешь сам. Хоть то, что дал тебе отец при рождении. Теперь о деньгах. Я знаю, что ты весьма богат, и сможешь прожить остаток жизни в достатке и покое, но я в это не верю. Ты не таков. Я предлагаю тебе дело, достойное человека твоего масштаба. Ты снарядишь караван в Китай и привезёшь оттуда коконы тутового шелкопряда и мастеров, которые могут делать шелк. Если ты сумеешь наладить производство шелка в своем княжестве, то я даже затрудняюсь сказать, о каких деньгах пойдет речь. Я даже цифр таких не знаю. До конца твоей жизни мы даруем тебе исключительное право на торговлю шелком по всей империи — от Синда до Египта. После твоей смерти оно перейдет к казне.

У Господина округлились глаза — империя от Синда до Египта? Или вместе с Египтом? Или вместе с Синдом? Или с ними обоими? Тут как-то непонятно прозвучало. Значит, они уже не рассматривают великого царя Синаххериба как противника? Царь еще крепок, Вавилон не взят, а они уже дают ему права на торговлю в землях, которые еще не завоевали. Неужели все уже решено, и для них это всего лишь вопрос времени? Бессмертные боги, да что же это за люди? Но каков масштаб, а? Парни явно не мелочатся. Дарят княжества, как богатая баба надоевшее колечко. Княжество у них ненужное завалялось, ишь ты. Вся его прошлая жизнь в этот момент ему бессмысленной вознёй показалась. Как драка нищих из-за куска лепешки. Но ведь и задача невероятно трудна. Сухопутного пути в Китай никто не знал, только слухи шли про эти земли, один другого чуднее. Если он такое сделает, то самого Гильгамеша посрамит, тот до Китая не доходил.

— Не отрицаю, мне интересно то, что вы предлагаете. Да что там врать-то. Князем стать, да еще и денег столько, сколько я и потратить не смогу в своей жизни. Я о таком даже мечтать не мог, — честно признался Господин. — Но! У меня есть сын, о нем никто не знает. Как быть с ним?

— Он унаследует твой титул, но уже не будет полновластным властителем. Он будет подчиняться главе четвертой сатрапии, как и другие мидийские князья, — честно сказал Пророк.

— Я согласен! Что вы хотите за это, Величайшие? — сказал Господин.

— Мы хотим Вавилон, — просто сказал Великий Царь, — и ты нам его дашь.

В то же самое время. Ниневия. Ассирия

Великий царь четырех сторон света был мрачен, как туча. Даже вид великого города с идеально прямыми улицами не успокаивал его более. На юге все шло по плану. Города Шумера были неприступны, полны зерна и воинов. Вавилон персы блокировать не смогли. Да и как окружить город, где только длина стен два фарсанга, не считая пригородов? Они даже на правый берег Евфрата переправиться не смогли, так и топтались на восточном берегу, разглядывая неприступные стены. А вот в сердце страны, в землях Ашшура, все было очень скверно. Армия безуспешно гонялась за мелкими бандами кочевников, но успехи были скромны. Его воины смогли уничтожить лишь четыре отряда, остальные даже в бой не вступали, уходя от прямого столкновения. Его собственная страна полыхала, жители бежали в города, причем звероподобные всадники их не трогали, утверждая, что такова воля Персидского царя. Если и было большее унижение для царя Синаххериба, то он не знал, каково оно. Его родную землю разоряли, а жителей оставляли в живых волей милостивого завоевателя. То есть, его собственные подданные теперь были благодарны не ему, который не смог защитить их, а пастуху из персидского кочевья, который уже считал эти земли своими, и запретил губить податное население. Это просто немыслимо! Пехотные отряды были неповоротливы и не поспевали за всадниками. Кавалерия была малочисленна, цвет ее погиб под Тарьяной в том злосчастном походе на Аншан, а колесницы были гораздо слабее легкой конницы, и куда менее маневренны. Они превосходно себя показывали в боях против бездоспешной пехоты, но против конных лучников были абсолютно бесполезны. Отряды наемной кавалерии делали свое дело, но их было немного, и земли, дававшие великим царям самых стойких и неприхотливых воинов, постепенно превращались в пепелище. Синаххерибу даже пришлось посадить свою пехоту по главным городам, чтобы не допустить потери войска. Он уже лишился нескольких кисиров, которые были просто сметены ливнем стрел кочевников, неожиданно налетевших на его солдат. Никто не пытался дать сражение, никто не соблюдал законов войны, его землю просто методично разоряли. И он, Великий Царь, ничего не мог с этим сделать. Владыка мира отчетливо понимал, что если падет Вавилон, то ему конец. Его страна, разрезанная пополам, лишится главной житницы, а города Приморья будут взяты по одному. В этом случае земли Ашшура будут зажаты в клещи с севера и юга, и сам персидский царь придет под стены Ниневии, Львиного логова, как гордо его называли. Младший сын только и радует, смог удержать Финикию и Сирию, но если падет столица, то на него накинутся финикийские царьки и разорвут в клочья. Много столетий не сталкивалась Ассирия с таким хитрым и умелым врагом, и только чудо могло спасти царя четырех стран света от мечей убийц. Потому что старые львы редко умирают своей смертью. Их изгоняют молодые и более сильные, а потом гиены рвут на куски того, от чьего запаха забивались раньше в свои норы.

Двумя месяцами ранее. Поместье Пророка. Сузы. Вторая сатрапия Персидского царства

Великий жрец Аткаль-ан-Мардук стоял на коленях, опустив глаза. Он не ожидал ничего хорошего, а его изощренный ум не дал ему ни одной дельной мысли, хотя времени подумать было более, чем достаточно. Две недели с лишним он трясся в мешке, притороченном к верблюду. Их отряд сначала ушел на юг, в халдейское княжество Бит-Якин, а потом тайными тропами его переправили к берегу Тигра. Там его уже развязали, и даже стали нормально кормить. Ну как нормально, почти насильно, увидев, как он похудел. Жрец не сразу догадался, что это делалось не по доброте душевной, а потому что его тоже на вес продали, как мешок ячменя. И так плохо стало Аткаль-ан-Мардуку, потому что понял он, кто может его по весу купить. И этот кто-то был последним человеком на свете, к кому он хотел бы попасть. Но, к сожалению, его никто и не спрашивал. Только кормили, как свинью на убой. Перед окончательным расчетом к нему подошел тот же негодяй, что ему ту пленную персиянку привез и ласково так сказал:

— А ведь я тебе предлагал контракт на ее охрану. Денег пожалел? Забыл, что я ничего просто так не говорю? Теперь расплачиваться за свою жадность будешь.

— Я же заплатил тебе немыслимые деньги, — сказал Аткаль-ан-Мардук, глядя на Господина ночного города исподлобья. — Как ты мог предать меня?

— Я тебя не предавал. Я всего лишь исполнил один контракт и заключил другой. Я слышал, что персидский Пророк — мастер заключать сделки. И если хочешь умереть менее мучительно, рекомендую подумать, что ты можешь ему предложить. Я говорил с ним, он изрядно зол на тебя.

— Сколько он платит тебе? Скажи, я заплачу втрое. — с надеждой сказал великий жрец.

— Ты так ничего и не понял, — с сожалением сказал Господин. — Я заключил контракт, и нарушать его не собираюсь. Это страшные люди, жрец, абсолютно безжалостные и беспредельно могущественные. Я ведь уже понял, как они ведут дела. Если им что-то нужно, для них не важны деньги. Вот ты, например. Не каждая провинция дает столько, сколько за тебя обещано. Если я обману этих людей, то мне придется спрятаться от них на дне моря… И зачем мне это? Вавилон скоро падет, Ассирия, я думаю, тоже. Тут все будет по-другому, так для чего мне ссориться с новыми повелителями мира? Разве я похож на дурака?

— Ассирия падет? — растерянно спросил жрец. — Откуда ты знаешь?

— Потому что у меня есть голова, жрец. Еще раз даю бесплатный совет. Подумай, что ты скажешь Пророку, иначе участь твоя будет поистине ужасна.

— Я знаю, — убитым голосом сказал жрец. — Он передал мне письмо, где по дням и часам описал то, что со мной будет. Я прожил долгую жизнь, но такого еще не встречал. Он настоящий зверь из преисподней, ручной демон богини Эрешкигаль.

— У нас остался последний вопрос, жрец, — ласково сказал Господин. — Тебя скоро будут взвешивать. Вот вода. Если ты выпьешь меньше, чем полведра и посмеешь помочиться после этого, я велю выколоть тебе глаза. На твой вес это не повлияет. Ты понял, жирная сволочь?

Жрец изумленно поднял глаза и понял, что тот не шутит. Пришлось пить.

И вот теперь Аткаль-ан-Мардук стоял на коленях перед светловолосым человеком в белоснежной хламиде и прекрасной женщиной в длинном шелковом платье, ценой в немаленькое поместье. На ее шее было ожерелье, которое стоило еще столько же. Великий жрец не мог понять, кто эта надменная красавица, а когда понял, то ощутил, как какая-то струна в груди лопнула, лишив его дыхания. Потому что только сейчас до него дошло, почему у столь могущественного человека была одна жена. Да потому, что она была достойна своего супруга, и была не девкой для постельных утех, а верным другом, с которым Пророк шел по жизни рука об руку. Жаль, что это он узнал только перед неминуемой смертью.

Ясмин коснулась пояса, там что-то щелкнуло, и в ее руках оказались два тускло сверкнувших коротких лезвия.

— Муж мой, я так давно об этом мечтала, — промолвила она. — Все то время, что сидела в вонючей камере и ждала, когда придут отрезать мои пальцы.

— Любовь моя, — миролюбиво сказал Пророк, — для этого есть палач, а ты испачкаешь новое платье. А оно, между прочим, дорогое, и очень тебе идет.

— Да, — задумчиво сказала Ясмин, — я как-то не подумала. Платья, и правда, жалко. Я, пожалуй, пойду переоденусь.

— Великая госпожа, пощадите, — взмолился жрец, рыдая. — Вы так прекрасны и добры, не делайте этого!

— Ты чего это раскис, жрец? — удивилась Ясмин. — Ты ведешь себя недостойно мужчины. Ты сделал ошибку, пришла пора за нее платить. Или ты думаешь, что можешь вот так вот просто поплакать, попросить о пощаде, и это все решит? Ты и правда такой дурак, или считаешь дураками нас?

— Пойдем, любовь моя, — сказал Пророк. — Скоро придет палач, и займется им. Ты можешь в любое время посещать этот подвал. У нашего гостя на ближайшие три-четыре недели будет очень напряженный график, и у него будет возможность обдумать все свои ошибки, не только эту.

— Я предлагаю сделку, — выдохнул Аткаль-ан Мардук.

— Что??? — изумленно повернулся в его сторону уже уходивший Пророк. — Что ты сейчас сказал?

— Я предлагаю сделку, Величайший, — с упрямой надеждой сказал жрец.

— Говори, — сказал удивленный донельзя Пророк. — Но очень хорошо подумай перед этим. Второго шанса я тебе не дам.

— Ваш бог будет главным в Вавилоне, а великий Мардук уступит ему свое место.

— Продолжай… — сказал заинтригованный Пророк.

— Я сделаю так, что храм Эсагила станет храмом Священного огня, а жители Вавилона примут это без бунта и возмущения.

— Как ты это сделаешь? — задал вопрос Макс.

— Это мое дело, Величайший. Но для этого вашей армии нужно подойти к стенам Вавилона. — Аткаль-ан-Мардук почувствовал надежду.

— Дорогой, он просто тянет время, — заявила Ясмин.

— Звезда моя, я не исключаю этого, но предложение, действительно, интересное. И какова твоя цена, жрец? — спросил Пророк.

— Жизнь, — почти прошептал Аткаль-ан-Мардук.

— Даже речи быть не может, — отрезал Макс, а его прекрасная жена согласно кивнула головой.

— Вот еще, — фыркнула она, — да нам покоя не будет, пока ты живой. Кто же такого врага в живых оставляет, глупый? Это исключено.

— Легкая смерть, — снизил цену жрец, опустив плечи.

— Мы договорились, — сказал Пророк, и вышел из камеры. Глухо щелкнул толстый запор, а Аткаль-ан-Мардук напряг весь свой недюжинный ум, чтобы придумать, а как же выполнить свою часть сделки. У него была полная уверенность, что пеня при невыполнении этого контракта будет такова, что лучше прямо сейчас разбить себе голову об стену.

Глава 19,

где в Иудею приходит мир, а в Вавилоне все только начинается

Вавилон, месяц Симану, год 691 до Р.Х.

Господин шел по улицам великого города, который должен был передать из рук ассирийского царя в руки царя персидского. Невероятно трудное дело, в котором он участвовал, наполняло гордыней душу человека, родившегося в нищем предместье. Он честно признался себе, что даже неслыханная награда меркнет перед этим острым ощущением причастности к великому. Ведь он, кем брезговали те люди, которыми он сейчас будет играть, как куклами, совершает деяние, которое повернет ход истории. Да он бы сам приплатил за такое. Деньги как таковые, что бы ни говорил Пророк, его не интересовали. Он носил простую одежду и жил вполне скромно. Но тот запах страха, что он ощущал от находящихся рядом людей, пьянил его сильнее вина, к которому он, впрочем, тоже был совершенно равнодушен. Власть и возможность тешить свою гордыню, вот что его интересовало! А деньги — это всего лишь инструмент на пути к настоящей цели. Рядом, как когда-то, снова шел верный пес Сукайя, который был теперь чужим верным псом. Он ведь сам учил его много лет, натаскивая на кровь и подлости, как натаскивают охотничьего пса. Великий Пророк дал им детальный план, что именно и когда они должны сделать, и Господин был под впечатлением. Он даже не подозревал, что один из правителей соседней страны так хорошо разбирается в вавилонских делах и знает всех более-менее значимых людей города. Сам план учитывал сильные и слабые стороны людей, их личную неприязнь, или, наоборот, дружеские отношения. Пророк знал, кто и кому должен деньги, и кто и кому нанес оскорбление, будучи пьян. Количество деталей и подробностей, что изложил ему Великий, было настолько поразительно, что надолго погрузило Господина в задумчивость.

— Скажи, мой мальчик, великий жрец все-таки купил себе жизнь? — осенила его догадка.

— Нет, господин, — качнул головой Сукайя, — это невозможно. Господин и госпожа никогда не пойдут на это. Вы же понимаете, что это была бы непростительная глупость с их стороны. Величайший не допускает подобных ошибок.

— Значит, он купил себе смерть, — задумчиво сказал владыка ночного Вавилона. — Это тоже неплохая цена. — По молчанию Сукайи он понял, что попал в точку. — Что же, мой мальчик, у нас с тобой впереди много работы.

Вводные от Пророка были достаточно подробные, но свобода для творчества была, и Господин, который неплохо играл в шахматы, ощутил себя за игровой доской. Модная забава, недавно пришедшая из Суз, стала распространяться со скоростью пожара. Мастера, что делали эту игрушку, озолотились. Купцы и богатые жрецы заказывали фигурки из слоновой кости и серебра с золотом, а люди попроще — из дерева. Даже нищие играли в шахматы, слепив фигурки из глины. Господин лично видел, как десятник орал на стражников, которые вздумали поиграть на посту. По слухам, их выпороли. Господин вообще стал замечать, что в последние годы всё новое, необычное и интересное стало рождаться не в Вавилоне, а в Сузах, и уже оттуда расползалось по обитаемому миру, причудливо меняясь по дороге. И это тоже укрепляло его в мысли, что ассирийские цари, которые были просто тупыми солдафонами по сравнению с персидскими владыками, скоро канут в небытие. Там, в Сузах, ключом била жизнь. Одни их деньги чего стоили. Да половина Вавилона расплачивается персидской монетой, как будто уже стала очередной сатрапией. Как не противились этому жрецы, угрожая карами богов, население плевать на это хотело, потому что не видело ничего богопротивного в монете идеального веса с твердым содержанием драгоценного металла. А купцы, так вообще молят богов, чтобы поскорее пришли персы и появились медные фулусы, которые караваны сюда не привозили. Уж это Господин, который был их, в нашем понимании, «крышей», знал совершенно точно. Да только Пророк прав. В персидском Вавилоне он станет первым, кому проломят голову за стеной. Следом казнят его людей, и очень скоро преступники станут так же редки, как и в Сузах, где, по слухам, можно оставить кошелек на улице, а прохожие отнесут его к Надзирающему за порядком своего района. За вознаграждение, конечно, как без этого. И тут тоже скоро все изменится.

А он, сын сгинувшего в походе солдата и нищей поденщицы, станет князем. Неужели это возможно? Еще как возможно! У него за пазухой жалованная грамота, изукрашенная золотом и с печатью Великого Царя, который лично прижал перстень к пергаменту. После этого сам владыка похлопал его по плечу, чуть не сломав позвоночник, и удалился. А он с Пророком стали обсуждать детали, просидев почти до рассвета. Вскоре план начерно был утвержден, и Господин не без гордости подумал, что пара особо удачных комбинаций были за его авторством. Все-таки он тоже был мастером в своем роде, и работа с игроком такого уровня была для него истинным наслаждением. Даже Сукайя, который был очень хорош как исполнитель, рядом не стоял с этим человеком. Для него не существовало каких-либо ограничений, а мысли были настолько интересны, что Господин был восхищен, хоть и не показал этого. И сейчас повелитель ночного города готовил самое яркое дело в своей жизни.

В это же время. Бандар. Первая сатрапия Персидского царства

Малх-Мореход вертел в руках свернутый лист пергамента, который с поклоном передал ему гонец царской почты. Молодой парнишка в плотных штанах, сапогах, измятых стременами, и традиционной безрукавке смотрел прямо и открыто, как и свойственно персам. Под безрукавкой был новомодный короткий доспех из переплетённых мелких колец, совершенно не стесняющий движений всадника. Удар копья катафракта он, конечно, не выдержит, но стрелу, дротик и нож — запросто. Великий царь не скупился, обеспечивая работу своей почты. Уже бывали случаи нападения с целью украсть письма одного купеческого дома. Все почтальоны приносили клятву, что письмо увидит только получатель, а для верности на эту работу не брали тех, кто умеет читать. Зато стрелять на полном скаку и биться изогнутым железным мечом, что стал входить в обиход с недавних пор, должны были уметь мастерски. Иначе в почтальоны не попасть, а должность была почетной и денежной. Чаевые для гонцов как-то очень быстро стали обязательными, и жалования им не платили вовсе. Даже кони были свои, и так желающие в очередь стояли. Размер чаевых сам собой стал пропорционален важности и срочности письма, и мог доходить до очень приличных сумм. Вислая печать самого Пророка была нетронута, и Малх, приложив письмо к сердцу, коротко ответил на поклон, как бы давая понять, что перс, принесший такую весть, признан равным. Он выдал ему награду, которую парнишка принял как должное, и погрузился в чтение.

Сам великий Пророк в том письме хвалил его за успехи в строительстве порта, но просил более активно работать с купцами, чтобы увеличить количество кораблей вдвое за ближайшие три года. Если для этого нужно было что-то построить дополнительно, то казна готова была принять предложения. Также Величайший предложил ему совершенно неслыханное. Он мог отпустить на волю досрочно двадцать лучших работников из рабов и за государственный счет привезти к ним их семьи. Бывшие невольники должны были остаться работать в порту как служащие. И так один раз в год, в Великий праздник Зимнего солнцестояния, когда вся страна славила великого бога во всех его обличьях. Даже рабы в этот день не работали.

Малх откинулся на спинку стула, обдумывая перспективы. Да рабы будут просто, как звери пахать за такую-то награду. Немыслимо! Всегда рабов избивали, казнили для устрашения и получали ленивое вороватое животное, которое от такого обращения сдыхало лет через пять-шесть. А тут эффективность работы была куда выше, а охраны нужно меньше. Экономия налицо. До чего же мудр Пророк. И он стал читать дальше.

Величайший поручал ему сделать корабль и пройти на запад, чтобы проторить морской путь в Египет. Около тысячи лет назад от Красного моря до правого рукава Нила через Горькое озеро был проложен судоходный канал, по которому царица Хатшепсут отправляла экспедиции в загадочную страну Пунт.

Малха пробил пот. Он никогда не слышал ни про страну Пунт, ни про то, что Египтом могла править женщина. И уж тем более он не слышал про Канал Фараонов, который был заброшен лет четыреста назад, а его русло заносилось песками. Он должен был найти устье этого канала и сделать чертеж береговой линии. Отдельно величайший попросил его взять с собой двух жрецов из Дур-Унташа, которые по пути будут измерять высоту Солнца и угол расположения звезд. Это нужно было для того, чтобы карта была максимально точной. Также Малх должен был подыскать места для стоянок кораблей и будущих портов, если они понадобятся на этом пути. В корабль велено было погрузить товары и подарки для встреченных племен арабов. Ага, еще два писца от самого хазарапата Хидалу, знающие язык бедуинов, тоже поедут с ним, чтобы наладить отношения с вождями. На юге Аравии он должен был посетить цветущее царство Шеба (откуда библейская царица Савская ездила на поклон к царю Соломону) и организовать морскую торговлю с ней. Главным экспортным товаром той страны были благовония, и они доставлялись в Вавилон караванами верблюдов. Сейчас, когда ассирийцы беспощадно режутся с иудеями, торговля встала, и царь Шебы должен быть крайне сговорчив. Удивительно, Малх много раз видел караваны из Шебы, которые вели смуглые арабы, но он даже не думал, что там тоже есть море. Для сидонца морем было только привычное Средиземное, а что там творилось в море Красном или за Геркулесовыми столбами, он и не знал. Отдельным листом шел странный рисунок, от которого у Малха перехватило дыхание. На том листе был чертеж земель, которые освещал диск Великого солнца, что пришел во сне самому Пророку. Малх жадно поедал глазами то, чего даже не мог раньше предположить. Всю Вавилонию на этом чертеже можно было накрыть пальцем, а до Египта было рукой подать. Но Малх то знал, что это не так. Значит, земля огромна, как неизмеримо огромна оказалась Африка, о которой только слышали в Финикии, получая оттуда забавных животных и нубийское золото. А вот туманный остров, откуда хитрозадые карфагеняне везут олово. Теперь-то все понятно. А вот Сицилия, тут он был, в Сиракузах и Наксосе. Ха, какая смешная форма у земель самнитов и этрусков. Тут есть греческие колонии — Кумы и Сибарис, откуда возили зерно. Та земля оказалась немного похожа на ассирийский сапог, уродливый, правда. Ходить на таком точно нельзя, ноги переломаешь. Испания ему тоже знакома.

Но вот что за огромная земля, протянувшаяся на весь чертеж сверху донизу, Малх сначала не понял. А когда понял, даже потер грудь у сердца. Ведь та земля была невероятно далеко, месяцы пути на запад от Геркулесовых столбов. И понял Малх, что он хочет туда дойти, хочет, как ничего другого в жизни не хотел.

В то же время. Ашдод. Ассирия

Наследник великого царя прибыл, наконец, в самую южную провинцию царства. Полутысячник Ясмах-Адад, который служил тут раньше, ехал на коне рядом, чуть позади. Он подробно рассказал ему все, что знал, особо упирая на то, что евнух, который в жизни не брал в руки оружия, отбил уже три приступа иудеев, имя полсотни лучников и ополчение из местного мужичья. Для него, Ясмах-Адада, непонятно было, какого же размера были яйца у того евнуха, до того, как их отрезали, если и без них он воин хоть куда. Его кисир, на две трети состоявший из сирийцев, сплотился в боях, все меньше и меньше отличаясь от природных людей Ашшура. Ассархаддон посмотрел на мальчишку с цыплячьей шейкой, который шагал невдалеке, и движением брови выразил сомнение в словах ветерана.

— Хадиану? Справный мальчишка, Великий. Сколь боев уже прошел, и трусости не показал. А мясо нарастет, какие его годы, заматереет. Главное, дух в нем воинский есть. — ухмыльнулся Ясмах-Адад. — Он из воинов по роду, молод просто еще.

Ассархаддон кивнул и выбросил из головы и сирийского мальчишку, и его родословную. Были дела поважнее. Наместник Тайта встречал их, склонившись в поклоне и изображая улыбку на одутловатом лице с редкой клочковатой бородой. Та у евнухов росла очень плохо, сразу же показывая всем, что мужчинами они когда-то были, но в прошлом.

— Повелитель, прошу вас. Ваши покои готовы, можете отдохнуть с дороги. Обед будет вскорости. Простите за скудный стол.

— Неважно, — прервал его наследник. — Это не главное. Сначала доклад.

Тайта снова склонился, и рукой пригласил Ассархаддона в скромный по размерам дом, бывший его резиденцией. Сын великого царя даже сам не осознавал, как изменился за эти несколько месяцев, что он отбыл из Вавилона. Не осталось ни следа от мальчика, щеки которого были покрыты мягким пушком вместо бороды. На Тайту смотрел молодой мужчина, с суровым взглядом человека, привыкшего принимать непростые решения. Обветренное, загорелое до черноты лицо и раздавшиеся плечи поразили бы его мать Накию, что хотела отправить на легкую прогулку любимого сыночка, не понимая, что тот идет на настоящую войну, где будет рисковать жизнью.

— Повелитель, — докладывал Тайта. — Иудеи трижды пытались взять город, но были отбиты. Жители стоят за великого царя, и молиться Яхве не хотят. Они наслышаны, как насаждают единобожие в Самарии, это просто дикость какая-то. Но, Величайший, наши силы на исходе. Ассирийских лучников осталась половина из пяти десятков, а без них мы быстро потеряем город. Из кузнецов и горшечников получаются скверные стрелки, да и тех все меньше и меньше, — грустно сказал Тайта.

— Я доволен твоей службой, наместник Тайта, — сказал Ассархаддон, — ты будешь вознагражден за свою преданность.

— Благодарю, Величайший, — склонился в поклоне евнух. — Так как нам быть с воинами? Я опасаюсь, что четвертый приступ нам не отбить.

— Я думаю, нам нужно договариваться о перемирии, — поморщившись, сказал Ассархаддон. — У нас слишком мало сил, и Иерусалим мне не взять. Но попросить первыми мы не можем, это будет почти поражение. Подкрепление из Ассирии мы не получим, персы перешли Тигр. Ненормальный жрец из Вавилона украл жену Пророка единого бога, и мы получили войну, когда она нужна меньше всего. Какие есть мысли, наместник? Ты живешь тут и хорошо знаешь обстановку.

— Повелитель, я думаю, надо действовать через купцов, они несут чудовищные убытки.

— Говори… — заинтересовался Ассархаддон.

— Я думаю, нам придется признать потерю трех провинций в обмен на пятилетнее перемирие.

Ассархаддон задумался. С одной стороны, потеря земель, завоеванных его великим дедом Саргоном вторым, это позор. Но с другой, что такое пять лет? Да ничто. Они решат свои проблемы на востоке и вернутся сюда всей силой Империи. Иерусалим будет уничтожен, а его стены срыты. Упрямые иудеи будут переселены куда-нибудь не ближе Каркемиша и Вавилонии. Да, это неплохое предложение.

— Да будет так. Ищи подходящих людей.

Через две недели. Иерусалим

Царь Езекия принимал делегацию купцов своего царства. Поводов для радости было немного. Первые успехи в той войне оказались последними. Ашдод и Дор взять так и смогли, а в поле его войско разбивалось об ассирийские кисиры, как волны о каменный берег. Пленные иудеи, которых наследник Ассархаддон, свирепостью не уступавший своему отцу и деду, велел посадить на колья вдоль границы, привели в ужас его ополчение, и многие разбежались по домам. Золото, переданное персами, закончилось, и платить наемным отрядам было уже нечем. Поступления же от налогов и торговых пошлин прекратились почти совсем, ибо война. Казна показывала дно, и с этим надо было что-то делать.

— Повелитель, — сказал старейший из купцов, — мы несем огромные убытки. Война хороша, когда она победоносна и приносит добычу. В противном случае это пустые расходы и погибшие без всякой пользы люди. Мы предлагаем поговорить о мире с ассирийцами.

— Ты предлагаешь отдать земли Израиля? Да ни за что, — вскинулся царь.

— А если земли Израиля останутся за тобой, царь, то ты согласишься на пятилетнее перемирие?

Езекия покрутил бороду на палец. Пять лет мира, и три провинции в придачу. Да, это неплохо. Правда, Ашдод получить было бы еще лучше, но не попустил великий Яхве. Но за пять лет, глядишь, и новый зять чего удумает. Надо соглашаться.

— Если земли Израиля за мной останутся, то я согласен.

Глава 20,

где Вавилон превращается в кипящий котел

Через неделю, Вавилон

Старший жрец храма Мардука по имени Ахубани шествовал на носилках в сторону царского дворца. Шестерка мускулистых рабов несла крытые носилки, а двое слуг с палками расчищали путь. Место верховного жреца будет за ним, он чувствовал это. Аткаль-ан-Мардук пропал, и слухи ходили один другого хуже. Если он попал в лапы Аншанского Демона, то участь его незавидна. Так ему и надо, злобному жадному шакалу. Да еще и глупому, в придачу, как ишак. Доверил охрану демоницы двум тупоумным стражникам, а ее муж одного зарезал, а второго подкупил. Плохо только то, что царь Вавилона Ашшур-надин-шуми не разрешает занять вакантную должность под предлогом того, что великий жрец может быть еще жив. Да как он может быть жив, если он в пыточных подвалах этого исчадья преисподней? В том, что Пророк — настоящий живодер, после налета на Лаббанату и чудовищных по жестокости убийств наемников, в Вавилоне никто не сомневался. Уж на что ассирийцы были мастера измываться над пленниками, но даже они не кормили людей собственными яйцами. Подумаешь, бабу его помять хотели! Эка невидаль! Да это ее, бабы, участь такая, бабская. Испокон веков так было, и не жаловался никто. Вон, после ассирийских походов куча детей бегает, ну просто вылитые северяне, и ничего, никто косо не смотрит. Только кровь будет лучше, после таких-то воинов. Носилки плавно раскачивались, немного усыпляя служителя бога Мардука. Людское море волновалось вокруг, и слугам приходилось палками отгонять чернь, иначе так вообще никуда не попадешь. Была только одна причина для печали. Позавчера был невозможный, просто отвратительный скандал. Шамаш-Илуа, этот мерзавец, и по совместительству конкурент в притязании на чин великого жреца, публично обвинил его в богохульстве. Он даже посмел заявить, что у него есть свидетели этого события. А он, Ахубани, в ответ припомнил тому, как он украл золотые приношения из храма, и тоже поклялся, что приведет свидетелей. Вся эта ситуация получилась просто омерзительной. Спрашивается, ну откуда эта сволочь все узнала? Ведь там были только свои люди, и вообще, они все были пьяными до одури. Ну кто же донес? Он потом тщательно разберется и покарает виновного. Хорошо, что его любимый раб раскопал эту историю с похищением золотых даров, а то бы ему вчера пришлось бы очень туго. По городу уже поползли слухи, а потому надо быстрее все решить с назначением, пока это не стало проблемой. Он, Ахубани, при личной встрече с царем будет обещать ему полную покорность и богатейшие дары. Если надо, всю сокровищницу отдаст, дело того стоило. Надо успеть, пока эта сволочь, Шамаш-Илуа, его не опередил.

Носилки остановились, как будто упершись в какое-то препятствие. Старший жрец лениво повернул голову и не поверил своим глазам. Какие-то оборванцы приставили ножи к горлу его слуг, а к нему приближался невысокий жилистый мужичок, заросший бородой до глаз.

— Ты оскорбил великого жреца Шамаш-Илуа. Ты проклятый богохульник! Смерть тебе! — заорал бородатый на всю улицу и всадил нож в грудь старшего жреца, который так и не понял, что же происходит.

Слуг отпустили, а оборванцы растворились в шумном скопище простонародья.

Через час к дому старшего жреца Шамаш-Илуа подкатила гомонящая толпа, которая потребовала того к ответу. Сам жрец, не понимающий ничего, послал слуг с палками, чтобы разогнать обнаглевшую чернь, но сегодня почему-то это не сработало. Слуг избили и стали забрасывать дом камнями. Со всех сторон побежали стражники, которые стали оттеснять народ от дома. Десятник орал:

— Разойтись всем, оборванцы проклятые! Сейчас в копья ударим!

— Пусть этот негодяй выйдет! Благочестивого жреца по его приказу на улице зарезали! Я сам видел!

— Люди, да что же это делается! Великие боги покарают его!

Крики из разных концов раззадоривали толпу, хотя если приглядеться, то основными заводилами были семь-восемь человек, которые шныряли в гуще людей, и орали во все горло.

— Я сказал, разойтись, голытьба! — надрывался десятник.

— На царский суд его! Чтобы по закону!

— Да, пусть царь рассудит!

Вдруг один из оборванцев, прицелившись, бросил камень в десятника, потом это же делал другой, потом третий. Стражники выставили копья и пошли на толпу.

— Убили! — истошно заорал кто-то. — Брата моего убили!

Камни полетели густо, а в руках горожан появились незнамо откуда взявшиеся колья. Стражники, которых было десять человек, поняв, что погибать за жирного жреца им не хочется, отступили и побежали за подкреплением. А толпа ворвалась в дом и разорвала самого жреца и его домочадцев голыми руками. Дом был ограблен и подожжен. Подтянувшиеся с подкреплением стражники пошли правильным строем, выставив вперед копья, и толпа отступила, оставляя на улице богатого квартала трупы в драных туниках и набедренных повязках.

На следующий день

Крупнейший торговец зерном, почтенный купец Набу-цабит-кате, не знал, что ему делать. Знающие люди, приближенные к самому Господину, предупредили, что беспорядки, которые прошли вчера в районе Кадингирра, могла вспыхнуть снова. Какая-то дикая, казалось бы, история, покатилась по городу, обрастая подробностями. Один высокопоставленный жрец по пьяному делу хулил богов, второй украл приношения из храма, они поссорились, и в результате первый из них был зарезан подосланными убийцами. Просто неслыханно! Разъяренная толпа разорвала виновного на куски, а стражники перебили два десятка оборванцев, что жгли его дом. Люди с мертвыми глазами, что пришли за ежемесячной мздой, шепнули, что делишки одного из крупнейших ростовщиков города всплыли наружу, и народ кипит. В Вавилоне финансовая деятельность была почти цивилизованной. Закабалять граждан запретили давным-давно, но хитроумные и жадные до безумия проходимцы, которые и давали деньги в рост, находили все новые и новые схемы. Долги оформлялись через кучу поручителей, или накладывалась почти современная ипотека на имущество, или же то самое имущество переходило в оперативное управление ростовщика, который старался не выпустить его из своих цепких рук, растягивая выплату долга на два-три поколения. Даже понятие капитала, которое получило название от латинского слова caput — «голова», в аккадском языке тоже обозначалось тем же словом. Но был один нюанс! Ростовщичество являлось делом презираемым, и маскировалось под более благовидную деятельность. И теперь кто-то, невероятно осведомленный, выплеснул в толпу целое ведро помоев, которые эту самую толпу возбудили до крайности. В соседних Сузах ростовщиков казнили, как разбойников, и это находило самый горячий отклик в сердцах горожан, особенно ремесленников и мелких купцов. А учитывая совершенно безумное денежное обращение величайшего города, где рассчитывались рубленым серебром различной пробы, Сузы были несбыточной мечтой всего торгового люда и образцом для подражания. Особенно бесили платежи работникам, которые производились зерном, пивом и шестью по весу, и купцы мечтали о мелкой монете.

Бедные районы бурлили, и если вспыхнет бунт, то первым, кто пострадают, будут, конечно же, торговцы зерном. Так всегда было. Толпа побежит громить и грабить их склады, понимая, что все съестное немедленно взлетит в цене.

— Господин, беда, — в комнату забежал доверенный приказчик. — Ростовщиков начали резать и долговые таблицы бить.

— Скачи к западным воротам и разворачивай караваны с зерном, — решился купец. — Потом втридорога продадим.

Почтенный Набу-цабит-кате не знал, что люди с рыбьими глазами шепнули то же самое и другим купцам, что торговали съестным.

Через неделю. Вавилон

Царь великого города Ашшур-надин-шуми смотрел на колышущееся людское море у стен своего дворца и ничего не мог понять. Раззявленные рты черни издавали вопли, которые сливались в однообразный гул. Иногда прорывались единичные крики:

— Где хлеб? Чем нам кормить детей?

— Зерно втрое подорожало!

— Торговцев на кол!

Ассирийский кисир едва сдерживал беснующуюся толпу, но без команды никого не убивали и не калечили. Лучники стояли сзади, наложив стрелы на тетиву, но наконечники были благоразумно направлены вниз, как бы настраивая разговор на мирный лад. Царь не знал, что в толпе сновали юркие личности, что еще в своих нищих районах раздавали кувшины с пивом, разведенным странной жидкостью с резким запахом. Впрочем, от этого пиво становилось только лучше, юркие личности проверили это на себе. Первыми кувшины получили самые горластые, потом самые сильные, а потом все подряд. Вавилонское пиво нужно было пить через трубочку, потому что мешали куски ячменной гущи, и голодные люди пьянели буквально с нескольких глотков. Через час нетрезвая толпа, которой было море по колено, донесла свои волны до царского дворца, где начала требовать справедливости.

Царь был не глуп, но собрать все события в одну картину не мог при всем желании. Сначала вылезла какая-то грязная история со жрецами, которые в результате погибли. Затем в городе стали резать ростовщиков, и тут же исчезло зерно. А сегодня утром ему донесли, что командир вавилонского войска повесился в своем доме. Причина была банальна — он проиграл в кости огромную сумму и задолжал ростовщику. В доказательство ему принесли таблицу с договором, оформленным по всем правилам. Вся эта история была какой-то странной. Военачальник не был замечен ранее в азартных играх, ростовщик был уже мертв, а таблица с договором займа каким-то загадочным образом уцелела в том погроме. Неприятные странности продолжались. Вчера ассирийский патруль забросали камнями. Те погнались за виновными, и, конечно же, кого-то не того зарезали по дороге. Не будут же воины себя сдерживать в такой ситуации, на самом-то деле. В результате они еле ушли, потому что толпа с кольями чуть не разорвала их на куски. С правого берег Евфрата докладывали, что почти одновременно развернулись и поехали назад караваны, груженые зерном. То зерно, что все-таки заходило в город, продавалось уже намного, намного дороже.

По городу лились потоки грязи, и простонародье со смехом обсуждало, кто из знати горький пьяница, а кто мужеложец, и любит быть женщиной. Оказалось, что жена высокопоставленного писца — слаба на передок, и ее любовники смаковали подробности в кабаках. Уважаемые в городе люди как с цепи сорвались, дело стало доходить до схваток между их слугами, потому что то, что обсуждалось, знали только определенные люди, и все они внезапно оказались болтунами и сплетниками. В результате даже отошел на второй план такой незначительный вопрос, что город вообще-то осаждает персидский царь. Все нобили Вавилонского царства либо перессорились вусмерть, либо косо смотрели друг на друга, ожидая, кто и какую подлость выкинет. Жилища знати превратились в крепости, и дворец государя был пуст. Все закрылись в своих домах, опасаясь мятежа, и защищая семьи. Координировать оборону города стало просто не с кем. Это было какое-то безумие. Командиры вавилонян были в своих частях, и во дворец не спешили. По слухам, воины тоже дорвались до какого-то пойла, и военачальники с трудом пытаются утихомирить распоясавшуюся солдатню.

И тут великий царь увидел странное. В охрану дворца полетели камни. Ну полетели и полетели, такое уже бывало. Но Ашшур-надин-шуми стоял на третьем ярусе дворца и наблюдал всю картину сверху. Позади толпы десяток оборванцев раскручивал пращи, и именно оттуда летели камни в его воинов. А вот такого раньше не случалось. После нескольких удачных попаданий в толпу полетели стрелы, а пехота, сомкнув ряды, сделала шаг вперед, насадив на копья самых крикливых. Толпа качнулась назад и истошно заголосила. Началась давка, люди ринулись назад, топча друг друга. А стрелы все летели…

Вечером следующего дня. Вавилон

Хмурые суровые мужики в шрамах смотрели друг на друга. Это были командиры тысяч вавилонского войска, и каждый получил сообщение от какого-то оборванца. Было бы лучше послать стрелу с привязанной запиской, но глиняные таблички, к сожалению, очень плохо летали.

— Почтенные, сам Хумбан-Ундаш зовет на разговор сегодня на рассвете. Какой-то нищий подошел и сказал мне об этом.

— И мне…

— И мне, — подтвердили остальные.

— Никто никому не сболтнул? — спросил первый. Остальные помотали головами. В свете того, что творится в городе, дураков не оказалось.

— Хотел бы я знать, кто же так лихо к нам нищих подсылает?

— Мне тоже интересно, — сказал его сосед, седой воин с лицом, пересеченным шрамом. — Эдак нас перережут в толпе за один день. Жреца то как приложили, никто и пикнуть не успел.

— Братья, Хумбан-Ундаш — великий воин из древнего рода. Я с ним под Кишем воевал. Если он клянется, что один придет, значит так и будет. Не станет такой человек лгать, его собственные предки проклянут.

— Я тоже его знаю. Боец знаменитый. А уж как ассирийцев по Тарьяной умыл, нам только мечтать остается, — сказал первый.

Остальные согласно покачали головами. Ассирийцев военачальники ненавидели люто.

— Как он там, великого царя, ассирийской залупой назвал? И выродком трахнутого козла?

Все заулыбались в бороды. Нанести такое оскорбление повелителю мира и остаться в живых, да только одно это стоило уважения.

— Вы, как хотите, а я пойду. Город и так на глазах гибнет. Может, чего и скажет разумного.

На рассвете следующего дня. У городских ворот Вавилона

Тысячники стояли за воротами города, посматривая тайком друг на друга. Пришли все до единого. В лучах поднимающегося солнца от лагеря персов шло три фигуры, две из которых остановились в ста шагах, а одна уверенно пошла к воротам.

— Хумбан, здоров, брат, — кинулся обниматься седой.

— Таба, здорово, я думал твоя башка под Кишем в кучу попала. А ты живой!

Хумбан по очереди обнялся с теми, с кем был знаком, а остальные назвали ему свои имена.

— Чего хотел, Хумбан? Сразу говорим, мы клятву не рушим, мы люди воинские. На предательство не пойдем.

— А ты чего, ждешь, когда твой город без войны погибнет?

— Чернь завсегда бунтует, на то она и чернь, — резонно возразил Таба.

— Давно ты, Таба, ассирийцев полюбил? — спросил со смешком Хумбан-Ундаш.

— Да я их тварей, ненавижу, только у нас царь есть, а это от богов. Нас проклятье ждет, как предателей. Не пойдем мы на это.

— Ты кому клятву давал? Законному царю Вавилона?

— Ему самому! — подтвердил тысячник.

— Ну а если тебе лично царь Вавилона прикажет, послушаешься?

— Если сам царь, то как же… Конечно… — тысячник явно растерялся.

Хумбан-Ундаш оглянулся и махнул рукой, подзывая кого-то. К воинам двинулась еще одна фигура в капюшоне, которая вскоре подошла к ним. Плащ с капюшоном полетел на землю, а под ним оказался сам Мардук-апла-иддин, второй этим именем, в полных царских регалиях, так хорошо знакомых тысячникам. И царское ожерелье, и скипетр из золота, и тиара. Те самые, что царь Вавилона отдал когда-то эламскому царю Шутрук-Наххунте за свое спасение. Тут не могло быть обмана. Царь был очень стар, но не узнать его было невозможно, и воины попадали на колени.

— Дети мои, — сказал Мардук-апла-иддин, — спасите наш город и его жителей. Я клянусь остатком своей жизни, что царь Ахемен будет вам куда лучшим повелителем, чем Синаххериб. Никого не тронут, и со всеми поступят по справедливости. Я в том клянусь великим богом Мардуком, что уберегал меня столько лет.

— Великий царь, да как же это?.. — шептали потрясенные воины. — Живой? Быть не может!

— Укрылся я от гнева ассирийского, воины мои, и доживаю свои годы в покое.

Потрясенные воины стояли, раскрыв рот. Небо только что упало им на голову.

Месяц назад. Небольшое поместье под Аншаном

У ворот аккуратного загородного дома, окруженного цветущим садом, остановилась кавалькада из десятка воинов и крытого возка. Главный в этом отряде, худощавый мужчина с бритой головой, вошел в дом и спросил хозяина. К нему вышел немой слуга.

— Ты Ашша? Позови хозяина, — распорядился гость.

Вышел пожилой мужчина, который вопросительно уставился на непрошенных гостей. На его лице не дрогнул ни один мускул.

— Чем обязан, почтенные?

— Я Надзирающий за порядком в городе Аншан и коронных землях, Халлу. Почтенного купца Таб-цилли-Мардука призывает к себе сам великий царь, да будет благословенно его имя.

— Но зачем понадобился скромный купец на покое самому повелителю? — удивился старик. Удивился он почти натурально, Халлу почти поверил.

— Ты должен помочь спасти от гибели свой город, о скромный купец.

— Аншан? — непритворно изумился старик.

— Вавилон, — усмехнулся Надзирающий за порядком. — Собирайся, поедешь с нами.

Глава 21,

где родилась легенда

Вавилон. Месяц Дуузу. Год 691 до Р.Х.

Бой у царского дворца кипел вовсю. Вавилонская фаланга шла, сомкнув щиты, а лучники били с крыш соседних зданий. Ассирийцев было втрое меньше, а потому они отступали, усеивая трупами ступени дворца. Они понимали, что это конец, им из центра огромного города не уйти, и умирали, пытаясь забрать с собой как можно больше врагов. Но тройное превосходство есть тройное превосходство, от этого никуда не деться, а потому через два часа бой закипел у покоев самого Вавилонского царя, который спокойно облачался в тяжелый доспех, размышляя, взять копье или длинный меч. Его жены и дети уже приняли яд и были окружены в своих покоях рыдающими служанками. Он, Ашшур-надин-шуми, потомок великих царей, сегодня умрет, как подобает воину. Значит, такова воля бессмертных богов. Где-то он не угодил им, или его жертвы были недостаточно богаты. Это судьба, не ему ей противиться. Все-таки длинный меч и круглый щит. Да, это достойный выбор. Царь надел золоченый шлем, который, в отличие от конусовидных шишаков его воинов, имел гребень из конских волос, науши, закрывающие голову сбоку и пластинчатую бармицу, что спускалась на затылок. Стоил тот шлем немыслимо дорого, и сейчас царь проверит его в деле. Ашшур-надин-шуми попрыгал, проверяя амуницию и подтянул чуть ослабший ремень. Ножны бросил, не понадобятся уже. Все равно он на смерть идет. Охрана стояла рядом, терпеливо ожидая, когда повелитель закончит. Они сегодня умрут с ним, такова судьба.

Шум боя приближался, и вскоре двери распахнулись от удара ноги.

— Ашшур, — заорал царь, — и бросился на поваливших в его покои вавилонян.

Он, закованный в бронзу, был неуязвим. Он колол и рубил длинным мечом из железа, что было недоступно простым воинам. Даже ассирийцы имели мечи короткие и узкие, а у вавилонян не было и таких. Мятежники отхлынули, оставив на полу десяток убитых. Ассирийцы недобро усмехались. Ну что, выкусили, бараны? Это охрана царя, из лучших бойцов бойцы. Вавилоняне поняли свою ошибку и выстроили стену из щитов и копий. Раздался протяжный свист, и ассирийцы услышали топот ног, устремившихся к месту боя. Щиты раздвинулись, и в воинов царя полетели стрелы. Через минуту на ногах остался только Ашшур-надин-шуми. Строй двинулся вперед, и через мгновения царь Вавилона и потомок повелителей вселенной повис на копьях.

На следующий день. Вавилон

На высоком возвышении при огромном стечении народа, которому уже два дня как бесплатно раздавали зерно и пиво, происходило странное. Сам вавилонский царь Мардук-апла-иддин, второй этим именем, сидел там в резном кресле, одетый, как подобает великому владыке. Ошеломленные горожане, что прекрасно помнили неугомонного царя, гадали, что же все это значит. Неужели он пришел править в очередной раз? Тогда при чем тут персы, которые спокойно вошли вчера в город и не тронули никого. Хоть бы бродячую собаку пнули для приличия, а то не захват города, а не пойми что получилось. Но нет. Даже бродячие собаки остались без положенных пинков. Персы, которые оказались и персами, и эламитами, и мидянами, и даже воинами из далекого Кермана, вели себя на удивление мирно. Они платили в лавках за товар и дивились на красоты города, как простые паломники. А уж как возрадовались вавилонские шлюхи, которым посыпалось мелкое серебро за десяток минут необременительной службы. Любопытные мальчишки подходили к незнакомым воинам, трогали и убегали, прячась за матерей, пугливо глядящих из дверей домов. Те еще не знали, что в сдавшихся городах баб трогать было не велено, и удивлялись. Многие помнили, как входили в город воины царя Синаххериба, пусть злобный бог Эрра поразит его чумой.

На возвышение взошел персидский царь в позолоченном доспехе. Громила с бычьей шеей нависал над сухоньким старичком, каким казался Мардук-апла-иддин. Пожилой царь поднялся, поклонился Ахемену, вызвав вздох огромной толпы, и заговорил.

— Дети мои, сегодня я передаю царскую власть достойнейшему из владык. Слушайте его и почитайте. Он за короткое время сотворил столько, сколько сделал не каждый бог. Благословляю вас!

И Мардук-апла-иддин снял с себя царское ожерелье и надел на Ахемена. Потом передал скипетр. Толпа ошарашенно молчала.

— Проси чего хочешь, — тихо сказал Ахемен.

— Верни меня домой, великий царь, — просто попросил его почтенный купец Таб-цилли-Мардук.

На следующий день. Вавилон

— Дети мои, — вещал с возвышения перед входом в Храм Эсагила, чудесным образом спасшийся, Аткаль-ан-Мардук. — Сам великий бог явился мне и сказал, что призывает к себе, на небеса.

Толпа ахнула. Улица Процессий могла вместить чудовищное количество народа, и она его вместила. Любопытные сидели даже на стенах, что ее окружали, свешиваясь гроздьями. Не бывало еще такого. Чтобы сам бог живого человека к себе призвал. Чудо! Толпа внимала. Некоторые подняли на руки детей.

— Открыл мне сам Мардук тайну великую и поручил вам ее поведать! Мы, жрецы великого бога, знаем множество имен его. Адду, Арануна, Ашару, Бэл, Намру, Ашар-алим, Ашар-алим-нуна, Туту, Зи-аккина, Зику, Агаку, Шазу, Зиси, Сухрим, Сухгурим, Захрим, Захгурим, Энбилулу, Эпадун, Гугал, Хегал, Сирсир, Малах, Гил, Гилима, Агилима, Зулум, Мумму, Зулум-умму, Гиз-нумун-аб, Лугал-аб-дубур, Пагал-гуена, Лугал-Дурма, Думу-дуку, Лугал-дуку, Лугал-шуанна, Ируга, Иркингу, Кинма, Э-зискур, Нибиру— вот имена его. Ашшуром называют великого Мардука ассирийцы. И великий бог открыл мне еще одно имя свое! — жрец патетически воздел руки. В толпе начались обмороки. Не иначе, от чувств.

— Ахурамазда — одно из имен Мардука, что созвучно с Ашшуром, но означает Бог мудр! Славьте, дети мои, Всемогущего! Славьте величайший день в жизни Вавилона! Славьте священный огонь! Сам творец всего сущего явил нам имя свое, и будет благословен наш город под сенью его! Величайший из владык дан вам в цари, и сам Мардук, как Бог мудрости, осенил его своей благодатью.

Толпа бесновалась. Незнакомые люди обнимались и рыдали друг другу в плечо.

— Я ухожу, дети мои, на встречу к самому творцу, и стану по правую руку его и буду взирать на вас с небес! — вещал жрец, который явно впал в экстатическое состояние и уже сам верил в ту пургу, что нес в массы. А массы рыдали в голос. Не каждый день возносится на небо персона такого масштаба, да еще и с таким трагическим пафосом.

Услышав «я ухожу», расчет сифонофора со специальной насадкой, направленной вверх, приготовился. Они сидели под помостом, закрытые от сторонних глаз. Пошел обратный отсчет.

— Верховным жрецом вместо меня станет благочестивейший эну Нибиру-Унташ, коего отметил сам Ахурамазда своей милостью, — великий жрец явно закруглялся. Первосвященник вышел вперед и склонился перед Аткаль-ан-Мардуком.

— Прощайте, дети мои, я иду к великому богу! — прокричал верховный жрец и исчез в столбе пламени, которое с ревом ринулось вверх. Толпа упала на колени, многие рыдали, протягивая руки вперед. Женщины теряли сознание и писались. Аткаль-ан-Мардук, укрытый ревущим огнем, что бушевал перед ним, спокойно спустился вниз и ушел в храм, не замеченный никем.

— Договор исполнен, жрец, — сказал Пророк, ожидавший его в одной из зал. — Моя часть сделки в этой чаше. Ты просто уснешь и не проснешься. Боли не будет. Но, во имя светлого бога, зачем ты понес отсебятину?

Аткаль-ан-Мардук недрогнувшей рукой взял в руки сосуд с ядом.

— Так вышло. А я сегодня был хорош! Ведь праведником на тот свет ухожу, хоть им и не был никогда, — грустно усмехнулся он.

— Ты даже не понимаешь, что ты наделал! — сказал Пророк. — Ты же теперь один из слуг самого светлого Ахурамазды и божественный покровитель Вавилона. После того, что ты там сейчас наплёл, я тебе на том самом месте бронзовую статую должен буду поставить и Сиппарские ворота в твою честь переименовать. Священные книги кое-какие тоже придется подправить.

— Ты сейчас серьезно, Пророк? — изумился Аткаль-ан-Мардук.

— Конечно, серьезно! Ты же теперь легенда, полубог. А эти люди тебя живым видели. Да никто уже и не вспомнит, что ты там при жизни вытворял. В общем, красиво ушел, ничего не скажешь.

— Вот дерьмо! А я все-таки надеялся у тебя жизнь выпросить. Вон, у вавилонского царя получилось же, а ведь сволочь последняя. Да, после такой речи и нельзя уже. Перестарался. Ну, тогда стану полубогом. Завтра с Гильгамешем выпью и самой Иштар вставлю. Я в старых таблицах читал, что она нам, полубогам, только так дает, — ухмыльнулся он. А потом бестрепетной рукой влил в себя отраву и осел на пол.

Через минуту на площади беснующаяся толпа услышала:

— Великий жрец Аткаль-ан-Мардук покинул нас. Бог забрал его в столбе священного пламени и сделал покровителем Вавилона. Он теперь по правую руку самого Ахурамазды стоит и взирает на вас, люди!

Толпа рыдала и радовалась одновременно. Ибо на ее глазах случилось чудо, которому равных еще не бывало. А Макс тихо охреневал. Бронзовая статуя в два человеческих роста стоила немыслимых денег, а скорее всего, понадобится не одна.

На следующий день. Вавилон

Рабы, наскоро убравшие покои царей, залитые кровью, с писком разбегались, видя могучую фигуру Персидского повелителя, идущего в сторону тронного зала. Пророк единого бога, что шел с ним рядом, вызывал еще больший ужас, а потому встречные предпочитали упасть на землю ниц и не поднимать глаз, пока эти страшные люди не прошли мимо. Идут, болтают о чем-то, как простые смертные, и не подумаешь ничего такого. Трупы уже убрали, лужи крови замыли, и вскоре должна была начаться встреча с делегациями купцов и ремесленников. Ростовщиков после недавних погромов осталось очень мало, их убивали на месте, как бешеных собак, не дожидаясь царского суда. Долговые таблицы счастливые горожане топтали ногами, опасаясь, что все еще может вернуться назад. Такого приказа царь не давал, самосуд был стихийным, но мало кому удалось ускользнуть. Царские приставы с трудом изыскивали капиталы покойных, и многое было разграблено голытьбой, что не могла упустить такой шанс. В крупнейших храмах шла инвентаризация ценностей, ведь огромному войску надо было платить, его надо было кормить, одевать и снабжать оружием. Война пожирала серебро с безумной скоростью, и высшие чиновники Персидского государства понимали это, как никто.

Встреча должна была начаться точно в полдень, по удару гонга. Бывший жрец храма Набу, который вез в обозе водяную клепсидру, уже обустраивался в Вавилоне и растерянно оценивал размеры великого города, понимая, что нужно что-то особенное для того, чтобы жители, по обычаю Суз, знали, который все-таки час. Большого бронзового гонга, которого хватало для столицы, здесь было явно мало. Наверное, придется обратиться к самому Величайшему. Он в таких случаях бросал небрежную фразу, которую в Дур-Унташе только обдумывали несколько месяцев, и еще столько же времени тратили на эксперименты, но потом проблема решалась наилучшим образом. Но не все было так благостно. Ох, как визжали астрологи, когда Величайший запретил их науку, заявив, что это бред сивой кобылы. Никто не понял глубин его мудрости, и почему сивая кобыла своим бредом сравнялась с несравненным искусством астрологов из Борсиппы, но все поверили. Особенно после того, как Величайший поручил им узнать у звезд, что будет у них завтра на ужин. Астрологи помрачнели, и заявили, что они больше по глобальным вопросам, и такой ерундой заниматься не будут. Тогда Пророк заявил, что у него есть для них глобальный вопрос и поручил отправиться в морскую экспедицию для отслеживания угла звезд и солнца. А вот если они сделают прибор, по которому научат моряков и купцов определять свое точное местонахождение на чертеже земель, то личная статуя в аллее мудрецов им обеспечена. И отдельную науку по изучению звезд он, великий Пророк, так и быть, специально для них создаст. Потому что без этого прибора наблюдение за звездами есть пустой перевод ценного ячменя в гораздо менее ценную субстанцию. Полдень наступил, и бывший жрец ударил в гонг, обозначив наступление новой эры в жизни величайшего на Земле города.

Купцы и старшины ремесленников робко потянулись в тронный зал, куда их не приглашали никогда в жизни, уж ремесленников точно. То презрение, что знать испытывала к этому сословию, было обусловлено тем, что зачастую эти люди были военной добычей и пригонялись из неведомых земель как рабы. Сам великий царь расположился на резном кресле вавилонских владык, заполняя его своей могучей фигурой, а чуть ниже его сидел сам великий Пророк, хазарапат Хидалу, сиятельный Хутран и Умножающий Доходы Харраш.

— Почтенные, вас собрали для того, чтобы объявить волю великого царя, — начал встречу Хидалу. — Вавилонское царство навеки прекращает свое существование и становится пятой сатрапией Персидской державы.

По залу прошел гул, происходило нечто неслыханное. Даже ассирийские цари не осмеливались на такое. Но купцы продолжали слушать.

— В Вавилонской сатрапии запрещаются расчеты зерном, пивом, шерстью и другими товарами. Оплата наемных работников должна проводиться в государственной монете, и никак иначе.

Зал взорвался. Некоторые орали от радости, потому что понимали, что денежный оборот вырастет несоизмеримо, и почти сразу. И это обещало безумные прибыли.

— Навеки запрещается ростовщичество в любой своей форме. Люди, которые попробуют этим заниматься, будут казнены, даже если попытаются как-то это сделать похожим на благовидную деятельность. Займы выдает казна, и никто более. По всей стране запрещается хождение старых гирь. Вам надлежит в месячный срок приобрести новые, с клеймами царских мастерских, и использовать только их.

Зал уныло повесил голову. Они уже слышали, что в Сузах за обвес клиента лишают имущества.

— Взяточничество с сегодняшнего дня — государственное преступление, наказание за него — пять лет в рабских бараках, невзирая на древность рода и количество денег.

Зал изумленно замолчал. Такого раньше не было. Занести взятку писцу — было древним, освященным тысячелетиями, обычаем.

— Внутренние таможни упраздняются. Внутри государства нет никаких сборов, — продолжал хазарапат.

Зал снова взорвался криками радости.

— Но налоги нужно заплатить в течение десяти дней после Праздника зимнего солнцестояния в полном объеме. Иначе право на торговлю отзывается.

Крики радости поутихли. Про размер налогов в Персидском царстве все тоже были наслышаны.

— Ну, и напоследок слово предоставляется сиятельному Хутрану, о котором вы, надеюсь, слышали.

В зале установилась гробовая тишина. Все слышали, и это было заметно по легкому облаку ужаса, накрывшего тронный зал. Коренастый жрец с бритой до блеска головой и рублеными чертами лица окинул зал немигающим взглядом. И от взгляда того у многих защемило в груди и захотелось по-маленькому. Сиятельный Хутран был безжалостней бога войны Нергала и совершенно неподкупен, и это пугало еще больше.

— Почтенные, я должен сказать вам, как будет строиться дальше ваша жизнь. Преступность в Вавилоне я искореню, я уже вижу, что будет много работы. Самый главный человек в преступном мире, которого вы знаете под именем Господин, уже покинул город и никогда здесь более не появится. Его доверенные люди тоже ушли с ним. Та шваль, что сейчас бегает по городу, должна будет найти себе честный заработок или умереть. Впрочем, им это прямо сейчас объясняют мои люди с отрядом стражи. Если не поймут, это их выбор. Десяток рабов уже копает яму за стеной, я не верю в человеческое благоразумие. В общем, почтенные, свято выполняйте законы царства, не обманывайте покупателей, платите вовремя налоги и у Службы Надзирающих за порядком не будет к вам вопросов.

Зал потрясенно молчал. Это что же, не будет ежемесячной дани бандитам, изведут налетчиков? Неужели Господин, ласковый голос которого наводил страх на любого купца, что не страшился даже нападений арамейских разбойников, больше не появится в Вавилоне? Может, не такие уж и высокие у персов налоги? Великие боги! В какие интересные времена мы живем!

Глава 22,

где две армии вступили в битву

Урук, Ассирия. Месяц Улулу, год 691 до Р.Х.

Полтора месяца прошло с тех пор, как Вавилон стал персидской сатрапией. Ассирийские гарнизоны в Шумере сидели в осаде, будучи блокированы не слишком большими отрядами конницы. Выйти из городов они не могли, для пехоты прямой бой с конными лучниками был верной смертью. А лучники, в свою очередь, не лезли на стены, потому что там их ждала лучшая пехота того мира, которая скалилась со стен и показывала персам то, что обычно приличные люди не показывали. Так и сидели, глядя друг на друга, пока не надоело. Первым не выдержал командир ассирийской уммы, состоявшей из пяти кисиров по тысяче человек. Подняв над головой ветки в знак мира, он позвал на переговоры командира осаждавших.

— Я Шамши-Уцур, раби-умурум Великого царя (звание, примерно соответствовавшее генералу). Кто там у вас, пастухов, главный? Переговоры! — заорал он со стены.

От лагеря осаждавших неспешно подъехал пожилой перс в панцире из железных колец с нагрудными пластинами. Сам Пророк подарил ему на рождение очередного внука и своего племянника. Ох, и хорошая вещь оказалась. Для конного лучника — то, что надо. Ассириец с удивлением посмотрел на незнакомый доспех, но ничего не сказал. Завидовал молча. Как завидовал и коню, продав которого, обычный воин мог безбедно прожить всю оставшуюся жизнь.

— Я Тиссаферн, персидский князь и тесть великого царя Ахемена. Это ты тут будущими покойниками командуешь?

— Чего это покойниками? — обиделся Шамши-Уцур. — Повелитель вашему царьку задницу надерет и осаду снимет. А вас назад в горы погоним, баранам хвосты крутить. Ты воевать то будешь? А то мы тут от скуки одурели уже.

— Если не сдадитесь — вы покойники. Я не знаю, чего там и кому твой царь надерет, да только зять мой уже Вавилон взял и на Ниневию идет. Там от твоей земли один пепел остался, а вы тут голые жопы со стен показываете. Как дети малые, право… — спокойно ответил Тисаферн.

— Врешь! — не поверил ассириец.

— Ты не забывайся, козопас! — возмутился Тиссаферн. — Я персидский князь. Для меня лгать — это все равно, что для тебя — с собственной матерью блудить.

— Да, точно… — ассириец растерялся. Персы не лгали никогда, это было общеизвестно. — Да как же так? А царь Ашшур-надин-шуми где?..

— Да его вавилоняне на копья подняли, а потом нам ворота открыли. Вот теперь ждем, когда Синаххериба твоего расколотят. Потом сюда тараны с огнеметами подойдут, да и спалим вас к демонам в этом Уруке. Но это если не сдадитесь, конечно, — спокойно излагал Тиссаферн.

— Вот твари, — выдохнул Шамши-Уцур, — мало мы их резали. Надо было тогда весь город под нож пустить. Не зря великий царь обещал Вавилон затопить. Я сам тогда это слышал. Да, пожалел их повелитель, а зря. Ударили все-таки в спину.

— Я тебе еще одну интересную историю расскажу, хочешь? — спросил князь.

— Давай, все равно скучно. Тут ни вина, ни баб. То есть бабы есть, но либо старые, либо страшные, либо те, которых трогать не велено. Из развлечений — только задницы вам со стены показывать, — согласился ассириец. Воины на стенах развесили уши, новостей в Уруке не было никаких, тоска была смертная.

— Ну слушай. Месяц назад царь Мардук-апла-иддин моему зятю царский титул передал прилюдно, а благочестивый жрец Аткаль-ан-Мардук живым к богу вознесся в огненном столбе.

— Да ну??? — ассирийцы раскрыли рты, но обвинить во лжи персидского князя не посмели. — Прямо живой на небо вознесся? В огненном столбе?

— Священным огнем клянусь! — торжественно сказал тот. — Весь город это видел. У храма Эсагила то чудо свершилось.

— Да как же так? Вавилонский царек жив, что ли? Я чуть не утонул, когда мы за этой сволочью в Нагиту плыли. Ох и натерпелся я тогда страху! И где же он был?

— Да в Аншане прятался под чужим именем, дом купил и на глаза никому не лез. Купцом на покое притворялся.

— Вот ведь змей хитрый! Слушай, а я про жреца что-то не понял. Мы с тобой об одном и том же человеке говорим? Просто того, что я знаю, богиня Эрешкигаль в преисподней должна целую вечность раскаленными крючьями драть. Жадный мерзавец, лгун, предатель и распутник, каких свет не видывал. — Ассириец был в полном замешательстве.

— Да я его не знал при жизни, но как он на небо вознесся, своими глазами видел. Был я на той площади. Может, он богу дары какие-то уж очень богатые принес, я не знаю. Но теперь северные ворота его именем называются и жрец тот — полубог, как Гильгамеш. Ему сейчас статую бронзовую льют в два человеческих роста, и паломники к месту вознесения идут со всей Вавилонии. Так-то!

— Вот демоны, сидишь тут в этой дыре, как последний дурак, и не знаешь ничего! — расстроился Шамши-Уцур. — Ну ты глянь, что происходит то вокруг, пока мы голые жопы вам со стены показываем. И еще вы, сволочи, драться не хотите. Кстати, а почему не воюете то? После Вавилона вы нас тут, как котят, могли бы передавить. Я не пойму что-то.

— Вот ты кому служишь? — спросил Тиссаферн.

— Знамо кому! — удивился ассириец. — Великому царю Ассирии служу.

— А если твой царь моему проиграет, то кто царем Ассирии будет?

— Вон ты о чем? — Шамши — Уцур глубоко задумался. — Так вы чего, нас убивать не собираетесь, что ли?

— Слушай, — рассердился князь, — вот ты вроде пятью тысячами командуешь, должен умным быть. Ну вот скажи мне, зачем великому царю собственную пехоту губить? Охраняем мы вас тут, чтобы не разбежались. Понадобитесь еще.

В то же самое время. Вавилон

Первосвященник Персидского царства медленно сходил с ума. Милый и незатейливый экспромт, который устроил покойный Аткаль-ан-Мардук, полностью ломал все планы и стройную религиозную систему, которую он выстраивал много лет. Ему теперь каким-то образом нужно внести в священные книги еще одного полубога, и это с учетом того, что никакие полубоги в них предусмотрены не были. И теперь все стремительно катилось к взаимному проникновению двух религий. Вавилоняне уже медленно шли к единобожию, но были только в начале пути. Многие боги уже давно объявлены воплощениями Мардука. Так, Энлиль был Мардуком Власти, а Нергал- Мардуком смерти. Ахурамазда, как верховный Бог, укладывался в эту схему вполне неплохо. Но как поступить с чудовищной по объему мифологией, которая была в Вавилоне и Шумере, Первосвященник решительно не понимал. Ну что сделать с историей, когда Энлиль домогался малолетней девственницы, а та мужественно отбивалась? Вот табличка в руках:

Властелин хочет с нею сочетаться — она не желает,

Энлиль хочет с нею сочетаться — она не желает:

«Мое лоно мало, оно не знает соития,

Мои уста малы, они не умеют целовать»

Ну и что, вы думаете, малые размеры девственного лона остановили разохотившегося бога Энлиля? Да щяз! Вот теперь получается, что светлый Ахурамазда, который был воплощением всего самого лучшего и светлого, изнасиловал малолетнюю Нинлиль! А все эти непрерывные пьянки, ложь и распутство великих богов? Мудрейший схватился за бритую голову и застонал. Пока смену божества люди восприняли довольно спокойно, потому что в их понимании никакой смены и не случилось. Но проблемы полезут, и очень скоро. Уж больно много нестыковок во всем этом было. А что делать со знаменитым храмом Иштар, который располагался прямо напротив царского дворца? Город огромный и древний. Традиции сильны, очень много жрецов и просто грамотных людей. Задача была чудовищной по масштабам. Это вам не приступом город взять. Это миллионам людей в головы новые понятия вложить нужно. Надо идти к Пророку. Только он мог подсказать какое-то совершенно необычное решение, элегантное и простое.

— Великий, я в затруднении, — сказал Первосвященник, попав в покои Пророка через четверть часа.

— Не знаете, куда нашего покойного друга пристроить, да, мудрейший? — с улыбкой спросил Пророк. Он впервые видел этого невероятно умного и эрудированного человека в такой растерянности.

— Не только это, Великий, — сказал Нибиру-Унташ. — У нас огромное количество мифов, описывающих жизнь богов, да еще и во множестве вариантов. Шумерские сильно отличаются от Вавилонских. Да и по городам Шумера есть разночтения. Как всех этих склочных, распутных и лживых существ объединить в одну высшую сущность, я не знаю. — Худощавое лицо с умными пронзительными глазами выражало недоумение. — В Сузах мы решили этот вопрос кровью, да и людей грамотных там было очень мало. Поэтому все довольно просто вышло. Тут так не получится. Особенно, после того, как покойный полубог нам удружил…

— Давайте по порядку, Мудрейший, — начал Макс. — Во-первых, насчет Аткаль-ан-Мардука все просто. Мы сделаем новую категорию праведников — святые. В отличие от полубогов, они не потомки богини Нинсун, как Гильгамеш, и не спят с Иштар, это обычные люди. Просто их деяния таковы, что они попадают на небо к самому Творцу и становятся его слугами. Можете, кстати, парочку своих мобедов из особо отличившихся после смерти к святым причислить.

— Да, это выход, — задумчиво сказал Первосвященник. — Многие за такую награду босиком по огню пройдут, и не обожгутся.

— Кстати, хорошая мысль. Я попрошу умников в Дур-Унташе, чтобы придумали чего-нибудь. Ну и по воде тоже надо ходить, аки по суху, а то как-то неубедительно проповедуете, — подхватил мысль Макс.

— Вы это серьезно, Великий? — Первосвященник даже раскрыл рот в удивлении.

— Конечно, серьезно! Вознесся же наш покойный друг на небо в пламени армейского огнемета. Так чего бы святому человеку по воде не походить? Думаю, это решаемый вопрос, просто хорошенько подумать надо. Теперь о мифах. Надо аккуратно выставлять все так, что это просто мифы. Сказки. Можем даже книжку издать, с картинками. И туда еще сказку про господина и раба, про Ниппурского бедняка вставим. Так, постепенно, все это и станет выдумкой. Ну в самом деле, не может же сам творец вселенной вино пить и девок портить.

На это жрецу возразить было нечего и он слушал дальше.

Во-вторых, Вавилон- это еще цветочки. Что будем делать с Баалом во всех его обличиях? Баал-Зебуб, Баал-Хадад, Баал-Хаммон? Мы же не будем оргии устраивать, а потом себе руки ножами резать, как финикийцы? А что вы будете делать с Египтом, где почти пять сотен богов, и из них половина — животные. Одних священных крокодилов пара десятков наберется.

— А мы что, и Египет того?… — у Первосвященника расширились глаза.

— А чего на него смотреть? — удивился Пророк. — Лет через пять заберем.

Нибиру-Унташ почувствовал, как голову сдавило обручем.

— Великий, эта проблема не имеет решения, — наконец признался он.

— Почему не имеет, еще как имеет. Я вам предлагаю написать план мероприятий, растянутый во времени. Сразу ничего не решите, но со временем все получится.

— На какой срок писать план, Великий? — спросил Первосвященник.

— Я думаю, лет на восемьдесят. Надеюсь, в этот срок мы уложимся.

В то же время. Окрестности Ниневии

В лучшие времена армия Ассирии доходила до ста двадцати тысячи бойцов. Все мужчины считались воинами, служа либо за надел, либо за твердую оплату и долю в добыче. Если не было войны, то какая-то часть возвращалась домой, а остальные оседали в дальних гарнизонах, или гнили на бесконечных пространствах, завоеванных Великими царями. Все империи во все времена совершают одну и ту же ошибку. В бесконечных войнах перемалывались неприхотливые и крепкие деревенские парни, которые не успевали родить детей. На их место гнали иноземцев, которые постепенно занимали их земли, а потом и места в армии. Или в обратном порядке. Как только иноземцев становилось много, они проникали на высшие должности. И такая армия была преданной Великим царям только до тех пор, пока побеждала. Как только случались поражения, такие империи рушились, и их растаскивали на уделы. Иногда военачальники после смерти особо харизматичного государя начинали грызню уже через одно-два поколения, не дожидаясь, пока кончатся парни из родных деревень или кочевий, и все равно рвали страну на куски. Эти куски начинали упоительную резню между собой, пытаясь собрать новую империю. Иногда у них получалось, а иногда их по одному пожирала новая сила, чьи деревенские парни еще не были перемолоты в бесчисленных битвах. Это случилось с Ассирией при Ашшурбанипале, империей Александра Великого после его смерти, Римом и китайской династией Хань, где изрядно покуролесил знаменитый полководец Цао Цао. Чуть позже этот путь прошла империя Чингисхана и Арабский Халифат. Государства, основанные на непрерывных военных победах, неизбежно разваливались, потому что тупо заканчивались люди, а их место занимали маленькие страны, где власть в цепких руках держали торговцы и банкиры. Эти страны почему-то разваливаться не собирались, и даже наоборот, подминали под себя слабеющие империи, превращая их в колонии. Эти несложные истины Макс годами вкладывал в голову Ахемену, и у него постепенно даже стало немного получаться. Прямолинейный вояка, который жил одним днем по принципу «набежал-захватил-пропил (вариант-пропил с бабами)», постепенно превращался в дальновидного государственного деятеля, который понимал, что после того, как он разобьет Ассирию, все самое сложное для него только начнется. Переварить огромные по числу людей древние народы с развитой культурой и экономикой нужно было в достаточно короткие сроки, иначе случится то же, что и всегда. Распад и тотальная война всех против всех. Персидскую конницу, что была преданна ему безраздельно, он почти целиком оставил в Шумерских землях, взяв в Ассирию только тяжелых всадников-катафрактов. Царь решил сберечь свой народ. Огромное разноплеменное войско он привел сюда, и в одном строю стояли аншанские лучники и мидяне, жители далекого Кермана и Вавилона, киммерийцы и копьеносцы из бывшей ассирийской провинции Хархар. Проиграть он не мог, иначе вся эта рыхлая людская масса моментально разбежится по своим углам, где ее неизбежно подомнет воспрянувшая со временем Ассирия.

Напротив него стояла армия Великого царя Синаххериба, который совершенно справедливо считался самым опытным и грамотным военачальником своего времени. В той армии, помимо природных ассирийцев, стояли урарты и киликийцы, воины из царства Табалу и наемники из Дамаска. Услышав о неслыханном вознаграждении, пришли повоевать даже всадники из далекой Фригии. Самих ассирийцев не было и половины, слишком много войн было в последние годы, слишком много солдат пришлось оставить в гарнизонах по всей необъятной стране. Но Ассирия все еще была безумно богата, и это решило многие вопросы. Великий царь смог собрать силу, что не уступала персам, и это стало неприятным открытием для Ахемена и его командиров.

— Много людей оставим на поле, государь, — хмуро сказал Хумбан-Ундаш. — Даже конница не поможет.

— Сам вижу, — согласился Ахемен, не менее хмурый. — Зря Заратуштру в Вавилоне оставили на хозяйстве, он бы удумал чего-нибудь.

И хмурый царь дал команду выводить тяжелую конницу напротив центра ассирийского войска, где, как всегда, стоял Царский отряд. После обычной перестрелки лучников, выпустивших по колчану стрел, настало время красы и гордости Персидского царства. Глаз Ахемена цеплял какую-то незначительную деталь, но она ускользала от него солнечным зайчиком. Озарение пришло только тогда, когда конница почти начала разбег, но было уже поздно. Прозвучал переливистый сигнал рога, и Царский отряд, скаля зубы, перестроился из трех шеренг в десять, развалившись на отдельные кисиры. Воины отбросили плетеные щиты, прикрывшие их от лучников, а с земли были подняты длинные пики, которые превратили привычную фалангу из трех шеренг в монолитный пехотный строй, непроницаемый для тяжелой конницы. Но это Великий царь уже увидел, когда поскакал в гущу сражения, сжав до боли ребра своего коня. Атака непобедимых доселе катафрактов захлебнулась. Ассирийцы, которые уже давно отработали способ защиты от таранного удара, были удовлетворены. Дорогущие скакуны получали раны или гибли, а всадники не могли пробиться через стену длинных пик, усеивая телами вытоптанное поле.

— Отход кавалерии, — орал великий царь, но развернуть такую массу людей получилось ой как не скоро, и потери были большие.

На флангах было не так скверно. Даже, скорее, было как раз неплохо. Ассирийские колесничие на левом фланге, виртуозно управлявшие четверкой лошадей движениями пальцев, нарвались на киммерийских всадников, которые с истошным визгом рубили экипажи менее маневренных повозок длинными мечами. Те отвечали стрелами, стоя на качающейся колеснице, выбивая кочевников из седел. Но колесниц были сотни, а всадников — тысячи, и это решало исход боя.

А правый фланг ассирийского войска, состоявший из наемной пехоты, был практически смят, попав под удар десятка огнеметов и аншанской фаланги. И только ухмыляющиеся воины из ассирийских кисиров, стоявшие сзади, предотвратили бегство обезумевших сирийцев, урартов, лувийцев и прочей иноземной швали. Трусов начали резать, и только так собрали снова подобие строя. Правый фланг медленно полз назад, отбиваясь от длинных копий фалангистов и усеивая поле битвы телами наемников.

Великий царь Синаххериб, стоявший на холме, прекрасно видел картину боя, и, как только гонец принес ему известие, что грозные драконы, извергающие пламя, уводят с фланга в центр, он бросил одно слово.

— Кожи!

Туртан склонил голову и начал раздавать отрывистые команды.

Ахемен, который решил перебросить сифонофоры в центр, чтобы устрашить воинов Царского отряда огнем, просчитался. Струи пламени, попавшие на мокрые кожи, которыми прикрылись солдаты, дали совсем не тот эффект, что раньше. Да, кто-то превратился в живой факел и выл, катаясь по земле, но таких было куда меньше, чем раньше. Воины, по большей части, отбрасывали тлеющие шкуры и деловито затаптывали огонь.

— Немыслимо! — сказал изумленный Хумбан-Ундаш. — Да что же это за люди! Баллисты сюда!

Переносных баллист было всего пять. Уж больно громоздкой и ненадежной была конструкция. Огромные копья, полетевшие в воинов Царского отряда, собирали свою жатву, убивая по два человека сразу и отрывая конечности. Это вызывало ужас, но центрдержался. Ну копья, ну большие, ну и хрен и с ними, копий они, что ли не видели.

Вскоре войска выдохлись. Люди безумно устали. И как-то само собой воины отхлынули друг от друга, волоча раненых товарищей. Погибли тысячи с обеих сторон. Солнце на небе уходило на закат, предвещая отдых оставшимся в живых.

— Повелитель, — Арда-Мулиссу склонился перед отцом. — Боги сегодня не благосклонны к нам. Мы, может быть, и победим, если Ашшур и Адад будут милостивы, но нашего народа больше не станет. Нас после этого покорят даже презренные маннейцы.

— Я знаю, сын мой. И я сделаю то, что подобает царю и потомку царей. Глашатая сюда!

Через четверть часа к персидскому лагерю поскакал Голос Царя, по-прежнему удивляя красотой одежд. Борода его была не так хороша, как раньше, потому что Глашатай бился сегодня весь день. Как то не до красоты ему было. В руках его были ветки, и ни один воин не смел даже подумать плохого, видя священный знак. И даже в лагерь его пропустили сразу же, услышав короткое:

— К царю. Переговоры.

Он молча стал на коне перед шатром Ахемена, наотрез отказавшись входить внутрь. Его обступала любопытная толпа воинов, которые дивились его нарядам и по-крестьянски прикидывали, что бы они могли купить за них. Получалось много, очень много. Глашатай царя не смотрел на чернь. Его взгляд был прикован ко входу в шатер. Он ждал персидского царька, чтобы донести до него волю своего повелителя. Наконец, тот вышел, оглядывая собравшуюся толпу хмурым взглядом.

— Я пришел сюда, что бы передать тебе волю моего царя.

— Ну, передавай, — буркнул Ахемен.

— Я — Синаххериб, великий царь, могучий царь, царь обитаемого мира, царь Ассирии, царь четырех стран света, премудрый пастырь, послушный великим богам, хранитель истины, любящий справедливость, творящий добро, приходящий на помощь убогому, обращающийся ко благу, совершенный герой, могучий самец, первый из всех правителей, узда, смиряющая строптивых, испепеляющий молнией супостатов, вещаю тебе свою волю. Если ты не трус, то я вызываю тебя на суд богов. Бой состоится на рассвете. Биться будем длинными копьями без доспехов, до смерти одного из нас. Сегодня твои воины умирали за тебя. Готов ли ты умереть за них?

В лагере установилась тишина. Все понимали, что отказ от такого предложения был равносилен трусости, что в античном мире означал лишение власти. Пусть не немедленно, но совершенно неизбежно. Ведь царь, это прежде всего — первый из воинов.

— Готов! — просто сказал Ахемен. — Бой состоится на рассвете. — Лагерь взорвался восторженными криками. Воины и не ожидали другого ответа.

— Но в шатер ко мне ты все-таки зайди, я не люблю неожиданности, — эту фразу царя услышали только те, кто стоял рядом.

Глава 23,

где все, наконец, закончилось

Окрестности Ниневии

После того, как приглашение на поединок было принято, Глашатай зашел в шатер, где ему предстоял крайне непростой разговор.

— Поединок-это хорошо, — сказал Ахемен, сидевший в резном кресле. — Но что потом? Твой царь велел тебе передать еще что-то? Иначе после поединка ничего не закончится, это я тебе обещаю.

— Если победит Великий царь, то твои воины уходят за Тигр, и наши царства живут так, как было два месяца назад. Мы не станем требовать Аррапху, Замуа, Гамбулу, Парсуа и Хархар. Даже Опис можете себе забрать.

— Вот спасибо, — хмыкнул Ахемен, — ну хоть Сузы и Аншан мне оставили. Думал, предложите мне в свое родное кочевье убраться. Не пойдет, Глашатай. Это условия для проигравших. Ты не забывай, что все мои персы околоприморских городов сидят. А это еще без малого тридцать тысяч всадников.

— Но ведь суд богов… — начал ассирийский вельможа.

— Да плевать! Суд богов решит наши личные разногласия с твоим царем. А у меня подданные, я за них на бой иду. Не согласен.

— Чего же ты хочешь, … царь? — с заметной заминкой сказал Глашатай.

— Вавилон и Шумер — мои. При любом исходе боя. Потому что если погибну я, то царем станет мой брат Камбис. И будет воевать не хуже меня, поверь. А Вавилон вам все равно не взять, людей не хватит. Итак, если я проиграю, то мы заключаем перемирие на двадцать лет. Вам остаются земли Ассирии, Каркемиш, Сирия и Финикия. Можете забирать весь запад — Египет, Урарту, Фригию и Лидию. Я вам не буду бить в спину, клянусь. Иерусалим — не трогайте, там мой будущий зять станет царем. Мы же развернемся на восток и возьмем Дрангиану, Гедрозию, Арию и царства по течению Инда. А через двадцать лет встретимсяна этом же месте и закончим битву.

— Ну а вдруг, если случится немыслимое, и ты победишь? — осторожно спросил Глашатай. — Что ты хочешь тогда?

— Тогда я становлюсь царем Ассирии и твой народ будет жить, заняв достойное место в новой стране. Воины останутся воинами, а знать — знатью. Рабсаки царя Ассирии станут Сардарами царя Персии. И даже Царский отряд останется Царским отрядом. Жены царя будут окружены почетом до самой смерти, а его сыновья станут моими родственниками. По нашим законам, их дети войдут в царскую семью и будут пользоваться всеми подобающими правами.

— Ты не станешь истреблять мой народ? — изумился Глашатай. — И ты поклянешься в этом?

— Клянусь священным огнем! Твой народ не будет согнан с земли и истреблен. Ни одну женщину не тронут, и я восстановлю каждый дом, что был разрушен.

— Позволь удалиться, Великий царь, мне нужно донести важные вести своему повелителю.

Через две четверти часа Глашатай слово в слово пересказал царю Синаххерибу весь разговор. Великий царь налился кровью, потому что понял, какую глупость он совершил, дав возможность услышать эти вести своим сыновьям и вельможам. Им уже не нужна была победа в этой битве, потому что после победы Ассирия потеряет большую часть войска, и судьба страны будет предрешена. И Вавилон они не вернут, потому что сил на его осаду у них уже не останется. И теперь, как в той дурацкой игрушке, которая пришла из Суз, каждый его ход вел к поражению. Собственные сыновья, Арда-Мулиссу и Арад-бел-ит отводили глаза, а Абаракку, напротив, смотрел с такой преданностью, что захотелось немедленно позвать палача. Великий царь знал цену этим взглядам. На своих рабсаков царь не смотрел вовсе. Он точно знал, что в их глазах прочтет свой приговор.

Великие цари Ассирии были могущественны, но они не были богами. Поэтому, как только они переставали отвечать интересам элит, то быстро погибали от меча убийц. Так было не раз. И именно так погиб в нашей реальности великий царь Синаххериб, которого убил сын Арда-Мулиссу и главный вельможа Набу-шар-уцур, который прямо сейчас смотрел на него взглядом накормленной дворняги.

Царь отбросил лишние мысли. Зачем гадать? У него утром бой насмерть, и если великий Ашшур дарует ему победу, то он будет думать, как разобраться с предателями, что посмели усомниться. Но это будет потом. А сейчас — спать. Ему нужны силы.

Рассвет наступил как-то очень быстро. Оба воинских лагеря и не думали засыпать, ведь того, что случится утром, не бывало никогда. Божий суд тут знали, но он был совсем другим. Бывало, что колдунов испытывали водой или огнем. Выдержавший испытание — оправдывался, а клеветника казнили и отдавали невинной жертве его дом. Это было понятно и знакомо, сам богоподобный Хаммурапи установил так в своих законах. Но чтобы бились два царя, поставив на кон царство, как двое азартных игроков в «ур» (шумерский прообраз нард), такого не бывало никогда.

Великий царь Синаххериб сделал единственно верный ход. Только длинное копье, владению которым он учился с детства, могло принести победу. Персидский царь значительно превосходил его в росте и силе, а потому поединок с мечом и щитом был бы для Синаххериба просто самоубийственным. Так же печально закончился бы для царя Ассирии бой на конях или с применением лука. Персы могли попасть в подброшенную шапку на полном скаку, и Синаххериб это прекрасно знал. И сейчас два царя, в одних рубахах красного цвета, стояли друг напротив друга, держа копья в правой руке и внимательно изучая своего противника. Оба, не сговариваясь, выбрали этот цвет, чтобы не дать противнику и зрителям увидеть свои раны и кровь. Оба были одеты в плотные штаны, не стеснявшие движения, и воинские пояса с кинжалом. На ногах были короткие мягкие сапоги, но на толстой подошве из бычьей кожи, чтобы острый камень не поранил ногу. На голове царя Ассирии была повязка из вытканной золотом ткани, а Ахемен предпочел голову не закрывать. Синаххериб оценивающе оглядел противника, его могучие мышцы, которые не могла сдержать рубаха, и строил в уме рисунок боя. Ахемен тоже рассматривал врага, и отметил переливы упругого тренированного тела ассирийца. Тот был отличным бойцом — гибким, сухим, и с отличной реакцией. И в том бою это было куда важнее, чем сила и масса. План боя, что разработал Ахемен с лучшими мастерами копья этой ночью, рассыпался на глазах. Противник был гораздо быстрее, и для огромного перса это могло стать смертельно опасным.

Рев трубы раздался над полем. Тысячи воинов окружили место поединка, и доходило до того, что аншанский лучник стоял рядом с ассирийцем из Арбелы, и они не хватались за ножи. Грех великий! Ведь суд богов идет! Там, и только там должна пролиться кровь.

Бойцы начали сходиться, сокращая расстояние по спирали, аккуратно переступая ногами, и прижимая стопу к утоптанной вчерашним боем земле. Наконечники копий целили в лицо врага, и вот Синаххериб сделал обманный выпад, сделав простейшую связку лицо-живот. Не получилось, конечно. Но он на это и не рассчитывал, царь всего лишь оценивал реакцию своего врага. Реакция на высоте, но не мастер, удовлетворенно отметил Синаххериб. Такой туше привычнее в полном доспехе нестись с тяжелым копьем наперевес. Ну или длинным мечом махать, силушки хватит. А копье- оно ювелирной тонкости требует, и отменной ловкости. Тут, переливающийся рельефными мышцами Синаххериб, был на голову выше. И ассирийский царь начал смертельный танец, который сопровождался сухим стуком древка об древко. Хорошо высушенное дерево почти звенело, и Ахемен с огромным трудом уходил от уколов, напряженно решая, как же ему победить. Он уже проигрывал, и это понимали все, а потому он должен был использовать свои сильные стороны, которые сейчас были умело блокированы искуснейшим бойцом. Очередную связку он отбить не смог и пропустил короткий укол в ногу. Ассирийцы восторженно взревели. Синаххериб, хищно улыбаясь, приготовился добить ненавистного выскочку и провалился в глубоком ударе, который должен был пронзить врага. Ахемен в огромным трудом увернулся. Почти увернулся… Листовидный наконечник пропорол левый бок и рубаха стала намокать.

— Так истеку скоро, — спокойно подумал Ахемен. — Ну значит, сейчас! — Он перехватил рукой копье, которое царь Ассирии потянул на себяи прижался к Синаххерибу, обхватив его руками. Так, и только так, он мог победить. Только используя свои сильные стороны. Точнее, свою бычью силу. Он сжал Синаххериба в объятиях, и стоявшие неподалеку услышали отчетливый хруст ребер, а царь Ассирии побледнел и начал задыхаться. Они упали наземь, прямо в пыль, откуда через пару минут поднялся Ахемен, зажимая рану в боку, откуда хлестала кровь. Синаххериб был мертв. Воины потрясенно молчали. Они еще не осознали, что сейчас произошло. Осознали расбсаки великого царя, что стали на одно колено, преклонив голову. Вслед за ними встало все ассирийское войско. Не было больше Ассирии, и не было больше Персии, Сузианы, Вавилона или Шумера. На поле подле Львиного логова родилось что-то огромное, страшное и невообразимо могучее. И это что-то получило благословение богов, ясно выразивших свою волю перед десятками тысяч воинов.

Месяц спустя. Где-то в средней полосе России

Макс пробирался через густой подлесок и не понимал, где он находится. Грунтовки не было, машины не было, а густой липкий туман все не рассеивался. Наконец, белесое марево стало немного проясняться, и Макс посмотрел туда, где должен был находиться его дом. Километрах в пяти по прямой, где на въезде в родной город стояла дурацкая пирамида из красного пластика и горел вечный огонь, тоже стояла пирамида, и тоже полыхал вечный огонь. Макс, раскрыв рот, смотрел на чудовищный зиккурат с газовым факелом, бившим в небо.

— Твою ж налево! — потрясенно сказал он. — А где же Воронеж?

КОНЕЦ ТРЕТЬЕЙ КНИГИ.

Content

Дмитрий Чайка
Меня зовут Заратуштра 3
Львиное логово

Глава 1, где Пророк вводит в местный обиход не совсем привычные методы ведения войны

Глава 2, где великий царь вынужден изменить свое мировоззрение

Глава 3, где Пророк занимается сельским хозяйством, и не только

Глава 4, где старики заслужили вечную славу

Глава 5, где персидский царь находит нового союзника и очередного жениха для дочери

Глава 6, где описаны изменения, произошедшие с того времени, как власть переменилась

Глава 7, где царь четырех сторон света гневается, а жрецы Вавилона пугаются. Каркемиш, центр одноименной провинции, Ассирия

Глава 8 Дела иудейские

Глава 9, где ассирийская армия пошла непривычным путем

Глава 10, где в семью Пророка приходит беда

Глава 11, где Ясмин вспоминала Сукайю добрым словом

Глава 12, где Ясмин применяет то, чему ее учили

Глава 13, где ситуация начинает проясняться

Глава 14, где великий царь снова изволит гневаться, а Ясмин все-таки сбежала

Глава 15, где семья наконец воссоединяется

Глава 16, где все идет к войне

Глава 17, где началась война, и один жрец вошел в историю

Глава 18, где великий жрец делает неожиданное предложение

Глава 19, где в Иудею приходит мир, а в Вавилоне все только начинается

Глава 20, где Вавилон превращается в кипящий котел

Глава 21, где родилась легенда

Глава 22, где две армии вступили в битву

Глава 23, где все, наконец, закончилось